Политические мифы о советских биологах. О.Б. Лепешинская, Г.М. Бошьян, конформисты, ламаркисты и другие.

2. 1. С чего началась история о сенсационных открытиях

Забегая вперед, сразу скажем – никаких открытий не было. Были лишь декларации об открытиях, которые в отсутствии конкретных данных невозможно было ни повторить, ни проверить. Вместе с тем следует подчеркнуть, что в своих экспериментах Г. М. Бошьян наблюдал конкретный, на то время слабо изученный в микробиологии феномен, которому он, к сожалению, дал неправильное объяснение.

Г. М. Бошьян к моменту объявления о своих сенсационных открытиях в области микробиологии был заведующим отдела биохимии и микробиологии Всесоюзного института экспериментальной ветеринарии (ВИЭВ) Министерства сельского хозяйства СССР. Он занимался много лет изучением возбудителя инфекционной анемии лошадей. В 1949 г. в Медгизе вышла его книга «О природе вирусов и микробов», в которой он утверждал, что (с. 5) возглавляемым им коллективом ученых «…доказаны три основные закономерности, являющиеся общебиологическим законом развития вирусов и микробов.

1. Фильтрующиеся вирусы способны превращаться в микробные формы, которые затем могут быть превращены в фильтрующиеся вирусы.

2. Микробные формы способны превращаться в фильтрующие-ся формы (вирусы), которые снова могут быть превращены в фильт-рующиеся вирусы и микробные формы.

3. Фильтрующиеся вирусы и микробные формы способны пре-вращаться в кристаллические формы, которые снова могут быть превращены в микробные формы».

Собственно с этой книги все и началось. В предисловии к ней директор ВИЭВ проф. Н. И. Леонов так охарактеризовал работу Г. М. Бошьяна (с. 3): «Открытие автором закономерности превращения вирусов в визуальную бактериальную форму, а также превращения вирусов и бактерий в кристаллическую форму… означает подлинную революцию не только в микробиологии, но и во многих других областях биологической науки».

Пример с Г. М. Бошьяном, если не видеть в нем политической составляющей, о которой мы выскажемся позже, – это свидетельство неразвитости науки, в данном случае микробиологической ветеринарии. С другой стороны это свидетельство необычайно быстрого роста советской науки, которая по призыву И. В. Сталина и других партийных руководителей вознамерилась в короткие сроки и по существу с нуля догнать науку развитых стран. Вот как эту задачу сформулировал И. В. Сталин (2004а, т. 3, с. 272) в речи перед избирателями Сталинского округа г. Москвы 9 февраля 1946 г.: «… особое внимание будет обращено… на широкое строительство всякого рода научно-исследовательских институтов[13] (аплодисменты), могущих дать возможность науке развернуть свои силы (Бурные аплодисменты). Я не сомневаюсь, что если окажем должную помощь нашим ученым, они сумеют не только догнать, но и превзойти в ближайшее время достижения науки за пределами нашей страны. (Продолжительные аплодисменты)».

Развитие науки в нашей стране сопровождалось быстрым ростом численности научного персонала и, к сожалению, потерей на первых порах общего уровня научных исследований. В ситуации постоянного ожидания со стороны гражданского общества научного прорыва и могли получить признание, в том числе у руководителей, заведомо ошибочные идеи, «опровергающие» научные устои. Таковы были реалии роста советской науки того периода. Этот момент был подчеркнут проф. Н. И. Леоновым в том же предисловии к книге Г. М. Бошьяна (с. 3–4): «Книга Г. М. Бошьяна – новый ценный вклад в передовую советскую науку, незыблемо утверждающий приори-тет нашей родины в крупном биологическом открытии. Нет никаких сомнений в том, что эта книга положит начало потоку новых исследований (в первую очередь в микробиологии и изучении иммунитета), которые не только подтвердят парадоксальные… факты неопровержимо установленные автором, но и приведут в ближайшее время к дальнейшим открытиям первостепенного теоретического и практического значения (выделено нами).

К сожалению, книга Г. М. Бошьяна далека от научного стандарта, а в самом его деле обнаруживается ряд темных мест, требующих объяснения. Во-первых, странным кажется перевод Г. М. Бошьяна из ветеринара (он окончил Ереванский ветеринарный институт) в медики. Вот что пишет в этой связи В. Я. Александров (1993, с. 109–110) «9 августа 1949 г. за подписью министра здравоохранения СССР Е. И. Смирнова был издан приказ, одобренный заведующим сельхо-зотделом ЦК КПСС А. И. Козловым, о создании в Научно-исследовательском институте эпидемиологии и микробиологии им. Н. Ф. Гамалеи АМН СССР (НИИЭМ) лаборатории по изучению изменчивости микробов во главе с Г. М. Бошьяном». Кто такой Г. М. Бошьян и что он сделал в науке, никто не знал. Его книга была подписана к печати 28 декабря 1949 г. Поэтому с ней к моменту зачисления Г. М. Бошьяна в институт микробиологии никто не мог ознакомиться. В самой книге нет ни одной ссылки на предшествующие работы Г. М. Бошьяна, имеющие отношение к его открытиям. Вообще, это удивительная работа по части цитирования научных источников. Авторы упоминаются иногда с инициалами, но чаще без них, и лишь иногда с указанием года издания; конкретные ссылки на литературу даны лишь два раза, и оба на работы классиков марксизма: К. Маркс, Ф. Энгельс Избранные письма на с. 7 и Энгельс Диалектика природы на с. 105 (почему-то в этом случае приведена лишь фамилия).

2. 2. Что писали и пишут о Г. М. Бошьяне

В нашей исторической науке, связанной с изучением послево-енного развития советской биологии, утвердилось мнение о Г. М. Бо-шьяне как о научном шарлатане и мошеннике. Одним из первых об этом сказал В. П. Эфроимсон в своей критике Лысенко, написанной в 1950-х гг., но опубликованной лишь в 1989 г. «Многолетним успехом пользовался перенос этого шарлатанства [новой теории образования видов Лысенко] в бактериологию (Бошьян). Опираясь на идеи акад. Лысенко и О. Б. Лепешинской, поддержанных профессорами А. Студитским, Жуковым-Вережниковым, Леоновым и некоторыми другими «ведущими» бактериологами Советского Союза, Бошьян опубликовал сенсационное сообщение о превращении множества видов микробов в другие виды, в вирусы, в кристаллы и обратно» (Эфроимсон, 1989, с. 104–105; выделено нами). Здесь необходимо уточнить – идея Т. Д. Лысенко о возможности превращения одних видов в другие не могла служить путеводной звездой для Г. М. Бошьяна, поскольку соответствующая работа Т. Д. Лысенко «Новое в науке о биологическом виде» вышла позже его книги. Г. М. Бошьян говорил о широкой изменчивости микробов, одной из стадий существования которых является фильтрующаяся форма. Но он не говорил о превращении одних видов бактерий в другие.

Я. Л. Рапопорт ([1988] 2003, с. 260–261) характеризует Г. М. Бошьяна как мистификатора: «Ярким примером могут служить научные открытия мистификатора Бошьяна. По его утверждению он “открыл закономерности превращения вирусов в визуальную бактериальную форму, а также превращения их в кристаллическую форму, способную к дальнейшей вегетации”. Автор провозгласил свои открытия революцией в микробиологии и в других областях биологии. Однако быстро было установлено, что все его “открытия” – плод глубочайшего общего невежества и элементарного пренебрежения техникой биологического исследования, необходимость соблюдения которых известна даже школьникам. Попервоначалу, до разоблачения Бошьяна, как мистификатора и невежды, его “открытие” произвело оглушающее впечатление в стиле “открытий” Лысенко и Лепешинской». Для свидетелей тех лет Бошьян был олицетворением невежества. Но, может быть, исходя из этого, Агитпроп и проталкивал Бошьяна в великие ученые советской страны. Видите, какая в результате получилась интересная троица выдающихся представители советской науки – Лысенко, Лепешинской и Бошьян – троица, вторая по сложившемуся тогда у части научного сообщества мнению могла служить эталоном невежества, троица, за которой маячи-ла покровительствовавшая ей фигура Сталина. Может быть Сталин и был главной мишенью кураторов Агитпропа, точно также как во второй половине 1920-х гг. он мог оказаться главной мишенью вернувшейся борьбы марксистских диалектиков против ламаркис. тов (см. гл. 5). Вернемся из области догадок к делу Бошьяна.

Вот что пишет о Г. М. Бошьяне В. Я. Александров (1993) в своей известной книге о тех временах: «Учение Бошьяна также, несмотря на полную абсурдность, на несколько лет вошло в понятие “передовой советской мичуринской науки”» (с. 32). Хорошо бы прояснить кто включил учение Бошьяна в мичуринскую биологию. У самого Т. Д. Лысенко о Г. М. Бошьяне нет ни слова. Мы об этом будем говорить дальше. Вот еще одно высказывание в виде обобщающего заключения (с. 109): «Правильно оценив обстановку, сложившуюся в биологии в результате лысенковской деятельности, Бошьян с энергичной помощью директора ВИЭВ Н. И. Леонова решил пробиваться в лидеры микробиологии и иммунологии. Достижения Бошьяна, полностью отвергающие основы современной “буржуазной” науки, были вполне созвучны блестящим победам мичуринской биологии, и поэтому Леонову и Бошьяну быстро удалось заручиться безоговорочной поддержкой в Министерствах здравоохранения и сельского хозяйства СССР». Мы с такой оценкой категорически не согласны. Не Г. М. Бошьян стал энергично пробиваться в лидеры советской науки, а его стали проталкивать в ряды выдающихся мировых ученых, превратно, видимо, поняв упомянутый выше призыв И. В. Сталина.

А вот как В. Я. Александров характеризует Г. М. Бошьяна в личностном плане: «В предыдущих разделах записок было рассказано о том, как удалось избавиться от шарлатанства Бошьяна, на короткий срок вынырнувшего на поверхность лысенковской мути» (Александров, 1993, с. 145). В другом месте Г. М. Бошьян характеризуется как аферист (с. 237): «Когда появилась книжка афериста Бошьяна, вздорность которой была ясна всякому биологу, Студитский сразу разразился тремя статьями с восхвалением этого “блестящего открытия”». И еще о Г. М. Бошьяне как научном аферисте (с. 252–253): «Лысен-ковщина создала условия, сделавшие возможным кратковременную, но нанесшую большой вред деятельность афериста Г. М. Бошьяна и инспирировала организацию “Быковской” сессии 1950 г., “Быковская” сессия разрушила работу ряда научных коллективов и надолго задержала развитие многих важнейших разделов физиологии».

А вот как характеризует Г. М. Бошьяна историк науки В. Н. Сой-фер (1998, с. 192): «Орехович нашел два показательных примера которые убедительно продемонстрировали главный феномен, сопро-вождавший научную работу Бошьяна-его мелкое шулерство… Орехович поймал неуклюжего махинатора на том, что он переделал на свой лад фразу Ленина… Бошьян был проходимцем в науке, человеком малограмотным… Здесь же [в критике Ореховича] речь шла о другом – о действиях, возможно, обычных среди жуликоватых рыночных торговцев, но абсолютно неприемлемых в науке». Дополним эти характеристики Г. М. Бошьяна мнением о нем как фальсификаторе. «Недавно вышла книга Г. М. Бошьяна, в которой содержится обширный материал по вопросу о неклеточных формах существования микробов… Нет надобности здесь напоминать тот огромный вред, который нанесло советской медицине и здравоохранению это “открытие”. Важно лишь отметить, что возможность появления подобных невежественных фальсификаций науки была обусловлена длительным господством в нашей стране антинаучных измышлений Т. Д. Лысенко и О. Б. Лепешинской» (выделено нами).

О том, что имели в виду биологи, говоря о неклеточных формах жизни, мы подробно говорили в первой главе. Приведем в дополнение довоенное мнение академика Б. А. Келлера. Говоря об этапности развития жизни на земле, он (1936, с. 14) выделил третий этап, связанный с возникновением «организмов вроде бактерий, которые проще клетки». А несколькими абзацами ниже читаем: «Между тем бактерии – существа доклеточные. Что касается ядра…. то, конечно, оно у бактерий совершенно отсутствует. А обозначать или подтягивать под термин ядра всякие отдельные крупинки хроматина совершенно недопустимая “обезличка и уравниловка”». Не было в то время среди образованных биологов консенсуса в отношении того, что считать клеткой и как понимать бактерии – как существа клеточные или, следуя Энгельсу, как существа доклеточные.

В то, что коммунист Г. М. Бошьян был аферистом, шулером, махинатором, в общем проходимцем – в это я не могу поверить. Г. М. Бошьян возглавлял большой коллектив ученых. В книге упомя-нуто 11 только старших научных сотрудников, работавших в отделе, возглавляемом Г. М. Бошьяном. Невозможно представить, что все они были пособниками афериста и махинатора Бошьяна. Да и глядя на фотографию Геворга Мнацакановича я вижу в нем серьезного и, под-черкнем, стеснительного человека.

Более убедительной мне кажется противоположная версия, что Г. М. Бошьян не был научным мошенником, но оказался жертвой не-преодолимых обстоятельств. И поэтому у меня нет желания кидать камни ни в Г. М. Бошьяна, ни в Н. И. Леонова, директора Всесоюзного института экспериментальной ветеринарии, в котором Г. М. Бощь-ян работал, ни в тех лиц в министерствах, которые раскрутили его «открытия», обеспечившие ему путь наверх.

Как было сказано, сенсационные результаты Г. М. Бошьяна стали доступны научной общественности реально в начале 1950 г., после того, как самого ученого перевели из ветеринаров в медики (август 1949 г. ). Отсюда и неясность, за какие такие заслуги для Г. М. Бошьяна организовали лабораторию в престижном московском институте эидемиоло-гии и микробиологии имени Н. Ф. Гамалея АМН СССР. Но ведь это не все. По данным В. Н. Сойфера (1998, с. 179–180), Бошьян сохранил за собой заведование биохимическим отделом в ВИЭВ, «сумел организовать еще одну лабораторию в том же институте, одновременно возглавил лабораторию во Всесоюзном Институте экспериментальной медицины имени Горького Минздрава СССР (деятельность этой лаборатории была тут же засекречена, а у дверей отсека, где разместился Бошьян с помощниками, стоял часовой с оружием)… Под началом Геворга Мнацакановича уже в 1950 году, его триумфальном году, работало несколько сотен научных работников – целый институт».

А. И. Китайгородский (1973, с. 116), характеризуя книгу Г. М. Бошьяна, писал: «Графики, таблицы, фотографии, описания опытов: что и говорить, книга серьезная… А может, несерьезная? Может быть, все-таки, враки? Может быть, Г. Бошьян – неграмотный работник?». Вряд ли можно усомниться в том, что те, кто начал раскручивать Бошьяна через Минздрав, показали также свою неграмотность. Ими как раз был показан высокий профессионализм в своем деле: подняли ученого на научный Олимп, по существу на пустом месте, когда у того еще не было ничего серьезного, что можно было бы предъявить научной общественности, а потом отдали его на «съедение» этой самой научной общественности.

Давайте попробуем реконструировать возможный ход событий. В ВИЭВ работает группа сотрудников во главе с Г. М. Бошьяном, которым, как им кажется, удалось показать переход вирусов в бактерии и наоборот. Если это верно, то полученные результаты действительно будут представлять научную сенсацию. Поэтому у руководства института и у самого Г. М. Бошьяна имеются вполне понятные опасения, что это может быть не так, что полученные ими данные могут оказаться следствием ошибки, связанной с какими-то неучтенными факторами. Ввиду этого проведенные эксперименты и их результаты обсуждаются пока лишь внутри института и не выносятся на суд широкой научной общественности, т. е. не публикуются. Приглашаются сторонние ученые, но свои. На с. 105 книги упомянута комиссия в составе проф. Леонова, акад. Перова, проф. Иванова, проверявших работу Г. М. Бошьяна. Обратите внимание – фамилии приведены без инициалов. Кто такой проф. Иванов теперь и не скажешь, хотя, возможно, это гистолог В. Г. Иванов, упомянутый на с. 18 книги. Или М. М. Иванов, получивший в 1949 г. вакцину против паратифа поросят. Перов – это скорее всего академик ВАСХНИЛ биохимик по специальности С. С. Перов. В комиссии нет микробиолога. Это может косвенно свидетельствовать, что сам Г. М. Бошьян не был микробиологом, раз не мог привлечь для обсуждения своих результатов знакомых микробиологов.

И вот к «открытиям» Г. М. Бошьяна, которые еще обсуждаются в кругу своих, проявило огромный интерес чужое ведомство, Министерство здравоохранения СССР. Оно вдруг объявило Г. М. Бошьяну, что он сделал эпохальные открытия в области микробиологии и предложило ему перейти в престижный институт эпидемиологии и микробиологии и возглавить в нем новую лабораторию. А поскольку это направление работ является необычайно перспективным, то сами работы следует засекретить, дабы западные ученые при их более мощной научно-технической базе не смогли перейти дорогу советскому ученому. Возможно, что это дело с раскручиванием Г. М. Бошьяна поначалу пытались провернуть через Министерство сельского хозяйства СССР, в системе которого работал ученый. А может быть с самого начала исключили такой вариант. Научную сторону там курировал Т. Д. Лысенко, который первым делом бы спросил – покажите работы этого новоявленного претендента в выдающиеся советские ученые. А показывать в то время было нечего.

Как бы то ни было Г. М. Бошьяна стали раскручивать через Минздрав. Для этого чиновники из Минздрава предложили ему срочно написать по результатам своих исследований книгу. Г. М. Бошьян не был готов к написанию книги. Он располагал лишь материалами по возбудителю инфекционной анемии лошадей, что было явно мало для написания обобщающей монографии. Но, видимо, уговорили, возможно, под предлогом зафиксировать приоритет советских уче-ных, пообещав помочь с публикацией книги в Медгизе. В Сельхоз-гизе изданию книги мог воспрепятствовать Т. Д. Лысенко.

О. Б. Лепешинской, работавшей в системе Минздрава, не удалось, как мы писали выше, опубликовать свою книгу в этом издательстве. Рецензенты не пропустили. В случае Г. М. Бошьяна, видимо, обошлись без рецензентов, на выходных данных его книги они не значатся. Более того, рукопись О. Б. Лепешинской, с которой ознакомились специалисты, была опубликована небольшим тиражом в 1000 экземпляров. Книга Г. М. Бошьяна сразу вышла большим тиражом в 25 тысяч экземпляров. С книгой еще не успели толком ознакомиться заинтересованные ученые, а тут через полгода вышло второе стереотипное издание (подписано к печати 6 июня 1950 г. ) тиражом в 100 тысяч экземпляров. Это контрастирует с издательской судьбой книги О. Б. Лепешинской. После того как она получила признание, ее книгу Медгиз переиздал тиражом всего лишь 20 тысяч экземпляров. Уже на этих, как бы мелочах, можно понять, что Г. М. Бошьяна специально раскручивали.

В этой связи можно лишь частично согласиться с мнением В. Я. Александрова, который писал в своей книге (1993, с. 116): «Бошьяновская эпопея могла возникнуть и какое-то время процветать лишь на почве, возделанной Лысенко, при полном игнорировании мнения ученых микробиологов, вирусологов и иммунологов со стороны министерских чиновников и соответствующих партийных инстанций». Здесь надо только понять, почему министерские чиновники и функционеры из соответствующих партийных инстанций игнорировали мнения ученых микробиологов, вирусологов и иммунологов? У меня ответ на этот вопрос есть. Они игнорировали мнения ученых, поскольку преследовали собственные цели, раскручивая личность Бошьяна как выдающегося ученого и опасались, что ученые, если выступят раньше времени, помешают им.

Сейчас об этих целях мы можем лишь гадать. Но что они были, в этом не может быть сомнения. Как бы партийные инстанции поступили, если бы требовалось просто помочь Г. М. Бошьяну в продвижении его открытий. Они бы организовали слушания по этим открытиям с привлечением к обсуждению авторитетных микробиологов и иммунологов. Эта обычная практика: прежде чем принять партийным руководителям управленческое решение, надо выяснить мнение на этот счет специалистов. Если помогать с публикацией книги, то также в этих же целях – с тем, чтобы после выхода книги выяснить мнение ученых и уже тогда решить, следует ли расширить соответствующие исследования или все оставить, как было, т. е. разрешить продолжить исследования в рамках поисковой темы.

Почему партийные инстанции стали раскручивать Бошьяна до выяснения мнения ученых? Какие цели они могли преследовать? Мы вернемся к этим вопросам позже, а сейчас попробуем понять позицию, занятую Г. М. Бошьяном.

Поскольку материалов для обобщающей книги было мало, то Г. М. Бошьяну пришлось провести большое число экспериментов летом 1949 г. На эту непонятную и вредную при проведении научных экспериментов спешку обратил внимание в своей критической статье проф. В. Н. Орехович (1950). Мы же полагаем, что Г. М. Бошьяна начали продвигать с весны 1949 г. и ему как коммунисту было поставлено жесткое условие написать книгу в такие сроки, чтобы ее можно было опубликовать в 1949 г. Меня не оставляет ощущение, что «дело» Бошьяна как-то связано с «делом» Лепешинской, которое подготавливалось также в 1949 г. Вернее, что Г. М. Бошьяна специально, причем в срочном порядке подготавливали для участия в «деле» Лепешинской.

Что в такой сложной ситуации должен был сделать Г. М. Бошьян, понимая, что он вовлечен в какую-то «игру» верхов, смысл которой и его роль в этом деле он не понимает. В первую очередь не сказать лишнего в своей книге. Раз его личного опыта недостаточно, чтобы понять и оценить свои результаты, то надо изложить их так, чтобы исключить в случае, если он действительно ошибся, возможность профессиональной критики, т. е. обвинения самого Г. М. Бошьяна в научном невежестве. По моему мнению, Г. М. Бошьян перестраховался и встал на неправильный путь. В книге он сделал заявку на открытия, утаив главное – как были получены результаты, составляющие фактическую основу этих открытий. И теперь соотносить его результаты с данными других исследователей можно лишь предположительно. И безусловно прав был проф. В. Н. Орехович (1954), когда указал на беспочвенность и бесплодность «идей» Бошьяна, к которому вполне применимы процитированные В. Н. Ореховичем слова И. П. Павлова: Никогда не пытайтесь прикрыть недостатки своих знаний хотя бы и самыми смелыми догадками и гипотезами. Как бы ни тешил Ваш взор своими переливами этот мыльный пузырь, он неизбежно лопнет, и ничего, кроме конфуза, у Вас не останется. Ключевые теоретические новации Г. М. Бошьяна, ошибочные с точки зрения сегодняшней науки, строились на результатах, которые непонятно как получены.

Давайте прочитаем, что пишет Г. М. Бошьян о переходе вируса инфекционной анемии лошадей в бактерию (с. 15–16): «С помощью особой, разработанной нами методики мы получили на искусственных питательных средах из фильтрующегося вируса культуру видимого под микроскопом микроба, проследили и зафиксировали основные стадии его развития и доказали, что полученный нами микроб является всего лишь другой формой фильтрующегося вируса инфекционной анемии» (выделено нами).

А далее говорится (с. 16): «Это открытие… дало возможность совершенно по-новому поставить вопрос об изучении вирусных и микробных инфекций». И это всё. А где же описания самих экспериментов, в которых получены такие сенсационные результаты. Их нет в опубликованном виде, на что обращали внимание критики тех лет в частности один из наиболее авторитетных критиков директор Института биологической и медицинской химии АМН СССР проф. В. Н. Орехович. Да и сама книга это подтверждает (с. 16): «Результаты наших исследований за первые три года этого десятилетия (1939–1941) – изучение вируса анемии лошадей, патогенеза заболевания и диагностики – опубликованы нами в 1940, 1941 и 1947 гг. ». Из приведенного текста можно заключить, что опубликованные работы к новым открытиям, излагаемым в книге, отношения не имеют.

Вот как излагаются результаты по получению бактериальной формы вируса псевдочумы птиц (с. 63): «Установив возможность и закономерность превращения фильтрующегося вируса инфекционной анемии лошадей в бактериальную форму и доказав, что эти формы являются лишь различной формой существования возбудителя, мы применили этот принцип и по отношению к фильтрующемуся вирусу псевдочумы птиц… (с. 64). Опыты по превращению вируса в микроб проводились нами как с нефильтрованным, так и с профильтрованным (через стерилизующие бактериальные фильтры) вирусом псевдочумы птиц. В обоих случаях обнаружена микробная культура».

Здесь ссылка идет на декларированные результаты по вирусу инфекционной анемии лошадей, о которых мы говорили выше. Там было сказано о разработанной группой Г. М. Бошьяна «методике получения на искусственных питательных средах из фильтрующегося вируса… микробов». Что это за методика – об этом ни слова. Но главное, в книге нет никаких доказательств превращения фильтрующегося вируса в бактериальную форму. Пока это всего лишь гипотеза. Ведь если бы работа Г. М. Бошьяна развертывалась нормальным для науки образом с предварительным обсуждением полученных результатов, то наверняка нашлись бы те, кто посоветовал бы ученому сосредоточиться на результатах и оставить смелые гипотезы на потом. А эти результаты Г. М. Бошьяна были бы сами по себе интересны, но только в том случае, если бы было известно, как они получены.

А вот декларативные заключения по вирусу чумы свиней (с. 66): «руководствуясь данными, установленными нами ранее, при изучении вируса инфекционной анемии лошадей и псевдочумы птиц, мы совместно с сотрудниками нашей лаборатории М. С. Шабуровым и М Н. Поповьянц получили микробную культуру из крови больных чумой свиней».

Сходным образом декларировано получение микробных форм вирусов ящера, инфекционного энцефаломиелита лошадей, бешенства, осеннего энцефалита человека, сыпного тифа и инфлюэнцы свиней (с. 72–74). На этой же странице утверждается о получении микробных форм из предположительно вирусных возбудителей рака: «Убедившись в опытах с различными вирусами в наличии общей закономерности выделения визуальных микробных форм при применении нашей методики и основываясь на широко распространенной гипотезе о вирусной этиологии злокачественных опухолей, мы провели ориентировочные исследования фильтрата сывороток крови и фильтрата опухоли раковых больных. Из пропущенной через стерилизующую пластинку фильтра Зейтца сыворотки крови трех больных с карциномой желудка и двух с карциномой слизистой рта и мочевого пузыря, а также фильтрата опухоли грудной железы была получена однородная культура мелких палочек. Микробная культура была также выделена из фильтрата сыворотки крови человека, тяжело больного лейкемией» (выделено нами). Что эта за методика также осталось за кадром.

Проф. В. Н. Орехович (1950, с. 240) в связи с «открытиями» Г. М. Бошьяна в области изучения рака пишет: «Одно это открытие может быть названо выдающимся событием в науке. Однако Г. М. Бошьян особенного значения этому открытию не придает и говорит о нем вскользь, в нескольких строках. В действительности же это – важнейший вопрос, и ради него следовало бы бросить все остальное, чтобы разрешить, наконец, проблему, которой занимаются практически безуспешно в течение десятков лет сотни ученых во всем мире». Можно полностью согласиться с ученым. Раз получена микробная культура мелких палочек, надо было бы в первую очередь заняться ими и выяснить таксономическую принадлежность этих палочек. А не придает он «особенного значения этому открытию» лишь потому, что его полностью захватила ложная идея таксономического тождества вирусов и бактерий. И здесь, кстати, снова будет полезным напомнить приведенные выше слова И. П. Павлова. Печаль-но, что в последующие пять лет, когда Г. М. Бошьяну были предоставлены большие возможности для проведения научных исследований, ничего не было сделано в плане практической реализации написанной декларации по возбудителям рака.

Проф. В. Н. Сойфер (1998, с 181–182), приведя мнение В. Н. Ореховича, сопроводил его такими комментариями: «Орехович открыто сказал о безграмотности Бошьяна, о том, что ничего, кроме артефактов, в труде, претендующем на эпохальность, нет… с юмором рассказал об открытии Бошьяном микробной природы рака… Разве – ??? продолжил В. Н. Сойфер на следующей странице – выдумки про истоки рака были более кощунственными, чем лысенковское табу на гены?». Книга В. Н. Сойфера имеет подзаголовок «Псевдонаука в СССР». Речь, следовательно, идет о псевдонаучных выдумках Бошьяна.

Но вот что интересно. Примерно в эти же годы (1947–1950) Вирджиния Вилер [позже Wuerthele-Caspe, еще позже Livingston-Wheeler] (Wheeler, 1948; Wuerthele-Caspe, Allen, 1948; Wuerthele-Caspe et al., 1950; Livingston-Wheeler, 1950) вместе с помощниками обнаружила (впервые в науке) связанных с раком бактерий (впоследствии определенных как микобактерии), которые имели фильтрующиеся формы. В США Вирджинию Ливингстон-Вилер никто не обвинял в псевдонаучных выдумках. Она уважаемый ученый. Более того, тема о бактериальной природе некоторых заболеваний рака до сих пор не снята с повестки дня в США и в Европе. Возможно, что Ливингстон-Вилер ошибалась. А вдруг нет. И тогда на результаты Г. М. Бошьяна, которые датируются 1949 г., придется смотреть совсем другими глазами и сожалеть об упущенных нашим ученым возможностях.

Все нами сказанное означает, что в книге Г. М. Бошьяна, если говорить лишь о его главных идеях, закономерностях перехода вирусов в бактерии и бактерий в вирусы, нет предмета для научного обсуждения, нет открытия, которое можно проверить, лишь заявление об открытии. Это примерно аналогично тому, что в систематике называют Nomen nudum – «голое название», т. е. имя таксона, которое было введено без указания отличительных признаков, по которым этот таксон может быть опознан среди множества других. Здесь же речь идет о «голых экспериментах», о которых ничего нельзя сказать по существу и которые, следовательно, нельзя повторить.

Таким образом, основываясь лишь на этом уведомляющем по своему характеру описании проведенных группой Г. М. Бошьяна опытов невозможно доказательно объяснить, какой феномен наблюдали ученые. Поэтому ничего нельзя определенно сказать о причинах ошибок в построениях Г. М. Бошьяна, очевидных с высоты нынешних наших знаний о ключевых особенностях бактерий и вирусов. Можно лишь строить догадки на этот счет.

2. 3. Какие научные результаты могли скрываться за опытами Г. М. Бошьяна

Давайте оценим, оставив в стороне гипотезы, конкретные результаты экспериментов Г. М. Бошьяна. Во-первых, им получены фильтрующиеся формы бактерий, которые он ошибочно принял за вирусы. В то время это можно было не считать серьезной ошибкой. Вирусы многими определялись по признаку фильтруемости через бактериальные фильтры (т. е. по размерным отличиям) и внутриклеточному паразитизму. Вот определение А. Д. Гарднера (1935, с. 34; английское издание – 1931 г. ): «При современном состоянии наших знаний вирус следует определить как “возбудитель инфекции, размеры которого лежат за пределами разрешающей способности микроскопа”». В книге Ф. Бернета (1947, перевод с издания 1946 г. ) вирусы понимаются собственно также, как крошечные бактерии. Но одновременно Ф. Бернет (с. 41) приводит интересные соображения, рассматривая вирусы в качестве внутриклеточных паразитов, утерявших в результате целой серии регрессивных мутаций «способность синтезировать химические компоненты питания… Известные нам вирусы являются представителями различных стадий такого постепенного приспособления [к внутриклеточной жизни]. Организм достигнет теоретической конечной точки этого процесса, когда останется только голая нуклеопротеиновая молекула, еще способная производить себе подобных, но получающая необходимый материал и энергетические ресурсы для размножения целиком и полностью за счет метаболической активности клетки хозяина». Это понимание настолько объемлющее, что под него вполне могут быть отнесены ультрамикроскопические формы, теряющие (временно) в силу своей малости некоторые структуры и функции. Заметим, что к вирусным заболеваниям Ф. Бернетом отнесены (с. 23) дифтерия, сифилис и малярия (скорее всего описка).

Фильтрующиеся бактериальные формы (т. е. формы, проходящие через бактериальные фильтры) были обнаружены у туберкулезной микобактерии (Fontes, 1910). В последующем их находили у многих бактерий, как патогенных, так и сапрофитов. В нашей стране до войны ими активно занимался В. В. Сукнев (1935; Сукнев, Тимаков, 1937). Выходили отдельные статьи других авторов. Отметим, в частности, Н. И. Жукова-Вережникова, Н. Н. Красильникова, В. А. Крестовникову, М. Д. Утёнкова, В. Д. Тимакова. После войны по фильтрующимся формам бактерий вышло несколько обзорных работ Г. П. Калины (1949,1951) и С. Н. Муромцева (1950,1951,1953). В этом плане книга Г. М. Бошьяна вполне дополняет эти работы.

Бактерий делят на две большие группы грамположительных и грамотрицательных по признаку окраски методом Грама. В основе этого деления лежат различия в строении клеточной стенки (см. подробнее: Шаталкин, 2004). Клетки организмов отделены от окружающей среды или других клеток (у многоклеточных форм) плазматической мембраной. У типичных грамотрицательных бактерий над плазматической мембраной расположены опорный тонкий пласт (толщиной 2–7 нм) из пептидогликана (муреина), а над ним дополнительная наружная мембрана (двупленочные организмы, или дидермы-термин предложен Gupta, 1998, 2011). У грамотрицательных архебактерий наружная мембрана и пептидогликановый каркас отсутствуют. Вместо этого над плазматической мембраной имеется слой белковых или гликопротеиновых субъединиц (S-слой).

У типичных грамположительных бактерий (вторая) наружная мембрана отсутствует (однопленочные организмы, или монодермы). Пептидогликановый (муреиновый) каркас у них тостый (порядка 20–80 нм), отчетливо превышающий толщину плазматической мембраны. К тому же он пронизан молекулами тейхоевых и липотейхоевой кислот, представляющих собой полимеры из перемежающихся остатков фосфатов и глицерина (или рибита). Тейхоевые кислоты пронизывают пептидогликановый слой на разную глубину. Липотейхоевые кислоты одним концом полимерной цепи заякориваются в мембране. Грамположительные архебактерии характеризуются наличием псевдомуреина в своих стенках. Однако при окрашивании псевдомуреин часто разрушается. Поэтому лишь некоторые метаногены (например, Methanobacterium formicicum) имеют грамположительную окраску. Благодаря толстому слою пептидогликана окраска (после обработки кристаллическим фиолетовым) удерживается у форм, почему они и были названы грамположительными бактериями.

Что в этом плане показывают бактериальные формы вируса, полученные в экспериментах Г. М. Бошьяна. Указано, что бактериальная форма вируса псевдочумы птиц является грамположительной. Бактериальные формы вируса инфекционной анемии лошадей более разнообразны. Среди них представлены грамположительные структуры в виде мелкой зернистости, переходящие в грамположительные клетки коккоидной и шаровидной формы, которые могут объединяться в клеточные пакеты, напоминая сарцин; представлены также грамположительные и грамотрицательные формы в виде мелких и крупных палочек и, наконец, бактерии, образующие мицелиальную структуру (рис. 41–49). Сходные данные получены при изучении «микробной культуры» вируса чумы свиней (с. 66): «В первых генерациях культура имела вид грамположительной зернистости. При последующих генерациях получены грамотрицательные коккобактерии». Кроме того, были получены «культуры микробов типа актиномицетов… коротких и тонких грамположительных и грамотрицательных палочек.

Эти «результаты» определенно свидетельствуют, что Г. М. Бошьян ошибался в своих сенсационных заключениях. То, что он и его группа получали, возможно, представляли собой L-формы бактерий, не имеющие отношения к вирусам. Если, конечно, под вирусами понимать то, что понимается под ними ныне, а не любые фильтрующиеся формы, как они исходно были определены. L-формы были открыты в 1935 г. Эмми Клинебергер (Klienberger, 1935) в культуре Streptobacillus moniliformis. Фильтруемость L-форм была показана в 1949 г. (Klienberger-Nobel, 1949). Фильтрующиеся бактериальные формы регистрировались многими авторами, о чем мы уже говорили. До войны они признавались не всеми. Читаем у А. Д. Гарднера (1935, с. 15): «Благодаря французским авторам… в недавнее время возродилась теория существования микробов ультрамикроскопической фазы развития; эти авторы утверждают, что им удалось констатировать наличие фильтрующихся форм у палочки туберкулеза и что они получили многочисленные подтверждения этого факта. Однако в Англии, Германии, Америке все попытки проверить эту работу дали одинаково отрицательные результаты». Я не нашел указаний, что данные Клинебергер-Нобель о фильтруемости L-форм были опровергнуты. Советские критики Г. М. Бошьяна вопрос о «восстановлении» бактерий из фильтрующихся форм в его опытах не подвергали сомнению.

Клинебергер-Нобель (Klienberger-Nobel, 1951) суммировала данные по L-формам бактерий в обстоятельном обзоре в престижном журнале Bacteriological Reviews. В том же году и в том же журнале был опубликован еще один обзор – Dienes, Weinberger, 1951.

Возникновение L-форм бактерий связано с полной или частичной утратой ими способности синтезировать клеточную стенку. В силу этого они часто показывают неупорядоченный рост в длину и ширину и поэтому могут принимать различную форму, в частности, гранулярную размером от 1 до 5 мкм, шаровидную, палочковидную, колбасовидную, нитевидную длиной до 200 мкм и диаметром от 0,06 до 10 мкм, в виде элементарных телец размером от 0,2 до 1,0 мкм, в виде больших неопределенной формы клеток с размерами от 5 до 50 мкм. Поэтому L-формы способны проходить через бактериальные фильтры. Большинство из этих форм зафиксированы, на наш взгляд, в экспериментах Г. М. Бошьяна. При сохранении способности синтеза клеточной стенки L-формы могут реверсировать в исходную бактериальную форму, которая в зависимости от типа клеточной стенки может быть грамположительной или грамотрицательной. Но превращение грамположительных клеток в грамотрицательные как раз и было показано Г. М. Бошьяном. L-формы, способные к размножению, сохраняют, как показано недавними исследованиями, возможность синтеза пептидогликана. Он имеет какое-то значение для успешного размножения.

Среди L-форм широко представлены микроорганизмы, проходящие через бактериальные фильтры (фильтрующиеся формы бактерий). Поэтому нельзя исключить того, что группа Г. М. Бошьяна наблюдала фильтрующиеся формы бактерий, связанных не только с L-формами, но и с распадом бактерий и другими близкими феноменами, открытыми в последующие годы.

Какие можно еще привести доводы в пользу того, что Г. М. Бошьян и его сотрудники работали с бактериями и их L-формами? На с. 104–105 книги Г. М. Бошьян приводит данные о том, что кипячение и автоклавирование при 120 °C не убивает возбудителя инфекционной анемии лошадей. Устойчивость к действию высоких температур – это характерная черта L-форм бактерий. Сошлемся на работу болгарских ученых (Markova et al., 2010), которые показали, что при автоклавировании при 134 °C в течение 15 минут колонии Escherichia сoli выживают за счет превращения нормальных бактериальных клеток в L-клетки.

В этой связи можно привести мнение С. Н. Муромцева (1951, с. 166), выступившего с критикой книги Г. М. Бошьяна: «Выводы книги Г. М. Бошьяна следует признать неправильными в своей основе. Его исходная концепция, что микробы не убиваются ни высокой температурой, ни дезинфицирующимися веществами, не погибают и в организме зараженных животных и растений, не научна». Если Г. М. Бошьян выделял L-формы, то последние действительно устойчивы ко многим веществам, включая антибиотики, ингибирующие рост клеточной стенки (например, пенициллин и циклосерин).

При этих превращениях в L-формы в порядке защиты от температурного стресса, также может иметь место образование микрокристаллов ДНК, связанной с особым белком Dps (Cole, 1968; Wolf et al., 1999; Frenkiel-Krispin, Minsky, 2002). В книге Г. М. Бошьяна также говорится о появлении кристаллических форм, которые он ошибочно связывал с вирусами и бактериями. Критики книги высказали мнение о неорганической природе «кристаллов» Г. М. Бошьяна, и, скорее всего, так оно и есть для большинства показанных им кристаллов (см. Орехович, 1952, который суммировал критические замечания в адрес Г. М. Бошьяна). В то же время нельзя исключить того, что в некоторых случаях (см, например, с. 87 его книги) речь могла идти о реальной биокристаллизации. Но истину теперь уже, видимо, невозможно установить.

Если Г. М. Бошьян получал L-формы каких-то бактерий, то какова их роль в развитии инфекции, учитывая, что последняя вызывается, по общему признанию, каким-то определенным вирусом, но не бактериями? Поскольку Г. М. Бошьян считал вирусы фильтрующимися формами бактерий, то этот вопрос у него не мог возникнуть. В то же время определенного ответа на этот вопрос пока нет. Можно строить лишь правдоподобные объяснения. Монтаньер (Montagnier, Blanchard, 1993; Montagnier, 2000), обсуждая вирус иммунодефицита предположил, что некоторые бактерии могут действовать как кофакторы вирусных инфекций. Более того, он полагал, что эти бактериальные кофакторы и являются главной причиной тяжелого недуга, каким является спид. «Мы можем – говорил он в интервью в 2009 г. (цит. по: MacAllister, 2011) – подвергаться риску приобрести вирус иммунодефицита много раз без того, чтобы стать хронически больными. Если у вас хорошая иммунная система, то она способна освободиться от вируса в течение немногих недель». Собственно и Г. М. Бошьян говорил примерно то же самое, а именно, что активная фаза вирусного заболевания может определяться бактериальными формами (наш ученый, напомним, смешивал вирусы и фильтрующиеся формы бактерий). Предположение Монтаньера было поддержано Линн Маргулис (Lynn Margulis), которая в качестве такого кофактора указывала на спирохет с их поразительной способностью противостоять действию антибиотиков. Другие авторы называли микобактерий в качестве агентов, осложняющих течение заболевания. Сложная природа некоторых вирусных инфекций – одно из возможных объяснений результатов, полученных Г. М. Бошьяном. Об этом, в частности, говорил крупнейший отечественный вирусолог Л. А. Зильбер при обсуждении его опытов (см. дальше). Отметим, что для ряда вирусных инфекций показано сопряженное развитие бактериальных заболеваний. Но последние обычно трактуются как вторичные инфекции.

Теперь о главном. Тогдашняя критика работы Г. М. Бошьяна полностью обошла ключевую тему его книги о якобы выявленных им закономерностях превращения вирусов в бактерии и бактерий в вирусы. Я это связываю с тем, что в описываемое время природа вирусов была неизвестна. Если мы откроем книгу о вирусах Ф. Бернета (1947), поступившую в продажу, судя по выходным данным в конце декабря 1947 г. или в начале следующего года, то в ней вирусы трактуются как сверхкрошечные бактерии, проходящие через бактериальные фильтры. В пользу этого понимания говорит «наличие почти непрерывных рядов промежуточных форм между типичными патогенными бактериями (например, стрептококками или тифозными бактериями) и мельчайшими вирусами» (с. 38). Я думаю, что Г. М. Бошьян исходил из этого представления о природе вирусов.

В тоже время многие авторы (того времени) считали эту точку зрения «упрощенной и односторонней». В их понимании «сформировавшаяся микробная клетка представляет безусловно более позднюю форму в сравнении с предклеточными формами жизни, какими являются ультравирусы» (Муромцев, 1951, с. 169). Вирусы, следовательно являются самостоятельной формой жизни. Некоторые авторы, особенно среди ботаников, при этом отрицали живую природу вирусов (см. Гамалея, 1939; Федоров, 1940).

Ввиду того, что в рассматриваемое время ни одна из точек зрения на природу вирусов не могла быть строго доказана или опровергнута, микробиологи не были категоричны в оценке альтернативных приближений, не разделявшихся ими. Так, С. Н. Муромцев (1951, с. 169), хотя и видел в вирусах отличную от бактерий форму жизни, тем не менее считал «вполне возможным допустить, что некоторые ультравирусы генетически связаны с видимыми микробами».

За исключением работ по инфекционной анемии лошадей все другие «опыты» по получению микробных форм из вирусов, в том числе возбудителей рака, проводились летом 1949 г. Результаты этих опытов не могли быть известны. Тогда встает вопрос, на каком основании Минздрав оказал поддержку Г. М. Бошьяна и организовал для него этим же летом лабораторию. Проф. В. Н. Орехович (1950) в своем критическом отзыве на книгу Г. М. Бошьяна отметил, что такие «темпы [в проведении экспериментов] не могут не вызвать изумление у всякого, кто знает, какую кропотливую и трудоемкую задачу представляет изолирование и идентификация культуры каждого отдельного микроорганизма. Кроме того, в этот же период получено в кристаллическом состоянии 40 видов микробов и вирусов. Вирусы “рака” и лейкемии превращены в микробы».

Коснемся теперь критики книги Г. М. Бошьяна. Начнем с современных авторов. Меня удивил разоблачительный характер нынешних оценок. Вот что пишет проф. В. Н. Сойфер(1998,с. 93): «В 1949 г. Г. М. Бошьян… описал превращение не видов или родов, а, ломая все “предрассудки” ученых, переход вирусов (неклеточных форм) в микроорганизмы (клеточных форм) через стадию кристаллов».

В 1998 г. такое утверждение безусловно может быть сочтено предрассудком. Но было ли оно таковым в 1949 г. Ведущий советский вирусолог, много занимавшийся проблемами онкологии, Л. А. Зильбер (1952, с. 98–99), видимо, не знал, что вирусы в отличие от бактерий являются неклеточными формами. Поэтому не уличил Г. М. Бошьяна в невежестве. При всем этом он не принял его гипотезу и предложил свое объяснение полученных им результатов: «Изучение явлений симбиоза вирусов и микробов дает существенные материалы для понимания ошибок тех исследователей, которые, выделяя при вирусных заболеваниях различных микробов, являющихся носителями вирусов, принимали их [микробы] за возбудителей этих заболеваний. К этой же категории явлений относятся и сообщения о пре-вращении вирусов в микробы. Достаточно посмотреть микрофотографии, приводимые в книге Бошьяна (1950), чтобы убедиться в том что, например, формы, описываемые им в качестве шаровидной фор. мы возбудителя инфекционной анемии лошадей, представляют собой дрожжи[14]. Поскольку дрожжи не могут быть возбудителем этого заболевания, их специфическую инфекционность можно объяснить только тем, что они являлись носителями вируса инфекционной анемии».

Безусловно, это всего лишь недоказанная гипотеза, попытка дать иное толкование результатов, полученных Г. М. Бошьяном. Отталкиваясь от этого объяснения, легко представить ситуацию, когда носителем вируса будут какие-то патогенные бактерии, например, микобактерии. И тогда идеи Л. А. Зильбера о симбиозе бактерий и вирусов будут созвучны с высказываниями упомянутого выше французского вирусолога Монтаньера и ряда других авторов. В эти представления легко впишутся результаты Г. М. Бошьяна.

Вот критическая статья авторов из Черновицкого медицинского института (Калина, Фихман, 1952). Авторы пишут (с. 528), что в своей книге Г. М. Бошьян выдвинул «положения, очень интересные по своей сущности, но малообоснованные экспериментально… микробы и вирусы, находящиеся в тесном генетическом родстве, могут переходить друг в друга; и те, и другие, при известных условиях, превращаются в кристаллы, – образования, “чрезвычайно устойчивые к всевозможным физическим, термическим и химическим воздействиям” (стр. 92)… способность к кристаллизации и особая устойчивость микробов в этом состоянии – единственные из всех положений, выдвинутых в книге, которые могут быть приписаны самому автору. Все остальное – наличие у микробов фильтрующихся форм, вероятная генетическая связь вирусов с так называемыми “микробами-попутчиками”, роль фильтрующихся форм в поддержании нестерильного иммунитета – было известно и до Бошьяна и в одних случаях может считаться давно установленным (фильтрующиеся формы), в других – уже на протяжении десятков лет являлось предметом оживленных дискуссий (генетическая связь вирусов с “микробами-попутчиками”)».

Как видим, эти эпохальные псевдооткрытия кажутся таковыми с нынешних научных высот. В то время в них не находили ничего такого сенсационного. Как еще могли в то время интерпретировать данные о превращении грамположительных бактерий в грамотрицательные формы, кокков в палочки или в древовидные формы актиномицетного вида. Ведь в то время систематика бактерий основывалась на отмеченных признаках при разграничении видов, родов и таксонов более высокого ранга. Еще не было филогенетических классификаций, начавших свое триумфальное шествие в работах Карла Воеза (C. R. Woese) конца восьмидесятых годов прошлого века. Не было известно, что L-формы представляют собой бактерий, частично или полностью лишенных клеточной стенки, которые в силу этого становятся грамотрицательными и могут принимать разнообразную форму.

«…Г. М. Бошьян – пишет С. Н. Муромцев (1951, с. 172) – полностью отрицает глубокие видовые различия между ультравирусами и видимыми микробами, утверждая возможность легкого перехода всех микробов в ультравирусы и обратно ультравирусов в микробы [напомним, что в отдельных случаях такой переход С. Н. Муромцев (с. 169) допускает]. Больше того, на с. 78 он сообщает, что из одного и того же вируса можно получить в сущности любой вид микроба: “коккобактерии, микобактерии, бактерии, бациллы, актиномицеты”». Об этом Г. М. Бошьян пишет на с. 77. Но он нигде не говорит о превращении одного вида в другой или в разные виды. Вот что конкретно написал Г. М. Бошьян: «В наших экспериментах удалось из одного и того же вируса[15] при разных условиях выращивания получить морфологически разные формы бактерий. Они начинают расти из видимых мельчайших зернышек в виде крошечных кокковидных форм, затем превращаются в кокковидные цепочки, нитчатые структуры и структуры типа сарцин. Затем из этих форм образуются коккобактерии, микробактерии[16], бактерии, бациллы, актиномицеты и различные другие формы».

Это С. Н. Муромцев, придерживаясь типологической концепции вида, решил, что Г. М. Бошьян говорит о превращении видов. Но к чести Г. М. Бошьяна он так не считал, иначе не преминул бы об этом сказать. В свете нынешних данных и сказанного выше речь в экспериментах Г. М. Бошьяна не шла о превращении одних видов в другие. Г. М. Бошьян получал L-формы, клетки которых в отсутствии клеточной стенки могли приобретать самые разные очертания, в том числе уподобляться дрожжевым клеткам, на что обратил внимание Л. А. Зильбер (1952).

Г. П. Калина опубликовал в 1949 г. книгу по изменчивости патогенных микроорганизмов, в которой показал возможность изменения у бактерий признаков, используемых при разграничении видов и надвидовых таксонов. Не зная истинных причин такой широкой изменчивости, он предположил возможность превращения одного вида в другой из некоторого круга выделяемых систематиками видов. Заметим, что возможность превращения вирусов в бактерии он не рассматривал и заговорил об этом после прочтения книги Г. М. Бошьяна. Г. П. Калина, как стало очевидным к середине 1950-х гг., ошибался в своих предположениях относительно превращения одних видов в другие. Речь у него как и у Г. М. Бошьяна шла о L-формах.

Но я хочу обратить внимание на предисловие к книге Г. П. Калины, написанное от имени редакции. В нем, в частности, сказано относительно того, с чем редакция не согласна с автором (с. 5): «Но автор в своей книге допустил и ряд неправильных с точки зрения редакции положений. Наиболее существенным из них является допущение возможности перехода одного вида бактерий в другой, уже существующий вид и, следовательно, возможности возникновения инфекции эндогенным путем… Читателю необходимо помнить, что явления, которые автор пытается объяснить со своей точки зрения, могут иметь и другое объяснение». К сожалению редакция не предложила читателю, хотя бы, какое-то одно из альтернативных объяснений полученных Г. П. Калиной данных. Я думаю, что в то время таких объяснений просто не было, если, конечно, не отрицать сами результаты, полученные Г. П. Калиной. Через несколько лет, когда учение о L-формах вошло составной частью в микробиологию, вопрос о переходе одних видов в другие отпал сам собой.

Заметим, что о возможности возникновения инфекции эндогенным путем одним из первых заговорил немецкий биолог Г. Эндерляйн (Enderlein, 1925). Так что эта идея не является безграмотной выдумкой наших ученых, причем сама идея все еще жива и обсуждается в научном сообществе.

Наряду с радикальными изменениями формы имеет место превращение грамположительных клеток в грамотрицательные (микоплазмоподобные). Собственно микоплазмы скорее всего произошли от бактерий, которые лишились клеточной стенки. Так, считают, что Acholeplasma произошли от форм, близких к клостридиям Clostridium innocuum и Cl. ramosus. К настоящему времени форм с хорошо развитой клеточной стенкой, которые показывают отчетливые филогенетические связи с микоплазмами, известно много. Упомянем род Solobacterium с единственным видом S. moorei, изолированным из фекалий человека и который, кроме того, отмечен в качестве патогена при гингивальных воспалениях. Mycoplasma genitalium и М. сарricolum филогенетически связаны с тремя немикоплазменными родами, Erysipelothrix, Holdemania и Bulleidia. По крайней мере первые два рода отличаются особым типом В-пептидогликана. Во втором издании «Руководства Берги» они включены в микоплазмы. Е. rhusiopathiae является возбудителем заболевания свиней, овец и домашней птицы. Ранее заболевание отмечалость лишь у свиней под названием эрисипель. С 80-х годов заболевание получило более широкое распространение. Болеет и человек, обычно в мягкой форме, реже с осложнениями в виде септисемии и эндокардита. H. filiformis населяет кишечник человека. Bulleidia extructa, видимо, связан с периодонтитом, поскольку был выделен из пораженных дентоальвеолярных участков. Наконец, в самое последнее время выяснилось, что некультивируемые лишенные клеточной стенки патогенные бактерии родов Haemobartonella и Eperythrozoon, поражающие эритроциты, связаны с микоплазмами. Ранее их сближали с риккетсиями (из альфапротеобактерий). Бартонеллы впоследствие были сближены с ризобиями, а упомянутые выше роды отнесены к микоплазмам.

С неодобрением о Г. М. Бошьяне пишет в своей книге о героях и злодеях С. Э. Шноль (2010, с. 361): «… вскоре некто Бошьян опубликовал книгу “О происхождении вирусов и микробов”. Он сообщил в ней, что вирусы превращаются в бактерий, а бактерии и низшие грибы могут превращаться в… антибиотики. Из пенициллина образуется Пенициллум – плесневый гриб. Нет, тогда Земля не разверзлась. На заседаниях ученых советов компетентные профессора и маститые академики обсуждали проблемы “живого вещества” Лепешинской. Несчастная страна! Мы – студенты, как и положено в легко-мысленном веселом состоянии третьекурсников – пошли к заведующему кафедрой микробиологии профессору (академику) В. Н. Шапошникову с книгой Бошьяна. Мы предвкушали удовольствие. “А, очень интересно, – сказал Владимир Николаевич. – Очень интересно. Не могли бы вы оставить мне эту книгу – я познакомлюсь с ней. " Мы пришли через неделю. “Простите, пожалуйста, сказал нам Владимир Николаевич, не могли бы вы дать мне эту книгу, мне надо бы прочесть ее”. Когда он получил от нас третий экземпляр книги, пообещав в ближайшее время высказать свое мнение, мы отстали. Спектакль не состоялся».

Вот еще один уважаемый советский ученый оказался в числе тех, кто якобы попустительствовал злодеям советской науки. Если это искренне и серьезно, то нужно было хотя бы освежить в памяти что конкретно писал Г. М. Бошьян. Нигде у него в книге не написано что бактерии и грибы могут превращаться в антибиотики, что из пенициллина образуется плесневый гриб, из которого этот антибиотик получен. О чем в его книге идет речь? Г. М. Бошьян (1949, с. 124–125) утверждал, что «современное представление о мертвой природе антибиотических веществ ошибочно и научно не обоснованно. Антибиотические вещества представляют собой не что иное, как фильтрующуюся форму тех микроорганизмов, из которых они получены». А что у него написано про антибиотики, в том числе синтетические (с. 139): «Все эти вещества не уничтожают в организме микробов, а лишь переводят их в другие формы – зернистую, вирусную, фаговую, которые затем связываются с белками».

Иными словами, антибиотики индуцируют переход болезнетворных бактерий в фильтрующееся (микоплазмоподобное, как выяснилось позже) состояние; фильтрующиеся стадии бактерий (не тождественные, как выяснилось позже, вирусам и фагам) в свою очередь запускают процессы перехода других бактериальных клеток в фильтрующуюся форму (стадию); последняя в отличие от исходных материнских клеток не является болезнетворной.

Известные микробиологи д’Эрелль и Одюруа считали, что аналогичный переход микроба в ультрамикроскопическую фазу может происходить под действием бактериофага, с чем был категорически несогласен Гарднер (1935, с. 15), который, напомним, отрицал саму возможность существования фильтрующихся форм бактерий. На мой взгляд, именно с такого рода переходами бактерий из фильтрующейся формы в видимую и обратно связан один из механизмов развития хронических инфекций.

Что касается образования плесневого гриба из пенициллина, о чем будто бы поведал ученому миру Г. М. Бошьян, то соответствующее место в книге (с. 124) читается так: «… мы выделили из отечественных и американских патентованных препаратов пенициллина, стрептомицина, ауромицина и других антибиотиков живые культуры исходных микробов, доказав тем самым живую природу этих лечебных препаратов… Нами выделены культуры грибков Penicillium из следующих серий препаратов: № 1548 (завод № 40) и Penicillium crystalline № 375 (New York 1. N. V. ). Нами выделены культуры грибков из следующих серий препаратов стрептомицина: № 7 Московского завода № 40 и Dihydrostreptomycin Merk N. 815… Ауромицин – сухой аморфный лимонно-желтого цвета порошок. Из этого препарата нами выделена культура золотистого грибка» (т. е. культура Streptomyces aureofaciens).

На мой взгляд необычайно интересный результат, который – и в этом я не могу согласиться с Г. М. Бошьяном – не исключает возможности прямого негативного действия антибиотиков на бактериальные клетки. Кстати, ключевые идеи о действии «грибков» на бактерии были сформулированы Г. Эндерляйном (Enderlein, 1925; см. также английский перевод 1981 г. ). В нашей стране они активно разрабатывались советским микробиологом с трагической судьбой М. Д. Утёнковым. Об этом пишет в своей критической статье С. Н. Муромцев (1951, с. 166): «Как можно согласиться с мнением Г. М. Бошьяна и ранее высказанным таким же мнением М. Д. Утёнкова, что бактериальные токсины являются фильтрующимися стадиями микробов только потому, что в образцах токсинов удается обнаружить исходную культуру. Эти находки никак не могут поколебать твердо установившееся и правильное представление о том, что токсины есть продукт жизнедеятельности микробов». Чуть ранее по тексту С. Н. Муромцев сказал: «В настоящее время синтезированы антибиотики (в частности, пенициллин, грамицидин, хлоромицетин) чисто химическими методами, без участия микроорганизмов». Этим вопрос о возможном лечебном действии на возбудителей болезней их фильтрующихся форм может быть закрыт. Хотя сама проблема осталась – откуда взялись в промышленных препаратах антибиотиков, полученных естественным путем, грибы (Penicillium) и бактерии (Streptomyces), из которых эти антибиотики получены. Эти результаты предполагают, что сами микроорганизмы в форме каких-то устойчивых, некультивируемых (на известных средах) состояний сохраняются при производстве антибиотика. И отсюда следующий вопрос. Что делают в нашем организме эти устойчивые в своем фильтрующемся (вирусоподобном) состоянии некультивируемые формы? Какова их дальнейшая судьба? Не отягощают ли они наш организм хроническими заболеваниями, протекающих в виде частых недомоганий?

Кто такой М. Д. Усенков, лженаучными идеями которого воспользовался Г. М. Бошьян? О его трагической судьбе было рассказано недавно (Белокрысенко, 2014). Михаил Дмитриевич Утёнков (1893–1953) – создатель, возможно, первой в мире, «техники непрерывного культивирования микроорганизмов, широко применяемой и сегодня незаменимой в биотехнологии и промышленной микробиологии». М. Д. Утёнков еще в 1929 г. запатентовал «аппарат, названный автором “микрогенератор”, главной функцией которого является возможность непрерывного культивирования микроорганизмов в изолированном стерильном стеклянном сосуде “культиваторе”, обеспеченном ручной системой непрерывного добавления свежей питательной среды, регулированием pH, аэрацией и оттоком избытка среды с культурой. Это и есть ферментёр в первичном исполнении, запатентованный за 20 лет до известных основополагающих публикаций 1950 года…». 28 августа 1953 г. М. Д. Утёнков покончил жизнь самоубийством вместе со своей женой М. К. Утёнковой. С. Белокрысенко не выяснил, а может быть не захотел сказать о причинах семейной трагедии. Я же могу предположить, что весной или летом 1953 г. была ликвидирована лаборатория М. Д. Утёнкова, т. е. дело всей его жизни было представлено как псевдодело. Об этом решении было сказано в постановлении декабрьской восьмой сессии общего собрания АМН СССР. Одновременно были ликвидированы лаборатории еще четырех ученых, в том числе Г. М. Бошьяна (см. дальше).

Мнение С. Н. Муромцева для нас важно, учитывая, что он микробиолог. В его критике Г. М. Бошьяна нет и намека на те поспешные выводы, которые сделали студенты из чтения книги Г. М. Бошьяна, что будто бы тот доказывал возможность превращения «низших грибов» (собственно грибов и бактерий у Бошьяна) в антибиотики и наоборот.

Я не смог прояснить для себя вопрос об истоках мифа о возможности превращения бактерий в антибиотики, будто бы доказанной Г. М. Бошьяном. Не исключено, что этот миф связан с ошибочным прочтением критических замечаний В. Н. Ореховича (1950, с. 242). Последний писал в рецензии на книгу Г. М. Бошьяна, что тот «стремится резко разграничить живое и неживое. Для того, чтобы оправдать возведение пенициллина, стрептомицина, ауромицина в ранг живых существ, он грешит против фактов, утверждая, что указанные антибиотики “являются фильтрующимися формами определенных грибков” (стр. 12)». Ради точности приводим все предложение из книги Г. М. Бошьяна: «Антибиотики – пеницилин, стрептомицин, ауромицин и др. – являются фильтрующимися формами опреденных грибков».

Можно предположить, что, отталкиваясь от этого заключения Г. М. Бошьяна, его критиками было сделано следующее формальное умозаключение: если бактерии способны превращаться в фильтрующиеся формы и если последние являются антибиотиками, то, следовательно, бактерии способны превращаться в антибиотики. Вот мнение физика М. В. Волькенштейна (1975, с. 75), которое отчасти как бы подтверждает наше предположение: «Такой сенсацией было сочинение Г. М. Бошьяна “О природе вирусов и микробов” (Медгиз, 1950), в котором утверждалось, что антибиотики превращаются в вирусы, вирусы – в бактерии, бактерии – в кристаллы». В этом заключении критика сделано сразу несколько ошибок. Г. М. Бошьян говорил о превращении фильтрующихся форм бактерий в бактерии, из которых эти фильтрующиеся формы образовались. В этом своем заключении Г. М. Бошьян не ошибался.

Но он, однако, ошибочно утверждал, что фильтрующиеся формы бактерий тождественны вирусам. Читаем на с. 11 его книги: «Мы считаем неверным и ненаучным мнение о том, фильтрующиеся вирусы и авизуальные формы (фильтрующиеся формы) бактерий не имеют между собой ничего общего. Фильтрующиеся вирусы и авизуальные формы бактерий – это лишь различные формы существования, различные стадии развития микроорганизмов». На эту ошибку, насколько я могу судить по изученным источникам, никто, ни тогда, ни сейчас не обращал внимание. Причина этого заключается в том, что большинство ученых, если и слышало что-то относительно авизуальных форм бактерий, то не связывало их с вирусами. Поэтому вирусы, указанные Г. М. Бошьяном в названии своей книги, не являются вирусами систематиков. Это у М. В. Волькенштейна вирусы систематиков превращаются в бактерии. У Г. М. Бошьяна речь фактически идет о превращении авизуальной формы бактерии в тот же вид бактерий, но видимый в обычный микроскоп.

С учетом сказанного легко понять ошибку критиков, приписавших Бошьяну мнение о возможности превращения антибиотиков в вирусы. Сам Г. М. Бошьян об этом нигде не пишет. В приведенной выше цитате, взятой со страницы 12 его книги, он только лишь отметил что антибиотики являются фильтрующимися формами определенных грибков, т. е. бактерий и истинных грибов. Но если вирусы (в понимании Бошьяна) = антибиотикам, то последние никак не могут превращаться в то, чему они равны. К сожалению, при обсуждении антибиотических свойств фильтрующихся форм Г. М. Бошьян был немногословен. Единственное, что я понял из его кратких разъяснений (см., напр., с. 139), так это то, что фильтрующиеся формы способны переводить бактерии, из которых они возникли, также в фильтрующиеся формы.

В. Н. Орехович (1950), дав развернутую критику книги Г. М. Бошьяна, не согласился с его пониманием природы рассмотренных им антибиотиков. Он вполне справедливо указал (с. 242–243), что упомянутые им антибиотики «не являются живыми существами. Они представляют относительно простые соединения, и их химическое строение хорошо изучено» (в рецензии приведены формулы, выделено нами). Нигде в отзыве В. Н. Ореховича не говорится о способности бактерий или вирусов превращаться в эти простые соединения – положение, будто бы защищавшееся, со слов физиков, Г. М. Бошьяном.

Современные комментаторы, включая С. Э. Шноля, обвиняют Г. М. Бошьяна в том, о чем тогдашние критики молчали. А молчали они относительно ключевого предположения Г. М. Бошьяна, считавшего возможным переход бактерий в вирусы и обратно. Значит, это его предположение не было по тем временам безграмотным бредом. Г. Эндерляйн шел в своих допущениях еще дальше, считая, что микроорганизмы проходят в своем развитии вирусоподобную стадию, бактериальные стадии в виде кокков, палочек и других форм, и заканчивают развитие на стадии грибов (включая их эукариотические виды). И если книга Эндерляйна была в 1981 г. (через 56 лет) переведена на английский язык, а затем переиздана в мягкой обложке в 1999 г., то не для того, чтобы ее нынешние читатели посмеялись над невежеством немецкого ученого. Некоторые исследователи, сошлись на том, что Эндерляйн мог видеть нитевидные бактериальные L-фор-мы, которые он принял за гифы грибов. Вот бы нашим поучиться у иностранцев отношению к своим ученым. Ученые могут ошибаться. Но идущие за ними оценивают их роль по положительному вкладу в науку, отсеивая ошибки, как не имеющие отношения к делу поиска научной истины.

И почему студенты уверовали в то, что фильтрующиеся формы бактерий и фильтрующиеся вирусы имеют разную природу, когда доказательство этого еще только предстояло получить. В такой ситуации, что мог ответить наш выдающийся ученый В. Н. Шапошников студентам? Не мог же он им сказать, что это дело не имеет пока твердо установленного однозначного решения. Насколько помню себя студентом, я, нахватавшийся научных вершков, также был не в меру категоричным в суждениях. С возрастом мы приходим к пониманию, что жизнь куда более сложнее наших представлений о ней, тем более почерпнутых из учебников и околоучебной литературы. Понятно, что в них пишут не всё, что можно написать.

В. Н. Сойфер (1998, с. 188–189), касаясь третьей конференции по «проблеме живого вещества», открывшейся 5 мая 1953 г., пишет: «Эта конференция ярко высветила способности многих официальных руководителей науки в СССР манипулировать своими взглядами от изменения конъюнктуры. Подобно хамелеонам они меняли свою окраску, нисколько не заботясь о своем добром имени. Так, А. А. Имшенецкий, директор Института микробиологии АН СССР, теперь встал в позу борца с “антинаучными извращениями”, не обмолвившись даже словом о том, что он в недавнем прошлом восхвалял Бошьяна и ему подобных, и сам публиковал липовые доказательства существования живого вещества и превращений микроорганизмов. Он стал отрицать саму возможность перехода вирусов в бактерии, за которую еще продолжали цепляться Г. П. Калина и В. А. Крестовникова, якобы все еще видевшие в своих опытах подобные превращения».

И это пишет биолог, позиционирующий себя в качестве историка науки. Превращение бактерий в фильтрующееся вирусоподобное состояние было показано не только отечественными авторами, включая Г. П. Калину и В. А. Крестовникову, а также Г. М. Бошьяна, но и зарубежными микробиологами. Только через несколько лет было научно доказано, что фильтрующиеся вирусы не имеют ничего общего с фильтрующимися формами бактерий. Поэтому я не вижу ничего преступного в том, что А. А. Имшенецкий стал со временем склоняться к мнению об отсутствии «связи между фильтрующимися формами вирусов и фильтрующимися формами бактерий». К этому принуждала не новая конъюнктура в верхах (откуда верхи могут знать о состоянии дел в науке), но поступательный ход развития самой науки. Г. П. Калина и Б. А. Фихман (1952) предприняли специальное исследование по поставленной Г. М. Бошьяном проблеме образования кристаллов в культурах бактерий. Вот их вывод (с. 538): «… мы считаем, что Бошьян, не изучивший описанных им кристаллов ни химически, ни кристаллографически, не привел в своей работе доказательств кристаллизации живого микробного белка. Сходство приводимых им… кристаллических конгломератов и отдельных кристаллов с кристаллами изучавшимися нами, не подлежит сомнению Однако эти кристаллы, как нами установлено, образуются в бактериальных культурах в результате обмена веществ и ничего общего с кристаллизацией живого микробного белка не имеют» (выделено нами). Обратите внимание: авторы свободно говорят о живом белке как понятии, принятом тогдашней наукой.

Книга Г. М. Бошьяна имела определенную эвристическую ценность, раз она стимулировала проведение проверочных опытов, которые сами по себе интересны в научном плане. По выявлению термофильных форм в 1950-е гг. были проведены работы как в нашей стране, так и за рубежом (см. Калина, 1962). Один из таких проверочных экспериментов по термальной устойчивости бошьяновских бактерий был осуществлен уже в нашем тысячелетии (Markova et al., 2010), о чем мы уже говорили.

Книгу действительно было за что критиковать. Она, как было сказано ранее, написана в большой спешке, конспективно, как отметил в предисловии проф. Н. Леонов, и скорее всего не была показана знакомым специалистам, которые могли бы снять вопиющие ошибки. Поэтому книга Г. М. Бошьяна грешит многими ошибками и полна противоречивых и даже безграмотных утверждений. Приведу лишь один пример. Так, Г. М. Бошьян пишет на с. 86: «Наши эксперименты показывают ошибочность утверждения, что вирусы могут развиваться только в присутствии живых клеток. При известных условиях вирусы с большим успехом развиваются в плазме крови, в сыворотке, в соках тканей и органов». На следующей странице мы читаем: «Вирус не имеет самостоятельного обмена, а живет и размножается за счет обмена веществ живых клеток». А вот, что написано на с. 89: «Вирусы представляют собой не что иное, как частицу живой материи, способной к жизни, к обмену веществ, к размножению».

Ошибки в работе Г. М. Бошьяна, в том числе и грубые, действительно были. Но я не случайно привел пример описки в книге Ф. Бернета, зачислившего в вирусные заболевания малярию. С кем не бывает. Я, правда, не проверял английское издание. Возможно, что ошибка произошла по вине переводчиков, а редактор этой книги не заметил. Но мы же не будем из-за такого рода накладок отбрасывать огромное позитивное содержание книги австралийского ученого.

В случае с нашим ученым это произошло. Критики выискивали Бошьяна только огрехи. Но задача критики заключается не только в этом. Критика должна быть позитивной, не унижать автора, но помогать ему. А для этого она должна начать с оценки экспериментальных данных и того нового, что сделал автор, а потом уже переходить к ошибкам автора. В книге Г. М. Бошьяна приводится новый материал по изменчивости бактерий, который никуда не денется от того, что мы укажем на грубые недочеты и ошибки в тексте. Раз это новый материал, то именно его надо было в первую очередь осмыслить. Ничего этого в критических рецензиях нет. А ведь было, что обсуждать. Разве изменение типа окраски, определяемой по методу Грамма, не представляло на то время действительно неожиданные и интересные результаты. А данные по той же экстремальной термальной устойчивости, которые были повторены уже в наше время, через 60 лет. А те же результаты по «кристаллам Бошьяна». Критики, основываясь на своем опыте, стали утверждать, что бошьяновские кристаллы имеют неорганическое происхождение. Но ведь не были в этом плане проверены сами кристаллы. А кто теперь поручится, что Г. М. Бошьяна не наблюдал процессы биокристаллизации нуклеиновых кислот у бактерий, находящихся в состоянии зернистости (гранулярности).

Американцы на этот счет быстро сориентировались. Как только у нас в 1950 г. заговорили о новом эпохальном открытии ветеринара Г. М. Бошьяна, сразу два обзора были опубликованы по L-фор-мам в 1951 г. в одном и том же престижном журнале Bacteriological Reviews. Кстати, один обзор так и назывался «L-формы бактерий» (Dienes, Weinberger, 1951); другой обзор, появившийся чуть раньше, вышел под заголовком «Фильтрующиеся формы бактерий», но посвящен фильтрующейся L-фазе бактерий (Klienberger-Nobel, 1951). Я думаю, что эта синхронность была связана с книгой Г. М. Бошьяна, с борьбой за научные приоритеты. По личному опыту и опыту своих коллег знаю, что американцы оперативно отслеживают работы наших авторов, даже если те написаны на русском языке. Не является случайностью и то, что наши ведущие журналы до сих пор переводятся на английский язык. Так легче отслеживать состояние, реальные возможности и перспективы научных исследований в нашей стране. Все же, чтобы там не говорили, мы по-прежнему остаемся очень серьезными соперниками, в том числе и в научной области.

Я думаю, что если бы Минздрав не вмешался и не увел в свою систему Г. М. Бошьяна, где тот был обвинен в безграмотности, и все последующие пять лет пребывания в системе Минздрава боролся за выживание, то исследования ученого по L-формам имели бы продолжение. В этом случае рано или поздно были бы выявлены параллели с зарубежными исследованиями по L-формам и от гипотез, с которыми первоначально выступил Г. М. Бошьян, пришлось бы отказаться. Но одновременно фактическая сторона исследований ученого обрела бы новую жизнь, а сам ученый вошел бы в число пионеров в деле изучения L-форм.

2. 4. Политическая составляющая открытий Г. М. Бошьяна

Теперь о политической составляющей, сыгравшей большую роль в судьбе Г. М. Бошьяна. Я вижу здесь параллели с нелегкой судьбой генетика-селекционера А. Р. Жебрака, которого партийные идеологи «уговорили» начать борьбу с Т. Д. Лысенко и с этой целью стали раскручивать его по политической линии. Напомню (см. Шаталкин, 2015), что москвич А. Р. Жебрак был избран в Верховный совет Белоруссии, стал президентом АН Белоруссии и был послан в США в составе белорусской делегации на подписание учредительных документов об организации ООН. Через три года А. Р. Жебрак лишился всего, что с такой легкостью получил от идеологов партии. Но то же мы видим в судьбе Г. М. Бошьяна. Он еще не получил признания в научном мире. Его книга в 1950 г. была подвергнута серьезной критике. Тем не менее в январе 1951 г. его выдвигают в Верховный Совет РСФСР как достойного представителя науки (Московская правда от 25 января 1951 г. № 21 (9394)). Расплата пришла также через три года, если считать от 1951 г. Лаборатории Г. М. Бошьяна закрыли, а его самого лишили степени доктора медицинских наук. Я не нашел сведений о дальнейшей судьбе ученого. Отметим такой факт. В Википедии дана биография О. Б. Лепешинской. А о Г. М. Бошьяне сведений нет. Хотя его фигура как научного «афериста» как нельзя лучше подходит в пропагандистских целях. Я думаю, что это связано с тем, что Г. М. Бошьян получил ценные на то время научные результаты, которые ставили его в ряды пионеров научного поиска. И в такой ситуации лишний раз привлекать внимание к личности ученого широкой аудитории было бы неосмотрительным.

Если эксперименты действительно проводились, то что-то было получено. Но на доказательство того, что соответствующие бактерии органически связаны с вирусами, времени уже не было. Это может означать, что данные эксперименты были осуществлены по просьбе тех, кто торил для Г. М. Бошьяна дорожку наверх. Спрашивается с какой целью.

Итак, ключевую роль в судьбе Г. М. Бошьяна сыграли государственные и партийные инстанции. Утверждение о том, что он получил поддержку Т. Д. Лысенко и О. Б. Лепешинской ни на чем не основаны. Партаппарат предпринимал усилия пристегнуть Бошьяна как своего выдвиженца к передовой мичуринской биологии. Об этом пишет В. Я. Александров (1993, с. 32): «Учение Бошьяна также, несмотря на полную абсурдность, на несколько лет вошло в понятие “передовой советской мичуринской науки”. Академик АМН СССР Н. Н. Жуков-Вережников, И. Н. Майский и Л. А. Калиниченко в статье, опубликованной в журнале “Большевик” (1950. № 16), писали: “Большое значение имеют положения Г. Бошьяна, относящиеся к проблеме кристаллизации живого вещества. Нет сомнений, что теперь, после опубликования работ О. Лепешинской и Г. Бошьяна, окончатся робкие блуждания вокруг этого вопроса, разработка которого имеет первостепенное значение для микробиологии и биологии в целом”». Но В. Я. Александров понимает, что об этой связи с мичуринской биологией говорят лишь в Академии медицинских наук, но молчат в ВАСХНИЛ. Более того, академик ВАСХНИЛ С. Н. Муромцев (1951) открыто выступил с критикой Г. М. Бошьяна в тот момент, когда того выдвигали в Верховный Совет РСФСР от подмосковной науки. Надо полагать, что если бы Т. Д. Лысенко поддерживал Г. М. Бошьяна, то этой критики бы не было. Поэтому В. Я. Александров (с. 107) ищет другие причины быстрого падения Г. М. Бошьяна: "К “передовой мичуринско-павловской” биологии примыкал и Г. М. Бошьян, совершавший перевороты в микробиологии и иммунологии. Однако он не очень заботился о консолидации с основными направлениями передовой науки, полагаясь, по-видимому, на пробивную силу собственных открытий».

Г. М. Бошьян в своей книге один раз на с. 90 коснулся работы О. Б. Лепешинской. Он, в частности, считал свои декларируемые результаты подтверждением ее выводов: «Теперь уже можно считать доказанным, что даже от самых мельчайших белковых частиц возникает и формируется новая клетка как микроорганизмов, так клетка растений и животных. Подтверждением этого являются наши опыты с возбудителями заболеваний вирусной и микробной этиологии, а также опыты О. Б. Лепешинской с желточными шарами». Г. М. Бошьян придерживался общераспространенного в то время и ошибочного мнения о белковой природе наследственного вещества. Из наших ученых это мнение активно защищалось Н. К. Кольцовым в его концепции генонемы. В то же время Г. М. Бошьян, видимо, невнимательно читал книгу О. Б. Лепешинской. У нее «живое вещество» представляет собой взаимодействующую систему из белков и нуклеиновых кислот. Поэтому ей такие незваные научные помощники, искажающие ее ключевые положения, были хуже открытых противников. С учетом сказанного, я и думаю, что О. Б. Лепешинской участие Г. М. Бошьяна в майской сессии по живому веществу навязали чиновники Минздрава. Сама бы она его не пригласила.

О. Б. Лепешинской ближе были идеи Г. П. Калины (1954), считавшего, что фильтрующиеся формы бактерий являются примером живого вещества. В вышедшем в 1962 г. первом томе «Многотомного руководства по микробиологии, клинике и эпидемиологии инфекционных болезней» проф. Г. П. Калина (1962, с. 442), кстати, один из редакторов этого тома, писал: «Подавляющее большинство исследователей в СССР и за рубежом в настоящее время твердо стоят на позиции признания фильтрующихся форм как живого вещества неклеточного строения, способного к развитию в новые клеточные формы. Мы уже говорили, что в то время еще не было консенсуса в понимании клетки. Многие под клеткой понимали эукариотическую клетку, относя прокариот к доклеточным формам. Точка зрения Г. П. Калины ближе к современному пониманию. Бактерии представляют особый тип строения клетки, но вот их фильтрующиеся стадии можно считать «живым доклеточным веществом» (с. 452). На то время я не вижу в этом заявлении Г. П. Калины вопиющей безграмотности.

Возвращаясь к теме политической составляющей в «деле Бошьяна», мы можем лишь высказать предположения о целях, которые могли преследовать партийные идеологи, проталкивая в качестве выдающегося достижения советской науки сомнительные идеи и результаты, которые ввиду полного отсутствия информации о проведенных экспериментов невозможно повторить и проверить.

1. Борьба с Т. Д. Лысенко. В своих воспоминаниях Д. Т. Шепи-лов (2001, с. 129), бывший вторым человеком в Агитпропе, написал, что после войны Агитпроп боролся с Т. Д. Лысенко и что он продолжил эту борьбу и при Н. С. Хрущеве. «Я всем существом моим – пи-сал Д. Т. Шепилов – жаждал конца лысенковщины, дискредитировавшей и нашу науку, и мою Отчизну». Сталин, однако, не понял мотивы Д. Т. Шепилова и не поддержал борьбу Агитпропа с Т. Д. Лысенко. И Д. Т. Шепилову пришлось вместо борьбы с Т. Д. Лысенко организовывать августовскую сессию ВАСХНИЛ в его защиту. Это серьезный удар по престижу Агитпропа. Поэтому можно предположить, что борьба Агитпропа против Т. Д. Лысенко после сессии ВАСХНИЛ не прекратилась, но приняла скрытые формы. Т. Д. Лысенко в числе прочего обвинялся в научном невежестве. «… чем глубже внедрялись мы в научную литературу, – вернемся снова к воспоминаниям Д. Т. Шепилова – чем больше беседовали с истинными учеными, тем тверже убеждались, где истинная наука и где непроходимая вульгарщина. Вульгарщина, прикрытая громкими фразами, что человек должен быть активным преобразователем природы, а не пассивным приспособленцем к ней; что довольно по десять лет корпеть над одним сортом пшеницы, надо делать это за год и т. д. » (с. 128). Научная вульгарщина – это, по мнению крупного идеолога партаппарата, каким был Д. Т. Шепилов, родовая черта лысенковщины. К сожалению, Д. Т. Шепилов в своих воспоминаниях не сказал главного, не поделился опытом, как он отличал истинных ученых от ложных. Сейчас нам бы это очень пригодилось.

Вот на фоне этого временного поражения идеологов партаппарата стало известно о Г. М. Бошьяне, который носится с революционными идеями, но боится их представить на суд ученых. Значит надо помочь Г. М. Бошьяну. Если за экспериментами ученого лежат серьезные открытия, то Агитпроп от активного участия в этом деле определенно выиграет. Если же за работой Г. М. Бошьяна нет никакого открытия, то его дело можно представить как детище лысенковщины, показать, что монополия в биологии научного шарлатана Лысенко оказалась питательной средой для появления и процветания научных проходимцев типа Бошьяна.

В связи с этим непонятна позиция историков науки. Обыгрывая тему сенсационных открытий Бошьяна, они обвиняют в этом самих ученых и тем самым скрывают роль политиков в этом деле. Ученые в этом деле второстепенная сторона. Вся история с открытиями Бошьяна является детищем политиков. Иначе и не могло быть в СССР. Партийные идеологи не плелись в хвосте событий, но сами управляли, руководствуясь своими, не всегда идущими на пользу науки целями.

А как, если думать иначе, объяснить тот факт, что советские ученые еще ничего не знают об эпохальных открытиях Г. М. Бошьяна, а эти открытия и их автора уже начинают раскручивать. Напомним – за полгода до появления книги в продаже. Как только книга появилась в продаже в начале 1950 г. ученые единодушно выступи-ли против основных положений автора. Это объясняет поведение функционеров в Минздраве – почему они не решились подождать полгода, чтобы после выхода книги Г. М. Бошьяна начать его раскручивать. Значит понимали, что эта книга не найдет поддержки среди ученых.

И действительно научная критика прозвучала в адрес Г. М. Бошьяна со стороны ведущих ученых СССР. Отметим в числе критиков директора института эпидемиологии и микробиологии АМН СССР В. Д. Тимакова, директора Института вирусологии АМН СССР М. П. Чумакова, директора Института биологической и медицинской химии АМН СССР В. Н. Ореховича, академика АМН СССР Ф. Г. Кроткова, академика ВАСХНИЛ С. Н. Муромцева. По настоянию ученых в 1950 г. (в октябре и декабре) работали по делу Бошьяна две комиссии АМН СССР, в решениях которых работа Г. М. Бошьяна получила отрицательную научную оценку. Критические рецензии появились в научных журналах (Александров, 1993).

Но Агитпроп проиграл также и в деле О. Б. Лепешинской. Уговорив ленинградских ученых выступить против нее, Агитпропу затем пришлось резко поменять свою позицию, встать на ее сторону и осудить тех, кто ему доверился. Поскольку мнение о вопиющей безграмотности О. Б. Лепешинской и Т. Д. Лысенко активно поддерживалось в научной среде, то для закрепления этого «образа» советских ученых в их компанию стали навязывать еще одного корифея науки, созданного, как мы теперь понимаем, трудами политиков. И вся эта «безграмотная троица» связывалась с фигурой Сталина.

2. В декабре 1953 г. состоялась восьмая сессия общего собрания АМН СССР. В ее постановлении был одобрен следующий пункт: «В связи с отсутствие контроля со значительным опозданием была вскрыта бесперспективность работы лабораторий, руководимых [М. Д. ] Утёнковым, [В. Н. ] Шкорбатовым, [И. С. ] Глезером, [М. М-] Невядомским, [Г. М. ] Бошьяном» (см. Александров, 1993, с. 112). Не это ли было еще одной целью пропаганды «открытий» Г. М. Бошьяна. Чтобы под шумок последующей борьбы с ним закрыть другие лаборатории. Тогда получает объяснение, почему ветеринару Г. М. Бошьяну дали лабораторию в системе Минздрава, почему в своей книге Г. М. Бошьян описывает наскоро выполненные летом 1949 г. «эксперименты» с возбудителями болезней человека, включая предполагаемых возбудителей рака. В. Н. Орехович выразил сомнение в отношении того, что такие эксперименты вообще проводились. Я не думаю, что это так и было. Слишком много свидетелей пришлось бы посвящать в закулисные махинации.

Я не смог найти сведений о научной деятельности В. Н. Шкорбатова и И. С Глезера. М. Д. Утёнков, как мы уже говорили, был пионером в области разработки методов непрерывного культивирования микроорганизмов, о чем у нас стало известно лишь совсем недавно, когда швейцарский ученый Стюарт Шапиро стал писать очерк по истории развития этих технологий и пытался получить хоть какие-то сведения о нашем первопроходце (см. Белокрысенко, 2014). Книга М. Д. Утёнкова «Микрогенерирование» имеется в Ленинской библиотеке (в Химках).

М. Д. Утёнков был сторонником идеи широкого плеоморфизма бактерий, т. е. считал, что бактерии проходят определенный жизненный цикл, состоящий из последовательных стадий, различающихся морфологически и физиологически. Отсюда возникло предположение, что разные бактерии, встречающиеся в природе, могут представлять всего лишь разные стадии жизненного цикла одного вида. В Германии идею плеоморфизма бактерий под названием бактериальной циклогении разрабатывал энциклопедист XX века Гюнтер Эндерляйн, который собственно и был автором термина «плеоморфизм». До войны поисками жизненного цикла микроорганизмов занимались также американские (Lohnis, 1921; Mellon, 1925) и английские (Hort, 1917) микробиологи.

Антитезой плеоморфизма является мономорфизм, который основан на трех положениях, сформулированных Пастером. Все микроорганизмы неизменны, так что болезнь может вызывать определенный тип бактерии (1), у здорового человека кровь и ткани стерильны (2), болезни, связанные с бактериями, не могут возникать в организме спонтанно, все они имеют своим источником экзогенных бактерий, попадающих в организм из внешней среды.

Эндерляйн выдвинул предположение, что организм человека насыщен собственными микроорганизмами – эндобионтами, которые у здорового лица находятся в партнерском балансе, как между собой, так и с телом человека. Нарушение симбиотических отношений, связанное с изменением условий обитания микроорганизмов в организме человека, является источником многих хронических болезней. Эндерляйн, таким образом поставил вопрос об эндогенном источнике некоторых болезней.

Генеральная стратегия борьбы с инфекцией, определяемая школой Пастера, заключается в нахождении эффективных средств уничтожения вторгнувшихся в организм бактерий, вызвавших болезнь. По отношению к чужим микроорганизмам эта стратегия вполне оправдана. Но насколько она нужна в отношении своих собственных микробов, которые вдруг создали проблемы у организма? В оздоровляющей стратегии Эндерляйна расчет делается на создание благоприятных условий для полноценного проявления защитных потенций организма, дающих ему возможность самому справится с инфекцией. Понятно, что обе стратегии борьбы с болезнями не исключают друг друга. В какие-то периоды жизни человека без обращения к антибиотикам невозможно вылечиться, но это не исключает одновременное участие человека в программах по повышению иммунитета, исключающих использование антибиотиков. Для самой медицины между этими подходами нет противоречия. Но ситуация выглядит совершенно по иному для фирм, производящих лекарства. Их финансовое благополучие находится в прямой зависимости от нездоровья населения. Чем больше больных, тем больше денег. Поэтому для них «врагами», покушающимися на их прибыль, являются все, кто не признает безоговорочно или как-то умаляет авторитет Пастера в медицинских делах. Поэтому борьба с нетрадиционными методами лечения на Западе прогнозируема.

Принимая ключевые идеи Г. Эндерляйн в отношении плеоморфных отношений бактерий, М. Д. Утёнков считал, что при использовании стандартных бактериальных сред раскрыть жизненный цикл микроорганизмов невозможно. Поэтому он стал разрабатывать технологию (микрогенератор) для изучения микробной культуры в постоянно обновляемой питательной среде. В 1928 г. он создал такую установку, запатентовал ее и далее совершенствовал. На ней ему удалось показать переход бактерий в фильтрующиеся формы и обратный переход последних в морфологически различные бактериальные формы. У бактерий, по его данным, есть вегетативный рост, заканчивающийся простым делением клеток, и развитие, связанное с переходом от одной или нескольких вегетативных стадий к половой, заканчивающейся «половым процессом»[17]. Соответственно следует различать полиморфизм бактерий – морфологическое разнообразие в пределах одной стадии (например, палочковидные и коккоидные формы Arthrobacter) и их плеоморфизм – морфо-физиологическое изменение, связанное с переходом от одной стадии развития к следующей. Поскольку филогенетические классификации в то время не строились, а виды определялись на основе сходства в морфологических и физиологических особенностях, то многим казалось, что в явлении плеоморфизма бактерий речь идет о превращении одних видов организмов в другие, что, конечно, неверно.

Вся жизнь М. Д. Утёнкова – это служение науке, это подвиг во имя науки. Не он боролся против власти и соперничающих исследовательских групп, таковых просто не было; с ним боролось ученое сообщество. Причины этого я не могу понять. Если только не считать, что для его коллег борьба с ним – это повод заявить о своей научной состоятельности, т. е. не своими открытиями подтвердить свой высокий научный статус, что, вообще-то говоря, не так просто, но критикой других, покушающихся на научный консенсус.

К 1941 г., к моменту защиты диссертации и публикации ее отдельной книгой метод непрерывного поддержания культуры микроорганизмов в замкнутой системе существовал 16 лет. За это время, как пишет М. Д. Утёнков (1941, с. 24), метод «пережил периоды полного отрицания его, сомнения в стерильности работы микрогенератора и, наконец, опровержения подмеченного нами циклического развития, с безосновательным утверждением того, что якобы в микрогенераторе происходит процесс дегенеративного развития микробов».

Утверждалось о «возможности, а иногда и неизбежности загрязнения при работе с микрогенератором», пока, наконец, через 11 лет, «в 1936 г. специальная комиссия… дала заключение, подтверждающее стерильность работы микрогенератора». Тут же нашлось новое теоретическое возражение, что «при микрогенерировании якобы наблюдается не циклическое развитие, а дегенерация… Не представляет ли сама поточность среды нечто вроде “ошеломляющего ниагарского водопада” или “постоянного душа” над телом микроба, которые создают “постоянное беспокойство”, механическое встряхивание и чуть ли не “травму роста”, приводящие к дегенерации» (с. 25, выделено в оригинале). На что М. Д. Утёнков отвечал – «разве они (бактерии) в реках и океанах не подвержены этим стрессам и все дегенерируют и вымирают».

«Если допустить, – продолжали критики, – что ваши формы не случайно попавшие микробы, а действительно образовавшиеся из самой культуры, то все же они подлежат сомнению, поскольку появление этой “необычной формы” непосредственно глазом не прослежено. Поэтому нет основания говорить, что она получилась из исходной формы»(с. 25–26, выделено в оригинале). Подумайте, читатель, что бы Вы могли сказать на это возражение. Критики, о которых говорит М. Д. Утёнков, реальные ученые, я просто не привожу их фамилий.

В чем принципиальное отличие подхода М. Д. Утёнкова от аналогичного приближения Г. Эндерляйна? На наш взгляд – в меньшей зависимости развиваемой теории плеоморфизма от натурфилософских допущений. Очень сложными получились у Г. Эндерляйна циклы развития микроорганизмов при скудном обосновании фактическими наблюдениями. Те же вирусоподобные формы он понимал в духе его времени как белковые комплексы, названные протитами, которые при определенных обстоятельств способны превратиться в бактерии. Сейчас некоторые его последователи соотносят протиты с прионами. Но я думаю, что Г. Эндерляйн видел в протитах мельчайшие существа, наделенные реальной наследственностью. Их аналогом можно считать нуклеопротеиновые комплексы О. Б. Лепешинской[18].

М. Д. Утёнков разрабатывал более простую версию плеоморфизма, приближенную к реально известным на то время данным и наблюдениям. Бактерии в норме проходят цикл развития, слагающийся как минимум из двух стадий – стадии вегетативного роста и размножения простым делением, сменяемой стадией полового размножения. Переход к половой стадии связан с ухудшением условий существования микроорганизмов.

Идейная зависимость работ Г. М. Бошьяна от исследований М Д. Утёнкова и Г. Эндерляйна очевидна. Поэтому мы мало что можем узнать по делу Г. М. Бошьяна, пытаясь выяснять лишь причины закрытия его лаборатории. Необходимо также выяснить реальные причины закрытия лаборатории М. Д. Утёнкова. А закрыли его лабораторию только потому, что он был отечественным плеоморфистом. А чем же не угодили наши плеоморфисты. Оказывается они покушались на авторитет великого Пастера. М. Д. Утёнков в ответ – да, нет же; я всего лишь придумал установку, на которой, изменяя условия, можно определить пределы полиморфизма бактерий. А ему в ответ (на микробиологическом съезде в Ленинграде в 1928 г. ): «… пока не будет точного эксперимента и подтверждения [в отсутствии загрязнения и дегенеративных изменений], мы не можем согласиться с теорией М. Д. Утёнкова, а его прибор вряд ли нужен, так как метод Пастера и Коха, давший нам такие открытия, нас удовлетворяет» (Утёнков, 1941, с. 24). Это ведь не один профессор выступил против открытия М. Д. Утёнкова; на него ополчились многие. А потом говорим, почему же так мало наших имен в перечне мировых открытий. Потому что заслуженного профессора удовлетворяет, то что есть, и ему не нужны лишние хлопоты с открытием, на которых нет авторитетного положительного заключения от западных специалистов.

В те же годы аналогичная ситуация сложилась в отношении отечественных механоламаркистов (см. гл. 5). Они говорят, что изучают длительные модификации, т. е. приобретенные изменения, которые длятся по затухающей на протяжении нескольких поколений. А генетики им в ответ: вы покушаетесь на авторитет нашей науки, вы нарушаете сложившийся в ней консенсус; генетика не признает на-следования приобретенных признаков. В итоге прикрыли работы по длительным модификациям.

На самом деле М. Д. Утёнков не покушался на авторитет Пастера и Коха. Если руководствоваться указаниями К. Маркса и копнуть глубже, то он и его коллеги на западе покусились на деньги фармацевтических фирм. Вот, на мой взгляд истинная причина гонений и умалчивания взглядов плеоморфистов на западе. В СССР эта чисто коммерческая причина борьбы с плеоморфистами отсутствовала. Но было неуемное желание поддерживать научный консенсус, чем и воспользовались политики, которые сначала подняли на научный олимп Г. М. Бошьяна, затем под «напором» научной критики сбросили с пьедестала, не забыв при этом закрыть еще четыре лаборатории.

Этот второй сценарий предполагает заинтересованность в этом деле сторонних сил, в первую очередь бывших наших союзников по антигитлеровской коалиции. Пример такой активной заинтересованности мы имеем в деле Лысенко, когда после войны против него выступил так называемый «второй западный фронт» ученых (Шаталкин, 2015). В этом отношении показательно то, что стремительный путь Г. М. Бошьяна наверх развертывался по тому же сценарию по которому развивались исследования советских ученых Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина по антираковому препарату «круцину». А там замешанность сторонних сил была явной. Рассмотрим эту историю подробнее.