По родному Северу

ГРУНЯХА-ПОЧТАЛЬОН

Небольшая серая деревушка неприглядно раскинулась на берегу далёкого северного озера, вблизи большого почтового тракта. Сиротливо смотрели в озеро своими крошками-окнами высокие избы, не огороженные плетнем, ничем не украшенные, без ворот, без дворов. Даже деревья не ютились около них. Сейчас же за избами начинаются поля, убогие, каменистые, не прокармливающие своего пахаря. Единственная улица деревни почти всегда пустынна, не услышишь на ней ни весёлого разговора, ни удалой песни. Жители деревни очень бедны и занимаются промыслами: крестьяне уходят на далёкие сплавы леса на Северную Двину и далее, и летом в деревне не встретишь мужчины, а зимой они уходят в далёкие леса на звериный промысел; в деревне остаются лишь женщины, дети и старики. Посреди деревни, там. где сушатся на берегу рыбацкие сети, стоит небольшая, ветхая часовенка, со слюдяными пластинками в окнах вместо стёкол, а на самом краю деревни возвышается большое здание с вывеской над дверью: «Волосное правление».

Два раза в неделю проскачет через деревню по тракту почтовая тройка, гремя колокольцами, редко-редко проедет какой-нибудь чиновник, а в остальное время деревушка погружена в глубокий, мёртвый сон.

Случилась в волостном правлении беда. Оно обязано было два раза в неделю отправлять полученную почту от себя в соседнее волостное правление, за двадцать пять вёрст, по глухому просёлку; обыкновенно для этого дела нанимали крестьянина, который и исполнял обязанность почтальона. Прежний почтальон — старик — лежал больной, а другого подходящего человека не было. После долгого раздумья начальство вспомнило, что есть в деревне свободный человек, который рад будет заработку, это — бобылка Аграфена, жившая на другом конце деревни. Немедленно снарядили за ней сотского.

Избушка Аграфены, или Груняхи, как звали её в деревне, стояла на самом откосе и, казалось, так и хотела опрокинуться в озеро, чтобы выкупаться от своей серости и старости в чистой, прозрачной воде. Но люди не допускали её до этого купанья и подпёрли её несколькими длинными брёвнами. Куда тебе, старая! Погоди валиться. И хотя-нехотя избушка стояла и давала кров своей убогой хозяйке. Пол был земляной, в углу стояла курная печка без трубы, стены были черны от дыма, а маленькое окошечко, глядевшее на озеро, едва пропускало свет. Когда был жив муж Груняхи, солдат Федот, хорошо жилось ей и в этой избе; была у них и коровушка, и лошадка; но солдат давно умер, и ничего после него не осталось, кроме собаки Лыски и двух беспризорных кур, которые жили и кормились дома, а неслись у соседей. А сама Груняха жила тем, что работала у соседей то в поле, то в доме, то занималась шитьём, и за это с грехом пополам получала кусок хлеба. А бывали и голодные деньки, когда есть ровно нечего было.

Когда вошел посланный сотский, солдатка сидела за шитьём.

— Иди в волостное, Груняха, — сказал сотский, — старшина требует.

Груняха перетрусила.

— А чего им надо от меня? — ответила она, зная, что в волостное подобру не позовут. — Не пойду.

— Иди, коли говорят! Дело есть.

— Не пойду. Никакого им дела нет до меня. И у меня до них.

— Глупая! Там работу хотят тебе дать.

— Работа? Какая там работа? У них своя сторожиха есть.

Тем не менее она задумалась.

— Работа, говоришь. Ин пойти, а? Пойду, что ль!.. — колеблясь, говорила она.

— Иди, иди, глупая. Не то силой потащу.

Они вышли на улицу. Груня пошагала в волостное своими крупными шагами, но вдруг её опять разобрало сомненье. Да какая там работа может быть? Обманывают, подлецы.

— Да ты что, обманывать вздумал меня, что ли, пёс жёлтый! — накинулась она на сотского, повернувшись к нему. — Заволокёте меня туда, а там разбирайся. Знаю я вас.

— Иди, иди! Не кочевряжься! — понукал сотский.

— А обманешь — все глаза те выцарапаю.

Вскоре Груняха предстала пред очи старшины и низко поклонилась ему.

— Чего изволишь, старшина-батюшко?

— Вот что, Груняха, — сказал он. —Дело тебе есть, работа.

— От работы не отказываюсь, батюшко.

— Хочешь ты почту носить в Ямозеро?

— Чего не хотеть, батюшко.

— Видишь ты: Кондрат стар и слаб стал, надо другого почтальона, а ты — баба работящая, крепкая...

— Вестимо, Кондрату супротив меня не устоять!

— Так вот, если желаешь, носи почту два раза в неделю, туда и назад; и за это жалованье тебе будет три целковых в месяц. Ладно, что ль?

— Уж как не ладно, батюшко! Спасибо, что не забыли меня, вдову солдатскую...

Так нанялась Груняха в почтальоны.

Домой она не шла, а мчалась как буря. От радости она не слышала ног под собой. Дома у неё не спорилась работа: без толку суетилась она по избе и долго не могла опомниться от свалившегося с неба счастья. Слава Богу! Теперь у ней будет верный кусок хлеба... И Лыска сыт будет, и подлые куры, которые несут яйца другим, а не ей... И уж почту-то она доставит не хуже старого Кондрата.

Когда она через два дня пришла в волостное, чтобы приступить к своей должности, старшина серьёзно сказал ей:

— Груняха, а знаешь ты, что такое почта?

— Почтва? Вестимо что, батюшко. Почтва так почтва и есть.

— Да знаешь ты, какой ответ за неё? Ведь это дело серьёзное... не рубашки мужикам шить. Почта — это... это — во!., это — всякая корреспонденция, понимаешь. И казённая, и торговая, и мужицкая... опять же, газеты да повестки... Это дело казённое, понимаешь. И чтоб ни одного письма у тебя не пропало, ни-ни! Лучше сама пропадай, а почта должна быть доставлена в аккурате. Поняла, какое это дело?

— Поняла, батюшко, — ответила солдатка, слушавшая старшину с разинутым ртом.

— А теперь валяй, с Богом. Отдай там в волостном почту, а от них спроси ихнюю и волоки сюда. Ну, с Богом.

Взяла Груняха толстый-претолстый пакет, сплошь набитый письмами да газетами, завёрнутый в платок, продела его на конец палки, палку на плечо, свистнула Лыску и зашагала по дороге своим широким, размашистым шагом. И так-то весело ей было идти лесной дорожкой, обросшей могучими деревьями, теряющимися в глубине бесконечного леса! Высокая, крепкая, широкая в костях, она идёт не зная устали все вперёд и вперёд, а рядом, высунув язык, плетётся Лыско.

— Вот так службу Бог дал! — думает Груняха, шагая по дороге. — Поправлю избёнку, шубу новую к зиме сошью, валенцы справлю... А и труда-то всего-навсего, что туда сходить да обратно.

Она живо отмахала двадцать пять верст, ни разу не отдыхая, и аккуратно доставила почту. В волостном встретили ее дружелюбно, потому что женщины-почтальоны на Севере далеко не редки.

— А где Кондрат? — спрашивали её. — Ты всегда будешь носить почту?

— И всегда буду; потому — меня нанял старшина. А Кондрат стар и хил стал, невмоготу ему это дело.

— Ты куда крепче его. Ну, носи, носи, с Богом. Смотри, не теряй!

— Чего терять! Почтва — дело большое. Чай, понимаю.

Дали ей в волостном свою почту, и Груняха, немного отдохнув, понесла её той же дорогой домой.

— Вишь ты, какая штука эта почтва! — рассуждает Груняха, идя по дороге. — Наши ихним пишут, а ихние нашим... чтобы знали люди, какие дела на свете творятся. А газеты прямо-таки из Питера, должно быть, ходят, чтобы знали крещёные, что и там делается. Мудрёная штука, важная штука! Слышь, Груняха: не маленькое твое дело, не один крещёный спасибо тебе скажет! Смотри, брат, не токмо не теряй, а береги пуще глаза. Потому — большое это дело, мирское дело!..

Рассуждая так про себя, Груня, хотя и слышит груз на конце палки, всё-таки изредка нет-нет и посмотрит на свою «почтву». И случись лиходей какой по дороге, или зверь какой напади, она скорее глаза выцарапает им, рёбра палкой переломает, нежели расстанется со своей ношей.

Домой она пришла задолго до заката солнца, прошагав с самого утра пятьдесят вёрст. Удивились в волостном раннему приходу её, потому что старый Кондрат возвращался всегда лишь поздней ночью.

— Уж делать дело, так делать. А валандаться понапрасну нечего, — деловито ответила Груняха.

— Смотри, Груняха! — сказал старшина. — Настанет осень да зима, пойдут короткие дни, будешь и ты возвращаться ночью.

— И буду. Что ж тут за диво такое! Старый Кондрат ходил, а мне, крепкой бабе, да еще с Лыской и зверь нипочём. Так палкой отутюжу!.. А почтвы ни в жисть не отдам.

И верная своему слову, свято исполняя возложенную на неё службу, Груняха ходила со своей «почтвой» целое лето. И когда наступили ненастные осенние дни, когда с северного неба полились потоки дождей, растворивших все хляби, когда глухо стонал осыпавшийся лес, она также добросовестно исполняла свою обязанность. И зимой, когда стояли лютые, сорокаградусные морозы и мели вьюги и метели, а в околице завывали голодные волки, она также шагала своим размашистым шагом, с почтой за плечами, не боясь ни людей, ни зверей, ни морозов и метелей, ни непроглядной темноты. И во всех путешествиях неизменным другом и спутником её был здоровый, коренастый, короткоухий Лыско.

Прошло с тех пор два года. Груняха по-прежнему ревностно исполняла свою обязанность. С тех пор она успела починить свою избёнку, завела себе петушка, который заставил курочек не только сидеть и нестись дома, но ещё вывести нескольких цыплят. Известно, петух — хозяин на дворе, как кошка в избе: по утрам он своим пением давал знать хозяйке, что время-де на работу отправляться, время не ждёт. И, накормив с утра своих животных, Груняха отправлялась на службу. Вообще ей жилось хорошо. О прежней беде она как-то забыла и лишь изредка, вспоминая безвременно погибшего своего мужа-солдата, впадала в тоску, а иной раз и поплакивала. Эх, если б жив был солдат! Всё было бы хорошо.

Службой её все были довольны, и лучшего почтальона никто и не желал.

Наступила третья зима, такая сердитая и лютая, какие нечасто бывают даже на далеком Севере. Постоянные вьюги нанесли столько снега, что им занесло всю деревушку. Маленькая, низкая часовенка была вся занесена сугробом, над которым едва поднимался, словно из земли, маленький крест её; у высоких изб снег достиг до окон, а маленькие избушки были занесены до крыш. И часто, возвращаясь со своего похода тёмной ночью, Груняха едва могла отрыть от снега дверь своей избушки, а утром просыпалась в полной темноте, потому что окошко сплошь было занесено сугробом. Было ей работы: разгребать снег, расчищать единственное окно. Все дороги были заметены, и только благодаря сметливой северной лайке, благодаря Лыско, почтальонша находила путь. Часто она приходила совершенно изнурённая, выбившаяся из сил, но ни разу не отказывалась от доставки почты.

— Почтва — дело большое!.. Почтва не ждёт!.. — рассуждала она. — Из-за меня одной все людишки будут ждать, дела свои остановят да проклинать меня будут. Э, не поддавайся, Груняха! Потерпи. Не всё же зиме лютовать, настанут и потеплее деньки. Ты что, старый Кондрат, что ли? Ты — баба крепкая, могутная... Чего киснуть? Иди, иди!..

Но как ни была крепка она, а после одной ходьбы по занесённой снегом дороге сильно изнурилась и, придя домой, сразу грохнулась спать. На другой день она чувствовала недомогание, на третий — тоже. А там наступил опять очередной день: надо нести почту. Так неужели же лежать на боку? И если б вьюга была, иное дело, а день выдался красивый, хоть и морозный, но солнечный. «Э, Груняха, ходи, ходи! — рассуждала солдатка. — Полно лежать-то. Уж не так тебе и неможется, сколь ты оказываешь. Ну же, ступай!»

И хотя голова была тяжела, а в теле чувствовалось недомогание, Груняха снарядилась в путь, заперла избу и свистнула Лыско. Тот покорно, как всегда, пошел за ней.

— Куда тебе почту сегодня нести, — говорили ей в волостном. — Вишь, мороз, а дороги все заметены, проходу нет. Погодила б денёк-другой. Почта потерпит.

— Не потерпит она. Ждут ее там, не дождутся. Хоть и неможется, а пойду.

— Ты бы другого, мужика какого послала за себя, если неможется, — советовали ей.

— Другого! А если он почтву-то утеряет, что будет? Да я ему тогда все глаза выцарапаю, потому — мой ответ будет. Скажут: «Если бы Груняха не заленилась, цела была бы почтва». Нет, пойду сама.

Схватив узелок с почтой, она быстро выбежала из конторы и торопливо пошла по дороге. «И ничего-то страшного нет! Мороз как мороз. Только вот солнце-то нынче какое-то больно красное да мутное... Аль это в глазах у меня... — рассуждала Груняха. — Га!.. Поясница дает себя знать. Ничего, одолею я тебя, подлую, не дамся. Далеко ль пройти туда да назад? А приду домой, залягу на все три дня, напьюсь чаю с перцем, натрусь скипидаром — и всё как рукой снимет».

Так рассуждала Груняха, идя лесом по снежной дороге, да не так случилось. Почту она доставила исправно, к удивлению всех, но, пройдя один конец, сильно утомилась. Сугробы доняли её. Она сидела в ожидании обратной почты, отдыхала и не могла понять, что с ней делается. В глазах круги, всё двоится, к пояснице и спине словно кто сто пудов подвесил, так тяжело.

«И что это со мной делается? — думает Груняха. — Уж не заночевать ли здесь? Больно дорога окаянная умаяла. А почтва как? Нет, пойду. Дойду... чаю напьюсь с перцем, скипидаром намажусь...»

Получив почту, она отправилась в обратный путь. Короткий зимний день приходил к концу. Солнце кроваво- красным шаром опустилось за чёрные рогатые верхушки елей, и стало темнеть. Кругом обступила Груняху тёмная масса леса и стала давить её своей нелюдимой тяжестью. Но Груняхе кажется, что всё окрашено в ярко-красный цвет, что всё так просто и ясно. Она идёт, не замечая темноты. И Господь с ней, с темнотой. Разве Груняха, сотни раз ходившая здесь, не найдёт дороги и в темноте? С завязанными глазами дойдёт. Только снег вот глубоко- ват: ног из него не выдернешь. И не идёт уже солдатка, а плетётся и чем дальше, тем тише.

А между тем недаром солнце было такое красное да мутное. С заходом его поднялся ветер и начал мести вихри снега. Зашумели верхушки деревьев, зарокотал глухо лес, как взбудораженное море. Внизу вьюга не так была заметна, как там, наверху; затуманенные глаза солдатки долго не обращали внимания на эту вьюгу, пока, наконец, снег не замел последних остатков следов на дороге. Дальше идти было не под силу, потому что снег доходил почти до пояса. Наконец Груняха остановилась.

— Вьюга поднялась, — решила она. — Вишь, не впору. Вёрст десять только и осталось. О Господи! Да что ж это со мной делается?

Солдатка вдруг почувствовала, что силы покидают её. Ноги подгибаются, а голова идёт кругом. А почта? Цела ль? И вдруг, вспомнив про почту, она почувствовала, что её на палке нет. Пустая палка лежала на плече. Соскользнула ли почта с конца палки, или встречный сук ели незаметно сорвал её, но при виде такого несчастья в голове солдатки сразу всё прояснилось. Она пронзительно вскрикнула, ею овладел дикий ужас. Эта женщина, не боявшаяся ни морозов, ни вьюг, ни зверей, ни разу не трепетавшая в тёмных глубинах дремучего леса, обвеянного сумасшедшими метелями, теперь сама трепетала и сходила с ума, потеряв свою драгоценную ношу, свою почт- ву. Какой ужас!

С минуту она стояла словно вкопанная, затем громкие рыдания, беспомощные, почти детские, вырвались из ее могучей груди.

— Почтва!.. Миленькая!.. Где ты?.. Куда девалась?.. О, я горемычная солдатская вдова!.. Лысанько, родненький... кормилец... ищи!

Умная собака сама изнемогала от холода и непогоды, но, обнюхав пустой конец палки, протянутый ей, и, очевидно, поняв все горе хозяйки, жалобно взвизгнула и начала обнюхивать пройденную даль. Уловила ли она что-нибудь в ней, неизвестно, но тотчас повернула назад и, прыгая по глубокому снегу, скрылась в темноте. Машинально повернула за ней и Груняха. Страх придал ей силы, она позабыла всё на свете: и усталость, и место, откуда вышла, куда шла, —только почта, одна почта была у ней в голове. И в ночной темноте, под вой вьюги

и шум леса человек и животное блуждали среди сугробов и искали потерянную ношу. И долго так длилось, и ничего нельзя было понять в этом темном хаосе: ни времени, ни места. Наконец солдатка, неизвестно откуда почерпнувшая силы для этих поисков, вероятно, со дна своей души, услышала невдалеке звонкий лай Лыска, заглушавший рёв леса. Она бросилась туда, превозмогая все трудности, и вскоре увидела, что Лыско стоит на одном месте, лает и роет лапами снег. Нет сомнения, он нашёл почту и подзывает хозяйку. И действительно, нагнувшись, Груняха нашла у ног собаки свою милую почту.

— Лысанька, родненький!.. Дорогой ты мой!.. Почтву нашел!.. Миленький!..

Собака, словно понимая радость хозяйки, с визгом упёрлась ей в грудь передними лапами и лизнула её по лицу горячим языком. Потом она деловито пошла вперёд, к своей деревне, вслед поплелась и Груняха.

— Спасибо тебе, Господи! Почтва нашлась. Ах ты, миленькая!.. Хороша была б я, вернувшись домой без тебя. Сама себе глаза выцарапала бы. Ну, полезай за пазуху: отсюда я тебя уж не выпущу. Эх, Груняха, Груняха!.. Бестолковая ты баба... Слабая ты баба!.. Старый Кондрат загонял. Столько время провела да беды какой чуть не натворила, а!

Радость, обуявшая сердце солдатки, подняла её силы; она долго шла, пока не достигла вновь того места, где схватилась своей почты. Здесь начинались непройден- ные, свежие сугробы, и надо было бороться со снегом. И как быстро поднялись у ней эти силы, так же быстро и упали. Изнурённое, разбитое, больное тело отказывалось повиноваться. Ноги не слушались, руки коченели, широко раскрытые глаза ничего не видели. Медленно подвигаясь вперёд, она уже машинально, без всякого сознания барахталась в снегу, вылезала из сугробов, разгребала их руками.

— Да, многовато снежку нынче, — шептала она, — многовато!.. Так нет же, дойдём! Попрошу прощенья у старшины, скажу: сугробы одолели, прости, батюшко. В другой раз буду аккуратнее... Ну, Лысанька, побежим скорее, побежим... Скоро попьём чайку с перцем, скипидаром натрёмся, закусим да уснём. И всю хворость как рукой снимет. Ведь я баба крепкая, ой, крепкая!..

Ночь длилась, вьюга бесновалась, а несчастная женщина, ослабевшая, полумёртвая, потерявшая сознание, всё ещё копошилась в сугробах, борясь с одолевшей её стихией. Прошло много времени, а она всё ещё верила, что выйдет из этой стихии победительницей и доставит свою почту. Но борьба свирепой стихии с больным, обессилевшим человеком была чересчур неравна. Это почувствовала Груняха лишь тогда, когда заметила, что она давно стоит на одном месте и бессознательно разрывает впереди снег одного из сугробов. Несомненно, все силы иссякли. Лыско стоял рядом и визжал.

— Господи, Боже ты мой! Что ж это со мной делается? — прошептала она. — И дура же ты, Груняха, каких свет не видал! Садись, отдохни, а там опять пойдёшь... Старшина простит.

Ощупав на груди пакет с драгоценной почтой, Груняха мутными глазами обвела крутом лес и увидела, что он кончается. Оставалось пройти только поле, а там и деревня.

«Ну вот мы и дома, — подумала она. — Чего лучше. Говорила «дойдём», и дошли. А только ноги, чтоб их!..

Тяжелы стали. И спину-то разломило, и в глазёнках мерещится. Эх, дура ты, Груняха! Садись, отдохни. Соберись с силами и отмахай в один дух все поле. И в самом деле, чего себя ломать-то! Эй, Лысанька! Отдохнём, родненький!»

На краю леса, где меж елей росли раскидистые, кудрявые можжевельники, Груняха выбрала себе местечко, защищённое от вьюги и решила тут присесть. Но она не села, а упала. И сразу так приятно стало ей, словно из ада она попала в святой рай. Страшная усталость покорила эту железную женщину, вьюга, снег и мороз довершили свое дело. Нежная истома разлилась по всему телу, ей стало так спокойно, так сладко, словно она сбросила тысячепудовый груз; и в этой мертвящей истоме сами собой закрылись её затуманенные, отяжелевшие глаза. Всё равно — открыты они или закрыты, — ничего не видно. Но так ли? Нет. Глаза солдатки что-то видят, хотя и закрыты, губы шепчут. Она видит себя в волостном, подает старшине почту и бросается ему в ноги. «Прости, батюшко-старшина, ради Христа, запоздала», — с плачем говорит она. «Бог тебя простит, а ты меня прости! — отвечает старшина и таково ласково смотрит на нее. — Да как ты, Груняха, выбралась из снега?» А кругом старшины много-много народа, и все смотрят на нее добрыми, ясными очами и говорят: «Спасибо, Груняха, почтву доставила, письма всем принесла, молодец Груняха!..» Потом все словно пропали, и сделался изо всех них один человек, большой, светлый, с таким печальным лицом, что Груняхе захотелось поплакать. «Спасибо, Груняха, за твое доброе дело», — говорит он тихим голосом, а голос-то его так в душу и проник. «А ты кто, батюшко, будешь?» — спрашивает Груняха. «Я пришел поблагодарить тебя от всех людей, которым ты служила, разве ты не узнаёшь меня?» — «Уж не Христос ли ты, батюшко?» — шепчет Груняха, которой вспоминается образ Христа. Но человек исчезает, а вместо него появляется другой, в рваной шинели, без ноги, с костылём под мышкой. «Федотушко, родный!.. — шепчет Груняха. — Ты ль это? Поставь, Федотушко, самоварчик живей, надо напиться чайку с перцем, потому — измаялась я, по лесам бродивши. Намажь мне скипидаром это место... болит. Лысанька! Подь сюда, не лай! Ведь это хозяин...»

Тщетно лаял Лыско в лицо своей хозяйке; она не понимала его. Последние проблески сознания исчезли, она погрузилась в глубокий сон.

Ночь длилась, вьюга бесновалась, ели глухо шумели, навевая на Груняху беспробудный, мертвящий сон. Тщетно Лыско визжал, лаял и лизал лицо своей хозяйки — она не просыпалась. Потом он лёг ей на колени, стараясь согреть её своим теплом. Он был неспокоен, встревожен. И когда на рассвете он заглянул в лицо Груняхи и лизнул это лицо языком, то почувствовал, что оно было холодное как лёд и твёрдое-твёрдое... Лыско с визгом вскочил и начал бешено лаять, рыть снег лапами. Все было напрасно. Тогда бедный пёс опрометью бросился в деревню. Он начал рваться в дверь конторы и всех поднял на ноги. При виде одинокой собаки, выходившей из себя и лающей в сторону леса, всем стало ясно, что с почтальоном стряслась беда. Не дождавшись с вечера Груняхи, в конторе решили, что она заночевала в соседнем волостном; но, когда поутру прибежал один Лыско, без хозяйки, все поняли, что с ней что-то случилось. И, идя вслед за собакой, люди дошли до того места, где около высоких рогатых елей росли кудрявые можжевельники. Лыско остановился здесь и начал неистово лаять. Здесь, под кустом можжевельника, полузанесённая снегом, с улыбающимся лицом неподвижно лежала замёрзшая солдатка Груняха-почтальон.

Она свалилась, не дойдя версты до деревни.

Закоченевшей рукой она прижимала к груди своей драгоценное сокровище — недоставленную почту.