По родному Северу

ЗА ДОРОГИМ ЗЕРНОМ

Не широка, но необыкновенно красива река Немень, вливающаяся в Онежское озеро с восточной его стороны. В устье её стоит большое село, а на расстоянии полуверсты от него река течёт среди глухих, безлюдных берегов, высоко подымающихся над ней закруглёнными холмами. Здесь мёртвая глушь, царство какой-то застывшей дремоты, сонного покоя. Деревья, спускаясь с холмов к самой реке, смотрятся в её застывшую поверхность и сами млеют под лучами июльского солнца; осока, окружающая кудрявой бахромой берега, не шелохнётся и тоже дремлет; над рекой стоит голубоватая марь. Изредка лишь послышится на реке ленивый всплеск какой-нибудь рыбы, разойдутся по воде плавные круги, да тихо переплывёт со своим выводком зоркая дикая утка, оставляя за собой длинный след-дорожку. Изредка можно увидеть на реке человека, бродящего по мелким местам её и внимательно разглядывающего чрез взбаламученную воду песчаное дно. Это — искатель дорогого зерна-жемчуга, который находится в небольших раковинах-жемчужницах, живущих на дне этой реки. А в другое время река погружена в мёртвую тишину.

В устье этой реки стоит большое село. Вид его самый тоскливый, разорённый. Впереди села стоят на воде бани, от которых к берегу ведут длинные мостки, а на берегу ряд низеньких, бедных, полуразвалившихся изб. Возвышаются изредка меж них большие, двухэтажные хоромы деревенских богачков — это прежние постройки, напоминающие старорусские терема. Коленчатые крылечки, витые колонны-подпорки, расписные узорчатые ставни. И действительно, когда-то здесь жили богатые люди. До сих пор они называют самих себя боярами, и это название было даровано им, крестьянам, лет триста назад. Когда-то на другой стороне озера жила в обители инокиня Марфа, впоследствии царица; крестьяне ловили в своем заливе, очень рыбном, вкусных лососей и сигов и доставляли свой улов чрез озеро инокине. И когда она впоследствии сделалась царицей, то вспомнила своих рыбаков, подарила им звание бояр и освободила от всяких податей и повинностей. Конечно, звание бояр не сделало крестьян настоящими боярами, они так и остались землепашцами и рыболовами, но своими льготами они пользовались до середины прошлого столетия, когда эти льготы были от них отняты. Не неся никаких повинностей, бояре обленились, спились и обнищали, и теперь мало там зажиточных хозяев, а больше бедняков.

По-прежнему величают они друг друга боярами: «Боярин Кузьма, боярин Митюха... Ну, как поживаешь, боярин?..» и так далее, но житьё их не то. Некоторые побогаче, имеющие сети, ловят рыбу в своем заливе и за бесценок продают ее скупщикам, а которые победнее — кое-как обрабатывают пашню, нанимаются на промыслы, сплавные и рыбные, или же в свободное от работы время летом разыскивают в Немени жемчуг, который и продают тем же деревенским торговцам-скупщикам.

На краю села, где на перекрёстке двух дорог едва держался придорожный крест, прикрытый маленькой крышей, стояла избушка бобылки Агафьи, по-деревенски Агашки, жившей вместе со своим сыном-подростком Никиткой. В избушке было очень бедно, у вдовы не было земли, и жила она, изо дня в день перебиваясь с грехом пополам. И когда однажды летом настал такой чёрный день, что и ей, и сыну нечего было есть, а есть хотелось, она впервые решила отправить своего сына на Немень, поискать дорогое зерно. Авось, что и найдёт.

— Сходил бы ты, Никитушка, на Немень, поискал бы хоть раз жемчуга, не нашёл бы чего.

Никитка живо собрался. Смастерил себе сачок: к концу длинной палки прикрепил обруч, к нему подшил тряпку отвислым мешком — сачок и готов. Надел соломенную, с широкими полями, шляпу, которую сам же плел, и ушёл.

— Смотри, Никитушка, не утони! Не ходи на глыбкие места, — провожала его мать.

Сама она, взяв лукошко, пошла в отдалённый лес собирать блицы[1] и ягоды.

Никитке давно хотелось самостоятельно поискать жемчужниц. Он часто видел, как искали их и находили другие, но сам не решался. Поискал несколько раз, купаясь на мелких местах, ничего не нашёл и бросил. Но с некоторых пор в голову Никитки глубоко запала неотступная мысль разбогатеть. А для чего ему было богатство? Чтобы покормить себя и мать? Нет, об этом он и не думал: к голоду давно он привык. У него была другая цель. Он сгорал от зависти к своему товарищу Гришухе, у которого была красивая гармонь, на которой тот с утра до вечера играл и никому не давал её даже в руки. Гришуха был такой же бедный парень, как и Никитка, и никто не знал, откуда у него взялась гармонь. Уж не украл ли? Чтобы оправдать себя, Гришуха должен был рассказать правду, как он достал гармонь. Оказалось, он искал в Не- мени жемчуг и нашел очень крупное зерно, такое, которое могло бы прокормить его семью почти всё лето, но он скрыл от родных свою находку и тайком продал её торговцу, который заплатил ему за неё в пять раз меньше, чем она стоила. Гришуха и этому был рад и купил себе за полученные деньги дрянную гармошку. Досталось ему от родителей, когда они узнали его проделку; отец так рассердился, что запретил ему играть, игры его и слышать не мог, и Гришуха уходил далеко в поле, чтобы отвести душу игрой. Но его пример не остался без подражания. Другой деревенский парень, давно мечтавший о гармони, тоже решил попытать счастья. Он ходил на реку целое лето, усердно разыскивал дорогое зерно и совсем отбился от работы. Попадались ему всё мелкие зерна. И долго помучился он, прежде чем нашел хороший жемчуг, крупный, с матовым нежным отливом. Стоил он, действительно, дорого, но когда парень отнёс его купцу, тот назначил за него такую небольшую цену, за которую хорошей гармошки купить было нельзя. Промучился парень до самой осени, исходил всю реку, нашёл ещё два крупных зерна и тогда лишь получил хорошую гармонь. Он чувствовал себя героем. Потому что такой большой гармони ни в селе, ни в отдалённых окрестностях ни у кого не было. Она ревела так, что заглушала разговор. И как не реветь ей было, когда она стоила столько же, сколько стоит хорошая деревенская корова.

— Реве-то она реве, только молока не дае, — сказал сыну отец. — Ты бы лучше коровушку купил, чем эту ре- вуху; коровушки нет, есть нечего.

Старики были недовольны, но ничего не могли сделать с молодёжью. Видел всё это Никитка и горел желанием завести себе гармонь, потому что в душе он был музыкант. Когда он был подпаском и ходил со скотом по далёким лесам, он свил себе из бересты мудрёную пасту- шечью трубу и так научился дудеть на ней, такие частые коленца выигрывал, что бояре только диву давались. А коровушки слушались только его игры, и когда эту трубу брал сам пастух и играл на ней, они смотрели на него, как на врага. Но Никитке казалось, что на гармони играть красивее, поэтому и хотелось купить её. Идёт он на ловлю и мечтает о гармони. Он найдёт крупную-круп- ную жемчужину, и не одну или две, а несколько; матери не покажет их, а продаст купцу и купит у него такую гармонь, которая будет реветь на всю деревню и которой все позавидуют. А если такой гармони не найдётся в их селе, он съездит через озеро в Шуньгу и там на ярмарке купит.

Пройдя с полверсты, Никитка вошел во двор большого старинного медеплавильного завода, расположенного на самом берегу, покинутого и заброшенного уже десятки лет. Здесь царило запустение и могильная тишина. Обширный двор зарос высокой травой, на крышах построек тоже выросла трава, на прибрежных деревьях грачи свили свои гнёзда... Никитка не преминул пройти по крыше одного из низких приземистых бараков, запустил камнем в грачей, всполошил их, нарушив могильную тишину этого уголка; заглянул в окна завода, посмотрел поднятый с земли кусок руды с блёстками меди и, выйдя из заводского двора, почти побежал вперёд по высокому берегу, где меж деревьев шла едва протоптанная тропинка. Река в этих местах была глубока, надо было пройти больше версты, прежде чем будет мелкое место. Никитка видел, где крестьяне ловили жемчужниц, и шел прямо туда. И когда берега понизились, а на воде показалась рябь, он подошёл к реке. Завернув выше колен свои штанишки, он вошел в воду и начал смотреть, держа наготове свой сачок.

Вода была тёплая и не очень быстрая, но, напирая на ноги Никитки, она рябилась, и через эту рябь трудно было рассмотреть дно. Надо было идти против течения, чтобы не замутить воды, иначе через рябь и муть ничего нельзя было рассмотреть. Мешало немножко и солнышко, ударявшееся о поверхность воды, которая от этого блестела ярко-белым, металлическим блеском, резавшим глаза. Но всё это пустяки. Никитку всего поглотил тот азарт искателя, который является у каждого охотника или рыболова. Он ничего не слышит, ничего не видит, кроме дна реки, на котором ищет знакомую ему раковину, содержащую в себе целую гармонь, а не то, может быть, и корову.

Тихо катится река, как будто и не катится, а стоит; млеют в зное июньского солнца деревья, затянутые густой синеватой мглой, недвижно дремлет осока. А посреди реки бродит небольшая фигурка Никитки, переходящего от одного берега к другому и медленно подвигающегося вперёд. Он согнулся, вытянулся вперёд и весь похож стал на длинноногого журавля, бродящего по болоту и высматривающего лягушек. Над его головой торчит кверху неуклюжий сачок, а сам он пристально смотрит в воду.

Прошло ещё менее получаса, когда Никитка вдруг схватил свой сачок и, наметившись им, быстро опустил его в воду, впереди себя. Он заметил на дне знакомую раковину, поддел ее сачком и осторожно вытащил наверх. Вода из сачка вытекла, на дне его осталась неподвижная раковина. Никитка, шлёпая по воде, бежком бросился к берегу. Но открыть раковину руками невозможно; он размозжил её камнем и тогда открыл. Внутри он увидел бесформенное розоватое тело, мускулистые тяжи, прикрепленные к внутренним стенкам створок и... больше ничего. Бедная раковина погибла. Жемчужины в ней не было, потому что далеко не каждая жемчужница отлагает в себе драгоценное зерно.

Жемчуг — это болезненный нарост, отложение внутри раковины, сбоку самого моллюска. Состоит он из того же вещества, что и створки раковины, то есть из перламутра, но он бесцветен и имеет чрезвычайно красивый, полупрозрачный, матово-серебристый блеск. Впрочем, изредка попадается и цветной жемчуг: розовый, опаловый, жёлтый, чёрный. Формы он бывает разной: шаровидной, полукругло-сплющенной, овальной, угловатой, а величина жемчуга зависит от времени и степени болезни раковины, также и от условий, развивающих эту болезнь: от воды и пищи. Чем крупнее жемчуг и чем правильнее его шаровидная форма, тем он дороже. Величайший из найденных жемчугов находится в короне персидских шахов и стоит миллион рублей, между тем величиною он не более голубиного яйца. Мелкий жемчуг ценится недорого и продается на вес, а крупный — поштучно. Самый крупный жемчуг добывается в южных странах, в Персидском заливе, по побережью Индийского океана, около Цейлона. Его достают водолазы, ныряющие на морское дно. Нередко водолаз становится там жертвой хищной акулы или рыбы-пилы. Жемчужницы южных стран отлагают очень крупные зерна. В наших же странах, преимущественно на Севере России, в губерниях Олонецкой и Архангельской, водится особый вид жемчужницы — перловка; она отлагает небольшие зёрна, крупные же попадаются редко, и то не больше хорошей горошины величиной. Но и такая горошина уже ценится в 25-50 рублей. Мелкий жемчуг часто идёт на украшение головных уборов — кокошников местных крестьянок-девушек или же продается скупщикам, которыми являются обыкновенно местные купцы. Конечно, они, пользуясь беднотой и невежеством крестьян, платят им за жемчуг пустячные суммы, сами же продают его по хорошей цене. Промысел добывания жемчуга у нас был не так давно очень распространён по всему Северу, но теперь находится в упадке, и занимаются им теперь отдельные лица, свободные от хозяйственных работ. Добывание его является не промыслом, а лишь незначительным подспорьем для хозяйства. Ищут раковин обыкновенно летом, когда тепла вода, иногда до самой осени, и употребляют для ловли самые первобытные приемы. Бродят по реке, ловят сачками раковины, а поймав их, безжалостно разбивают о камни, чтобы вскрыть, потому что створки очень крепко сомкнуты. Такой способ добывания называется хищническим, потому что ведет к полному и бесполезному истреблению перловок, обогащающих самого же искателя.

Разбив пойманную раковину и не найдя в ней зерна, Никитка опечалился, но только на минуту. Не дав согреться остывшим ногам, он тотчас же полез в воду и снова начал искать. И долго он искал, пока не нашёл новой раковины. Вынес её на берег, разбил — и опять ничего. «Не сразу ведь и найдёшь, — подумал он. — Вот, Гришуха целое лето искал, а только три хороших зерна нашел». Отогревшись на солнце, Никитка снова полез в воду. Когда он поймал, спустя долгое время, третью раковину, то, разбив её, увидел сбоку створки, около тельца моллюска небольшой шарик, мягко переламывающий в себе солнечные лучи. У Никитки захватило дыхание, глаза засияли от восторга. Вот она, гармонь! И он легко вынул зернышко, почти не прикреплённое к телу. Но в это же мгновение над тихой рекой раздался отчаянный крик его. Раковина была, очевидно, только оглушена ударом о камень, но не убита; она раскрыла свои створки, когда мускулы ослабели, но чуть дотронулись до её больного места, до жемчужины, она моментально закрыла свои крышки и так крепко зажала палец Никитки, что он взвыл от боли. Вытащить палец не было возможности: раковина держалась, ухватившись за конец пальца. Никитка не знал, как от нее отделаться, и только выл от боли. Дикий крик его несколько мгновений разносился по реке. Наконец он спохватился: поднял палец с раковиной вверх и со всего размаха ударил его по камню. Раз, другой, третий... пока, наконец, раковина снова не замерла и не раскрыла своих створок. Тогда только Никитка освободил свой посиневший палец и принялся его сосать.

Неудача эта, однако, не обескуражила мальчика. Всё- таки у него было зерно, красивое, круглое... Дадут ли только за него гармонь? Или плохую дадут, детскую?.. Нет, уж лучше поймать ещё. И снова отправился он на поиски.

Солнце уже начинало садиться. Легла на воду чёрная тень от стены леса, и дна не стало видно. Никитка тогда бросил свою работу, тем более что очень проголодался. Но за это время он выловил несколько раковин, которых прятал за пазуху, чтобы потом все сразу разбить на берегу. И он стал разбивать их на этот раз — чтобы не попасться впросак и не защемить пальцев — насмерть. В нескольких раковинах он ничего не нашёл, в двух нашёл несколько мелких зёрнышек — и то добыча. Но вот самая большая да и самая некрасивая раковина: излучистая, корявая, уродливая. Уж в этой-то, наверное, ничего нет. Всё-таки разбил он и её, и вдруг в глазах у него помутилось: между створкой и тельцем держалась громадная, величиной почти с орех, жемчужина. Скользнуло по её правильно круглой поверхности заходящее солнце, окрасило ее бесцветный мат ярко-красивым огоньком — заиграла жемчужина в руках мальчика как огненный шарик. Вот она, настоящая гармонь-то!.. От радости Никитка едва не забыл разбить остальные раковины. Разбил, ничего не нашёл, завернул найденные зёрна в лист лопуха, сунул в карман и со всех сил своих застывших ног бросился домой. А когда воздуха в лёгких не хватило, он остановился и снова посмотрел на свои сокровища. И опять взыграло в нём сердце.

Вдруг до его чуткого слуха донёсся с реки какой-то звук. Моментально, как дикий зверек, Никитка схватил с земли первый попавшийся сухой сук, поднял его вверх и притаился за большую иву, стоявшую у самой воды. Звуки повторились. Сомнений не было, впереди плыл выводок утят. А может, и два. Вот если б удалось убить утку! Принёс бы домой не только жемчуг, но и ужин матери и себе. И ждёт — не шелохнётся Никитка, и затаил дыхание, и почти сросся с деревом. Зорко смотрела утка по сторонам, нет ли где опасности, но ничего не увидела. Подзывая утят, чтобы не отставали, она плыла ближе к тому берегу, где была устроена на неё коварная засада. И когда она подошла совсем близко, сук, торчащий до сих пор совсем неподвижно, вдруг отделился от дерева и стремительно полетел на воду. Утка едва успела закричать благим матом детям: спасайся, мол! — как что-то оглушительно шлёпнулось тут же, возле неё, но не успел Никитка и оглянуться, как на воде никого уже не было, и только на поверхности её расходились широкие круги, посреди которых плавало его оружие-сук. Где же утки? Попал ли хоть в одну? Утки исчезли. Они все нырнули, и, лишь долго спустя, Никитка увидел весь выводок уже далеко от себя, на изгибе реки. Все целы. «Кривой был сук, потому и не попал», — решил Никитка и, огорчённый, пошёл дальше. Но огорчение было непродолжительно, потому что лежащие в кармане жемчужины веселили его и горячили фантазию. Ведь он нёс в своем кармане целую гармонь! Такую, какой ни у кого нет и не будет. То- то заиграет!.. Все уши развесят и рты разинут. Да что гармонь! Целая корова у него в кармане. А что лучше: гармонь или коровушка?..

Сомнения закрались в Никиткину душу, до сих пор светлую и спокойную. В самом деле, что лучше: корова или гармонь? Слов нет, коровушку хорошо бы купить. Молоко будет, зимой не станешь сидеть голодным, и куда больше она гармони. Во, какая большая! Матка тоже куда как будет рада. Да и гармони жалко. Красивая она и ревёт-то как! Все завидовать будут, все скажут про него: вот так Никитка! Такой маленький да такой ловкач! А что матка скажет? Плакать будет. Скажет:

— Реве-то она, реве, да молока не дае. — А может, и прибьёт. Вон, Гришуху отец прибил, да и не раз. И в дом с гармошкой не впускает: играй, мол, в поле. Вдруг и его матка не впустит в избу или разобьёт гармонь?.. А если коровушку купить, то-то обрадуется! Опять же: если гармонь покупать, надо скрыть жемчуг, потом ехать в Шуньгу продавать его, а как и на что туда поедешь?

Всю дорогу Никитка рассуждал о том, что купить ему: гармонь или коровушку; и, так не решив этого вопроса, пришел домой. Будь что будет, пусть дело само собой пойдёт. Но чуть он вошёл в избу, как мать бросилась ему навстречу.

— Никитушка, родненький!.. Ведь ты целый день ничего не ел! Измаялся. Поешь, родненький! Вот ягодки, блиц я тут сварила с лучком и картошкой, хлебца достала... Кушай, дитятко.

Тут Никитка не выдержал. Ну как обманывать мать, которая так добра к нему, заботлива! Она будет бедствовать из-за него, а он будет на гармони-ревухе играть. Совесть зазрила мальчика.

— А я, мамка, зёрнышко нашел, — выпалил он сразу, и вся тяжесть с сердца свалилась, как будто там лежала и тяжелела тысячепудовая гармонь.

— Да неужто! Что ты!.. Покажи, родненький! А я думала ничего не нашёл, потому так долго и искал.

— Потому и долго, что не одну нашёл, а две, и даже несколько.

— Да что ты!.. Покажи.

Никитка живо вынул свёрнутый лист лопуха и положил на стол свои сокровища. Тут было несколько мелких зёрнышек, одно среднее — величиной с горошину, и самое крупное — величиной с орех. Мать всплеснула от удивления руками.

— Ай-та, Никитушко! — причитала она. —Да я чтой-то такой крупной отродясь не видывала! Чай, много дадут.

— Я, мамка, хотел на это зерно купить себе гармонь.

— Ермоонь!..

Лицо матери сделалось строгим и суровым.

— Да раздумал, — продолжал Никитка. — Лучше, думаю, купить коровушку.

— Коровушку!.. Никитушка, родненький!..

Она бросилась ему на шею и принялась обнимать и целовать его.

— Дадут ли столько, чтоб на коровушку хватило?

— Дадут, — уверенно сказал Никитка. — А не дадут, пойду ещё найду. Тогда-то уж хватит. А потом опять пойду — и ещё найду, тогда и куплю себе гармонь.

— Ну, купи себе ермонь, Никитушка, купи... И я послушаю на радостях, как ты будешь играть... Только сначала коровушку.

— Вестимо, коровушку.

На том сын с матерью и поладили.

Не спалось в эту ночь Агафье. Её обуревали мечты о коровушке. Какой она шерсти будет, какого роста, с каким норовом, сколько молока даст?.. Давно-давно была у ней коровушка, лет пятнадцать, поди, не едала своего молочка и маслица. Только продать бы зёрнышки-то. Митрич, поди, ломаться будет, за грош захочет купить их. Не отнял бы ещё от глупой бабы! И она решила заранее показать жемчужины соседям и посоветоваться с более опытными людьми.

Наутро, благо был воскресный день, Агафья побежала к соседкам и разблаговестила по всему селу, что её Никитушка выискал в реке такой крупный жемчуг, такой крупный, какого никогда и не видано было на свете. Бояре сначала посмеялись, а потом заинтересовались. И впрямь, не нашёл ли мальчишка чего ценного? Собралось у избушки Агафьи несколько мужиков, и Агафья вынесла им свои сокровища. Действительно, ни разу не видывали бояре такого крупного жемчуга. Попадались очень редко большие, но таких никогда не было. Правильный, чистый. Многие даже позавидовали, а всё-таки надавали Агафье немало добрых советов.

— Небывалое зерно. Меньше полсотни не бери, боярыня.

— Не продешеви, Агашка.

— Счастье тебе привалило, бабочка.

— Если не даст он тебе сколь следует, не продавай, скоро скупщик приедет, даст больше.

— А чем жить-то буду до тех пор?

— Потерпи, как терпела. Поможем.

Вскоре Агафья, захватив двух бояр, пошла к Митричу. Он жил у самого озера в большом деревянном доме, похожем на казарму. Но и этот безвкусный дом казался крестьянам чуть не дворцом, самым красивым, богатым и недоступным. Митрич уже успел узнать о найденном жемчуге и ждал, когда к нему придут продавать его. Но когда они пришли, он прикинулся ничего не знающим и равнодушным.

— A-а! Нашли жемчуг? Ну показывайте. Да больно уж много пошло его нынче, а спрос на него совсем-то плохой. Показывай, что ль.

Агафья показала.

При взгляде на крупный жемчуг глаза Митрича загорелись ярким хищным огнем, но он сдержал себя и равнодушно начал рассматривать мелкий жемчуг.

— Ну, этому цена обнакновенная, — важно говорил он, откладывая несколько зёрнышек мелкого жемчуга. — Полтинник за все. Вот это зёрнышко, верно, что хорошее, — сказал он про среднюю жемчужину, — и фасон есть, и светится здорово. Пожалуй, рубля три дам. А за эту орешину?.. Гм... Не знаю, что и посулить. Никуда она не годная. И фасону нет, и свет не играет... Самый низкий сорт. Вот, велика Федора, да дура. Ну, ин ладно. Для тебя уж, Агафьюшка, пять рублей дам.

Агафья обомлела.

Ей и впрямь показалось, что купец говорит правду. На минуту она поверила, но потом сразу смекнула, что Митрич хочет надуть ее. То же подумали и бояре.

— Нет, так я не отдам, — наотрез заявила она.

— Больно дешевишь, Митрич.

— Чего хулишь жемчуг-то! Хорошее зерно ведь. Сроду не видывал.

— Да много вы понимаете! А покупатель-то возьмет ли у меня такую дрянь?

Тут Агафье невмоготу стало. Она напустилась на купца, обозвала его мошенником и мироедом, вспомнила дедов и прадедов его и в гневе вышла из хором. За ней ушли и бояре.

— Эй, Агафья! — крикнул ей с лестницы Митрич. — Пожалеешь, слышь! Ладно, так и быть, жалко мне тебя, десять рублей дам.

— Провались ты со своей жалостью! — крикнула Агафья, плюнула и ушла.

Не хотелось купцу подымать цену на жемчуг, чтобы дешевле продавали ему; но когда ушла бобылка, он от жадности и досады ходил мрачнее тучи и разругал весь дом. Ведь такая добыча ускользала от него. Невиданный жемчуг. Ну, да ладно, пусть потерпит. Есть захочет. Надбавлю потом пять, хоть десять рублей, — жемчуг будет мой. А уж сотельную-то я за него возьму.

Между тем событие с крупным жемчугом взбудоражило всё село. Все советовали Агафье не продавать жемчуга Митричу задаром и подождать приезжего скупщика, на что она и согласилась, и все сгорали завистью к её счастью. Каждому хотелось бы поправить свои дела такой находкой. Гришухин отец, узнав, что Никитка отдал свой жемчуг матери на покупку коровы, напустился на сына и снова избил его. Другие были тоже взбудоражены и недовольны.

— И чтой-то, братцы, за правило такое: в общественной реке одни ловят жемчуг, покупают коров и гармони, а другим ничего. Это разоренье.

— Верно, верно! Река обчественная.

— Отнять жемчуг и разделить промеж всех бояр.

— Чтоб ермонии купить? — спросил один из стариков.

— Не ермонии. Хлеба нет.

— Так ты сам и поищи его, а на чужое старание не зарься.

Завязывалась перебранка.

И долго стоял в воздухе шум боярских голосов. Наконец вопрос был вырешен и кончен. Решили никому не позволять поодиночке ходить за жемчугом, а ловить его всем миром сразу. А если кто пойдет один, от того отбирать найденное и делить на всю артель.

— Да ведь если кто найдет зёрнышко, так ему подмога будет в хозяйстве, а на всю артель если разделить его, так одни гроши каждому достанутся! — урезонивал бояр один из стариков.

— Всё равно! Река общественная, и добыток с нее надо делить.

— Да за что же он старался на весь мир-то?

— Не старайся. А если постарался, вот тебе лишняя доля за старанье. А богатеть за всех — не правило.

Потом порешили бояре сразу же после обеда идти всем миром на реку, благо день праздничный, и поискать жемчуга. А что будет найдено, всё разделить поровну. Бог знает, может быть, года хорошие пошли на жемчуг, может быть, разбогатеем. И вот, пошла работа в каждой избе. Всяк ладил сачок. И как только пообедали, все гуртом повалили на реку. Выбрали старшого, разделил он всю реку на части, назначил, кому сколько пройти, и пошла работа. Впервые Немень увидела в водах своих столько народа. Мёртвая тишина огласилась криками, шумом. Утки в ужасе бежали. Бояре молодые, пожилые и старые, бородатые и безбородые, брели по реке и внимательно рассматривали её дно, отыскивая на нём несметные сокровища. Был среди них и Никитка. Он держался в стороне и усердно выискивал раковины. Ведь если кто найдёт жемчуг, и на его долю попадет что-нибудь. Найденные раковины ловцы сдавали старшому, а он складывал их в одну кучу.

Долго и старательно работали бояре, и раковин было найдено немало. Никитка тоже нашёл их несколько. Одна из них показалась ему подозрительной: такая же корявая, излучистая и уродливая, как и та, в которой он нашел то крупное зерно. «Дай, — думает он, — спрячу ее в карман. Авось, на мое счастье, что-нибудь в ней и есть. Только б бояре не заметили». Искушение было велико, и Никитка незаметно сунул раковину в карман, чтобы вскрыть её дома.

Когда солнце начало низиться к закату и вода потемнела, утомлённые бояре решили кончить работу. Раковин была нарыта целая куча. Расселись все большим кругом на траве и начали их разбивать. Только щёлк раздавался кругом. Если что находили, отдавали под отчёт старшому, пустые выбрасывали. Но немного было с жемчугом, больше было пустых. Тем не менее набралось почти две горсти жемчуга. Большинство их была мелочь; было несколько горошинок средней величины и ни одного такого, как найденный Никиткой жемчуг. Всё это добро бояре-крестьяне торжественно потащили к Митричу. Тот давно уже ждал их и принял с самой приветливой улыбкой.

Меж бояр протискивался в хоромы и Никитка.

По дороге он отстал от артели, разбил в кустах найденную уродливую раковину и действительно нашёл в ней большую жемчужину. Она была не так велика, как первая, но всё же крупнее тех, какие нашли крестьяне. Первой его мыслью было снести новую жемчужину матери. Пусть купит корову, да избу починит, да поросёночка заведёт. Но потом он вспомнил про гармонь, на которой он будет утешать слух матери. Ведь бояре выбрали всё, что было в реке, больше, поди, не найдёшь и останешься без гармони. А для коровушки всё равно хватит того зерна. Так не лучше ли взять это зерно себе.

С такими мыслями брёл он вслед артели и, не зайдя к матери, пошел к Митричу, где и уселся средь бояр.

Прежде всего поставил купец миру вина.

— Кушайте, добрые люди, на здоровье. По-суседски ведь живем, редко бываете в гостях. Чай, устали, бродивши по реке.

Потом начал он расценивать жемчуг. Разделил его на три разные кучки, прикидывал на счётах, высчитывал и наконец предложил миру за всю кучу пятьдесят рублей.

Опешили бояре.

— Мало, Митрич! Пожалей наши труды!

— Никак нельзя. Не выходит больше. Вы думаете, он дорого стоит, а нынче он совсем не в цене.

— Да ведь это надо разделить на всё село, на сотню хозяев. Каждому меньше рубля достанется.

— Ничего нельзя больше. Никак нельзя. Гм... И рад, да не выходит. По совести говорю.

— Да ты прикинь на счётах ещё раз-то.

Опять начал купец щёлкать счётами.

— Ну, ин ладно. Так и быть. Для мира уж не пожалею. Ещё пятёрку и моё угощенье.

— А каково угощенье-то будет?

— Ведро вина ставлю.

Почесали бояре затылки, да ничего не сделаешь. И домой надо идти, проголодались все, и винцом человек угостит. А может, и впрямь говорит, что больше не стоит- то? Кто знает их торговое дело? Уж не согласиться ли?

— Так как же, бояре, согласны, что ль?

— Да уж согласны.

— Согласны, согласны!..

Никитка стоял в стороне и жадными глазами смотрел на эту торговлю. Для него всё было ново. Уж если за эту жемчужную сыпь купец дает столько, то сколько же он должен дать за ту жемчужину, которая лежит у него в кармане? Но опытный глаз Митрича давно заметил его, купец сразу понял, зачем этот мальчик пришел к нему.

Вынес купец деньги, распрощался с боярами и велел выдать им вина. Никитка пропустил всех вперёд, остался в комнате и нерешительно подошел к Митричу. Тот пристально посмотрел на него.

— Тебе чего, паренёк?

— У меня тоже зёрнышко есть.

— Ты тоже с ними ловил?

— Ловил. Да они все мелочь нашли, а я — во какой!

При этом Никитка показал свой жемчуг.

Купец внимательно осмотрел его. Действительно, жемчуг был крупнее других и правильнее.

— Сколько же ты хочешь за него?

— Сколько? Давай двадцать рублей.

— Ого! Зачем же тебе столько денег?

— Гармонь хочу купить.

— Гармонь! Так двадцать рублей тебе нужно, да?

— Да.

— А знаешь ли ты, что это зерно ты от всей артели утаил, а? Знаешь ли ты, что тебе будет, если они доведаются?

Никитка покраснел как рак и замолчал. Он только сейчас понял, что попал в беду, и не знал, как из нее выпутаться. А меж тем купец наступал на него.

— Так ты не знаешь? Плохо тебе будет, очень плохо. Не получишь ты от меня ничего, а пока я не сказал им про тебя, уходи подобру-поздорову. Пошёл!..

Сказав это, купец спрятал жемчужину себе в карман, затем взял оторопевшего Никитку за ухо и вывел его за дверь.

Никитка выбежал из купеческих хором как сумасшедший. Стыд и обида жгли его сердце, и, идя по тёмной улице села, он горько плакал. Он лишился дорогой жемчужины, целой гармони и ничего не может сделать купцу, потому что если тот скажет миру, что Никитка утаил артельную жемчужину, то все сочтут его вором. А ухо так и горит...

Долго бродил он по селу, не решаясь войти в свою избу. А в селе, между тем, было шумно. Засветились огни в окнах, из теремов и изб доносилось весёлое пение, разговоры... В одной из изб ревела Гришухина гармонь, слышался топот ног... Никитке до смерти хотелось зайти туда посмотреть, и он не решался. Ему казалось, что все по его лицу узнают о его проделке, назовут его вором, с позором выгонят... Поздно ночью вернулся он к матери и, рассказав ей, как в селе бояре гуляют на деньги, полученные за найденный жемчуг, залёг спать.

А на селе ещё долго продолжалось веселье. Далеко за полночь слышались крики, пение, звуки гармони. За одним ведром пошло другое, третье. Успокоились искатели жемчуга лишь тогда, когда извели все полученные деньги. Они вернулись обратно в карман того же Митрича. Угомонилось село только под самое утро.

— А не правду ль я сказывал, что не будет проку от вашей ловли, — говорил на другой день крестьянам один из стариков. — Купца обогатили, деньги прогуляли, а иному, вишь, какая подмога была б.

Бояре ходили сумрачные, скучные, недовольные. Живое воспоминание о нелепой затее было для них крайне неприятно.

— Да ну его к лешему, этот жемчуг! — сказал один из бояр. — Ввек не пойду ловить его.

— Провались он. Не наше это дело забавляться им, — сказал другой. — Наше дело хлебопашество, а не жемчуг.

— Пусть его ищет тот, у кого нет другой работы.

— Пусть ищет, кто хочет.

Так отказался мир от своих прав на ловлю жемчуга в реке и предоставил ее всякому желающему. С этих пор все пошло по-старому.

От всей этой затеи поживился только один Митрич. Но мысль о том, что самая лучшая жемчужина ускользнула от него и находится у глупой бабы, как он называл Агафью, — эта мысль не давала ему покоя. Он несколько раз подсылал к ней своих молодцов, предлагал ей и пятнадцать и двадцать рублей, но Агафья не соглашалась. На неё напало то упрямство, которое так часто встречается у крестьян: человек будет сидеть хоть без хлеба, есть пустые щи, но со своим сокровищем не расстанется. И соседи говорили ей:

— Не отдавай, Агашка! Он всех нас обманул на жемчуге и тебя обманет. Погоди приезжего купца.

И Агафья отвечала посыльным Митрича:

— Сказала «не отдам», и не отдам. Не на таковскую напали. Всё село обманули, а меня не обманете. Я — баба дошлая. Тыщу рублей достану за свою жемчужину.

Так посыльные ни с чем и ушли.

Между тем Агафью разбирало нетерпение, скорее бы продать дорогое зёрнышко и купить коровушку. Она всё ждала приезжего торговца.

Но неожиданно вывел её из затруднения тот же Никитка и сам помог докончить им же начатое дело.

Долго никто не заглядывал на опустошённую реку. Что там искать, если всё выбрано. Не ходил туда и Никитка, но в конце концов им одолело раздумье. «Ведь река длинна, больше ста верст, — соображал он, — а крестьяне прошли по ней не больше пяти верст. Дальше тоже должны быть раковины. Ведь я счастливый, пойду попытаюсь».

И долго не думая, Никитка взял свой сачок, попрощался с матерью и ушёл.

— Ходи-ходи, Никитушко! — провожала его мать. — Если найдешь чего, так, может, к зиме и избёнку поправим.

— Я счастливый, я найду! — самоуверенно ответил Никитка. — Я знаю, какие раковины с зерном, какие пустые.

Он дошёл до того места, где бояре кончили ловлю, смело вошёл в воду и принялся за поиски. И долго он искал, и всё бесполезно. Пошли глубокие места, вода доходила до груди, и дна не было видно. Кое-как выбрался он на мелководье. Тут как-то сразу ему повезло. Он нашёл несколько раковин и сунул их в мешок, заранее запасённый на этот случай. Потом опять погрузился в свою работу. И как не погрузиться. Никто не мешает, народа нет, кругом ни души. Тепло, греет сверху солнце, застыла река, осока не колышется. Тишь и благодать.

Нашёл Никитка ещё несколько раковин и решил выйти на берег, чтобы просмотреть свою добычу, заодно отогреть остывшие ноги. Вышел из воды, сел на бережок и давай разбивать раковины о камни. Разбил одну, нашёл небольшое зерно, с радостью спрятал в карман; разбил другую, третью, четвёртую — пустые. С досадой отбросил их в сторону. Принялся за новую.

Стук! — послышался сухой удар о камень.

— Ты что же это делаешь, а? — рявкнул вдруг над ним громкий, строгий голос.

От неожиданности и испуга Никитка упал и покатился по траве.

— Ты что делаешь-то? — спросил снова голос.

Едва переводя дух, Никитка взглянул в сторону голоса и... пуще оторопел. Перед ним стоял какой-то незнакомый мужчина, высокий, с чёрной бородой, в круглой фуражке. Обут он был в длиннейшие сапоги, голенища которых доходили до середины бёдер. Там они были затянуты ремешком. Но всего страшнее было то, что весь он был увешан каким-то необыкновенным орудием: то ли инструментами, то ли трубами. Сбоку на поясе висит труба, с другого тоже, да еще большущий нож, а за спиной ружьё-не ружьё, а тоже что-то вроде трубы. Разбойник и только. Что делать?

— Ты чего сробел-то? — спросил голос уже более ласково. — Не бойсь, я тебе худа не сделаю. Я хотел только побранить тебя, зачем портишь раковины.

Никитка немного осмелился и поднялся с земли. Он решил было, не лучше ли сразу броситься в воду, перебежать на тот берег и без оглядки удрать домой, но, вглядевшись в лицо незнакомца, он увидел, что оно вовсе не такое страшное, как сразу показалось. Правда, чёрное, немножко загорелое. Только зачем у него эти трубы вроде пушек и ружей? Их страшновато.

Незнакомец, глядя на мальчика, улыбнулся, и все лицо его сразу сделалось таким приятным и добрым, что страх у Никитки пропал. Он уже понял, что бояться ему нечего.

— Дурачок ты этакий! — говорил незнакомец. — Я же не хотел пугать тебя. Ну, садись и будем говорить по- доброму. Скажи ты мне, зачем ты разбиваешь эти раковины?

— Я, дяденька, жемчуг искал.

— Вижу, что жемчуг, а не грибы. Да зачем разбивать- то столь безжалостно, а?

— Да как же его вынуть оттуда? — ответил осмелившийся Никитка. — Ведь он в серёдке.

— Ведомо, что в серёдке. А разве ножом раскрыть-то нельзя?

Тут Никитка уже совсем расхрабрился. Он решил, что незнакомец ровно ничего в добывании жемчуга не понимает.

— Ножом никак нельзя, дяденька, — бойко ответил он. — Одна раковина так зажала мне палец, что во! Кричал, во как!

— Ах ты, дурашка! А ну-ка посмотри.

Сказав это, незнакомец схватился за широкую, длинную трубу, висевшую у пояса, и открыл ее. Никитка при виде трубы, казавшейся ему чем-то вроде пушки, о которой он только слышал, но которую никогда не видел, попятился назад и хотел было задать стречка. Но каково же было его удивление, когда незнакомец, засунув в трубу руку, вытащил оттуда раковину. Такую же, каких у Никитки было наловлено несколько штук. Потом он снял с пояса свой страшный нож.

— Вот сейчас и посмотрим, — говорил он. — Как звать-то тебя?

— Никиткой.

— Ну, смотри, Никитка.

Незнакомец взял в правую руку нож, в левую — раковину, точно собирался зарезать ее, но, держа раковину ребром, он быстро просунул нож меж створок, так же быстро повернул его, и раковина открылась. Никитка смотрел на это изумлёнными глазами.

— А теперь посмотри, что внутри-то.

Заглянул туда Никитка и увидел у створки довольно крупную жемчужину. Незнакомец широко раскрыл створки и, держа их пальцами одной руки, другою легко вынул жемчужину.

Никитка только изумлялся.

— Да как же, дяденька, не защемит она пальцев-то? Мне она во как зажала.

— Оттого и зажала, что ты маленько раскрыл её. Тогда она силу имеет и, правда твоя, больно зажмёт. Хуже рака. А ты раскрой её хорошенько, до конца, она и обессилеет. На, попробуй.

Но Никитка, однажды проученный, сразу вскрыть раковину всё-таки не решился.

— Дурачок ты, Никитка. Ну, а знаешь, в какой раковине есть зерно, в какой нет?

— Знаю, дяденька. Если она некрасивая, корявая да извилистая, в той завсегда есть.

— Вишь ты, знаток! А ну-ка подай сюда твои раковины. Ну, узнай.

Посмотрел-посмотрел Никитка на свои раковины и ничего не заметил. Все были словно одинаковы и не было ни одной корявой. Но незнакомец, даже не разглядывая, начал раскладывать их в две разные стороны.

— Вот в этой беспременно есть зерно, хоть и небольшое, — говорил он. — В этой нет, в этой тоже. А может, и есть, да маленькое. Тоже, тоже... А вот в этой есть крупное и хорошее зерно. Смотри.

Он вскрыл ножом раковину, и действительно, сбоку створки сидела довольно крупная и очень чистая горошина жемчуга. Незнакомец отдал её Никитке. Вскрыл другие раковины, и тоже оказалось то, о чём он и говорил.

Никитка только удивлялся и таращил глаза.

— Да как ты узнаёшь, дяденька?

— Это, брат, штука нехитрая, расскажу после. А теперь ты возьми и выбрось все осмотренные раковины в реку.

— А зачем, дяденька? Ведь оне без зерна.

— Вот ты и не понимаешь, зачем я давеча пугнул тебя. Пойми ты, если ты разбил раковину, так тут ей и смерть, а если пустил назад живую, так она будет плодиться, а может, если теперь нет в ней жемчуга, так потом будет. Понимаешь? Вы сами себя наказываете. Вон на берегу целая куча мёртвых раковин нарыта, разве это дело! Так нельзя ловить жемчуг, как вы ловите. Так вы через пять-десять лет выведете у себя всех жемчужниц. И, бивши о камень, жемчуг можно повредить.

Никитке никогда и в голову не приходило, чтобы заботиться о такой пустяковине, как раковина, но он смекнул, что незнакомец говорит дело. С видом дикарька разглядывал он ловца и удивлялся его умному, в то же время доброму лицу и его непонятным, казавшимся странными, инструментам.

— А что это такое? — осмелился спросить Никитка, указывая на длиннейшую трубу.

— Это? Это, брат, инструмент такой, которым ищут жемчуг. Полезем-ка в воду, я покажу тебе, как искать. Я в этом месте ещё не искал.

— А ты часто ищешь, дяденька?

— Я-то? Да всю жизнь только то и делаю. Другой работы у меня и нет. Этим я и живу.

Ловец вошел в своих длинных сапогах в воду, за ним прыгнул и Никитка. Тут он взял свою трубу, раздвинул ее, отчего она стала ещё длиннее, и погрузил одним концом глубоко в воду, а в другой конец начал смотреть. Разглядывая, таким образом, дно, ловец чрез несколько минут быстро выхватил из-за спины сачок, тонкий, лёгкий, с сеткой, погрузил его в воду и быстро вытащил со дна раковину. Мгновенно положил он её в другую трубу, висевшую сбоку, которая раньше казалась Никитке пушкой, и опять начал разглядывать дно. Никитка только смотрел и диву давался. Что он там видит в трубе?

Прошло с полчаса. Ловец нашел несколько раковин и все их спрятал.

— Ну, теперь посмотри сам, — сказал он Никитке, передавая ему длинную трубу.

Никитка уставился в неё и начал смотреть. Сначала он ничего не видел. «Уж не обманывает ли этот дяденька», — мелькнуло у него в голове. Но вскоре он начал различать дно реки. И как хорошо, ясно стало видно оно! И песчинки, и травки, и камешки... Вдруг Никитка увидел в трубе что-то похожее на раковину. Она и есть. Быстро опустил он свой сачок, поддел им раковину и вытащил её на воздух. Он смеялся от удовольствия, а ловец благодушно улыбался.

— Ну, вот видишь! — сказал он. — Сквозь трубу ведь лучше искать, да?

— Не в пример.

Потом они вышли на берег. Ловец высыпал из трубы все свои выловленные раковины, вскрыл их, вынул жемчуг, где он был, а раковины затем выпустил в воду. Но было уже поздно, и надо было прекратить ловлю. Никитка взялся проводить ловца в село.

— Слыхал я про ваше село не раз, и про жемчуг ваш тоже, а только теперь удалось дойти, — говорил ловец, идя рядом с Никиткой по направлению к селу.

— А ты, дяденька, издалека?

— Не то чтоб очень издалека, а вёрст тысячи две будет. Ты, поди, про те места и не слыхал. Есть в Архангельской губернии река Пинега — вот оттуда я родом. В этой реке водится много жемчуга. А сколько ни есть его, всё-таки выводится. Надо и ему покой дать, вот и пойдёшь дальше. Недалеко есть ещё большая река Мезень, в ней тоже есть жемчуг.

— А как звать тебя, дяденька?

— Да зови хоть Демьяном. Сорок лет так зовут. И надоело уж мне, а все одинаково зовут. А тебе твоё имя не надоело?

Никитке и невдомёк было, как это может имя надоесть, и он глупо засмеялся.

— А ты вот что скажи мне, — сказал Демьян. — Давеча ты говорил, что у корявых да некрасивых раковин всегда бывают зёрна. Отчего ты так думаешь?

— Оттого я думаю, — отвечал Никитка, — что в самой некрасивой нашёл самое большое зерно.

— Очень большое?

— С орех.

— Ого! А где ж оно?

— У матки.

— Отчего ж не у тятьки?

— Тятька давно померши.

— Отчего ж она не продаёт?

— Купец мало даёт, а бояре говорят — за него можно целую корову купить. Я для того и искал его. Вот матка и хочет везти жемчуг в Шуньгу.

— Корову, говоришь, купить можно? С орех величиной? Гм... — шептал ловец. — Надо бы посмотреть. Шутка невиданная, редкая. А переночевать у вас можно?

— Можно, — нерешительно ответил Никитка. Он сам так доверился Демьяну, что готов был хоть всё время жить с ним, но что скажет мать? Подумав немного, он добавил:

— Я так думаю, мамка ничего не скажет.

— Ну, пойдем.

В разговорах незаметно прошло время. Никитка успел обо всём рассказать Демьяну: о своей жизни, полной нужды и нехваток, о боярах, о том, как они миром ловили жемчуг, продали добычу за бесценок, а деньги прогуляли... Сказал также и о своей заветной гармони, и о том, как отнял Митрич у него крупное зерно.

— Сам ты, брат, виноват был тогда... Ну, да ничего. Уж я беспременно поговорю с вашим купцом, узнает он у меня, — говорил Демьян.

Вскоре они подошли к селу. Тут Никитка свернул налево, и вскоре оба они остановились у избушки Агафьи.

Вдова приветливо встретила прохожего человека, но в душе с недоверием. Чего ему надо? Самим есть нечего. Но гость сразу завоевал её сердце.

— Нельзя ли переночевать, хозяюшка?

— Что ж, можно. Только по какому делу? Да где пере- ночевать-то?

— Всё равно. Хоть в сарае. Да вот, нельзя ли мальчика послать за едой на постоялый? Вместе и поужинали б... рыбки что ль аль мясного.

Тут Агафья совсем раздобрилась, а когда узнала от Никитки, что он ловец жемчуга, вполне доверилась гостю.

Впервые после долгой голодовки Агафья с сыном сытно поужинали, благодаря ловцу, накупившему им всякой провизии. Была на столе и селёдка, и кусок жирной баранины, и крендели, сухие как камень, какие только и выпекаются в окрестных куренях. А хлеба ешь вволю. Богатый должно быть человек, этот ловец.

После ужина гость сразу завел разговор о жемчуге.

— Слыхал я про твой жемчуг, хозяюшка, — сказал он. — Говорят, больно крупный. У меня много уже на- сбирано, и тоже буду продавать его, только не у вас. Поеду в Шуньгу. Может, вместе поедем? Так вот, ты и покажи мне свою жемчужину.

Агафья замялась. Ею одолел страх. А вдруг ловец отнимет её сокровище. Но нет, не отнимет. Хороший он человек, поможет продать... Надо показать. И она полезла в сундук. Достала оттуда узелок, вынула из тряпицы жемчужину и положила на стол. Гость просто ахнул.

— Всю жизнь ловлю жемчуг, а ни разу не находил такого, — говорил он, разглядывая жемчужину. — Большая, тяжёлая... а правильная какая... А чистая... Ну, хозяюшка, счастье тебе привалило. Много у меня в кармане насбиранного жемчуга, а весь он не стоит твоего одного ореха.

— Сколько ж, ты думаешь, дадут? — спросила она с затаённым дыханием.

— Сколько?.. Меньше, чем за сто рублей ты и думать не моги отдать. Не меньше.

— А Митрич говорил: никуда не годится. Захулил, только пять рублей посулил.

— Ах он разбойник! Я его проучу, как обманывать. Вот что скажу я тебе: здесь тебе этого зерна не продать, а собирайся, матка, в Шуньгу. Там теперь как раз ярмарка. Едем вместе. Я тебе это дело устрою, и будет у тебя корова во хлеву, да еще столько же денег останется.

В эту ночь Агафья совсем расстроилась. Лёжа на печи и крепко прижимая к груди свою жемчужину, она всё мечтала и мечтала и всю ночь провела без сна. А наутро её поднял какой-то стук на дворе. Смотрит: гость колет дрова ей, рубит хворост; печка топится; картошка в котле варится; в сенях самовар кипит во весь дух... Вот так человек! На все руки мастер. Больно понравился ей гость.

Пришел и Никитка с кренделями.

После завтрака потолковали и решили сразу ехать в Шуньгу. Не терпелось Агафье. Да и гость может уйти.

Что она сделает там одна без него, кому продаст? Демьян одел свои длиннейшие сапоги и пошёл в село нанимать лодку, потому что проехать в Шуньгу можно было лишь на лодке. Но тщетно искал он лодку и гребцов, никто не соглашался ехать в рабочую пору в такой далекий путь. Едва-едва согласился ехать один старик-рыбак, да и то в воскресенье, а до воскресенья надо было ждать три дня. Пришлось Агафье терпеть.

За эти дни ловец перезнакомился со всем селом. Его приветливо встречали, почтительно раскланивались, жали руки. Он заходил к боярам, изредка угощал их и рассказывал о всем, что видел на белом свете. Он сумел понравиться всем, словно околдовал всё село. Да и как не околдовать. Тут подсядет, побалагурит, там поможет сеть починить; ранним утром, смотришь, закидывает кому-нибудь сети, а вечером вынимает их, полные рыбой. И знает ведь, где и как закинуть. Клад, а не человек. Рассказал он боярам, как надо искать жемчуг и как распознавать его форму, цвет, цену.

— Дело это хорошее, — говорил он.

— Конечно, моё уж ремесло такое, а вам не до жемчуга, но если попадётся жемчужина, зачем даром отдавать купцу. Вон, вы отдали ему две горсти за полсотни, а он, поди, рублей двести получил.

Раздумье взяло бояр. Какая нечистая сила помогла им так продешевить свой жемчуг! Баба Агашка, та умнее их всех. Надо отобрать от Митрича жемчуг... Или пускай платит по совести все что следует...

Пришел назначенный день, сели Агафья с Никиткой, Демьян и рыбак-боярин в лодку и отчалили. В этом месте Онежское озеро не широко, но посреди его тянется длинная, каменистая коса, чрез которую прорыт канал для прямого проезда. Весело плыла лодка по спокойной воде, залив весь сверкал, залитый солнцем. Где-то около косы от горы пала на воду широкая прозрачная тень, в этой тени — видно издалека — плывет горделивый белый лебедь. И чем ближе подъезжает лодка, тем дальше уплывает от людей чудная птица. Разносится по воде стук вёсел о борта лодки, летит далеко и где-то в голубой дали теряется. Красиво Онежское озеро в спокойный летний день. Но когда здесь разыграется буря, и жизни будешь не рад, оказавшись в озере. Всё оно почернеет тогда, вздуется, начнет колыхаться и громоздить такие горы, что и пароходу приходится плохо. Рёв и стон стоят тогда на озере, старый дед Онего сердит и шутить не любит.

Лодка благополучно миновала косу и уже за полдень причалила к другому, противоположному, берегу, там, где стоит большое торговое село Толвуя с пароходной пристанью. Здесь путешественники оставили рыбака дожидаться их, сами же сели на проходивший пароход, который делает рейсы по всему этому берегу озера, и в тот же день вечером уже были на пристани в Шуньге.

Шуньга — знаменитейшее старинное место в Обоне- жье. Под общим именем Шуньги называется семь-восемь деревень, расположенных друг возле друга на высоком берегу, но имеет значение именно село Шуньга, когда-то пострадавшее от сильного пожара. Знаменито оно своей ярмаркой, на которую съезжается народ с самых отдаленных мест нашего Севера. Здесь совершаются крупные торговые обороты, здесь можно купить и продать всё что угодно. С далёкого Кольского полуострова, даже от самого Варангер-фиорда сюда везут моржовую ворвань и норвежский ром; лопари посылают меха, оленьи шкуры; поморы с мурманского побережья доставляют рыбу во всех видах, главным образом сёмгу и сельдь; ближайшие корелы продают ружья своей работы. От Северной Двины сюда идет пушнина, рыба, дёготь, смола, а отдалённая Вологодская губерния посылает изделия и узорчатые, вышивные, в древнерусском стиле, полотенца. Соловецкий монастырь посылает свои токарные работы, ложки, а остров Валаам — самый чистый французский скипидар. Соседка Финляндия посылает свои знаменитые кинжалы, различные изделия из стали, кожи, обуви, заграничный кофе, а из Петербурга привозят сюда все предметы роскоши, начиная материями и кончая детскими игрушками. В Шуньге же приезжие купцы скупают и продают жемчуг, добытый в водах всего Севера. И ежегодно продают его не менее чем на десяток тысяч рублей.

Оставив Агафью с сыном на постоялом дворе, Демьян отправился разыскивать купцов. Никитка весь был поглощен ярмаркой. Отроду не видал он такого множества народа, такой массы товаров. Он смотрел, широко разинув рот. Глаза разбегались. А люди и не замечали его, как будто его и не было на свете. И таким маленьким, таким ничтожным показался сам себе Никитка в своей широкополой соломенной шляпе, в неуклюжем кафтане, в пестрядинных штанишках! И каких только людей тут нет! Тут рослый норвежец в куртке и кожаной на меху шапке, там косоглазый, скуластый лопарь, дальше корел с малиновым цветом лица, финн в шляпе и куртке из рыбьего пузыря, скуластые, угловатые лица олончан и вологжан, а среди всех бородатые русские купцы. И какого только товара на свете нет, Боже ты мой! Всех пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы сосчитать. С ума просто сойдешь. Но Никитка и вправду чуть не сошел с ума, когда вдруг, услышав звуки гармони, обернулся в сторону и увидел... целую лавку гармоней. Да каких ещё! Большие, маленькие, красные, синие, чёрные... Глаза разбежались. Подошел один покупатель, спросил самую большую гармонь, такую, что Никитке, поди, и не поднять, взял и заиграл. И заревела ж она! Как зверь. Гул по ярмарке пошёл. У Никитки дыхание захватило и затуманились слезами глаза. И ничего не видел он, не слышал, кроме этой гармони, и слушал, слушал без конца.

— Ну, куда ты пропал! — вдруг отрезвил его голос Демьяна. — Ищу тебя по всей ярмарке. Потеряешься здесь, потом не найдёшь своего двора. Скорей идём!

Бедный Никитка спустился с неба на землю.

Вскоре все трое вошли в трактир.

За отдельным столом сидело несколько бородатых, с гладко причёсанными волосами купцов. Демьян подошёл к ним.

— Ну, показывай твой жемчуг, — с важностью сказал один из них.

— Вот, смотрите, господа почтенные, — сказал Демьян и показал им свой жемчуг. Купцы начали рассматривать.

— Чего хочешь-то?

— Сами знаете, чего стоит.

— Полсотни хочешь?

— Сотню хочу.

Начали торговаться. Один купец перебивал у другого, цену надбавляли и наконец согласились заплатить Демьяну, сколько он просил.

— Ну, а теперь, господа почтенные, — сказал он, — закройте глаза, чтобы не ослепнуть, да пошире кошельки открывайте. Посмотрите, что такое есть у этой тётеньки.

Агафья подала свою жемчужину.

Взглянули купцы и онемели.

А-а-а!.. А-а-а!.. — только и слышалось несколько минут. Они сразу поняли, что такая жемчужина — большая редкость и что дешево ее не купить, зато продать можно потом очень дорого.

— Вот так жемчуг!

— Невиданный.

— Сколько? Говори, изверг, сколько? — нетерпеливо спрашивал один.

— Полтораста рублей, — сказал Демьян.

— Много. Вишь, сколько зёрен продал за сто, а за одну хочешь больше.

— Да ведь чем больше зерно, тем оно дороже, сами знаете. А фасон, а цвет?..

— Сто получи.

— Я сто десять дам.

— Я сто двадцать...

Пошла опять торговля. У Агафьи руки дрожали от изумления. Неужели у ней будет столько денег? Да ведь это не одна, а целых три коровушки... Куда ей столько. Она молчала и низко кланялась, сама не зная чему и почему.

Демьян не уступал, и вскоре купцы согласились. Один из них раскрыл бумажник, вынул оттуда сто пятьдесят рублей и подал их Демьяну.

— Получай!

— Не мне, вот тётеньке этой.

Взяла Агафья дрожащими руками деньги, но не знала, что с ними делать, куда деть. Демьян помог ей спрятать.

— А у неё ещё несколько зёрнышек есть, — сказал Демьян.

— Показывай.

Агафья показала тот мелкий и средний жемчуг, который нашел Никитка в первый и последний раз; оценили его в десять рублей, заплатили, тем дело и кончилось.

— Ну, хозяюшка, — говорил Агафье Демьян, идя рядом по улице, — теперь ты богата. Смотри, зря не трать денег: купи коровушку, не то две, сделай всё, что нужно, а здесь на ярмарке надо купить и тебе и Никитке одежонки. Я тоже куплю себе. Теперь и я богат. К будущему лету мне хватит.

Купила себе Агафья красный, с узорами сарафан, купила тёплый, зимний плат, крепкие сапоги... Никитке купила новый картуз, рубашку, крепкие штаны и длинные сапоги. Посмотрела и коровушек, хорошие, слов нет, и недорогие, да ведь чрез озеро не перевезёшь. Надо покупать на том берегу. Но когда к вечеру Агафья заглянула вовнутрь своего старинного кисета, то пришла в ужас. Она очеуь много извела денег. И сама не заметила. «Этак и коровы не купишь», — подумала она и решила бежать с ярмарки домой.

Несмотря на обновки, Никитка всё-таки не был удовлетворён. Ему чего-то недоставало; мысль его всё время неслась к тому ларьку, где продавали гармони. И когда к вечеру все трое вернулись на постоялый двор, он тихонько, нерешительно шепнул матери на ухо:

— Маменька, а как же гармонь?

— Ермонь?.. Ай-та, Никитушка, родненький! Вот грех- то! Как же я куплю-то тебе, ведь мы вон сколько денег извели?

Никитка замолчал, но не мог сдержаться и горько заплакал.

— Ничего, Никитушко, обтерпись маленько, — ласково сказал Демьян. — Потерпи до будущего годка, тогда купим. Парень ты славный. Теперь надо матке поправиться, надо нам всю зиму прожить... А потом мы с тобой такую штуку учиним!.. Вот увидишь. Ужо с мамкой поговорю.

Никитка примирился со своей судьбой и попрощался с мечтой о гармони.

Наутро пароход увёз всех трёх обратно в Толвую.

— Вот что хочу я говорить тебе, Агафья, — сказал Демьян, когда они сидели на палубе. — Присмотрелся я к твоему пареньку, и полюбился он мне. Отдай ты мне его в помощники.

— Что ты, что ты, Демьянушко!.. Как же так? — всполошилась Агафья.

— Ты подумай. Я дело говорю, а не зря. Земли у тебя нет, хозяйство пустячное, сама справишься, а паренёк без дела сидит. С пути сбиться может. Вишь, гармонь да гармонь на уме. Надо же и работать. А работу я ему дам лёгкую. Будет со мной ходить да жемчуг, как и я, искать. Что найдёт — его. Тебе будет подмога. Сделаю из него хорошего ловца. А его я не обижу. Одному скучно, слышь, бывает, а вдвоём веселее. До осени мы с ним поищем поблизости, к зиме вернёмся. Сам починю тебе избёнку. Хочешь, перезимую у вас, платить тебе же буду за себя. А весной пойдем с Никиткой подальше.

— Да как же я с ним расстанусь-то? Как жить без Никитушки буду? — причитала Агафья.

— Подумай, Агафьюшка, подумай. Неволить не стану, а дело говорю, от души говорю, тебе же добра хочу.

— Да спасибо, Демьянушко! Ты и так помог мне на всю жизнь. Верно твое слово: ужо подумаю.

На другой день, утром, путешественники, переехав на лодке озеро, пристали к своему берегу. Козырём прошлась Агафья по всему селу в новом красном, с узорами, сарафане, в тёплом плате, в сапогах, с большим узлом в руках. За ней Никитка шёл в новом картузе, в рубахе, в высоких сапогах, обутых впервые в жизни; а Демьян шел сзади и был так же скромен, как и всегда. Но бедно и невзрачно показалось Никитке родное село после великолепной Шуньги. Грязно, тихо, неуютно...

Бояре от удивления разинули рты.

Потом они гурьбой повалили к Агафье и наполнили всю её избу. Диву дались бояре, узнав, сколько дали купцы за жемчуг, а Агафья не могла наговориться, рассказывала о всех чудесах Шуньги, о купцах, показывала покупки, угощала всех пряниками.

С быстротой молнии разнеслась по селу весть о событии. Шутка дело! Бобылка трёх коров может купить. Вот сколько платят за жемчуг! А Митрич платит гроши, дурачит всех, обманывает. Какое он право имеет? Весь мир обманул...

Заволновались бояре, собрались гурьбой, спорят, кричат.

— Надо отнять у него жемчуг, свезти его в Шуньгу и продать!

— Отобрать!

— Или пусть доплатит по совести.

— Пусть доплатит!

— Идем к Митричу!

Собрался у дома купца народ. Стало неспокойно. Обступили они вышедшего Митрича и начали требовать деньги.

— Ты пять рублей Агашке давал и хулил жемчуг, а за него настоящие купцы полтораста дали.

— Ты объегорил нас, подавай назад жемчуг или деньги!

— Жемчуг в цене, а ты говоришь — нет на него спроса!

— Иль плохо будет!..

Как ни бился Митрич, как ни изворачивался, стараясь обмануть бояр, но на этот раз ему не поверили. Дело и вправду выходило плохое — не было б ещё хуже. Видит, нет исхода, вынул деньги и доплатил за жемчуг столько, сколько назначили бояре, столько же, сколько заплатил и в первый раз. Тогда они отпустили его.

— Чтоб другой раз ты по совести покупал у нас! — говорили они.

— Чтоб этого мошенства больше не было!

С купцом чуть не случился удар.

Но на этот раз бояре денег не прогуляли. Они долго думали, что сделать с ними, и наконец решили купить дорогой невод, чтобы артелью ловить рыбу и делить меж собой добыток.

Неспокойно прошёл этот день и для Агафьи, она сильно волновалась из-за коровушки. Где и какую купить? А Никитка не находил себе места. Тоска глодала его сердце, воспоминания о путешествии, о пароходе, ярмарке, людях, о гармонях отравили его обыкновенно спокойную жизнь. Лучше б не ездить в эту Шуньгу, лучше б не было этого жемчуга!.. И когда смеркалось, Никитка, влекомый какой-то неведомой силой, полез на чердак и достал там давно забытого, заброшенного друга-приятеля своего, пастушечью трубу. Он вышел с ней на задворки, сел на камешек и вытянул из дудки тоскливо-печальный, заунывный звук. Засветились звёзды, окуталась земля тьмой, а Никитка дудел и дудел, выливая в звуках всю тоску своего истомлённого сердца, и изредка утирал рукавом ослеплённые слезами глаза. И ни одна гармонь в мире не могла в эту минуту сравниться с его дудкой.

Тихо положил ему сзади на плечо кто-то руку. Смотрит — Демьян.

— Не горюй, паренёк, — говорит он. — Потерпи только малость. Скоро мы пойдём с тобой далеко-далеко, увидишь новые сёла и города, куда красивее Шуньги, увидишь новые места, новых людей... Только потерпи.

И Никитка понемногу успокоился.

Прошло несколько дней, и в хлеву Агафьи стояла гордость и слава её: красивая рыжая, с белыми пятнами, с умными глазами, корова. А сколько молока она давала! И не переешь! Счастье было полное. А прошло еще несколько дней, и виновник этого счастья — Никитка, под бесконечные вопли и причитания матери, покинул родную избу и отправился вместе с Демьяном в далёкие края за дорогим зерном.