Под занавес

I

Из-за Высокого замка надвигалась бурая туча, а над городом ещё светило солнце, и это каким-то образом соответствовало душевному настроению Андрея Шамрая: через несколько минут он увидит Веру.

Шёл счастливый, улыбался и напевал, но где-то под сердцем лежала тревога, которая наползала, как бурое облако, и Андрей невольно прибавил шаг.

Остановился у львов, охранявших вход в ратушу. Они сидели на задних лапах и смотрели куда-то над Андреем, равнодушные и к его переживаниям, и к тревогам и надеждам людей, которые ходили по площади вокруг ратуши; львы символизировали величие камня и вечности, видели многое и увидят ещё больше, но вдруг Андрею захотелось дать щелбан по носу ближайшему зверю – пусть он живет ещё тысячу лет, но разве стоит это время хотя бы одной сегодняшней минуты? Вера уже ждала его у театра.

Андрей издалека увидел её и побежал навстречу, а она стояла и смотрела, и Андрей вдруг остановился, застыл, не сводя с неё глаз, потому что не знал, действительно ли это Вера, – в его воображении ещё жила девушка с одуванчиковым венком на белой головке, а стояла напротив и улыбалась ему высокая и стройная девушка, наверное, самая красивая во Львове. Таких он ещё не видел в жизни.

Андрей перешёл улицу нерешительно, даже робко, а она стояла, протягивала к нему руки и радостно улыбалась.

Андрей также протянул руку, но Вера вдруг прижалась щекой к его груди, и у Андрея перехватило дыхание.

Он робко коснулся ладонью ее белокурых шелковистых волос. Вера подняла глаза, Андрей посмотрел в них вблизи и только теперь понял, что она совсем не изменилась, такой же золотой одуванчик, какой была и в Острожанах.

Наконец Вера отклонилась от него, положила ладони ему на плечи и начала рассматривать Андрея с интересом. Парень почувствовал себя неловко и покраснел, но Вера не сжалилась над ним, наоборот, какие-то игривые, лукавые огоньки замерцали в её глазах, и она восторженно сказала:

– Каким ты стал высоким, Андрейка! И... – Запнулась, но всё же досказала: – И красивым!

Андрей почувствовал, что нелепая, счастливая улыбка растягивает ему лицо, но не мог ничего поделать с собой, только улыбался и молчал, потом осторожно снял её руки с плеч, держал в своих огрубевших от тяжелого крестьянского труда ладонях и мог так держать целую вечность: она его любимая. Смотрел на Веру и никого и ничего не видел вокруг, потому что весь мир утонул в её зеленоватых, удивительно больших глазах.

– Поступил? – спросила Вера.

Он понял, чего она хочет, только потом, когда она переспросила, встревожившись:

– Что с институтом?

Ему сразу стало легче, потому что в этом простом вопросе было столько заботы о нём, что Андрей понял: он не чужой для Веры и, может быть, она, как и раньше, любит его.

Он сжал её руки и кивнул, потому что так и не мог произнести ни слова. Только увидев, как просияла Вера, сказал то, что говорили миллионы до него и что никогда не звучит банально, потому что именно в этих словах кроется величайшая тайна в мире:

– Я люблю тебя!

Вера счастливо засмеялась, освободила одну руку из его ладони, но вторую оставила – потянула парня за собой, и они пошли, как дети, взявшись за руки и размахивая ими.

Когда они уже ступили под портик театра, с неба упали первые капли, и пошёл дождь, как бывает только в Подкарпатье, когда облака останавливаются перед горами и сразу мокрыми прядями падают на землю.

Люди под зонтиками бежали к театру, хотя до начала спектакля оставалось ещё немало времени, а Вера с Андреем стояли, смотрели на них и думали, что все они счастливы, потому что разве может сейчас кто-то грустить на земле.

– Рассказывай, – прервала молчание Вера. – Как всё было...

Андрей взглянул на неё сверху вниз. Ничего не хотелось говорить, потому что все его заботы, которые ещё неделю назад казались самыми важными и необходимыми, теперь отодвинулись в далёкое прошлое, стали мелкими и не заслуживающими внимания. И всё же нужно было ответить. Он махнул рукой и сказал небрежно:

– Как-то прошло... Более или менее нормально... – Но сразу подумал, что должен сказать Вере всю правду, потому что будет презирать себя, и добавил, глядя ей прямо в глаза: – Честно говоря, едва прошёл. По математике чуть не провалился: сначала показалось, что всё, конец, но потом немного подумал и решил задачку...

И Филипп поступил. В лесотехнический.

– Вы оба такие умные, – сказала Вера, вздохнув, но Андрей возразил:

– Ты самая умная и... – Он смутился, но всё же закончил: – И самая красивая!

– Ого! – Она беззаботно засмеялась, но было видно, что ей приятны слова Андрея. – Ты увидишь наших актрис – вот красавицы!

Андрей вежливо промолчал, уверенный, что они не сравнятся с ней, и перевёл разговор на другое:

– А ты по-украински теперь хорошо... Совсем как местная!

Вера сразу стала серьёзной.

– Год в вашей школе и два года здесь... Но всё же, когда брали меня в студию, предупредили, что я должна работать. Я и сама знаю, что должна.

– Никак не могу поверить, что ты артистка.

– Какая же я артистка – в массовке бегаю. Сегодня увидишь в третьем действии. Мы там танцуем.

Андрей посмотрел на Веру с уважением: вот, Вера выходит на сцену в костюме и в гриме, скоро она станет знаменитой и, может, не захочет смотреть на обычного студента-политехника. Таких в городе – пруд пруди. Сколько тысяч, говорили, только в их институте...

– Тебе Пётр Андреевич передавал привет, – сказал он, потому что это напоминало об острожанских временах, когда ничто не разделяло их.

– Замечательный он человек! – Вера прижалась к Андрею, уступая дорогу мужчине и женщине под одним зонтиком. Они прошли, но девушка не отодвинулась. – А мы были на гастролях. В Тернополе и Черновцах, такие красивые города. И всегда – аншлаги!

Андрей не знал, что такое аншлаги, он только догадывался: это что-то очень важное и для театра, и для самой Веры, но постеснялся расспрашивать и важно кивнул в знак одобрения.

Вдруг Вера посмотрела на него косо и спросила то ли укоризненно, то ли озадаченно:

– Но ты же хотел быть лётчиком?

Андрей покраснел. Он не решался признаться, что не мог быть далеко от Веры. Ответил рассудительно:

– Пётр Андреевич сказал, что сейчас нужно много учиться. В наше время настоящий лётчик должен быть инженером. Реактивные самолеты начали делать, а на них неуком не полетишь!

– Не полетишь, – согласилась Вера. Ей вообще хотелось во всем соглашаться с Андреем. Она представила его в форме студента-политехника: конечно, тёмно-синий мундир с погончиками подойдет Андрею, и девушки из студии умрут от зависти.

– Где будешь жить? – спросила она чуть позже.

– Мы сейчас с Филиппом у моей тёти. Но обещают скоро дать общежитие.

– И я в общежитии. Так хорошо, по двое в комнате. Здесь недалеко, в самом центре.

– А мы на Пекарской, возле Лычаковки.

– Тебе Львов нравится?

Андрей кивнул, однако не совсем уверенно.

Город производил на него двойственное впечатление. Узкие улицы центра и каменные великаны, прижавшиеся по обе стороны к ним друг к другу, иногда угнетали его, наполняли сердце тревогой. Он чувствовал их суровую мрачность и гордость от того, что простояли века и будут стоять вечность.

В такие минуты он с умилением вспоминал их прозрачное лесное озеро и бескрайний лес вокруг. Там всё дышало и жило, наслаждалось жизнью и умирало, почувствовав вкус жизни. В лесу он мог целый день пробыть в одиночестве, а здесь человеческий водоворот окружал его.

Всё время Андрей чувствовал на себе посторонние взгляды, любопытные и равнодушные, вопросительные и раздражённые, доброжелательные и отсутствующие, он ещё не знал, что чуть позже, как и все горожане, научится растворяться в толпе, а теперь почти всё время находился в каком-то подсознательном напряжении, словно охотник, на которого вот-вот выскочит затравленный волк.

– Пошли. – Вера просунула руку ему под локоть, и они преодолели несколько высоких ступенек. Девушка прошептала что-то важному контролёру в форменном сюртуке с металлическими пуговицами, тот окинул Андрея, как показалось ему, пренебрежительным взглядом, и они прошли в просторный театральный вестибюль.

В таком большом театре Андрей был впервые. Остановился, немного ошеломлённый: блестящий паркетный пол и широкая лестница на второй этаж, высокие зеркала, а дальше, в фойе, удобные кресла вдоль стен. И празднично одетые люди: женщины в ярких платьях, мужчины в костюмах, белых рубашках с аккуратно завязанными галстуками. А он в обычной тенниске, и брюки на коленях, хоть и гладил днём, пузырятся.

Вера потянула его к входу в зал, они постояли немного в дверях, от которых вёл проход, устланный ковровой дорожкой.

Андрей удивился, увидев огромную занавесь – тяжёлую и бархатную, такой, наверное, хватило бы на два десятка занавесей для их районного Дома культуры.

Затем они рассматривали фотографии артистов. Вера называла их фамилии, а Андрей удивлялся, что она может видеть их и даже разговаривать со всеми этими народными и заслуженными, о которых он слышал даже в своем острожанском уголке.

Фотографии Веры в длинном ряду снимков ещё не было, он спросил почему, и девушка беззаботно засмеялась и объяснила, что она ещё не артистка, а студийка. Вот закончит учёбу, и если её оставят в театре...

Андрей точно знал, что оставят, он ни на секунду не сомневался в этом, особенно после того, как пожилой седой мужчина издалека улыбнулся Вере и помахал рукой. Народный такой-то, с уважением объяснила Вера, и Андрей сразу проникся к нему симпатией: народный, а здоровается первый, и если с Верой считаются даже такие люди...

Снова Андрею на мгновение стало боязно, но девушка крепко держалась за его локоть. Поймав на себе брошенный украдкой взгляд Андрея, Вера легко пожала парню руку — она была умная и сообразительная, его любимая...

Билетёр посадил их в четвёртом ряду, сказать бы, чуть ли не на углу, как-то Андрей был в Луцком театре, сидел в предпоследнем ряду на балконе, а здесь – в партере.

После первого действия Вера ушла гримироваться, и всё второе действие было для Андрея испорчено, он едва понимал, что происходит на сцене, а в антракте даже не выходил в фойе. Наконец тяжёлый занавес раздвинулся, и Андрей растерялся: столько девушек на сцене, в ярких украинских костюмах, красивых, а Веры среди них не видно.

Андрей знал, что и Вера на сцене, искал её глазами и никак не мог найти.

Девушки начали танцевать, и только тогда Андрей узнал Веру, даже перехватил её взгляд и только ему адресованную улыбку.

Сразу зал и зрители как будто перестали для него существовать, казалось, он был с Верой наедине, и сейчас она спустится со сцены, подойдёт к нему – и это ни у кого не вызовет удивления...

После спектакля Андрей дождался Веру у бокового служебного выхода.

Дождь прекратился, но каменные тротуары были ещё мокрые, и на них отсвечивали одинокие фонари. Андрей шёл рядом с Верой, глядя, как его тень то опережает, то отстает от него. Знал: Вера ждёт, что он скажет о спектакле, но не находил значимых слов, и всё же, понимая, что нужно было что-то сказать, пробормотал растерянно:

– Ты играла великолепно!

Вера взяла его за руку и спросила, как бы не к месту:

– Ты виделся с Бутурлаком?

Андрей посмотрел ей в глаза. Девушка покачала головой.

– Не надо, Андрейка. Разве это игра?

– Но ведь...

– Не надо. Как Бутурлак?

Вероятно, она была права, и Андрей согласился с ней.

– Владимир Гаврилович в командировке, – объяснил он. – Где-то в районе. Говорят, на днях вернётся.

– Он несколько раз звонил мне, обещал прийти на спектакль, но не сдержал слова.

– Работа...

– Всё равно мог прийти.

– Писал мне, что редко бывает в городе. Всё с бандами воюет.

Вера вздохнула.

– Скоро их не будет.

– А у нас в соседнем селе ещё нескольких активистов.

– На что они надеются?

– А-а... – махнул рукой Андрей. – Они нас ненавидят, им всё наше – смерть. Вот в спину и стреляют. Так, как Коршун.

– Нам в театр письма присылают. Пишут, коли советские пьесы будем играть, наплачемся.

– Пустяки. Их горстка осталась. Я так думаю: кто бессознательно в лес ушёл, давно уже оружие бросил. Эсбисты не сдаются, а у них руки в крови, некуда деться.

– Будь они неладны, – беззаботно покачала головой Вера. – Посмотри-ка, мы уже пришли. Вот наше общежитие.

Андрей робко прижал её к себе, Вера горячо дыхнула ему в лицо, но сразу вырвалась и забежала к воротам. Остановилась на лестнице, помахала Андрею, и тот ушёл, не догадываясь, что Вера стоит у самых дверей и смотрит ему вслед.

А он шёл и вспоминал то лето сорок пятого года, когда впервые увидел Веру.