Победоносцев. Русский Торквемада

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сразу после смерти Победоносцева в печати развернулась активная полемика о его роли в жизни страны, в полной мере отразившая накаленную атмосферу еще не завершившейся на тот момент революции. Многим современникам — прежде всего из числа либеральных и радикальных журналистов — казалось, что спорить здесь не о чем. Покойный сановник характеризовался в их статьях как законченный ретроград, «отрицательная величина» русской истории, человек, который защищал прерогативы неограниченного самодержавия исключительно из своекорыстных интересов, властолюбия и ненависти к обществу. Уделять особое внимание столь однозначной фигуре, с их точки зрения, не стоило, какого-либо глубокого анализа мотивы его деятельности не заслуживали. Подобные авторы полагали, что в обстановке наконец-то воцарившейся в России политической свободы имя «русского Торквемады» очень быстро забудется. Однако успокоиться на этих категоричных и, как казалось многим, вполне обоснованных выводах у общества начала века не получалось.

Прежде всего, многим из тех, кто отзывался на смерть обер-прокурора, была ясна противоречивость этой фигуры. Это убеждение разделяли и авторы, вовсе не симпатизировавшие воззрениям покойного сановника. «Долг велит признать, — писала кадетская газета «Речь», — что К. П. Победоносцев обладал несомненной образованностью и поразительной начитанностью, действовал в силу глубокого убеждения, имевшего мало общего с бюрократическим карьеризмом. Безупречная личная жизнь, энциклопедическое образование, нравственная прямолинейность, политическая честность — вот его достоинства»^{538}. «Какие мрачные бездны таила душа этого человека, которому нельзя отказать ни в уме, ни в воле! — сокрушался еще один либеральный автор в «Биржевых ведомостях». — Какая скорбь, что богатые дарования были направлены в сторону разрушения!»^{539}

Даже отвергая политические установки обер-прокурора, современники ощущали, что за ними стояли некие масштабные задачи, чувствовался глобальный замысел, который мог вызывать отторжение, но невольно привлекал размахом. Объектом критики Победоносцева были не какие-либо конкретные политические принципы сами по себе — нет, сознавали наиболее проницательные современники, он бросал вызов чему-то большему, замахивался на некие фундаментальные основы и закономерности бытия. Глава духовного ведомства, писал автор некролога, напечатанного в «Астраханском листке», «был из тех сильных людей, которые в упоении сознания своей силы задавались честолюбивыми и несбыточными мечтами — остановить колесницу истории»^{540}.

Что же побуждало бывшего московского профессора именно так понимать свою миссию? Почему он вплоть до конца политической карьеры пытался не допустить никаких уступок «духу времени»? Какое влияние это своеобразное умонастроение оказало на те сферы жизни России, с которыми была связана деятельность Победоносцева?

Бескомпромиссная защита неограниченного самодержавия, составлявшая стержень воззрений и деятельности консервативного сановника, не являлась данью административной рутине и не была связана с отстаиванием интересов какого-либо конкретного социального слоя. Обер-прокурор воспринимал неограниченную власть монарха в качестве гигантского панциря, защищавшего от бурь современности основную массу населения страны, в ходе Великих реформ внезапно вырванную из лона традиционно-патриархального уклада. Люди, по мнению Победоносцева, нуждались во внешней опеке, ибо по природе своей были необычайно слабы, несамостоятельны, обречены на гибель в условиях обрушившейся на них свободы. Защита неограниченного самодержавия вовсе не была в представлении обер-прокурора проявлением некоего властолюбия — наоборот, он искренне считал, что приносит себя в жертву, обрекает на тяжелый труд, дабы помочь «простым людям». Подобное самоощущение придавало его действиям энергию величайшей убежденности, оправдывало его в собственных глазах. В политике Победоносцева, как проницательно отметил В. В. Розанов, просматривалась «черта любви к человеку, заботы о человеке — «Тебе без меня будет хуже»^{541}. Однако, по словам публициста, ожидать благодарности от воспитанников, измученных благодетельной муштрой, не приходилось.

Несамостоятельные, слабые, помещенные под опеку люди должны были, по мнению обер-прокурора, подвергнуться воспитанию, стать объектом нравоучений. Орудием морального перерождения общества должен был стать широчайший арсенал мер духовно-идеологического воздействия — от газет и журналов до произведений искусства, от массовых церковно-общественных торжеств до проповедей и внебогослужебных собеседований священников. Ощущая себя в роли некоего всероссийского наставника, чуть ли не «светского папы», обер-прокурор тяготел к проповедничеству, регулярно выступал с назидательными речами перед широкой общественной аудиторией, публиковал собственные книги и статьи, переводы, пересказы и переложения западных авторов, близких ему духовно. Не случайно и оппоненты чувствовали в Победоносцеве известный пророческий запал и не воспринимали его в роли обычного бюрократа. Борьба «русского Торквемады» с великими современниками, прежде всего с Л. Н. Толстым и В. С. Соловьевым, вовсе не сводилась к примитивным полицейским гонениям, а являла собой картину напряженного идейного противостояния. В ходе этого противостояния обер-прокурор мог внезапно выказать симпатии к идеям своих оппонентов, а один из них (Соловьев) — напрямую обратиться к Победоносцеву, надеясь «раскрыть ему глаза», убедить его отказаться от своих воззрений.

Воспринимая себя в качестве наставника, проповедника, в каком-то смысле духовного вождя русского общества, Победоносцев, естественно, уделял огромное внимание Церкви, занимавшей важнейшее место в его воззрениях и деятельности. Личные пристрастия консервативного сановника, вынесенное из родительского дома благочестие здесь тесно смыкались с его политическими установками. Проповедь церковного учения, в представлении Победоносцева связанного в первую очередь с такими ценностями, как смирение, самоограничение, покорность, должна была помочь сдержать рост индивидуализма, самомнения, от которых, считал консерватор, страдала пореформенная Россия. Не случайно должность обер-прокурора Синода, как замечали многие современники, являла в его глазах «любимый и желанный идеал… духовных стремлений»^{542}.

Размах деятельности бывшего профессора на посту главы духовного ведомства был таков, что заставил многих современников говорить едва ли не о начавшемся возвращении России в допетровскую эпоху. «Вникая через призму московских воззрений и старых правовых норм в историю древней Руси, — писал о Победоносцеве автор журнала «Церковный вестник», — он, как поэт и художник старых пережитков, улавливал живую душу народа и законы его бытия и в чертах древнего юридического быта, и в красивых контурах старинной архитектуры, и в богослужебных напевах московских соборов»^{543}. Неудержимо нараставший в Новое время поток секуляризации был, казалось, остановлен и повернут вспять — в России эпохи Победоносцева росли численность духовенства, количество храмов и монастырей; сфера повседневности, быта и нравов, облик больших городов подчинялись суровым церковным правилам.

Важнейшими вехами деятельности Победоносцева на посту обер-прокурора стали учреждение новых церковных братств, проведение массовых церковно-общественных торжеств, поощрение поиска национальной самобытности в церковном искусстве, активизация церковной проповеди, оживление деятельности синодальных издательств, публиковавших огромными тиражами назидательную литературу, прежде всего издания для народа. Особое место среди инициатив Победоносцева занимало развитие церковной школы для народа; показатели ее роста были по размаху сопоставимы с самыми масштабными начинаниями, предпринимавшимися самодержавием в течение XIX — начала XX века. Церковная школа была связана с самой сердцевиной замыслов обер-прокурора — она должна была помочь сохранить традиционное благочестие «простого народа», который консервативный сановник считал наиболее прочной опорой самодержавия. Сам масштаб деятельности Победоносцева в церковно-школьной сфере (да и вообще на церковном поприще) не позволяет согласиться с распространенной характеристикой его как «бюрократического нигилиста», начисто лишенного позитивной программы. Такая программа, безусловно, была, однако отличалась значительным своеобразием, слабо вписываясь в политические шаблоны XIX столетия.

Каковы же были последствия реализации этой программы? Какой след она оставила в истории России XIX — начала XX века?

При ответе на этот вопрос нужно помнить, что в основе всех начинаний Победоносцева лежали определенные сверхзадачи. Одной из них было стремление сохранить в жизни общества первозданную простоту, уберечь от разрушительного, с его точки зрения, усложнения, которое несли с собой веяния современности. «Самое правое чувство в душе человеческой, — провозглашал в «Московском сборнике» сановный публицист, — остается истинным чувством лишь дотоле, пока держится в свободе и охраняется простотой: что просто, только то право»^{544}. Боявшийся противоречий, неоднозначности, связанных с развитием общества, страдавший от нараставших в социальной сфере неблагообразия, «грязи» и «рынка», он стремился укрыться от раздражавших его явлений в тихих убежищах — на природе, в храме, в монастыре, среди книг в кабинете исследователя. Многое в окружавшей его жизни Победоносцев считал обреченным на гибель, но там, где мог, стремился сохранить или возродить простоту, связанную в его представлении с патриархальными порядками, идеальным состоянием общества.

Так, места в приходах должны были занять священ-ники-«простецы», близкие по духу к народу, отличавшиеся благочестием, хотя и не очень образованные или даже вообще необразованные. Церковно-приходская школа мыслилась как прямое продолжение семьи — обучение органическое, незаметное, силой примера должно было позволить ей обойтись без крайне нелюбимых Победоносцевым формальных программ и методик. Духовные академии и семинарии требовалось максимально оградить от соприкосновения с современностью, укрепить в их стенах пошатнувшееся благочестие, умерить пыл профессоров, в ходе научных исследований рациональным анализом разрушающих близкие народу легенды и предания.

Разумеется, чем дальше уходила Россия вперед по тому пути, начало которому положили Великие реформы, тем меньше соответствовали реалиям установки консервативного сановника, но его это нисколько не смущало. Он вообще считал, что не взгляды следует менять в соответствии с движением жизни, а, наоборот, сама жизнь должна подчиняться изначально принятым идейным постулатам. Сталкиваясь с сопротивлением общества, в том числе и духовной среды (которую он искренне стремился облагодетельствовать), Победоносцев стал всё более жестко навязывать ему свои представления, что, естественно, вызывало протест. Побороть недовольство он пытался путем новых и новых репрессий. Основанием для их применения обер-прокурор считал, в частности, то, что в каждом конкретном случае провоцировала возмущения, как правило, лишь кучка смутьянов, в то время как основная масса населения — «простые люди» — хранила спокойствие. Следовательно, надо было лишь переловить всех смутьянов, а эта задача представлялась вполне решаемой. Вдохновленный этой идеей, Победоносцев принялся выкорчевывать признаки протеста везде, где находил: в духовных семинариях, в оппозиционной печати, в религиозной сфере. Понятно, однако, что у недовольства были глубокие объективные причины, вовсе не сводившиеся к подстрекательству, и деятельность трудолюбивого сановника в этих условиях превращалась в попытку вычерпать море решетом.

В религиозной сфере неприемлемые для обер-прокурора явления выражались в усилении на окраинах Российской империи иноверия, росте разного рода инакомыслия. Заслоном на их пути, с точки зрения Победоносцева, должна была вновь стать максимальная твердость, неуступчивость властей. Считая, что никаких серьезных причин для развития религиозного инакомыслия в России нет, а его возникновение связано лишь с самомнением, гордыней, а то и своекорыстными интересами его вожаков, Победоносцев полагал, что это явление умрет само собой при дополнительном просветительском воздействии миссионеров, если гражданские власти не будут давать ему потачки. Последние же, напротив, в силу разных причин были склонны относиться к религиозному инакомыслию снисходительно, и эта позиция вызывала у консервативного сановника сильнейший гнев. Пользуясь влиянием, которое он в 1880-е годы имел в верхах, Победоносцев буквально заставил чиновников гражданской администрации (прежде всего аппарат Министерства внутренних дел) подключиться к развернутой им религиозной борьбе. Ожидаемых результатов это не дало. Инаковерие было слишком зыбкой, нематериальной субстанцией, и гражданская администрация просто не могла «ухватить» его с помощью орудий, имевшихся в ее распоряжении. Вмешательство государственной власти в вероисповедную борьбу во многих случаях гасило энергию православных миссионеров — у них возникал соблазн попытаться решить религиозные проблемы простым путем, с помощью государственных репрессий.

Разворачивая кампанию по борьбе с инаковерием, стремясь придать ей всеохватный характер, обер-прокурор вскоре столкнулся с необходимостью включить в число участников этой кампании судебные органы, прежде всего стоявший на вершине судебной власти Сенат, чтобы обеспечить политике гонений не только административно-репрессивную, но и юридическую базу. Однако и эта инициатива закончилась неудачей. Более того, ее последствия носили явно разрушительный характер. Задача, стоявшая перед высшим судебным органом, по крайней мере со времени реформы 1864 года, — охрана формальной законности — была несовместима с практикой гонений по идеологическим мотивам. Сенат последовательно пресекал все попытки карать инаковерующих только за их религиозные взгляды. В результате в самодержавном аппарате управления всё сильнее разгоралась межведомственная борьба, неуклонно разрушавшая его изнутри. Деструктивный эффект присущего Победоносцеву стремления «выпрыгнуть из истории», вернуться к простым, но уже безвозвратно ушедшим в прошлое формам организации общества, в данном случае — к относительной религиозной однородности населения, сказался особенно ярко. В конце XIX — начале XX века стало ясно, что цель, которую сознательно или подсознательно ставил перед собой прокурор, — обеспечение идеологической монолитности общества — недостижима в рамках того строя, который сложился в пореформенной России.

Практически все советы, которые, по мнению консервативного сановника, должны были помочь изжить пороки общественного развития России второй половины XIX — начала XX века, один за другим оказывались непригодными. Живой, «неформальный» стиль управления, усиленно рекомендовавшийся Победоносцевым самодержцу, на практике вырождался в импровизации, произвол и в то же время погружал главу государства (как и самого руководителя духовного ведомства) в массу мелких и мельчайших дел, мешая сосредоточиться на действительно крупных проблемах. Попытки подбирать сотрудников по принципу предполагаемой «духовной близости», наличия «огня» — одним словом, на основании интуиции, которая, считал Победоносцев, имелась у него самого и должна была присутствовать у его сотрудников, — вели к хаосу, многочисленным ошибкам при назначениях, а иногда к разрушительным для системы управления последствиям. Стойкая неприязнь обер-прокурора, стремившегося перевоспитать общество мерами духовно-нравственного воздействия, к административно-законодательным преобразованиям, в том числе антилиберальной направленности, вызывала всё большее недоумение у его коллег по консервативному лагерю, видевших здесь проявление пресловутого «бюрократического нигилизма», который всё чаще приписывали Победоносцеву. Всё это постепенно подрывало в глазах монарха авторитет обер-прокурора, в начале 1880-х годов находившийся на недосягаемо высоком уровне.

Потеря прежних позиций в 1890-е годы заставила консервативного сановника — человека весьма самолюбивого, очень высоко оценивавшего свою роль при самодержце, — погрузиться в пучину пессимизма, порой с оттенком цинизма, всё чаще применительно к тем или иным правительственным мерам занимать сугубо критическую позицию, что еще больше усиливало закрепившуюся за ним репутацию нигилиста. Парадоксальным образом именно в это время и в России, и за рубежом широкое хождение получил миф о Победоносцеве, в котором ему приписывались колоссальное влияние на царя, особая политическая изощренность, владение некими тайными знаниями о сокровенном существе российской государственности, исторических судьбах России, духовной жизни русского народа (последнее представление было особенно распространено среди иностранцев). Близким по характеру к этому мифу был и складывавшийся в то время в художественном сознании образ Победоносцева — фигуры зловещей, загадочной, обладавшей едва ли не магическими способностями, в некоторых случаях вызывавшей ужас, но всё же по-своему притягательной, невольно приковывавшей к себе внимание.

В чем же заключалась суть воззрений Победоносцева, какие главные цели он преследовал? Можно ли сказать, что в его взглядах и политике отразились самые темные, разрушительные начала исторически сложившегося уклада русской жизни, как считали многие современники? Можно ли утверждать, что его деятельность принесла вред России, поскольку была нацелена на защиту своекорыстных интересов реакционных социальных слоев?

Думается, в реальности всё было сложнее и трагичнее. «Система Победоносцева» являла собой одну из многочисленных утопий, на которые был так богат XIX век. Основным истоком этой утопии был, конечно же, тяжелый кризис уходившего корнями в глубокое прошлое традиционно-патриархального уклада, который во второй половине столетия под давлением Великих реформ стал испытывать сильнейшие перегрузки. Тесно связанный с этим укладом обер-прокурор с наибольшей силой выразил стремление к восстановлению или сохранению патриархальных порядков, проявившееся в самых разных формах — от консервации сословной структуры (но без особых политических преимуществ для дворянства) до подчинения церковным нормам образа жизни общества, от воссоздания старомосковских мотивов в церковном искусстве до попытки выстроить систему «небюрократического» самодержавия.

На некоторое время взгляды Победоносцева привлекли к нему внимание в обществе и верхах — эта ситуация была особенно характерна для начала 1880-х годов, периода растерянности и даже ужаса, охватившего многих после гибели Александра II. Не только наследник убитого императора испытывал тогда огромное, почти безграничное доверие к своему бывшему наставнику — немало людей из самых разных социальных слоев обращалось к обер-прокурору, ожидая от него помощи, делясь своими проектами политических преобразований, исповедуясь ему, видя в нем едва ли не спасителя России.

Возможно, именно с того времени за обер-прокурором закрепилась репутация не только «тирана», но и «волшебника», сумевшего очаровать, загипнотизировать страну, сильно повлиявшая на формировавшийся в художественном сознании образ Победоносцева. Однако обстановка, способствовавшая росту его популярности, очень быстро исчерпала себя. Наружу стали выходить заложенные в систему его взглядов противоречия, неуклонно разрушавшие его политику. В конце концов программа Победоносцева при всей ее масштабности и определенной привлекательности для консервативных кругов стала одной из многочисленных утопий, тех идейных конструкций, с помощью которых сторонники «старого порядка» пытались предотвратить крах царской России, но, несмотря на все старания, оказались бессильны сделать это.