Глава четвертая ВСЕРОССИЙСКИЙ НАСТАВНИК
Характерной чертой правительственного курса, проводимого в России после прихода Победоносцева к власти, была, по оценке многих современников, его отчетливая идеологическая окраска, связанная со стремлением верхов наполнить его определенным символическим содержанием. Значительно более заметной, чем ранее, стали роль церковных институтов в общественной жизни, настойчивая апелляция к религиозным ценностям и традициям исторического прошлого. По словам современника описываемых событий историка Бориса Борисовича Глинского, противники Победоносцева в эти годы с неудовольствием заявляли, что «в воздухе запахло ладаном и постным маслом и московско-византийские идеалы начали вытеснять идеалы западноевропейские»{308}. Вернуть общество к «московско-византийским идеалам» должны были развернувшиеся при Победоносцеве наращивание численности приходского духовенства, строительство новых храмов и основание монастырей, поощрение создания братств — союзов клириков и мирян с просветительскими, благотворительными и миссионерскими целями. Священникам вменялось в обязанность чаще произносить проповеди, проводить с мирянами внебогослужебные беседы. Синодальные типографии, деятельность которых была существенно реорганизована обер-прокурором, издавали миллионы экземпляров книг, брошюр и «листов» назидательного содержания, предназначенных главным образом для народа{309}.
Повседневная жизнь больших городов, подвергшаяся далеко зашедшей секуляризации, вновь должна была подчиниться строгим церковным правилам. Касаясь этой стороны деятельности Победоносцева, один из современников заметил, что тому «хотелось бы видеть Россию громадной обителью, где жизнь прилежно и строго налажена суровой властью благопристойных старцев»{310}. С 1885 года вводились дополнительные торжественные вечерни по праздникам и воскресеньям, хозяева промышленных предприятий под страхом наказания не могли требовать от православных работы в эти дни. По настоянию обер-прокурора были запрещены музыка, венки и знаки на похоронах как «обычай, чуждый уставам Православной церкви… соблазнительный для религиозного чувства и народной нравственности»{311}. Вблизи храмов воспрещалось открывать питейные заведения и даже строить здания мирского назначения. Победоносцев настаивал на отмене общественных увеселений и театральных пьес — формально не запрещенных, но нарушавших, как ему казалось, правила благочестия; требовал (правда, не всегда успешно) переноса государственных мероприятий в случае их совпадения с датами, отмечаемыми Русской православной церковью.
Особую страницу деятельности Победоносцева составила его борьба за запрет театральных представлений в Великий пост, разрешение на которые было дано в русле общего курса секуляризации 1870-х годов. Убежденный, что устои государственного порядка уходят корнями в таинственную сферу народного самосознания, а последняя напрямую связана с церковными принципами, консервативный сановник полагал, что даже незначительное отступление от церковных правил может привести к роковым последствиям, в том числе и в политической сфере, усматривая, в частности, связь между трагедией 1 марта 1881 года с бездумной отменой традиционных церковных запретов. «Всему православному миру, — писал обер-прокурор Александру III через три недели после гибели его отца, — показалось очень горько и даже страшно распоряжение об открытии театров в Великий пост… Добрые люди качали головами и говорили про себя: быть бедам»{312}. Само по себе требование об открытии театров, по мнению Победоносцева, исходило от развратной, праздной и пресыщенной столичной публики, которая в его глазах выступала антиподом «простого народа», воспринималась как один из главных источников вредоносных тенденций в общественной жизни и подлежала всемерному обузданию. Закрыть театры, полагал обер-прокурор, необходимо, невзирая на убытки: «Что значит денежная сумма в сравнении с народным соблазном!» Обратившись непосредственно к царю, глава духовного ведомства добился восстановления запрета на театральные представления в Великий пост и бдительно пресекал все попытки обойти его, в том числе исходившие от личного друга Александра III, влиятельного министра императорского двора и уделов И. И. Воронцова-Дашкова.
Колоссальная энергия Победоносцева, его непоколебимая уверенность в своей правоте послужили основой для ряда других мер, с помощью которых он стремился повлиять на массовое сознание, духовную и культурную жизнь страны. К числу таких мер относилось проведение массовых церковно-общественных празднеств, наподобие уже упоминавшихся торжеств в честь святого равноапостольного Мефодия и девятисотлетия крещения Руси, строительство храмов, архитектурным обликом воспроизводивших русскую церковную старину, и многое другое. Осуществление всех этих мер побуждало сторонников Победоносцева говорить о возвышении в его обер-прокурорство общественной роли Церкви, воплощении в жизнь идеалов, близких к воззрениям Достоевского и славянофила Алексея Степановича Хомякова. Противники же российского консерватора обвиняли его в намерении «вернуть современную жизнь в узкое и уже заросшее русло учреждений и образа мыслей Московии XVII столетия»{313}. Однако как бы ни оценивалась деятельность Победоносцева на посту главы духовного ведомства, неоспоримо, что она оставила весьма глубокий след в истории России. При этом его начинания, касавшиеся духовной и культурной жизни страны, отнюдь не ограничивались церковной сферой.
Деятельность Константина Петровича на этом поприще поражала размахом и одновременно скрупулезностью, стремлением вникать в мельчайшие детали всего, что попадалось ему на глаза. Этим обер-прокурор приводил в недоумение коллег по правительству, в том числе людей весьма консервативных, вовсе не склонных пускать развитие духовной жизни общества на самотек. «Я всегда изумлялся, — вспоминал Е. М. Феоктистов, который на посту главы цензурного ведомства сотрудничал с обер-прокурором в сфере контроля над прессой, — как у него хватало времени читать не только наиболее распространенные, но и самые ничтожные газеты… подмечать такие мелочи, которые не заслуживали бы ни малейшего внимания»{314}. В адрес министров и руководителей цензуры непрерывно летели письма обер-прокурора с требованиями закрыть газеты и журналы, которые он счел вредными, затруднить открытие новых, наложить на печатные органы те или иные взыскания, воспретить обсуждение в прессе некоторых вопросов. В 1882 году при его активном содействии была учреждена Верховная комиссия по печати (в нее, кроме министров внутренних дел, юстиции и народного просвещения, вошел сам глава духовного ведомства), получившая право административным путем закрывать любое неугодное властям издание. Опираясь в том числе и на этот институт, неутомимый обер-прокурор в первой половине 1880-х годов сильно «проредил» и без того не слишком густую поросль российских периодических изданий.
Достаточно жесткие меры по отношению к периодической печати всё же казались Победоносцеву недостаточными, и даже весьма суровый режим в этой сфере, утвердившийся в 1881 году после отставки Лорис-Меликова, он воспринимал как недопустимое попустительство чрезмерно разнузданному, как он полагал, миру прессы. В конце года обер-прокурор назидательно писал Игнатьеву, всё-таки решившемуся удовлетворить одно из ходатайств об открытии новой газеты: «Вспоминаю притчу о кудеснике, который заклятьем вызвал множество бесов из бездны, но потом, позабыв формулу заклятья, был сам растерзан разъяренными бесами»{315}. Даже весьма умеренные либеральные органы — газета «Русский курьер», журнал «Вестник Европы» — были в глазах Победоносцева носителями крайне опасной подрывной идеологии: первый — «с наглостью выставляет свое безверие и ругается надо всем священным», второй — сеет «великую смуту в умах»{316}. В результате усилий Победоносцева в 1883 году перестали выходить ведущие либеральные газеты «Голос», «Московский телеграф», «Страна», а деятельность «Русского курьера» была серьезно затруднена. В следующем году правительство закрыло административным путем один из наиболее влиятельных оппозиционных журналов «Отечественные записки», причем постановление о его ликвидации обер-прокурор редактировал лично.
Периодическая печать, книги и иные издания не переставали привлекать внимание бдительного сановника. Он прекрасно понимал, что оказать воздействие на общественное мнение в нежелательном для правительства духе можно путем особой подборки материалов, которые по отдельности не вызвали нареканий цензуры. В связи с этим вставал вопрос о надзоре за публикацией рекомендаций для пополнения библиотек, а также списков изданий для народного чтения. Сами библиотеки и читальные залы (прежде всего те, которые были предназначены для «простого народа») также должны были находиться под всеобъемлющим контролем, поэтому в 1890 году по настоянию Победоносцева была принята правительственная инструкция для учреждения бесплатных народных читален, значительно ужесточившая надзор властей над этими заведениями.
Во многих случаях обер-прокурора совершенно не устраивало то, как осуществлялись функции надзора и над периодической печатью, и над книгоизданием, и над библиотеками. Деятельность официальных властей в этой сфере казалась ему бездушной, механической, проникнутой духом формализма. Так, по мнению главы духовного ведомства, члены ученого комитета при Министерстве народного просвещения, от которых зависел допуск изданий в народные библиотеки, вместо того чтобы самолично просматривать списки публикуемой литературы и отбирать из них то, что подходило бы народу, слепо доверяли рецензиям, написанным чиновниками того же министерства. Примером для обленившейся и закосневшей в формализме бюрократии обер-прокурор неизменно выставлял себя: «Неужели это так трудно, особливо для специалистов — не говоря о людях общего образования; ведь вот и я слежу по возможности за списком книг в «Правительственном] вестнике» и в библиографии «Русского вестника»{317}.
Победоносцев, помимо попыток собственноручно составлять списки рекомендуемой для библиотек литературы и отслеживать в периодической печати всё, что могло идти вразрез с видами правительства, пытался личным почином восполнить изъяны недостаточно, по его мнению, активной, целеустремленной и одушевленной деятельности властей на идеологическом поприще. Об этом, в частности, свидетельствовали многочисленные брошюры и статьи, в которых консервативный сановник высказывался по вопросам народного образования и воспитания, отстаивал перед лицом западного общественного мнения меры, принимаемые духовным ведомством, и деятельность тех сановников, чью позицию и воззрения одобрял.
У многих современников, в том числе у соратников Победоносцева по консервативному лагерю, такой образ действий вызывал глубокое недоумение. Обер-прокурор представал в их глазах «вечным профессором», который просто не сознавал, что на вершинах государственной власти нужно вести себя иным образом, нежели в учебной аудитории или редакции журнала, и занимался вопросами, которые ни по существу, ни по масштабу не должны были входить в его компетенцию. Согласны с этой точкой зрения и некоторые историки. Виды интеллектуальной деятельности и интересы Победоносцева показывают, подчеркивал Р. Бирнс, что по характеру и темпераменту ему предназначалось быть ученым{318}. Вместе с тем очевидно, что сам обер-прокурор придавал своим начинаниям в сфере духовной жизни общества, культуры, массового сознания именно государственное значение, да и последствия этих действий были столь весомы, что невозможно считать их результатом некого «недоразумения», ошибки недалекого деятеля, не ведавшего, что творит.
Чем же определялся подобный образ действий Победоносцева? Какое содержание он вкладывал в них? Как они соотносились с общей системой взглядов консервативного сановника?
Для ответа на эти вопросы нужно мысленно вернуться в переломные дни весны 1881 года, когда после гибели Александра II определялся курс нового царствования, решался вопрос о выборе пути развития страны на десятилетия. Победоносцев должен был в эти дни изложить все аргументы в защиту своей позиции, сделать ее максимально убедительной в глазах окружающих, и прежде всего — нового царя. Ареной противоборства стало, помимо прочего, правительственное совещание 21 апреля, на котором обер-прокурор выступил с речью, чрезвычайно удивившей присутствовавших. «Все беды нашего времени, — заявил обер-прокурор, — происходят от страсти к легкой наживе, от недостатка нравственности и веры в высших слоях общества, от распущенности молодежи, от пьянства в простом народе»{319}.
Содержание речи, с которой выступил сановник, претендовавший на роль главного советника молодого царя, повергло присутствовавших если не в изумление, то уж точно в глубокое недоумение. В их представлении оно разительно не отвечало задачам, стоявшим перед страной в ситуации, когда на повестке дня стоял вопрос о коренных преобразованиях государственного устройства, радикальном изменении правительственного курса. Некоторым показалось, что, выступив с подобными заявлениями, Победоносцев признал свое поражение. «Речь Константина Петровича, — заявил либеральный министр финансов А. А. Абаза, — скорее произведение моралиста, чем программа государственного деятеля»{320}. Между тем для самого обер-прокурора его декларации были исполнены глубокого смысла. Достаточно вспомнить «позитивную» часть манифеста от 29 апреля, который был составлен Победоносцевым как программа нового царствования: манифест призывал подданных «к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищений»{321}.
Думается, что речь 21 апреля и формулировки манифеста как раз и отразили основные аспекты той программы, которой Победоносцев собирался следовать. Суть этой программы выражалась формулой «люди, а не учреждения». Российский консерватор, судя по всему, действительно считал, что состояние общества напрямую зависит от моральных качеств составляющих его людей, которые влияют на социальную реальность помимо разного рода административных, политических и иных институтов. Соответственно, изменить ситуацию в обществе предполагалось путем непосредственного воздействия на умы и души людей, минуя громоздкую омертвевшую оболочку «учреждений». Подоплекой такого подхода, безусловно, было сильнейшее, на грани безнадежности, разочарование Победоносцева в благотворности каких-либо «внешних», административно-законодательных переустройств, во многом связанное с неудачным, с его точки зрения, опытом реформ 1860—1870-х годов.
Особенности подхода консервативного сановника к общественно-политическим вопросам, видимо, были также связаны с идеями и впечатлениями, которые он вынес из родительского дома: влиянием присущего его отцу духа просветительства, привычек и навыков, связанных с его многолетней профессорской деятельностью. Искренняя вера в то, что общество должно являть собой объект научения, воспитания и перевоспитания, что ситуацию в стране можно изменить с помощью внушения правильных идей и «очищения» нравов, — всё это несло на себе явную печать наивного просветительства XVIII века, той идеологии, которой отец будущего обер-прокурора придерживался в течение всей жизни. К этому следует добавить, что сам Константин Петрович по складу личности, видимо, был предрасположен именно к преподавательской, наставнической деятельности и даже по внешнему виду напоминал современникам «педагога с уверенными, но простыми манерами», говорившего «с растяжкой, с привычкой втолковывать, что надлежит ведать и что значится в учебниках»{322}. Педагогические наклонности, коренившиеся глубоко в подсознании Победоносцева, побуждали его постоянно выступать с назиданиями и поучениями по самым разным поводам, воспринимать страну как огромную классную комнату, а общество — как незрелых, несамостоятельных учеников, нуждающихся в опеке и руководстве.
При этом консервативный сановник крайне болезненно относился к деятельности любых структур, стремившихся играть роль центров альтернативного идейного влияния на общество, стать средоточием независимой от властей гражданской активности. К числу таких структур он, безусловно, относил добровольные организации научного и культурно-просветительского характера — Общество любителей российской словесности, Юридическое и (с 1885 года) Психологическое общества при Московском университете. Особую неприязнь Победоносцев испытывал к Юридическому обществу, в котором, по его мнению, верховодили сплошь «заядлые позитивисты». Прикрываясь академическими лозунгами, добровольные организации, считал обер-прокурор, легально получали в свои руки мощное идеологическое оружие — право чтения публичных лекций, становившееся в их руках средством подрывной пропаганды. «С какой целью они (лекции. — А. П.) публично читаются и действуют на легкомысленную публику? — вопрошал Победоносцев министра народного просвещения Делянова, в ведении которого находились добровольные организации. — Конечно, не с доброй целью. Я слежу за этими явлениями и замечаю в последнее время, как они умножаются и систематизируются»{323}. Особую тревогу у него вызывали лекции, в которых речь шла о творчестве Льва Николаевича Толстого, о развитии в России религиозного инакомыслия и т. п. Обер-прокурор энергично (хотя и безуспешно) пытался предотвратить открытие Психологического общества, настаивал на строгом контроле добровольными организациями.
В зоне особого внимания Победоносцева находились просветительские мероприятия общественных структур, нацеленные на «простой народ»: публикация каталогов для народного чтения, учреждение бесплатных библиотек и читален, массовое издание дешевой литературы, развитие системы начального образования. Чрезвычайно тревожной тенденцией обер-прокурор считал широкое распространение «народных чтений» для массовой, как правило, неграмотной аудитории. Мощным потенциалом воздействия на общество обладало и искусство, переживавшее в пореформенную эпоху широкомасштабную демократизацию. Воздействие на сферу искусства, художественной культуры стало еще одним, притом весьма специфическим, направлением деятельности Победоносцева, оставившим весьма заметный след в истории России второй половины XIX — начала XX столетия, и закрепило за ним предельно мрачную репутацию «гонителя» и «душителя» всех свободных стремлений.
Действительно, репрессивные меры занимали в арсенале обер-прокурора заметное место. Однако только гонениями дело всё же не ограничивалось. Имея достаточно широкие знакомства в художественной и литературной среде, в целом представляя себе специфику творчества, Победоносцев стремился воздействовать на эту среду изнутри, противопоставляя неприемлемым для него тенденциям те явления, которые он считал доброкачественными, соответствовавшими истинному духу русской культуры, ее многовековым историческим традициям. Так, ополчившись против «вольной» трактовки канонических церковных сюжетов, представленных, в частности, в живописи Николая Николаевича Ге («Что есть истина?», «Голгофа»), он поощрял те творческие поиски, которые, по его мнению, в новом облике возрождали традиции церковной старины, стремились осмыслить культурную самобытность России.
Воплощением последней тенденции стала, в представлении Победоносцева, религиозная живопись Виктора Михайловича Васнецова, в частности его росписи Владимирского собора в Киеве, над которыми он вместе с Михаилом Васильевичем Нестеровым и другими художниками начал работать с 1885 года. Впервые с росписями Васнецова обер-прокурор ознакомился спустя три года, во время торжеств в честь юбилея крещения Руси, и они произвели на него огромное впечатление. «Что я видел, то поистине выше всего, виденного мною до сих пор где бы то ни было, — сообщил он Александру III — Думаю, что эти работы составляют эпоху в искусстве и что Васнецов — гениальнейший из русских художников в этом роде»{324}. В письме царю обер-прокурор предрекал, что храм с росписями знаменитого живописца станет главным художественным памятником его царствования, а спустя восемь лет, уже после смерти самодержца, в письмах доверенным корреспондентам в возвышенных тонах описывал церемонию освящения собора — «красоту, едва ли имеющую себе подобную», которую «невозможно было видеть без слез»{325}.
Александр III и Победоносцев стремились всячески поощрять характерные для 1880—1890-х годов тенденции к развитию неорусского стиля в изобразительном искусстве и архитектуре, преследуя тем самым политико-идеологические цели. Император, по словам обер-прокурора, требовал, «чтобы фасады и планы проектируемых к постройке церквей были представлены на Его воззрение, и охотно одобрял те проекты, которые воспроизводили русскую церковную старину»{326}. В официальном «Обзоре деятельности ведомства православного исповедания за время царствования Александра III» Победоносцев особо отметил все храмы в неорусском или близком к нему неовизантийском стиле, которые были освящены или к строительству которых приступили в 1880-е — начале 1890-х годов, среди них храм Спаса на Крови в Петербурге в память гибели императора Александра II и Спасов скит у станции Борки под Харьковом в честь спасения царской семьи во время железнодорожной катастрофы в 1888 году{327}.
Оживлению интереса к русской церковной старине должна была способствовать и развернувшаяся реставрация памятников церковной архитектуры: Успенских соборов во Владимире и Москве, митрополичьего двора в Ростове, Софийского собора в Новгороде, Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. В письмах царю Победоносцев всячески стремился привлечь его внимание к памятным местам русской истории и православия: Воскресенскому Новоиерусалимскому монастырю, Владимиру, Пскову, Херсонесу. «Для Вас, — уговаривал обер-прокурор Александра III посетить Владимир, — я уверен в том, было бы делом самого живого интереса посмотреть на этот срединный пункт земли русской — на гнездо Москвы и русского государства — и видеть эти храмы, единственные по своему значению»{328}.
В вопросах музыкального искусства, прежде всего касавшихся церковного пения, обер-прокурор также выступал за восстановление исторических традиций, «гармонизацию церковного обихода… в строгой церковной и народной гамме». Здесь он активно сотрудничал с композитором М. А. Балакиревым, занимавшим пост директора Придворной певческой капеллы. Сфера церковного искусства, в том числе вокала, вообще пользовалась повышенным вниманием главы духовного ведомства, поскольку, по его мнению, именно эстетические, рассчитанные на непосредственное восприятие аспекты богослужения оказывали наибольшее влияние на душу «простого народа». При Победоносцеве были реорганизованы Московский синодальный хор и Училище церковного пения. Санкт-Петербургское епархиальное братство Пресвятой Богородицы, заседавшее в доме обер-прокурора и фактически работавшее под его руководством, занималось в том числе восстановлением древнерусского строя церковного пения и изданием переложений древних церковных напевов.
Поощряя позитивные, с его точки зрения, тенденции в развитии русской культуры, Победоносцев в то же время крайне резко выступал против всего, что в эти тенденции не вписывалось.
Оценивая произведение литературы и искусства, обер-прокурор обращал внимание не только на содержавшуюся в нем трактовку вопросов политического значения, но и на общий дух произведения, на его возможное влияние на разные аудитории читателей, зрителей или слушателей. Для Победоносцева совершенно неприемлемым в искусстве было отсутствие идеала. В частности, по этой причине он в 1889 году критиковал постановку оперы Антона Григорьевича Рубинштейна «Купец Калашников» (следует отметить, что собственно к творчеству композитора Победоносцев относился весьма положительно и даже водил с ним близкое знакомство). «История представляет нам страшную драму в жизни Грозного, с великой борьбою, которую один суд Божий решит по правде… — писал обер-прокурор царю о спектакле. — А тут, в опере, ничего нет, кроме гнусностей, собранных в один момент, на одну сцену». Его протест был вызван даже не самим по себе показом злодейств Грозного, а тем, что им не было противопоставлено никакого светлого начала: «Царь — чудовище; все около него — развратные, пьяные разбойники; народ — несчастные холопы; и Церковь, и вера — одно кощунство над верой. Как будто нарочно искусство хотело втоптать в грязь все идеалы русской земли — царя, Церковь, народ!»{329}
Еще больше нареканий вызвала у Победоносцева появившаяся двумя годами ранее пьеса Л. Н. Толстого «Власть тьмы». «Искусство писателя замечательное», — вынужден был признать консерватор; однако именно это обстоятельство, с его точки зрения, и делало воздействие пьесы на общество особенно разрушительным. Самую большую опасность обер-прокурор видел в том, что главным героем пьесы представал «простой народ» — та самая среда, которая служила отправной точкой для многих его собственных идеологических построений. При этом выводы, которые делал великий писатель, были полной противоположностью взглядам Победоносцева. Толстой считал, что ни приверженность церковному благочестию, ни исторические традиции духовности не уберегли «простой народ» от невежества, дикости, безнравственности в повседневной жизни. Фактически эти утверждения грозили обрушить всю тщательно выстроенную и настойчиво пропагандировавшуюся обер-прокурором (в том числе в письмах царю) систему представлений о народе, его роли нравственно здоровой среды, главной опоры всего традиционного порядка в России. Художественные построения Толстого, разумеется, были частью его духовно-религиозных исканий, неумолимо отдалявших писателя от официальной Церкви, и на это обстоятельство обер-прокурор тоже не преминул указать в письме царю. Изображение «простых людей» в пьесе, подчеркивал глава духовного ведомства, «согласуется со всей новейшей тенденцией Толстого — народ-де у нас весь во тьме со всей своей верой, и первый он, Толстой, приносит ему новое свое евангелие».
Особо опасался Победоносцев, что представленные в пьесе картины народного невежества и насилий благодаря мощному непосредственному воздействию на зрителей дадут неожиданный эффект: безграмотная толпа примет их едва ли не за образцы поведения. «Тут, — делился он своими страхами с царем, — люди, живущие инстинктом, без идеи, возле всюду сущего кабака, увидят воочию, как просто и с какой легкостью совершаются в этой среде преступления»{330}. Особенно вероятным такой результат казался в условиях стремительно развивавшейся демократизации сценического искусства, появления новых театров в провинциальных городах, в том числе дешевых, доступных для народа и сознательно ориентировавшихся на массовую аудиторию. В силу этих обстоятельств обер-прокурор решительно выступил за запрет пьесы — не только ее постановки на сцене, но и издания.
Руководствуясь теми же соображениями, Победоносцев настоял в 1885 году и на снятии с выставки картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», усмотрев в ней «художество без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения»{331}.
Зачастую протест Победоносцева вызывали произведения абсолютно невинные в идейно-политическом отношении, но нарушавшие, по его мнению, правила благочиния и благопристойности и тем самым представлявшие опасность для общества, которое, как отмечалось выше, воспринималось обер-прокурором как среда незрелая, несамостоятельная, неспособная отличить добро от зла. Так, совершенно невинная в политическом отношении постановка оперы Петра Ильича Чайковского «Пиковая дама» (1890) вызвала неудовольствие консервативного сановника тем, что в ней по ходу действия происходило целых три убийства; этот факт, с его точки зрения, мог негативно воздействовать на нравственность зрителей{332}.
Было очевидно, что роль, которую Победоносцев стремился играть в идейно-политической и духовной жизни общества, выходила далеко за рамки и его служебных обязанностей на посту главы духовного ведомства, и вообще всех сфер деятельности, которые в конце XIX века мог избрать «обычный» высокопоставленный бюрократ. Миссия «всероссийского наставника», которую взял на себя обер-прокурор, ставила перед ним ряд непростых задач. В условиях неуклонного усложнения духовной жизни и социальной структуры он должен был попытаться найти какие-то особые средства воздействия на массовое сознание, донести свои мысли до каждого конкретного «слушателя» в той огромной учебной «аудитории», каковой ему представлялась Россия. В рамках этих установок общественное мнение и периодическая печать становились одной из главных сфер интересов обер-прокурора.
Воспринимая себя «всероссийским наставником», носителем истинных знаний о принципах устройства власти и общества, Победоносцев видел свою миссию в том, чтобы прочно утвердить эти знания в умах людей. Он стремился выстроить с обществом особо доверительные отношения, свободные как от бюрократического официоза, так и от неблагообразия тех форм публичных дискуссий, которые получили широкое распространение к концу XIX века. Традиционная форма обращения к обществу через печать для этой цели не вполне годилась, поскольку, по мнению Победоносцева, вела к огрублению, опошлению даже правильных по сути идей. Именно такая участь, считал он, постигла его однокашника И. С. Аксакова, основавшего в 1880 году газету «Русь». «Ах, и Иван Сергеевич должен был бы понять, — сокрушенно писал обер-прокурор Е. Ф. Тютчевой, — что поприще, на к[ото]ром он подвизается, есть рынок с гамом и шумом: как бы чисты ни были его побуждения и намерения, всякое слово его проносится по рынку… получает оттенок пошлости»{333}. Необходимы были иные, более прямые и непосредственные средства воздействия на общественное мнение, которые позволили бы избежать «рынка» и «грязи» газетно-журнальной полемики. Одним из таких средств стали для царского советника публичные речи, как правило, морально-назидательного характера, с которыми он выступал в связи с крупными событиями в жизни государства и Церкви.
Само по себе произнесение торжественных речей, по духу сильно напоминавших проповеди, идеально соответствовало возвышенным представлениям сановника о своем предназначении как духовного наставника, воспитателя общества. Потребность в подобных выступлениях, по мысли обер-прокурора, становилась в 1880-е годы особенно насущной, ибо они происходили на фоне пассивной или уклончивой позиции многих церковных иерархов, коим, казалось бы, по сану пристало поучать общество. Архиереи предпочитали хранить молчание, выражая таким образом скрытый протест против подчинения Церкви государству, а некоторые просто боялись навлечь на себя взыскание, если их речь кому-то из власть имущих покажется неуместной. Победоносцеву же эта позиция казалась недопустимой, и он пытался восполнить возникавший духовный вакуум произнесением собственных речей. «Замечаю, — писал он Е. Ф. Тютчевой, — что некоторые духовные особы как будто морщатся от речей моих и ворчат — на сторону… Но кто же мешает им говорить?.. А я считаю себя вправе говорить в подобных случаях, хотя и без рукоположения»{334}.
В самом начале своего обер-прокурорства Победоносцев задумал произнести речь, которая имела бы символическое значение, прозвучала бы до известной степени как программа его деятельности на посту главы духовного ведомства. Именно таков был смысл его выступления перед выпускницами Ярославского училища для девиц духовного звания, посвященного памяти императрицы Марии Александровны и состоявшегося 9 июня 1880 года, на следующий день после знаменитой Пушкинской речи Достоевского. Свою речь обер-прокурор не без умысла противопоставил слишком шумным и суетным, с его точки зрения, столичным торжествам, собравшим крупнейших представителей российской интеллигенции. «Я… хотел, — писал Победоносцев Достоевскому, — сказать слово… не на журнальных столбцах, которые опротивели мне своей ложью, а на чистом месте простым душам, способным любить и верить»{335}.
Мероприятия, посвященные открытию памятника Пушкину, обер-прокурор раздраженно описывал в послании епископу Амвросию (Ключареву) как «какой-то вселенский собор литераторов», «новый Вавилон», который «совсем не приличествует Москве православной»{336}. Наиболее чуткие современники немедленно уловили смысл, заложенный в выступлении Победоносцева, до известной степени скрыто полемизировавшего с идеями Достоевского. К. Н. Леонтьев в статье «О всемирной любви» превознес выступление обер-прокурора, воспевавшее смирение, самоотречение и простоту как главные христианские добродетели, и критически отозвался о речи Достоевского, слишком тесно, по его мнению, увязывавшего христианство с принципами светского гуманизма.
Не ограничиваясь публичными речами, глава духовного ведомства избрал для воздействия на общественное мнение и такой способ, как издание малым тиражом «для немногих» записок и брошюр, посвященных волновавшим его вопросам. Подобная форма, по мысли обер-прокурора, позволяла ему донести свою точку зрения до более широкого круга единомышленников, чем тот, что собирался на его выступления, и в то же время избежать огрубления, профанации, неизбежно связанной с обнародованием своих идей путем публикации в многотиражных изданиях. «Время такое, — писал Победоносцев по поводу одного из своих изданий, — что в публику пускать разумное слово небезопасно: все газеты встретят его пошлыми ругательствами. Пусть идет книжка к тем, кто понял, — может, так, распространяясь от одних [к] другим, она произведет больше действия»{337}. В таком виде обер-прокурором были изданы в 1881 году записка профессора Московской духовной академии Николая Ивановича Субботина о старообрядцах, в 1887-м — брошюра сотрудника духовного ведомства Евфимия Михайловича Крыжановского о так называемых предбрачных подписках, касавшаяся взаимоотношений православия и лютеранства в Прибалтике, в 1901 году — сочинение С. А. Рачинского «Absit omen[19]», посвященное вопросам народного образования, и др.
Публичные речи перед избранной аудиторией, издание записок «для немногих», надеялся обер-прокурор, помогут ему наладить эффективный механизм воздействия на общественное мнение. Однако, видимо, всего этого ему не хватало и он вынужден был искать всё новые способы донесения до общества своих воззрений. Победоносцев стремился встречаться с широким кругом людей, бывать там, где собирались «властители дум», чтобы оказать на них влияние. Обер-прокурор был завсегдатаем популярного в столице книжного магазина Маврикия Осиповича Вольфа, игравшего роль своеобразного политического салона: несмотря на занятость, «засиживался по целым часам», высказывая в беседах с посетителями свои излюбленные мысли, «как будто желая, чтобы они получили широкое распространение»{338}. Средством донесения его взглядов до зарубежной общественности обер-прокурору, видимо, служили многочисленные неофициальные встречи с послами европейских государств, которых он очень любил включать в круг своих собеседников, а иногда — как в случае с послом Франции в России Морисом Бомпаром — фактически сам напрашивался на общение с ними. Однако какие бы индивидуализированные и доверительные способы взаимодействия с обществом ни пытался найти (и даже изобрести) Победоносцев, было ясно, что в этой сфере он не мог обойтись без опоры на периодическую печать, при всей своей неприязни к ней.
Разумеется, выстраивая отношения с периодическими изданиями, глава духовного ведомства в первую очередь ориентировался на те, которые имели консервативный характер или хотя бы консервативный оттенок: газеты «Московские ведомости» и «Новое время», журналы «Русский вестник», «Гражданин», «Русский архив», а позднее, в 1890-е годы, — «Русское обозрение». Все эти издания обер-прокурор стремился использовать, если иные способы обнародования своих взглядов и воздействия на общественное мнение по каким-то причинам казались ему неподходящими. Так, когда Победоносцеву потребовалось «непрямым» способом заявить, на каких принципах, с его точки зрения, должно базироваться церковное управление, он организовал публикацию в бартеневском «Русском архиве» давнюю (относящуюся к 1850-м годам) записку известного церковно-общественного деятеля Андрея Николаевича Муравьева. Журнал Бартенева, формально посвященный лишь вопросам истории, мог, по мысли обер-прокурора, рассматриваться как подходящая «нейтральная почва» для обсуждения церковных вопросов{339}. В дальнейшем — видимо, с той же целью — Победоносцев организовал в «Русском архиве» публикацию ряда статей сотрудника духовного ведомства Игнатия Климентьевича Зинченко по злободневным вопросам (о женском образовании, начальной школе и др.).
Вынужденно обращаясь к органам периодической печати, российский консерватор в соответствии со своими воззрениями стремился влиять на их деятельность, максимально отдалив их от всего, что было связано с полемикой, «бранью и криком», усиливая в них элемент поучительный, назидательный. «Вот что следовало бы перепечатывать нашим духовным журналам, а они сочиняют передовые статьи, наполняя их дребеденью»{340}, — писал Победоносцев епископу Амвросию (Ключареву) по поводу присланной последним биографии сельского священника, одного из тех, кто являл в глазах обер-прокурора идеал «скромного работника», трудящегося «в узком кругу». То, что приличествовало духовным журналам, вполне могло (и должно было, считал Константин Петрович) стать основой для публикации в журналах светских. Милый сердцу консервативного сановника назидательный облик предстояло, в частности, обрести журналам, находившимся в особо сильной зависимости от него: «Гражданину» в 1880-е годы и «Русскому обозрению» в 1890-е. Оба издания должны были, по предложению обер-прокурора, регулярно перепечатывать статьи из церковных журналов и газет, подробно сообщать о важных событиях в церковной жизни, публиковать проповеди духовных лиц, жизнеописания священников, учителей и миссионеров — особенно тех, кто трудился в глубинке, «в безвестности».
Считая себя вправе определять, в рамках воздействия на духовную жизнь общества, характер консервативных периодических изданий, Победоносцев властно вмешивался в их деятельность, стремясь в некоторых случаях влиять на детали редакционной политики. Консервативным журналистам, в частности, ни в коем случае не следовало проявлять сочувствие принципу веротерпимости, выказывать симпатии представителям инаковерия, прежде всего старообрядцам. Деятельность духовного ведомства требовалось освещать именно в указанном обер-прокурором духе. По команде Победоносцева консервативные издания должны были начинать кампании в поддержку мероприятий Синода: учреждения церковно-приходских школ, борьбы с неправославными исповеданиями в рамках миссионерской деятельности и др. В издания консервативного толка направлялись для публикации сочинения самого Победоносцева и разнообразные материалы, освещавшие различные стороны деятельности церковных институтов. Особое значение для обер-прокурора имели взаимоотношения с двумя ведущими органами консервативного направления — «Московскими ведомостями» и «Гражданином».
Контакты Победоносцева с М. Н. Катковым, редактором «Московских ведомостей» и «Русского вестника», начавшиеся еще во второй половине 1850-х годов, стали особенно тесными к концу царствования Александра II. В период общественно-политического кризиса рубежа 1870—1880-х годов Константин Петрович тесно сотрудничал с Катковым на поприще борьбы против либеральных бюрократов и, как отмечалось выше, делился сведениями о происходящем в правительственном «закулисье». Подобным же образом и в то время, и позднее поступали многие сановники, стремившиеся с помощью прессы подорвать позиции своих конкурентов. Это привело к тому, что в 1880-е годы редактор «Московских ведомостей», наиболее искусно маневрировавший в мире околоправительственных интриг после низвержения Лорис-Меликова и других либеральных бюрократов и обретший репутацию «оракула», получил немалый вес в правящих сферах: иной раз в соответствии с его рекомендациями смещались и назначались высокопоставленные чиновники, принимались различные правительственные меры и даже определялся курс властей на тех или иных направлениях государственной политики.
Разумеется, подобная ситуация в корне противоречила воззрениям Победоносцева и на роль прессы в обществе, и на сущность самодержавной власти и, казалось бы, должна была вызвать его протест. Однако он мирился с ней, рассчитывая использовать московского публициста в качестве оружия против всё еще остававшихся в правительстве либералов. Кроме того, консервативный сановник не мог не сознавать идеологической, пропагандистской роли катковских изданий. «Катков, — писал он Александру III, — очень дорог своей газетой именно теперь, в эпоху смуты… когда его не будет, решительно некем будет заменить его в нашей распущенной и бедной серьезными талантами печати»{341}. Обер-прокурор всячески оберегал московского публициста от неприятностей, которые тот навлекал на себя всё более напористым, подчас бесцеремонным вмешательством в высшую политику. Так, именно Победоносцев спас «Московские ведомости» от вынесения в 1887 году правительственного предостережения (фактически — официального выговора), после того как Катков, не довольствуясь своим влиянием на внутриполитическую деятельность власти, попытался воздействовать и на внешнеполитическую. Предостережение, наставлял обер-прокурор царя, «будет истолковано в смысле поворота нашей политики… Это будет крайним смущением для массы читателей русских… будет утратой для правительства силы весьма значительной, силы нравственной»{342}.
Защищая Каткова от недовольства царя и сановников, Победоносцев в то же время пытался в меру сил сдерживать напор консервативного журналиста, не допустить складывания ситуации, когда решение важнейших политических вопросов слишком явно переместилось бы в редакцию «Московских новостей». «Потерпите еще несколько времени и воздержитесь от решительных заявлений», — писал обер-прокурор Каткову в мае 1882 года касательно готовившейся отставки Игнатьева. Ранее, в марте, он рекомендовал московскому публицисту «отнестись как можно скромнее» к назначению на должность министра народного просвещения Делянова — катковского выдвиженца, на государственном поприще во всём следовавшего указаниям своего патрона. «Мне как-то болезненно думать, что этот, в сущности, ничтожный случай может быть поводом к столкновению с властью»{343}, — писал Победоносцев Каткову в 1884 году, убеждая не раздувать разногласия с Министерством внутренних дел по одному из спорных вопросов. Большого влияния на консервативного публициста эти увещевания не оказали. Не меньше Победоносцева убежденный в собственной правоте, он продолжал напористо расширять сферу своего влияния в правительственных кругах и с нараставшим раздражением воспринимал предостережения соратника по консервативному лагерю. В дальнейшем это будет способствовать углублению непреодолимых разногласий в консервативном лагере.
По схожему с катковским сценарию разворачивалось взаимодействие Константина Петровича с другим видным публицистом-консерватором — В. П. Мещерским, хотя отношения с ним и имели заметную специфику. Мещерский, по возрасту близкий к Александру III, был другом его юности и входил в то время в его ближайшее окружение. Победоносцев как воспитатель Александра Александровича, разумеется, хорошо знал князя и до известной степени симпатизировал ему, помогал в издании учрежденного в 1872 году журнала «Гражданин», публиковал там собственные статьи. Вместе с тем экстравагантное, на грани эпатажа поведение Мещерского, его бестактность, граничившая с безнравственностью, вызывали неудовольствие консервативного сановника, и он не раз предостерегал цесаревича от слишком тесных контактов с князем. Лишь чрезвычайные обстоятельства общественно-политического кризиса рубежа 1870—1880-х годов, требовавшие, по мнению Победоносцева, консолидации вокруг престола всех консервативных сил, побудили обер-прокурора взять «проказника» под свое покровительство. Константин Петрович помог князю восстановить разорванные отношения с Александром III (в начале 1880-х годов тот общался со старым другом исключительно через обер-прокурора) и улучшить репутацию «Гражданина» в литературном мире. Разумеется, взамен глава духовного ведомства стремился как можно шире использовать страницы «Гражданина» в своих интересах.
Мещерский прекрасно понимал, кому обязан улучшением своего положения и в литературном мире, и в придворных сферах, и относился к Победоносцеву подобострастно. «Обнимаю Вас, Бог с Вами, милый, дорогой и родной, — писал он обер-прокурору в 1881 году. — Вы всегда были моим другом, наставником… Будьте мне отцом в этом деле (взаимоотношениях с Александром III. —А. П.)»{344}. Победоносцев, считавший, что «проказник» полностью от него зависит, вел себя с ним бесцеремонно, жестко одергивая при любых попытках выйти из-под контроля. «Попридержите теперь перо»; «Что вы пишете, есть вздор»; «Что, Вы объявляете, что ли, Высочайшие] пов[еления]?»; «Хотел прочесть Вам целую лекцию о том, как надо возражать автору письма в защиту судебного] ведомства]{345}» — эти и другие фразы свидетельствуют о довольно невысокой оценке им Мещерского. Очевидно, обер-прокурор считал свою власть над консервативным публицистом безграничной. В этом вопросе, как и во многих других, ему впоследствии доведется пережить разочарование, однако в начале и середине 1880-х годов его позиции в отношении воздействия на консервативную прессу казались чрезвычайно прочными.
Подводя итог обзору деятельности Победоносцева в идеологической сфере, нужно подчеркнуть, что распространенная среди историков и современников точка зрения, будто он был слабым политиком, полностью лишенным позитивного начала, представляется не вполне обоснованной. Стремление оказать воздействие на общественное сознание, духовно-идеологическую жизнь общества, выступить своеобразным «наставником» составляло суть программы консервативного сановника, которую он совершенно сознательно противопоставлял административно-законодательной деятельности, преобразованию учреждений. Эта программа, в целом очень архаичная, была в то же время далеко не однозначным явлением. Возможно, придавая столь большое значение вопросам воздействия на общественное сознание, обер-прокурор в какой-то степени предвосхитил повышенную идеологизацию всех сторон общественной жизни, характерную для наступавшего XX века. Не случайно Р. Бирнс заметил, что характерное для обер-прокурора стремление сделать свою точку зрения максимально широко известной, донести ее до разных слоев общества — это манера поведения, типичная для политика XX столетия{346}. Так или иначе, повышенный интерес обер-прокурора именно к вопросам идеологии, его стремление занять по отношению к обществу позицию «воспитателя» действительно делали его в глазах современников весьма колоритной фигурой, достаточно резко выделявшейся на фоне большинства сановников. Одним из последствий предпринятой Победоносцевым попытки играть роль «всероссийского наставника» стало его неизбежное столкновение с теми выдающимися современниками, которые также претендовали на эту роль. Наиболее известными из них были Лев Николаевич Толстой и Владимир Сергеевич Соловьев.
«Решаюсь еще раз (хотя бы только для очищения своей совести, но и не без некоторой надежды на лучший успех) обратиться к Вам как к человеку рассудительному и не злонамеренному… Видит Бог, теперь я отрешаюсь от всякой личной вражды, отношусь к Вам как к брату во Христе»{347} — с такими словами в 1892 году обратился к Победоносцеву знаменитый философ В. С. Соловьев, давно разошедшийся с ним во мнениях по основным мировоззренческим вопросам и посвятивший в 1880-е годы едва ли не основную часть своих работ резкому обличению политики, проводимой духовным ведомством во главе с обер-прокурором. Письмо Соловьева, конечно, не приведшее ни к каким результатам, стало одним из ярких проявлений сложившейся к этому времени своеобразной традиции личных обращений к обер-прокурору, в рамках которой оппоненты пытались переубедить консервативного сановника, раскрыть ему глаза на изъяны проводимой им политики, убедить его от этой политики отказаться.
За 11 лет до обращения Соловьева, в марте 1881 года, письмо Победоносцеву направил Л. Н. Толстой, тогда еще не ставший его непримиримым врагом, но, безусловно, уже чувствовавший разделявшую их дистанцию. Письмо касалось вопроса, волновавшего в то время многих в России: возможного помилования организаторов убийства Александра II (с подобным призывом в те дни выступал и Соловьев). «Я знаю Вас за христианина, — писал Толстой, — и, не поминая всего того, что я знаю о Вас, мне этого достаточно, чтобы смело обратиться к Вам с важной и трудной просьбой»{348}.
Излишне говорить, что обращение великого писателя, как и написанное годы спустя письмо Соловьева, последствий не имело, а надежда на диалог с сановником, которой тешил себя Толстой, вскоре сменилась ожесточенным противостоянием. И всё же сам факт обращений великого писателя и философа к «русскому Торквемаде» нельзя сбрасывать со счетов. Он свидетельствует, что наиболее вдумчивые современники, даже относившиеся резко критически к воззрениям обер-прокурора, по словам современных ученых Р. А. Гальцевой и И. Б. Роднянской, не просто видели в нем «душителя свободы, внутренне монолитного и закоснелого», а признавали «трагическую, всё же, личность»{349}. При всей жесткости применявшихся консервативным сановником репрессивных мер историю его взаимоотношений с великим писателем и философом нельзя воспринимать исключительно как процесс полицейских гонений. Скорее, это была своеобразная «битва пророков» — противоборство различных идейно-религиозных концепций, каждая из которых имела свою логику и претендовала на целостное видение и указание путей решения стоявших перед страной проблем.
Концепции Толстого и Соловьева уходили корнями в переломный, во многом катастрофический для России период конца 1870-х — начала 1880-х годов с его многочисленными потрясениями на внутри- и внешнеполитической арене. Следовавшие друг за другом масштабные катаклизмы, после Великих реформ наложившиеся на трансформацию глубинных основ российского жизнеустройства, побуждали современников ставить и пытаться решать вопросы глобального характера, касавшиеся судеб России и всего мира. Владимира Соловьева эти размышления подтолкнули к мысли о вселенском предназначении России и Русской православной церкви, реализовать которое, однако, удастся лишь при условии введения в стране максимальной свободы совести. Церковь, по мысли Соловьева, должна была, сбросив оковы государственной опеки, вступить в свободный диалог с неправославными конфессиями (прежде всего с католицизмом), начать активно взаимодействовать со светской культурой, что позволило бы преобразовать жизнь общества на подлинно религиозных началах.
Иным был ход духовной эволюции Льва Толстого, в исканиях которого главными движущими мотивами были крайне резкая критика лицемерия, неискренности всей современной цивилизации, стремление переустроить жизнь общества на началах, которые казались ему простыми, понятными и «разумными», отбросить всё, что эту «разумность» затемняло. В числе институтов, с точки зрения писателя, мешавших обществу устроиться на «разумных» началах, очень скоро оказалась и традиционная Церковь с ее иерархией, обрядностью, верой в чудесное и непознаваемое. Неудивительно, что трактаты и брошюры по религиозным вопросам, которые Толстой стал публиковать с начала 1880-х годов, очень быстро вошли в противоречие с официальным церковным учением, что не могло не вызвать крайне негативной реакции Победоносцева. Таким образом, религиозные учения великого писателя и выдающегося философа были совершенно неприемлемы для консервативного сановника. Вместе с тем отношение обер-прокурора к двум «пророкам» менялось в разные периоды его деятельности.
Выступления и статьи Владимира Соловьева бывший наставник царя воспринимал на первых порах благожелательно, поскольку философ на заре своей деятельности (вторая половина 1870-х годов) был достаточно близок к консервативным и славянофильским кругам, примыкал к движению в поддержку балканских славян, сотрудничал с журналом «Гражданин». Стремление молодого магистра философии поставить в центр своих рассуждений вопросы религиозного свойства в целом совпадало с намерениями Победоносцева, готовившегося занять пост главы духовного ведомства, возвысить роль религии и Церкви в жизни общества. Побывав в 1878 году вместе с Достоевским на соловьевских «Чтениях о богочеловечестве», Победоносцев оценил их весьма высоко, усмотрев в них «возбуждение интереса к идеальным предметам и понятиям». Отметив в письме Е. Ф. Тютчевой, что «Соловьев, неоспоримо — молодой человек с талантом и знаниями», будущий обер-прокурор подчеркнул важнейшую, с его точки зрения, особенность лекций философа: «До сих пор ни разу не вырвалось у него ни одно из тех бестактных выражений, которые слышатся у нас всякий раз, когда бывает попытка секуляризовать в аудитории для публики священные предметы».
Безусловно, концепция Соловьева, до известной степени нацеленная именно на «секуляризацию священных предметов», рано или поздно должна была столкнуться с взглядами Победоносцева. И такое столкновение произошло уже в ходе «Чтений о богочеловечестве»: после того как философ назвал учение о вечных муках грешников в аду «гнусным догматом», консервативный сановник расценил подобный выпад как «болезненное бесстыдство самолюбия», увидел в нем проявление самочинных умствований, нежелание подчиняться традиционным воззрениям, далеко не во всём постижимым человеческим умом{350}. В дальнейшем обер-прокурор не раз заявлял, что на ложный путь Соловьева увлекли чрезмерное самомнение, гордыня и индивидуализм, недостаток смирения. «Вот до какого безумия, — писал Победоносцев Александру III в 1888 году по поводу книги философа «Русская идея», — мог дойти русский умный и ученый человек… Гордость, усиленная еще глупым поклонением со стороны некоторых дам, натолкнула его на этот ложный путь»{351}.
Если в деятельности Соловьева консервативный сановник поначалу усматривал здоровые начала, которые впоследствии были испорчены самолюбием, то к духовным исканиям Толстого сразу же отнесся резко отрицательно. С его точки зрения, никакой серьезной основы под этими исканиями не просматривалось. «Художник в душе с сильным воображением, — писал Победоносцев епископу Амвросию, — он в течение всей своей жизни перебрасывался от одного дела к другому, от одной странной мысли к другой, еще более странной, и всему, за что брался, отдавался со страстным увлечением»{352}. Очередным (и, по мнению обер-прокурора, не менее легковесным, чем все остальные) увлечением Толстого стало стремление переосмыслить религиозное учение, причем опять же, как и в случае с Соловьевым, решающую роль сыграло самолюбие: писатель «вообразил, что первый из смертных уразумел Евангелие, и начал толковать его с цинизмом, отвергая всю историческую часть и отрицая Церковь»{353}. И писатель, и философ в силу гордыни и самомнения оказались, по мнению Победоносцева, повинны в тяжелейшем грехе — стремлении противопоставить себя массе «простых людей», смиренно следующих традиционному учению Церкви и составляющих в силу этого наиболее здоровую часть социума, залог общественной стабильности. В подобной ситуации борьба против самозваных пророков приобретала характер не примитивных полицейских гонений, а битвы за будущее России, каким оно виделось главе церковного ведомства.
Применительно к Владимиру Соловьеву ситуация для Победоносцева осложнялась тем, что философ, изначально входивший в круг консервативной, религиозно настроенной интеллигенции, стремился по-своему истолковать ряд близких обер-прокурору идей, которым тот желал придать собственную трактовку. Так, в 1881–1883 годах Соловьев выступил с тремя речами в память Достоевского, интерпретируя взгляды великого писателя в духе своих воззрений на религиозную свободу и вселенское предназначение Русской православной церкви. Надо отметить, что для подобных интерпретаций у философа были определенные основания. По мнению современных исследователей, некоторые его умозаключения, в частности относительно догмата о муках грешников, повлияли на воззрения Достоевского, отразившиеся в «Дневнике писателя» и «Братьях Карамазовых». Показательна и полемика — отчасти открытая, отчасти опосредованная — между консерваторами по поводу Пушкинской речи Достоевского. Победоносцев, по сути, примкнувший к весьма критической оценке идей Достоевского, высказанной К. Н. Леонтьевым, без комментариев переслал писателю статью Леонтьева, таким образом, солидаризовавшись до известной степени с ее основными положениями. Соловьев же защищал идеи Пушкинской речи на страницах аксаковской «Руси»{354}.
Подобное положение дел представлялось Победоносцеву чрезвычайно опасным, поскольку он прекрасно сознавал значение духовного наследия писателя и для культурной, и для идейно-политической жизни страны и сам претендовал на роль монопольного истолкователя его идей — в духе представлений о спасительности «простоты», необходимости смирения и покорности, а вовсе не призывов к переосмыслению традиционных духовных начал. По поводу второй речи Соловьева о Достоевском Победоносцев с возмущением писал Е. Ф. Тютчевой: «Ведь они подлинно думают и проповедуют, что Достоевский создал какую-то новую религию любви и явился новый пророк в русском мире и даже в русской Церкви!»{355} — указывая местоимением «они» на крайне опасный круг единомышленников, складывающийся вокруг Соловьева. Стремясь, чтобы этот круг не достиг сколько-нибудь широких размеров, глава духовного ведомства стал налагать самые жесткие ограничения на все публичные выступления философа, в частности, в 1883 году пытался воспрепятствовать произнесению им третьей речи в память Достоевского.
Что касается Толстого, то в его творчестве, помимо неприемлемых для обер-прокурора религиозных идей, особенно опасным казалось обращение к теме «простого народа», изображение его духовного мира и повседневной жизни совсем не в тех тонах, как они виделись Победоносцеву. Это грозило подорвать основы всей идейно-политической концепции консервативного сановника, который обосновывал существование в России самодержавия и традиционной церковности тем, что эти институты полностью соответствовали духовным потребностям «простых людей», а сами эти люди составляли наиболее здоровую часть русского общества. Широкое распространение сочинений Толстого при равнодушии или даже попустительстве правительства было опасно, полагал обер-прокурор, и тем, что могло привести к отчуждению народа от власти. «Лучшие, здоровые, честные представители народа, — писал Победоносцев Александру III по поводу толстовской «Власти тьмы», — будут оскорблены в лучших своих ощущениях»{356}. В связи с этим глава духовного ведомства, как отмечалось выше, принял особенно строгие меры к тому, чтобы пьеса не дошла до зрителей и читателей.
Победоносцев стремился держать все публикации Толстого и Соловьева под строгим надзором. По его настоянию в 1883 году была запрещена книга Толстого «В чем моя вера?» — несмотря на то, что жена писателя лично просила обер-прокурора разрешить выпуск сочинения. Впоследствии запрету подверглись также «Народные рассказы» и «О жизни». Нарекания обер-прокурора вызвала и «Крейцерова соната». Когда Софья Андреевна Толстая, добившись в 1891 году аудиенции у Александра III, сумела получить от него разрешение на публикацию этого произведения, Победоносцев, уже несколько лет не пользовавшийся прежним расположением царя, счел необходимым обратиться к нему с длинным письмом, детально описав, какой вред наносят обществу сочинения писателя{357}. В том же году в письме начальнику Главного управления по делам печати Е. М. Феоктистову обер-прокурор призывал удвоить бдительность относительно произведений великого писателя в связи с тем, что тот дал разрешение всем желающим свободно переиздавать их{358}.
Что касается Соловьева, то значительная часть его сочинений, выходивших в свет в 1880—1890-е годы — книга «Русская идея», статьи «О духовной власти в России», «Немецкий подлинник и русский список», «О подделках», «Наш грех и наша обязанность» и др., — так или иначе привлекала внимание Победоносцева, который требовал принятия репрессивных мер по отношению к опубликовавшим их изданиям. После выступления Соловьева в 1891 году в Московском психологическом обществе с рефератом «О причинах упадка средневекового миросозерцания» различные ученые организации и добровольные общества получили предписание не предоставлять трибуну ему, Толстому и председателю Психологического общества Николаю Яковлевичу Гроту. В данном случае сработала уже утвердившаяся в консервативных кругах тенденция усматривать в каждом выступлении философа политическую подоплеку. Хотя реферат в целом был посвящен достаточно отвлеченным вопросам — критике ритуализма и догматизма средневекового христианства, присущего ему чрезмерного акцентирования на обрядности и недостаточного внимания к преобразованию общественных порядков, — в нем был усмотрен выпад против Церкви в современной России и политики духовного ведомства во главе с Победоносцевым.
Начало 1890-х годов, отмеченное новым обострением общественно-политической ситуации в стране, стало во многих отношениях апогеем противостояния Победоносцева с Толстым и Соловьевым. В обстановке ужесточения национальных и религиозных гонений (к примеру, выселения евреев из Москвы в 1891 году), недорода, голода и последовавшей за ними эпидемии холеры в выступлениях «пророков», воспринимавших социально-политические события как предзнаменования глобальных потрясений, начали звучать особенно напряженные, апокалиптические ноты. У обер-прокурора они вызывали резкое неприятие. Дело было не только в содержании статей и публичных выступлений писателя и философа — хотя, безусловно, протесты против гонений на евреев и призывы к обществу самостоятельно, вне правительственного контроля, заняться решением проблемы голода были для Победоносцева неприемлемы. Обер-прокурора беспокоило, что ложные, сего точки зрения, пророки в обстановке общественной нестабильности обретают новые возможности для своего «учительства» и могу вытеснить его с кафедры «всероссийского наставника». «Толстой по поводу голода пишет свои полоумные воззвания, — возмущенно сообщал глава духовного ведомства Рачинскому, — Соловьев пророчески завывает вслух народа (так в тексте. — А. П.) — и масса безумной, ошалевшей молодежи на всё это отзывается. Опять раздаются крики — идти в народ — затем, чтобы просвещать и звать его — куда?»{359}
Эсхатологические искания, в 1890-е годы особенно характерные для Соловьева, казались Победоносцеву чем-то непонятным и даже опасным, грозящим подрывом устоев существующего порядка. «Вокруг — кажется, сплошное царство полоумных»{360}, — писал обер-прокурор О. А. Новиковой в 1900 году по поводу соловьевских «Трех разговоров о войне, прогрессе и всемирной истории». В преддверии XX века, большинство культурных новаций которого было глубоко чуждо российскому консерватору, деятельность Толстого и Соловьева воспринималась в духе стремительно распространявшегося в то время учения о «сверхчеловеке». Писатель и философ с их страстью к учительству, претензиями на способность прозревать будущее человечества, стремлением открыть обществу некую новую истину казались Победоносцеву воплощением именно этого, «сверхчеловеческого» типа. «Знаменательное это явление, — делился обер-прокурор своим мнением с Рачинским, — что к исходу XIX столетия стал у нас выступать и входить в моду тип человека Ubermensch'a[20] и пошли подражатели и пророки, сами не ведающие, что проповедуют»{361}. Безусловно, обвинение Толстого и Соловьева в стремлении играть роль «сверхчеловеков» еще раз подчеркивало глубокое неприятие Победоносцевым и их учения, и общественно-политической позиции.
И всё же, как ни парадоксально, обер-прокурор не смог ограничиться отрицательным отношением к писателю и философу. В письмах единомышленникам он постоянно поминал его таланты, как будто надеясь, что они изменят свою позицию и их дарования будут направлены на достижение «правильных» целей. «Жаль человека, — писал Рачинскому о Соловьеве глава духовного ведомства в 1898 году, — что, как не тщеславие пустое, вздорное побуждает его выходить на подмостки и рисоваться перед невежественной толпой… А сколько было у этого человека способности и учености». Весть о смерти философа, по словам Победоносцева, «глубоко опечалила» его: «Так-то смерть уносит у нас людей с духом и силой таланта. В этом человеке была живая душа, и горячая»{362}.
Создается впечатление, что сами по себе попытки Соловьева (а отчасти и Толстого) обратиться к осмыслению религиозных вопросов в некоторых случаях всё же вызывали у Победоносцева положительную реакцию, особенно на фоне широко распространявшихся во второй половине XIX века тенденций неверия и религиозной индифферентности. В 1890-е годы глава духовного ведомства одобрительно или, по крайней мере, без явной враждебности воспринял и некоторые произведения Толстого — к примеру, статью «Религия и нравственность», сочинение «Три притчи»{363}. Но, пожалуй, ярче всего противоречия в позиции Победоносцева выявились в его оценке «Крейцеровой сонаты».
Обер-прокурор, видимо, долгое время не знал, как отнестись к этому сочинению Толстого. Колебания его были не случайны. Мучительный поиск спасительной «простоты» (пусть и понимаемой по-разному) в общественных отношениях и духовной жизни, острая неприязнь к «развращенным» нравам высшего общества служили основой для морализма, явно сближавшего сановника с писателем, хотя во многих других отношениях они были антиподами. «И всё-таки правда, правда в этом негодовании, с которым автор относится к обществу и его быту, узаконяющему разврат в браке, — сообщал обер-прокурор Феоктистову по поводу «Крейцеровой сонаты». — Произведение могучее. И когда я спрашиваю себя, следует ли запретить его во имя нравственности, я не в силах ответить: да»{364}.
По сути, и Победоносцев, и Толстой, каждый по-своему, отразили в своих воззрениях глубокий духовный кризис пореформенной России, выразившийся в охватившем многих образованных людей недоверии к цивилизации и высокой культуре, в восприятии их как чего-то лишнего, «грязного», несущего опасность, в стремлении укрыться от этой опасности в народной «простоте», отыскать в ней подлинные начала нравственной жизни. Проблема заключалась в том, что писатель и обер-прокурор понимали эту «простоту» по-разному. Для Толстого истинные начала народной жизни могли быть открыты миру лишь после того, как с них спадет всё внешнее, наносное, в том числе «суеверия», вера в чудеса, в которых он видел обман и предрассудки. Для Победоносцева же именно вера в сверхъестественное, приверженность «простых людей» исконному благочестию и основам традиционной (самодержавной) государственности и были наилучшими гарантами сохранения «естественного» уклада народной жизни от разрушительного влияния современности. Провозглашая этот уклад основой общественной стабильности, обер-прокурор в то же время не мог не видеть, что в пореформенную эпоху тот подвергается всё более тяжелым испытаниям, что предоставленные самим себе народная «естественность» и «простота» обрекаются на разрушение. Требовалось всячески укрепить спасительные свойства, хранящиеся в недрах духовной жизни народа, в том числе и применением новейших средств идеологической, культурной, просветительной работы. Подобные соображения легли в основу разработанной Победоносцевым программы развития церковных школ для народа, которая стала одним из самых заметных его начинаний на посту главы духовного ведомства.
Создание церковных школ для народа (в рамках этого понятия объединялись церковно-приходские школы и более простые по содержанию образования школы грамоты) явилось одним из тех начинаний консервативного сановника, благодаря которым он получил особенно широкую известность. Эти учебные заведения, к началу 1880-х годов пребывавшие в глубоком упадке, в период обер-прокурорства Победоносцева пережили колоссальный рост: в 1881 году их насчитывалось всего 4440 с 106 385 учащимися, а к 1903 году их количество было доведено до 44 421 с 1 909 684 учащимися. Причем численность школ духовного ведомства росла опережающими темпами по сравнению со светскими — прежде всего, земскими школами, создававшимися органами местного самоуправления, а также «образцовыми» школами, учреждавшимися непосредственно Министерством народного просвещения[21]. В 1903 году церковные школы для народа составляли около половины всех начальных учебных заведений России, в них обучалась примерно треть российских детей, получавших начальное образование[22]. Что касается финансовой поддержки церковных школ со стороны государства, то увеличение этого показателя, видимо, вообще не имело аналога ни в российской, ни в мировой истории. Стартовав в 1881 году со скромной суммы 18 290 рублей, этот показатель к 1903 году вырос в 365 раз, достигнув астрономической величины — 10 341 916 рублей{365}.
Создание и развитие церковных школ для народа были для Победоносцева не просто одним, пусть и очень важным, пунктом программы его деятельности на посту руководителя духовного ведомства, но и глубоко личным делом, в которое он вкладывал массу эмоций и душевных сил. «Среди множества государственных дел, — вспоминал об обер-прокуроре один из его подчиненных, — Константин Петрович никогда не мог удержаться, чтобы не делать распоряжения о благоустройстве школ непосредственно от себя, помимо высшей инстанции церковно-школьного управления»{366}. Упоминавшееся выше Санкт-Петербургское братство во имя Пресвятой Богородицы, работавшее под непосредственным руководством обер-прокурора, не только занималось совершенствованием церковного пения, но и ведало созданием и поддержкой церковных школ для народа в столичной епархии.
Важнейшей составляющей церковной системы начального обучения стала Свято-Владимирская женская учительская школа при Воскресенском Новодевичьем монастыре, готовившая учительниц для начальных церковных училищ исключительно из крестьянских девочек, рекомендованных местными священниками. Ее выпускницы, по словам самого обер-прокурора, воспитывались «как миссионерки». Помимо общих знаний, необходимых для учительской профессии, они должны были владеть основами иконописи и церковного пения. С годами Свято-Владимирская школа всё больше становилась для главы духовного ведомства не просто одним из элементов образовательной системы, но и своеобразным убежищем от бурь современности, воспринималась Константином Петровичем как «единственное идиллическое затишье», «из атмосферы нравственной и умственной чистоты» которого ему удавалось выносить «утешительное успокоение духа»{367}.
Несомненно, создание и развитие системы церковных школ для народа рассматривалось Победоносцевым как одно из важнейших дел его жизни, главное наследие, которое он хотел оставить стране. Не случайно он завещал похоронить себя при храме Свято-Владимирской школы. Какой же смысл, какое содержание вкладывал Победоносцев в свою образовательно-воспитательную программу? Почему именно этот компонент играл в его воззрениях столь важную роль?
Значение «школьного» направления деятельности российского консерватора определялось той ролью, которую играл в его построениях «простой народ», а также пониманием, что столь ценимая им «простота», которая в его глазах была главным залогом нравственного здоровья народа, могла не выдержать столкновения с разлагающим влиянием современности. Необратимый характер перемен в традиционном укладе народной жизни, связанный с последствиями Великих реформ 1860-х годов, был для обер-прокурора очевиден. В письмах царю и другим адресатам он писал о «громадности поднявшихся в последнее время духовных и материальных запросов и потребностей», о том, что «народ шевелится повсюду и всюду ищет инстинктивно выхода из своей темноты и из бед своих»{368}. Становилось понятно, что народные массы, разбуженные отменой крепостного права, будут всё более активно выходить на общественно-политическую арену, приобщаться к образованию и культуре, знакомиться с новым для них кругом идей и знаний. По мнению Победоносцева, от того, какие именно идеи и знания войдут в этот круг, во многом зависели и прочность государства, и перспективы развития страны.
Тот вариант массового обучения, который предлагали народу деятели светской педагогики, работники земств и добровольных просветительских организаций, вызывал у Победоносцева резкий протест. Подобное обучение, на взгляд обер-прокурора, абсолютно не учитывало духовных потребностей народа, подменяло задачу морального совершенствования человека сообщением ему определенного набора искусственно скомпонованных знаний, оставляло в небрежении такую важную задачу школы, как воспитание. «Это, — писал он Рачинскому о деятелях светской педагогики, — слепые фанатики знания, на котором они помешаны, сами в сущности ничего не зная, и в особенности народа»{369}. Навязывая народу образование светское, слабо связанное с религией, работники земств и добровольных обществ как раз и проявляли насилие, нарушали свободу народа, о которой на словах так пеклись, и тем самым обрекали на непрочность собственные педагогические начинания. «Школа, — заявлял обер-прокурор, — становится одной обманчивой формой, если она не вросла самыми корнями своими в народ… Только та школа прочна в народе, которая люба ему, которой просветительское значение он видит и ощущает»{370}.
Считая систему образования, проповедуемую деятелями светской педагогики, глубоко вредной для народа, обер-прокурор всячески пресекал попытки расширить ее действие. В 1882 году фактически благодаря его усилиям было сорвано избрание видного деятеля либеральной педагогики барона Николая Александровича Корфа на пост заведующего московскими городскими училищами, находившимися в ведении Московской городской думы. Обер-прокурор настаивал на изъятии из начальных школ учебников, основанных на началах светской науки и принципах общего образования, — в частности знаменитого «Родного слова» К. Д. Ушинского. Заметным эпизодом деятельности Победоносцева стала его борьба против выдвинутого либеральными кругами в середине 1890-х годов проекта создания Общества ревнителей просвещения народа — общественной организации, которая независимо от правительственных структур ведала бы распространением в народе начального образования вплоть до придания ему всеобщего характера. Хотя проект имел немало сторонников в бюрократических и придворных кругах (в частности, на пост главы общества выдвигался двоюродный дядя Николая II великий князь Константин Константинович), по настоянию Победоносцева он был в конечном счете отвергнут царем, а Московский и Санкт-Петербургский комитеты грамотности, выдвинувшие его, фактически лишились автономии.
Негативно относясь к просветительским начинаниям земств и общественных организаций, глава духовного ведомства, как ни парадоксально, весьма скептически воспринимал и деятельность их антиподов — бюрократов из Министерства народного просвещения, усматривая в ней то же недостаточное внимание к религиозному компоненту обучения, высокомерное отношение к главным духовным потребностям народа. «Всякий раз, — писал он Рачинскому в 1880 году по поводу министерских отчетов, — меня возмущает тон, которым говорится о народе как о материи, подлежащей просвещению посредством науки в усовершенствованном методе обучения»{371}. В письмах обер-прокурора на протяжении многих лет встречались выпады против «ужасного Министерства Нар[одного] Просвещения и его деревянных агентов», сетования на то, что все сотрудники этого ведомства — «деревянные и бумажные люди»{372}. Понятно, что при таком отношении к министерству не приходилось особенно рассчитывать на его помощь. Действительно, явное и тайное противодействие министерских чиновников станет одним из главных препятствий развитию начальных церковных школ. Однако дело здесь было не только в ведомственных амбициях светских бюрократов и их обиде на несдержанного Победоносцева. Тот тип школы, который, надеялся обер-прокурор, со временем станет самым массовым в системе российского начального обучения, отличался большим своеобразием и довольно сильно расходился с основными постулатами педагогической науки, сложившимися ко второй половине XIX века.
Идеальная школа, какой она виделась обер-прокурору, должна была как можно меньше отличаться от семейной среды ученика; от учителя требовалось максимально избегать всех формальных приемов: оценок, экзаменов, использования в преподавании учебных книг. Знания и умения должны были накапливаться как бы сами собой, а усердие, проявленное учениками в процессе обучения, должно было цениться не ниже, чем объем заученных фактов. По Победоносцеву, личность учителя, его нравственный авторитет имели для успеха обучения гораздо большее значение, нежели применение учебников и специально разработанных методик. Чувство долга, привычка к послушанию, считал сановный педагог, формировались у ребенка главным образом в семье, незаметным, естественным путем, а школа должна была лишь продолжать линию этого органического, почти бескнижного воспитания.
Полагая, что школа должна как можно меньше отрывать ребенка от семейной среды, обер-прокурор, разумеется, выступал и против перемещения с помощью образования «простых людей» за пределы того социального слоя, к которому они принадлежали по рождению. В связи с этим Победоносцев протестовал и против введения в стране всеобщего начального обучения, и против внедрения в школьную систему общеобразовательных предметов, не носящих прикладного характера: «Отрывая детей от домашнего очага на школьную скамью с такими мудреными целями, мы лишаем родителей и семью рабочей силы, которая необходима для поддержания домашнего хозяйства, а детей развращаем, наводя на них мираж мнимого или фальшивого и отрешенного от жизни знания, подвергая их соблазну мелькающих перед глазами образов суеты и тщеславия»{373}.
Подобные заявления можно было истолковать как защиту привилегий имущих классов в сфере образования, проявление социального эгоизма. Противники обер-прокурора очень часто именно так и оценивали его высказывания. Однако сторонником каких-то особых прав для элиты Победоносцев, плебей по рождению, всё-таки не был. Выступая за ограничение образования для массы народа начальной стадией, консервативный сановник вновь действовал как охранитель народной «простоты», старавшийся предотвратить ее разрушение, которым грозило слишком широкое приобщение масс к миру высокой культуры.
Сохранению народной «простоты» должна была способствовать еще одна особенность начальной школы — ее учреждение на церковных началах, — без которой, по мнению Победоносцева, немыслимо развитие системы народного образования в России. Только представители приходского клира, сами близкие к народу в быту и по мировоззрению, могли вывести его из мрака невежества, не разрушив в то же время искони присущих ему чувств смирения и благочестия. «Если в среде этого сословия, — писал Победоносцев еще в 1860-е годы, — не найдется готовых народных учителей, то едва ли можно будет надеяться, что какое-либо другое сословие в состоянии будет выставить надежных учителей, которые в одинаковой мере пользовались бы и доверием правительства, и народным доверием»{374}. Именно приходские клирики и члены их семей, выпускники духовно-учебных заведений, а также сельские грамотеи, благочестивые прихожане из крестьян должны были составить основные кадры преподавателей в сельской школе. Специальную же подготовку учителей для такой школы глава духовного ведомства оценивал крайне негативно, считая, что она вносит элемент формализма в естественно вырастающую на местах систему образования. Создаваемые Министерством народного просвещения учительские семинарии воспринимались обер-прокурором как «чудовищные, противоестественные учреждения». «Половину учительских семинарий, — писал он Рачинскому, — я бы совсем уничтожил, ибо постановка фальшивая, и иная быть не может»{375}.
Основанная на принципах, которые казались Победоносцеву подлинно народными, церковная начальная школа должна была, подхваченная волной народного энтузиазма, развиваться даже без особого поощрения со стороны правительства. «Православный русский человек, — писал обер-прокурор Александру III в 1883 году, — мечтает о том времени, когда вся Россия по приходам покроется сетью таких школ, когда каждый приход будет считать такую школу своей и заботиться об ней посредством приходского попечительства и повсюду образуются при церквах хоры церковного пения»{376}. Уже первые шаги по созданию народной школы на «правильных» началах — принятие правительством Правил о церковно-приходских школах 1884 года — такую реакцию, полагал Победоносцев, вызвали: «Сочувствие к новым правилам чрезвычайное… и в духовенстве, и в народе»; «Силы явно поднимаются из-под земли». При этом, поскольку рост церковных школ мыслился как естественный процесс, происходить он должен был медленно, почти незаметно: «В России всё движется понемногу»{377}.
Ратуя за близость к жизни, максимальный уход от всякого «формализма», делая акцент на значении для учительской профессии практических навыков в противовес разработке формальных методов, консервативный сановник выступал против теоретического осмысления основ педагогической деятельности, выстраивания широких обобщений, массовой подготовки преподавательских кадров на этой основе: «Пусть собираются конференции педагогов и специалистов, пусть придумывают лучшие способы обучения, пусть пишут и печатают томы своих протоколов и мнений. Напрасный труд…» В представлении Победоносцева антиподом всей этой суеты выступала сильно идеализированная и мифологизированная фигура «старого учителя педагога, издавна сидящего на своем месте… где-нибудь в глухой деревне», работающего «в голоде и холоде из любви к детям»{378}. Безусловно, образцами такого подвижничества были для обер-прокурора его старые знакомые С. А. Рачинский и Н. И. Ильминский, отказавшиеся от блестящей академической карьеры и посвятившие жизнь поприщу начального образования; основную же массу подлинно близких к народу преподавателей должны были составить, как отмечалось выше, клирики и члены их семей. Однако даже тот уровень «простоты», который был присущ представителям сельского духовенства, казался обер-прокурору недостаточным, в связи с чем им были задуманы далекоидущие преобразования во внутреннем быте духовного сословия.
При всех особенностях житейского уклада и социального статуса (проживание на селе, отсутствие твердого денежного оклада, во многих случаях вынужденное занятие земледелием), объективно сближавших их с крестьянской средой, сельские клирики всё же резко выделялись из массы их прихожан наличием формального образования. Именно на этом направлении и решил нанести удар Победоносцев, под влиянием социальных потрясений второй половины XIX века начавший с опаской относиться даже к тому образованию, которое давалось в духовных школах. Не приведет ли построенное на рационалистических принципах обучение в семинарии к умалению благочестия клириков? Не станет ли оно основой слишком формализованного подхода к вере, чуждого массе крестьян с их целостным, нерасчлененным восприятием всего относящегося к миру сверхъестественного? Все эти вопросы звучали для Победоносцева чрезвычайно остро и болезненно. По его мнению, выгоды формального образования на пороге XX столетия не искупали тех опасностей, которые оно с собой несло. В связи с этим у обер-прокурора возник по-своему дерзкий, едва ли не революционный план: постепенно сократить поставление на приходы образованных священников и организовать приток в ряды клира простолюдинов без специальной подготовки (начетчиков). «Моя мечта, — сообщил он Рачинскому в 1881 году, — священники из народа, миновавшие сословную школу»{379}.
Изменение социального облика духовенства, задуманное обер-прокурором, преследовало и сугубо практическую цель: снять остроту вопроса о материальном обеспечении приходского клира, который неизбежно вставал в связи с увеличением численности духовенства. Предполагалось, что простолюдины-начетчики будут обладать гораздо более скромными житейскими потребностями, чем образованные священники, во многом стремившиеся приобщиться к образу жизни «культурного общества». Однако за замыслом консервативного сановника просматривалась и определенная идеологическая сверхзадача: погасить рост индивидуализма, самомнения, стремления к самочинным умствованиям по вопросам веры, проникшие во второй половине XIX века и в среду приходского духовенства.
Именно эту сверхзадачу Победоносцев имел в виду, когда писал, что «пастыри церковные для народа всего проще могли бы… образовываться из той же среды народной, не возвышая в себе чрез меру ни потребностей, ни ученого высокого мнения»{380}. В октябре 1880 года, вскоре после вступления Константина Петровича на пост обер-прокурора, епископ Амвросий подготовил по его поручению записку с проектом изменения социального облика клира, которая была разослана для отзыва архиереям. Проект одобрен не был, однако приток простолюдинов в ряды клира всё же поощрялся вплоть до конца пребывания Победоносцева во главе духовного ведомства. В частности, было официально разрешено поставлять в священники кандидатов без специального образования, начетчики широко привлекались к одобрявшейся обер-прокурором полемике против старообрядцев.
С опаской относясь к образованию, получаемому будущими клириками в духовных академиях и семинариях, Константин Петрович, естественно, не мог не затронуть вопрос об организации этих учебных заведений. Предусмотренное принятыми в 1860-х годах уставами семинарий и академий относительно широкое общее образование, проводившийся в то время курс на сближение духовной школы со светской культурой вызывали недовольство Победоносцева. «Ныне профессора, — писал он епископу Амвросию относительно духовных академий, — ставят себя так, что читают лишь свои лекции… большей частью с мыслью о своей науке, коей якобы служат. До общего направления, до духа нравственного им дела нет»{381}. По его настоянию в 1884 году были приняты новые уставы духовных академий и семинарий, существенно изменявшие порядки в этих учебных заведениях.
Помимо общего ужесточения дисциплинарного режима, расширения прерогатив администрации и ограничения прав преподавательской корпорации, в систему духовного образования вводились новшества, призванные приблизить подготовку клириков к тому идеалу «простого душой» пастыря, на который ориентировался Победоносцев. Усиливался прикладной характер образования, сокращалось преподавание светских общеобразовательных предметов, в духовных академиях ограничивалась свобода студентов в выборе научной специализации. Воспитанники семинарий в повседневной жизни и круге чтения жестко отгораживались от окружающего мира. Если в эпоху реформ допускалось, что сыновья клириков после окончания семинарии могут поступить в светское учебное заведение и избрать мирское поприще, то с 1880-х годов главным (если не единственным) призванием для них признавалось церковное служение.
Участие в богослужении должно было стать важнейшим источником знаний и для учеников начальных церковных школ. Постигать основы вероучения, полагал Победоносцев, крестьянским детям следовало в первую очередь не по специально написанным пособиям, а через присутствие в храме. Именно «храм Божий с его богослужением, чтением и пением» расценивался Победоносцевым как «первая, основная, живая и действенная школа Закона Божия». Скептически относился обер-прокурор и к изучению русского и церковнославянского языков по учебным книгам. Здесь главную роль, по его мнению, опять-таки должен был сыграть практический навык. По словам обер-прокурора, ему пришлось выдержать «войну из-за грамматик» с представителями педагогической общественности. Преподававшаяся в семинариях дидактика вызывала протест Победоносцева как дисциплина искусственная, «на ходулях построенная с чужих голосов». Даже небольшое расширение программы отдельных приходских школ с превращением их в так называемые второклассные школы для подготовки учителей воспринималось им скептически: не нарушится ли при этом органический, самопроизвольный характер постепенного «вызревания» народных педагогов в естественной школьной среде?{382}
Понятно, что попытки выстроить массовую систему народного образования на подобных началах вызвали у большинства специалистов недоумение и протест, причем эти чувства разделяли не только оппозиционно настроенные деятели либеральной педагогики, но и вполне лояльные чиновники Министерства народного просвещения — последние выступали против проектов Победоносцева не столько по идеологическим, сколько по профессиональным соображениям. Сам же обер-прокурор отметал нарекания на его систему как домыслы оторванных от народа людей, не способных понять истинные потребности народной педагогики. Сознавая, что преодолеть сопротивление министерского чиновничества ему будет крайне трудно, Победоносцев добился в 1884 году принятия Правил о церковно-приходских школах, полностью выводивших эти учебные заведения из ведения Министерства народного просвещения. Подобный оборот дел еще больше озлобил бюрократов, которые начали всеми силами чинить препятствия развитию церковных школ.
Сталкиваясь с сопротивлением чиновничества, обер-прокурор попытался задействовать всё свое административное влияние, которое в начале и середине 1880-х годов достигало значительных размеров, и оказать воздействие на министра народного просвещения И. Д. Делянова, назначенного во многом благодаря усилиям главы духовного ведомства. Однако демарши Победоносцева не имели заметных последствий — в первую очередь из-за далеко зашедшей к тому времени бюрократизации правительственного аппарата, в русле которой чиновники зачастую предпочитали отстаивать самодовлеющие интересы своего ведомства, а не следовать указаниям влиятельных царедворцев и даже собственного министра. Сам Делянов, прекрасно знакомый с внутренними закономерностями функционирования управленческого механизма, предпочитал лавировать между течениями и не ссориться с подчиненными. «При всем благодушии Делянова, — с негодованием писал Победоносцев Рачинскому, — его чиновники — центральные и местные — все шипят и подставляют ногу». Ильминскому он жаловался: «Иван Давыдович всё обещает, но всё делает или не делает его канцелярия»{383}. Стремясь повлиять на внешне мягкого и податливого министра, энергичный обер-прокурор забрасывал его письмами с претензиями к чиновникам его ведомства, требовал воздействовать на тех, которые не благоволят церковным школам, давал рекомендации по увольнениям и назначениям отдельных лиц и др. Но большая часть этих писем не давала результатов.
Наряду с сопротивлением сотрудников Министерства народного просвещения глава Синода столкнулся с еще одной, во многом неожиданной для него проблемой: система церковных школ, которая, по его замыслу, должна была развиваться естественным путем, уже в процессе своего создания начала неуклонно бюрократизироваться, обретая пугавшие его черты «механизма», «машины». Представление о самопроизвольном росте церковных школ, на который Победоносцев возлагал столь большие надежды, во многом оказалось утопией. Чтобы обеспечить системе вновь заводимых учебных заведений хотя бы внешнюю целостность, властям духовного ведомства пришлось скреплять ее сетью административных органов, наращивать этажи управленческого аппарата. В 1885 году для управления церковными школами при Синоде был учрежден Училищный совет, которому подчинялись соответствующие епархиальные советы с наблюдателями, а в 1888-м им в помощь созданы уездные училищные советы с окружными наблюдателями. Все подобные учреждения просто не могли функционировать иначе, нежели на бюрократических началах, и Победоносцев вынужден был это констатировать. «Епарх[иальные] советы, — сообщал он Рачинскому в 1897 году, — стремятся во многих местах вступать в роль бюрократического начальства и над уезд[ными] отделениями, и над наблюдателями… Распложают переписку, сидят на формальностях. Иные Епарх[иальные] советы складываются на манер консисторий»{384}.
Стремясь сохранить «живой», «неформальный» характер церковной школы для народа, Победоносцев, как мог, сопротивлялся бюрократизации находившейся под его руководством системы. Он, как отмечалось выше, старался как можно чаще ездить по стране, непосредственно знакомиться с ситуацией на местах, находить и поощрять отдельных усердных деятелей, надеясь, что их пример постепенно вдохнет в систему живой дух. Характерной была реакция обер-прокурора на начавшееся с середины 1890-х годов выделение действительно крупных — по несколько миллионов рублей в год — государственных ассигнований на начальные школы духовного ведомства (это решение было принято под влиянием министра финансов С. Ю. Витте, видимо, надеявшегося таким образом укрепить контакты с Победоносцевым и тем самым усилить свои позиции в правительстве). Глава духовного ведомства воспринял эту инициативу, казалось бы, полностью соответствовавшую его интересам, весьма настороженно, ибо она, с его точки зрения, неизбежно должна была усилить формализм школьного дела. «Теперь, — сокрушался он в письме Рачинскому, — нам с нашими школами угрожает… машинное производство. Выпросили деньги (ах, эти деньги) — люди же на них повсюду машины устраивают… Но вместе с тем — не пропадет ли правда?»{385}
По сути, вся деятельность Победоносцева на поприще начального образования являла собой грандиозную попытку изжить наиболее одиозные стороны народной «темноты», не разрушив в то же время драгоценную, но чрезвычайно хрупкую «простоту» народных масс. Для этого требовалось уберечь от натиска времени те начала, которые консервативный сановник считал воплощением цельности, «естественности», в которых видел противовес «формализму», искусственному характеру цивилизации. В конечном счете подобные попытки были обречены на провал, однако выявилось это далеко не сразу. В количественном плане дело развития церковного начального образования двигалось успешно, и Победоносцеву, как и многим его современникам, вполне могло казаться, что реализация его планов не за горами. Однако под покровом внешних успехов накапливались противоречия, постепенно подрывавшие начинания обер-прокурора и в церковной, и в общеполитической сферах.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги