Политические мифы о советских биологах. О.Б. Лепешинская, Г.М. Бошьян, конформисты, ламаркисты и другие.

6. 1. Вводные замечания

Общество биологов-материалистов (позднее: марксистов), видевшее одну из главных своих целей борьбу с ламаркизмом, было чисто городской организацией и по вполне понятной причине не имело большого влияния на положение дел в сельскохозяйственной науке. Там ламаркизм удержался. Но поскольку выступать под флагом Ламарка до середины 1930-х гг. было опасно, то ламаркизм в сельскохозяйственной науке стал связывать себя с работами И. В. – Мичурина, получив название мичуринской биологии (генетики). Можно сказать, что мичуринская биология это ламаркизм, изучающий наследственность главным образом объектов растениеводства и животноводства и ставящий себе задачу управления наследственностью с целью получения новых более продуктивных сортов растений и пород животных. Сама эта задача является для ламаркизма новой и была поставлена в практическую плоскость И. В. Мичуриным. Поэтому название «мичуринская биология» более чем оправдано. Т. Д. Лысенко в своей научно-практической работе следовал заветам И. В. Мичурина. И слова Ивана Владимировича, обращенные к селекционерам, – «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее – наша задача» – касались именно этой возможности овладения искусством управления наследственностью.

Из сказанного следует, что задачи механоламаркизма и мичуринской биологии, если и пересекались, то только в плане изучения наследственности. Поскольку классическая генетика связывала наследственность только с генами, то для нее мысль об управлении генами, казалась абсурдной, а согласиться с возможностью существования негенетической наследственности генетики никак не хотели. И это удивительно. Ведь еще Кант в Критике способности суждения ([1790] 1966, с. 399–400) прозорливо указывал на возможность такого негенетического наследования: «… органическое тело не есть только машина, отличающаяся лишь движущей силой, оно обладает и формирующей силой самовоспроизведения (fortpflanzende), которую оно передает своим элементам, не имеющим ее; оно, фактически, организует их и это нельзя объяснить одной только механической способностью к движению» (перевод дан в нашей редакции; выделено нами). Иными словами, объект определенного, достаточно высокого уровня организации как целое обладает способностью к самовоспроизведению, а его элементы этой способности лишены. О возможном существовании различных категорий наследственности говорил Е. С. Смирнов (1929, с. 73).

В разделе 5. 6 мы приводили положительное мнение зарубежных ученых о работах И. В. Мичурина и Т. Д. Лысенко. Мифы о них и мичуринской биологии стали слагаться на западе сразу после войны, в период охлаждения отношений бывших союзников по антигитлеровской коалиции. Переломным моментом был 1948 г. С этого года на западе стал распространяться политический миф, что в СССР запретили науку генетику. Я также длительное время находился под действием этого мифа, пока не задумался над вопросом, почему наши советские политики поддерживали этот миф, который прежде всего ударял по авторитету государства и авторитету их собственной власти, с которой они кормились.

И тут же стало ясно, что особой правды в этих обвинениях нашего государства и советской власти в запрете генетики нет. Кафедры генетики продолжали работать. Институт генетики как был, так и остался. Безусловно, изменилась тематика. В административном порядке поощрялись работы практического плана, в первую очередь по селекции. Сообразно этому генетические кафедры укреплялись селекционерами. Безусловно были перегибы, сведение личных счетов и другие крайне негативные моменты, связанные с ожидаемым изменением научной тематики. Я сам прошел это, когда лаборатория вирусологии, в которой я работал, в связи со смертью ее руководителя и моего второго наставника Г. М. Развязкиной была закрыта, а нас раскидали по разным лабораториям с другими темами. Но ведь лаборатории могли закрыть или перенацелить на другие темы и при действующих руководителях. В той же Америке это делается запросто по решению тех государственных инстанций, которые определяют научную политику. Я лично знаю европейских ученых, которые сделав блестящую работу по близкой мне теме, вдруг исчезали из моего поля зрения. Потом выясняется, что они никуда не пропали просто их перебросили на другой фронт работ. Если говорить об исследованиях, связанных с хромосомной наследственностью, то они не могли быть запрещены. Цитологическое изучение хромосом продолжалось. Молекулярное изучение белков и нуклеиновых кислот также как шло, так и продолжалось.

Для того, чтобы этот миф о запрете генетики приобрел реальность, нужно было представить мичуринскую генетику в качестве псевдонауки, как антинауку. Тогда действительно можно говорить о запрете генетики в СССР. Но чтобы эта политическая акция осуждения мичуринской биологии состоялась, одних усилий западного агитпропа недостаточно. Нужно было, чтобы и в нашей стране мичуринскую генетику признали лженаукой. А сделать это могут только политики, находящиеся у власти в СССР, поскольку только они решали, что и как должно быть в СССР. Ведь вот смотрите. Если бы не затеял отечественный агитпроп писать ответ на обвинение Т. Д. Лысенко со стороны К. Сакса (Sax, 1944), который представил нашего ученого в качестве приводного ремня тоталитарного механизма в СССР, то не состоялся бы второй западный фронт ученых против народного академика. Не было бы и августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 г.

Отметим, что в этом деле осуждения мичуринской генетики нельзя было особо афишировать ее связь с ламаркизмом. Поскольку в этом случае была бы сильная оппозиция со стороны французов, которые наотрез бы отказались считать ламаркизм лженаукой. Это нам подтверждает и Википедия. По ней мичуринская генетика – лженаука, а ламаркизм особое течение научной мысли, которого до сих пор придерживается часть ученого мира.

Таким образом, поддержали эту западную пропаганду о запрете генетики в нашей стране наши собственные политики и именно те, которые эту августовскую сессию с ее жесткими оргвыводами и организовали. Я не хочу думать, что это была сознательная акция, продуманное решение во вред стране нашей партийной и государственной элиты. Я думаю, что в борьбе элит наши оказались не на высоте и проиграли западным политикам. Возможно, что этот провал связан с ущербностью идеологии марксизма, в которой не нашлось места для оправдания необходимости и важности патриотических скреп для нормального развития общества.

6. 2. Два мира – две идеологии в биологии

Это положение, взятое нами в качестве названия раздела, было выдвинуто Т. Д. Лысенко (1948, с. 10) в его докладе на августовской сессии ВАСХНИЛ. Конкретно речь у него шла о вейсманизме и его продолжении в менделизме-морганизме. «Вейсман назвал свою концепцию неодарвинизмом, но по существу она явилась полным отрицанием материалистических сторон дарвинизма и протаскивала в биологию идеализм и метафизику». Вейсманизму противостоял ламаркизм, о котором А. Вейсман (1905, с. 294) сказал, «что такая [ламарковская] форма наследственности не только не доказана, но что она немыслима и теоретически… [исходя из этого] была объявлена война принципу Ламарка, прямому изменяющему действию употребления и неупотребления, и действительно, с этого началась борьба, продолжающаяся и до наших дней, борьба между нео-ламаркистами и нео-дарвинистами, как были названы спорящие партии» (цит. по: Лысенко, 1948, с. 11).

Объявив войну неоламаркизму, А. Вейсман не удосужился прочитать Ламарка. Иначе он бы поостерегся ставить свои «решающие» опыты с отрезанием хвостов у мышей, будто бы опровергнувшие ламаркизм. Ламарк (1935, с. 205–206; 1955, с. 357–358) объяснил результаты вейсмановских опытов почти за 80 лет до того, как они были проведены (Шаталкин, 2015, с. 68–69; см. также Шаталкин, 2009). Значит и те критики Ламарка, которые вспоминают про девственную плеву и обрезание, также не читали Ламарка. Но ведь критикуют Ламарка, пытаясь внушить ложную мысль, что тот об этих вещах просто ничего не знал.

Философ И. Т. Фролов (1968, с. 10–11), рассматривая положение Т. Д. Лысенко о двух идеологиях, отметил, что «идеологическая сфера неправомерно сводилась им целиком к философской и соответственно утверждалось, что мичуринское учение – “по своей сущности материалистическо-диалектическое”, а менделистско-морганистское учение – “по своей сущности метафизическо-идеалистическое”». С этим мнением философа можно согласиться. Но отсюда никак не следует, что существование двух генетик в СССР, «построенных якобы на разных, принципиально несовместимых философских и даже социально-политических основаниях», является, как убеждает читателя И. Т. Фролов (с. 10), мифом. В главе 7 мы покажем, что эти две генетики основаны на разных научных основаниях, т. е. изучают и описывают разный круг явлений, связанных с наследственностью. Поэтому мифом является не сам факт существования двух генетик, но попытка представить мичуринскую биологию как ненаучное направление, обосновываемое, исходя из философских и даже социально-политических установок.

В той же книге И. Т. Фролов (с. 65) приводит слова Н. П. Дубинина (1929, с. 135), сказанные им по итогам победы классической генетики над ламаркизмом на рубеже 1930-х гг.: «между ламаркизмом и морганизмом никакого синтеза быть не может, ибо основные концепции генетики абсолютно противоречат ламаркизму. Морганизм и ламаркизм – это два противостоящих мировоззрения (выделено нами), попытка их соединения может привести только к эклектике, борьба между ними должна пройти до конца и победит что-нибудь одно: или ламаркизм, или морганизм… Нужно надеяться, что ламаркизм не победит»[36]. «Это предсказание – продолжил И. Т. Фролов – Н. П. Дубинин неосмотрительно уточнил, однако, в своей статье, опубликованной в том же году, заключив: “Да ведь борьба (между ламаркизмом и морганизмом) собственно, и закончена”. Разумеется, говорить так было преждевременно, и это показал весь последующий ход дискуссий в генетике. Но в одном отношении – резюмировал И. Т. Фролов – это было правильно – ламаркизм как течение, противопоставляемое генетике, полностью исчерпал себя уже в то время. Тем более “парадоксальным” было стремление оживить его, которое обнаружилось в последующие годы» (выделено нами). Следовательно, оживить его, по И. Т. Фролову, можно было бы лишь на философских и даже социально-политических основаниях.

Н. П. Дубинин в 1929 г. полемизировал с механоламаркистами, в частности с Е. С. Смирновым. Это означает, что о двух антагонистических мировоззрениях заговорили еще до того, как в большой науке появился Лысенко. И на том этапе развития науки о наследственности победило мировоззрение морганистов. Победило чисто политическими средствами. Н. П. Дубинин, конечно, не мог предвидеть, что в 1948 г. маятник политической победы в области идеологии качнется в сторону советского ламаркизма, возглавляемого в то время Т. Д. Лысенко. Но поскольку в 1948 г., также как и на рубеже 1930-х гг. победила не научная мысль, но одно из противостоящих мировоззрений, то эта политическая победа оказалась временной и закончилась со сменой у власти политиков. Здесь важно отметить, что подмена науки мировоззрением предстает как бы своего рода традицией в жизни социалистического государства. Ее корни следует искать в постреволюционной борьбе различных политических групп за власть или близость к власти. Напомним, что под одной марксистской крышей объединились разные группы единомышленников, преследовавшие не только декларируемые марксистами цели освобождения от эксплуатации рабочего класса, но и какие-то свои групповые интересы. Борьба после революции этих групп была неизбежной. И мировоззренческие вопросы были одной из площадок этой борьбы за умы будущих своих сторонников.

Встает вопрос, стояли ли за этими противостоящими мировоззрениями научные направления. С точки зрения Н. П. Дубинина, с мнением которого согласился И. Т. Фролов, в то время существовали две генетики. Что касается того, что ламаркизм исчерпал себя уже в то время, то «говорить так было преждевременно» и в 1960-е гг., и, как выяснилось, в XXI веке. Причины этого вскрыл еще до войны академик Б. М. Завадовский (1937, с. 176): «Уже в 1932 г. в Лондоне на Международном конгрессе по истории науки и техники в своем докладе “Физическое и биологическое в процессе органической эволюции” я указал на механистичность теоретических концепций проф. Г. Г. Мёллера, который рисовал себе возможность мутационного изменения гена лишь в порядке механистического удара электрона по биологической молекуле, не представляя себе более сложных и многообразных форм взаимодействия наследственной основы организма со всей окружающей средой». Об этом же говорил в своем заключительном слове философ М. Б. Митин (см. раздел 6. 4), подводя итоги дискуссии по вопросам генетики и селекции, организованной в 1939 г. журналом «Под знаменем марксизма».

Отметим, что Б. М. Завадовский считал и ламаркизм механистическим учением и был одним из его жестких критиков. В той же работе в разделе, озаглавленном «Угрожает ли нам рецидив ламаркизма?», он говорит (с. 179) о предпринятой формальными генетиками атаке на Т. Д. Лысенко, обвиненного в приверженности ламаркизму. Но Б. М. Завадовский мог пользоваться неудачными дореволюционными переводами Ламарка, т. е. критиковал и порицал механицизм не самого Ламарка, но его мифологизированные представления. Собственно по этой причине и Т. Д. Лысенко мог на первых порах не отождествлять свою позицию с ламаркизмом. Тем более, что он вместе с И. И. Презентом (1936, с. 31, 42) рассматривали приспособительные реакции организма как исторический процесс, тогда как Ламарк, как им казалось, не шел дальше идеи прямого приспособления – «плоского эволюционизма», находившего поддержку в материалистических воззрениях французского трансформизма XVIII века.

Сегодня мы отмечаем проявление нового интереса к ламаркизму теперь уже во всем мире. Так что и Н. П. Дубинин, и И. Т. Фролов ошибались, предрекая научное поражение ламаркизма. Ламаркизм не сдает своих позиций вот уже более двухсот лет. И это является косвенным свидетельством основательности эволюционных идей, с которыми в начале XIX века выступил Ламарк. Но вернемся к мифу, утверждающему, что никаких двух генетик не было.

6. 3. «Миф» о двух генетиках

В своей автобиографической книге Н. П. Дубинин (1975, с. 175) пишет: «Развивая свои идеи, в том же, 1938 году Т. Д. Лысенко закладывает первые камни в создание мифа о том, что он создает особую мичуринскую генетику». В этой же книге он рассказывает, что после дискуссии 1939 г. им по заданию редакции журнала «Под знаменем марксизма» была написана статья о работах И. В. Мичурина, которая не была опубликована. «Основным выводом статьи – пишет Н. П. Дубинин (с. 227) – гласил тезис, что не может существовать особой, мичуринской генетики, противопоставляемой классической генетике как ныне существующей науке. Есть единая материалистическая наука – генетика, изучающая законы наследственности и изменчивости организмов, частью этой науки являются реальные достижения И. В. Мичурина».

Понятно, почему статья Н. П. Дубинина не могла быть опубликована. Он винит в этом И. И. Презента. Но я думаю, что и без него было кому возмутиться в редакции журнала «Под знаменем марксизма». Только что закончилась под эгидой журнала дискуссия, одной из сторон которой выступали мичуринцы. И вот в этот журнал Н. П. Дубинин пытается протолкнуть статью, в которой отказывает мичуринцам в праве на существование как самостоятельному научному направлению. Я думаю, что предложение написать о И. В. Мичурине шло от М. Б. Митина, руководителя дискуссии 1939 г. Митин протягивал руку дружбы наиболее яркому представителю генетики, которую Н. П. Дубинин неосмотрительно, скорее всего по молодости отверг. Очень жаль. История генетики могла бы пойти совсем иным путем. Мы продолжим эту тему в следующем разделе.

Реальные достижения И. В. Мичурина, очевидно, не могут быть мифом. Значит мифом является, по Н. П. Дубинину, то, что создает под названием «мичуринской генетики» Т. Д. Лысенко. Если «мичуринская генетика» в понимании Н. П. Дубинина является мифом, тогда представление о двух генетиках также следует расценивать как миф. Я однако не уверен, что миф о двух генетиках берет свое начало с довоенных времен. Тогда никто не сомневался, что Т. Д. Лысенко выступает в качестве руководителя особого научного направления, по своему содержанию, отличного от классической, или формальной генетики.

В. Н. Столетов (1966, с. 500), один из влиятельнейших сторонников Т. Д. Лысенко, после снятия последнего, высказал сомнение в необходимости видеть за понятием «мичуринская генетика» самостоятельную науку. «Это понятие – отметил он – весьма неудачное, а в конечном счете глубоко ошибочное. Оно неотвратимо ведет к признанию существования «немичуринской генетики». А отсюда – к признанию двух-трех (а может и больше) генетик. Следовательно неизбежно допущение существования в науке нескольких истин. А при допущении возможности существования нескольких истин объективный характер научной истины становится иллюзией».

С таким выводом В. Н. Столетова можно было бы согласиться, если бы мичуринское и немичуринское направления исходили из одного и того же понимания наследственности. Но ведь сам автор детально анализирует и обосновывает в этой работе нестандартное определение наследственности, предложенное Т. Д. Лысенко. Да и в классической генетике не было единства в понимании того, что считать наследственностью. Наследственность в ней связывают с геном, который, как исходно считали определяет признаки: «Ген – маленький участок хромосомы, обладающий определенной биохимической функцией и оказывающий специфическое влияние на свойства особи» (Мюнтцинг, 1963, с. 455). А вот альтернативное определение (Седжер, Райн, 1964, с. 45): «Мы определяем ген в самом широком смысле как наследственный детерминант, альтернативные формы которого ответственны за различия в определенном признаке» (выделено нами). Альтернативное состояние во многих случаях определяется мутацией, т. е. поломкой гена. Эффект поломки гена мы однозначно можем связать с отличием мутантной формы от нормальной. Однако, основываясь только на этом, сказать, какие признаки определяет нормальный (немутировавший) ген, мы в большинстве случаях не сможем. Но если мы не способны связать нормальный аллель с признаком, то это означает, что определение признака имеет место на каком-то ином уровне организации живого, не на уровне гена, как нас убеждает А. Мюнтцинг.

В. Н. Столетов, возвращаясь к поставленной им теме, предлагает говорить в данном случае не о науке, но о направлении: «В отличие от понятия “мичуринская генетика” понятие “мичуринское направление” имеет иной смысл. Понятие “мичуринское направление” используется как понятие “научная школа”… Когда говорят наука, имеют в виду объективную истину, систему научных объективных знаний, систему научных решений. Объективная истина – основа науки, ее фундамент. Когда же заходит речь о направлении в науке, рождается ассоциация о той или иной еще не решенной, но разрабатываемой сегодня научной проблеме, о той или иной совокупности решаемых вопросов». .

И. Т. Фролов (1968, с. 121), касаясь этого вопроса пишет: «Значит, направления в науке – это реальность, которую в принципе нельзя отрицать, что называется, с порога. Но и принимать ее без выяснения того, что вкладывается в понятие направления, также было бы неосмотрительным. Однако нас интересует не только и не столько то, что имеет место в принципе, а вполне конкретная ситуация в генетике… Можно ли было утверждать, что в генетике “сосуществуют” направления, одно из которых имеет в своей методологической основе синтетический подход, а другое – аналитический? Ответ на последний вопрос является основой ответа и на первый, и он может быть, на мой взгляд, только отрицательным».

И. Т. Фролов здесь критикует другого философа Г. В. Платонова (1965, с. 154), который, разделяя точку зрения В. Н. Столетова, считал, что «изучение живых тел на молекулярном уровне способствует преодолению многих противоречий, ранее раздиравших биологию, в особенности генетику. Речь идет о противоречиях между дарвиновско-мичуринским и вейсмановско-моргановским направлениями». «Г. В. Платонов – говорит И. Т. Фролов (с. 118–119) – лишь несколько “уточняет” мысль Н. В. Турбина и дает наименование двум направлениям в генетике, называя первое “синтетическим”, а второе – “аналитическим”. Он считает, что “оба эти направления различаются между собой не только по своему подходу к изучению организма, но и по характеру решения тех или иных теоретико-методологических проблем”. Но если речь идет о синтетическом (мичуринская генетика) и аналитическом (классическая генетика) подходах в изучении наследственности, то их совмещение в единую науку генетику лишь дело времени».

И. Т. Фролов в качестве одного из ведущих партийных философов того времени не может согласиться с такой примиренческой позицией. Это противоречило бы политике партии, которая в это время встала однозначно на сторону классической генетики против Лысенко[37]. Поэтому И. Т. Фролов считал, что противостояние двух направлений в генетике было временным, как результат младенческого максимализма: «если на первых порах развитие познания наследственности и изменчивости и приняло направление, противопоставляемое идеям и концепциям Ч. Дарвина, а затем также и И. В. Мичурина, то в последующем – и тем более в современных условиях – положение изменилось радикальным образом… Генетика органически впитала в себя дарвиновско-мичуринские идеи, причем зачастую – внешне независимо от них, как результат собственного развития» (с. 121).

В связи со сказанным ведущим на то время философом важно подчеркнуть три момента. Во-первых, И. Т. Фролов признает, что в начальный период своего развития генетика была антидарвиновской и антимичуринской, но что со временем она повернулась лицом к дарвинизму. Надо полагать, что эта временная антидарвиновская направленность генетики давала основание ее противникам в лице прежде всего Лысенко говорить о двух генетиках, правильной и неправильной. Во-вторых, речь у И. Т. Фролова идет лишь о мичуринских идеях. Воззрения Т. Д. Лысенко здесь выводятся за скобки, как ненаучные. Т. е. философ «спасает» (как оказалось временно) лишь одного И. В. Мичурина, отделяя его от Лысенко. К моменту переиздания свой книги (Фролов, 1988) можно было бы немного смягчить ее тон. Но к этому времени Т. Д. Лысенко был полностью «уничтожен» и как ученый, и как человек. В этих условиях любая позитивная информация о нем могла бы быть неправильно истолкована образованным обществом.

В-третьих, встав на сторону классической генетики, идеологи, среди которых И. Т. Фролов был не последним человеком, воскресили стародавнюю политику конца 1920-х – начала 1930-х гг., когда из советской науки выпалывался ламаркизм. В то время будущий лидер советских генетиков Н. П. Дубинин писал (1929, с. 73): «Принятие хромосомной теории наследственности нацело устраняет всю концепцию ламаркизма». Однако какие факты заставляют нас считать, что хромосомная теория в общих чертах может считаться окончательно доказанной? Приведя доказывающие соображения, Н. П. Дубинин (с. 88) заключает: «Генетика и ламаркизм являют собой два противостоящих мировоззрения, всякая попытка их синтеза может привести только к эклектике, борьба между ними должна пройти до конца. Да ведь борьба собственно, и закончена. Но не нужно забывать, что борьба закончена главным образом по линии экспериментальной науки».

Но, конечно, были ученые, которые верили в возможность синтеза двух направлений в будущем. Вот выдержка из выступления Н. П. Кренке (Спорные вопросы… 1937, с. 304) на декабрьской сессии ВАСХНИЛ 1936 г.: «Если исходить из положений Моргана, то в пределах взглядов самой генетики я нахожу все тропинки, чтобы подойти к объяснению ряда (но не всех) опытов Т. Д. Лысенко и И. В. Мичурина».

На каких мировоззренческих соображениях И. Т. Фролов основывал свое мнение, что разных генетик не было и не могло быть ни в форме самостоятельных наук, ни в качестве отдельных направлений? Т. Д. Лысенко и его сторонники, по мнению философа (с. 161), «выдвинули, в частности, дилемму: наследственность – “вещество” или “свойство”? В зависимости от того, какую альтернативную форму ответа они конструировали, осуществлялась “классификация” взглядов на научные, диалектико-материалистические и ненаучные, метафизические и даже идеалистические. В свете сказанного выше о диалектическом соотношении, единстве структуры и функции, субстрата (“вещества”) и свойств совершенно очевидна ложность самой этой дилеммы. Весьма поучительно, однако, рассмотреть те доводы и ход мыслей, которые приводили к столь абсурдной постановке вопроса о материальных основах наследственности, а также теоретические и философские выводы, которые из них следовали».

Классическая генетика рассматривалась как аналитическое приближение, которое, по мысли мичуринцев, налагало определенные ограничения в понимании и описании явления наследственности. «Критика этих ограниченностей, – пишет И. Т. Фролов (с. 161–162), – подчеркивание необходимости изучения целостных процессов клетки и организма в его связи со средой могла бы, естественно, стимулировать развитие, углубление и уточнение основ хромосомной теории наследственности, концепции гена. Однако Т. Д. Лысенко и его сторонники пошли по пути абсолютизации целостных подходов, отрицания структурных основ наследственности, ее специфической локализации в особых генетических системах. В итоге родилась концепция, определяющая наследственность как некое материальное свойство, оторванное от своего материального субстрата».

О том же писал другой известный философ Б. М. Кедров (1966, с. 545–546): «Сторонники Т. Д. Лысенко оспаривали тезис о том, что у биологических свойств и процессов, в том числе у свойства наследственности, могут быть и должны быть свои специфические материальные носители».

По мнению уважаемых философов спор между генетиками и мичуринцами был пустопорожним. Т. Д. Лысенко просто оторвал свойство наследственности от материального субстрата. Так ли это? Неужели Т. Д. Лысенко никто не подсказал, что он делает грубую ошибку, рассматривая голое свойство изолированно от того субстрата, который собственно это свойство и определяет. Но ведь это же не так. И, например, И. Т. Фролов чуть дальше (с. 163) об этом пишет: «Наследственной основой организма является, по мнению Т. Д. Лысенко, клетка и организм в целом». Т. е. минимальным субстратом свойства наследственности Т. Д. Лысенко считал клетку. И это действительно так, если под наследственностью понимать сходство родительского и дочернего организмов. Что касается так называемых структурных основ наследственности, связанных с изучением генов то это надо было доказать, что изначальная функция генов состоит именно в том, чтобы определять сходство родителей и их потомков Это ведь ни тогда, ни до сих пор не доказано.

В следующей главе мы кратко охарактеризуем основные положения, по которым расходились классическая генетика и мичуринская биология Т. Д. Лысенко. Это необходимо прояснить в первую очередь потому, что в нашей критической литературе нет сколько-нибудь связного изложения точки зрения Т. Д. Лысенко. А без этого нельзя понять, почему именно генетика оказалась в нашей стране под ударами политиков. Противники мичуринской биологии показывали и показывают упорное нежелание видеть в ней хотя бы какое-то научное содержание. Для одних она политизированная пародия на науку, для других – псевдонаучный миф.

Вот мнение свидетеля тех лет Н. П. Дубинина, частично приведенное нами в начале раздела, высказанное им в своей автобиографической книге (1975, с. 175): «Развивая свои идеи, в том же, 1938 году Т. Д. Лысенко закладывает первые камни в создание мифа о том, что он создает особую мичуринскую генетику. Он широко использует авторитет И. В. Мичурина для достижения своих целей. Свои теоретические положения он называет мичуринскими и заявляет, что необходимо перестроить все обучение в высшей школе “на основе мичуринского учения, решительно выкорчевывая все лженаучные «теории», глубоко проникшие в агрономические науки, в особенности в разделе учения о наследственности”[38]. Особо упорно Лысенко развивает мысль о том, что при помощи прививок у растений якобы можно получить гибриды, равноценные возникающим при скрещивании… под флагом мичуринской теории он выдвигает свои необоснованные приемы направленного воспитания наследственности у сортов зерновых» (выделено нами).

По поводу необоснованных приемов направленного воспитания наследственности приведу выдержку из доклада Н. П. Дубинина на дискуссии 1939 г. (1975, с. 214): «Метод ментора, конечно, позволяет управлять воспитанием гибридов… Убедившись в ошибке теории акклиматизации, Иван Владимирович перешел к широчайшей гибридизации разных форм, что и привело его к синтезу многих совершенных сортов. Воспитание же гибридов лишь дополняло главную работу Ивана Владимировича по гибридизации». Вот вам реальная платформа для примирения: генетика изучает основные механизмы наследственности, а воспитание наследственности и другие тонкости мичуринского подхода безусловно также значимы, но находятся на периферии изучения явления наследственности. Но они важны, поскольку дополняют общую картину, рисуемую генетикой.

Что мешало нашему ведущему генетику разъяснить основные положения мичуринской генетики. О каких лженаучных «теориях», глубоко проникших в агрономические науки, говорил Т. Д. Лысенко. Об этом тоже надо было бы сказать читателю. Обратите внимание: Т. Д. Лысенко защищает агрономические (агробиологические) науки, т. е. практику, от ложных, как ему кажется, теоретических положений генетики. Думается, что он имел на это полное право, поскольку именно он был назначен руководителем этой практической работы в сельском хозяйстве и отвечал за ее результаты, в отличие от генетиков. В такой ситуации генетикам нужно было бы прислушаться к совету М. М. Завадовского (1936, с. 22–23), который писал в статье «Против загибов в нападках на генетику»: «Генетика как дисциплина, преподаваемая в вузах, строится по типу так называемых теоретических дисциплин. Лысенко не генетик, он работает в области фитотехники»[39] (с. 22). И самое важное (с. 23): «Наряду со всем сказанным, Лысенко прав в том, что современная генетика оторвана от запросов практики… Представители генетики в СССР допустили ту ошибку, что они сочли теоретическую науку о явлениях наследования (генетику), построенную по типу изучения объективно существующей в природе формы движения (науку, вскрывающую закономерности наследования, науку университетского типа) достаточно созревшей чтобы положить ее в основу не только фито- и зоотехнических исследований, не только в основу биотехнической науки как организованной системы знаний, но и основу руководства к действию в построении сельского хозяйства». Н. П. Дубинин (1975, с. 175), приведя последнюю выдержку, счел это высказывание М. М. Завадовского ошибочным, отметив, правда, что оно возникло не на пустом месте, а было связано с «провалом обещаний [по развитию сельского хозяйства], данных Н. И. Вавиловым и А. С. Серебровским на пятилетие (1932–1937 годы)».

М. М. Завадовский предлагал очень мудрое решение, обеспечивающее разъединение и мирное сосуществование двух направлений – теоретического и биотехнического. Ведь Т. Д. Лысенко не лез и не собирался лезть в теоретическую биологию. Его интересы, как главного агронома страны, были сосредоточены на агрономических науках и создаваемой на их базе новой дисциплины – агробиологии. Но так получилось, что теоретики стали вмешиваться в биотехнику, считая, что Т. Д. Лысенко и его сторонники работают не по канонам генетики, т. е. неправильно. Но предложи теоретикам попробовать вывести новые породы скота по их правильным канонам – обидятся. У биотехников есть свои секреты успеха, которым, к сожалению, из книг нельзя научиться.

Философ Б. М. Кедров (1966, с. 562), являясь сторонним и посему в какой-то мере объективным наблюдателем, подтверждает тот факт, что никто в нашей стране не проявил интереса к научному анализу взглядов Т. Д. Лысенко: «… любую теорию, гипотезу, любое открытие, понятие можно толковать здесь и в духе материализма и в духе идеализма… Исключение не составляет и так называемое мичуринское учение («так называемое» потому, что никто сейчас не может сказать, что это такое и что в него входит, а главное – что в него не входит…)».

Вообще-то удивительная позиция. Ведущий философ Советского Союза признается, что ни он, ни биологи не знают в чем заключаются ошибочные положения мичуринского учения. Как можно критиковать, не разобравшись с тем, что критикуешь. Было несколько изданий «Агробиологии» Т. Д. Лысенко. Вышло двухтомное собрание его работ. На западе было опубликовано большое число рецензий на его книгу о наследственности, включая одну монографию (Hudson, Richens, 1946). Материалов, в том числе с критикой более чем достаточно, чтобы составить представление о мичуринской биологии.

6. 4. Дискуссия по проблемам генетики 1939 г. Неудачная попытка примирения

Мы уже писали, что эта дискуссия была инициирована ленинградскими учеными, недовольными действиями Т. Д. Лысенко. Дискуссия проходила с 7 по 14 октября 1939 г. в Москве под эгидой журнала «Под знаменем марксизма». Руководителем дискуссии был академик М. Б. Митин.

Н. П. Дубинин (1975, с. 224) положительно оценил роль М. Б. Митина в этой дискуссии: «… я лично, – отметил он – слушая речь М. Б. Митина на дискуссии 1939 года, почувствовал локоть друга. Я услышал одобряющие слова о том, что и наша работа нужна, что мы должны и обязаны иметь свою точку зрения и, имея свои научные позиции, бороться за социализм. Я должен высказать здесь эту точку зрения еще и потому, что М. Б. Митин в дискуссии 1948 года и позже по отношению к генетике занял неверную позицию. Этим он сам затруднил оценку его деятельности, связанной с генетикой». При всем этом, продолжил Н. П. Дубинин, «Мы не имеем права забыть позицию философского руководства в 1939 году, которая явилась преградой для монополизма Т. Д. Лысенко. Это, безусловно, сыграло большую роль, во многом сохранив кадры генетиков и определив этим успех возрождения генетики, которое началось в 1956 году. Наша борьба за генетику получила в этой позиции М. Б. Митина и других философов серьезнейшую реальную поддержку». Обращаю внимание на то, что по словам непосредственного участника трагического развития событий в генетике, ее возрождение началось в 1956 г.

Для меня, также как и для Н. П. Дубинина важными для понимания того исторического момента явились следующие слова М. Б. Митина (1939, с. 175): «Надо бороться против профессорской кастовости, замкнутости, нелюбви к новому, неприязни к самокритике, которые имеют место со стороны формальных генетиков. Но вместе с тем мы будем бороться, как этому учит нас наша партия, и против всякого рода даже самых ничтожных проявлений махаевского отношения к кадрам нашей советской интеллигенции[40], работающим на благо социализма. От всех этих недостатков мы, товарищи, должны избавиться… Разногласия в науке могут и должны быть. Могут и должны быть теоретические споры. Но плохо, когда эти теоретические споры, дискуссии, расхождения принимают такой, я бы сказал, вредный характер, какой они приняли сейчас… Наши научные кадры имеют полную возможность печатать свои труды, свои работы, высказывать свои соображения по тем или другим вопросам, которые стоят в порядке дня… Мы должны одернуть администраторов от науки, которые мешают развитию нашей науки». Говоря о «проявлении своего рода махаевских настроений» (с. 175), М. Б. Митин имел в виду выступления Г. Н. Шлыкова и И. И. Презента. К последнему относятся слова М. Б. Митина (с. 157): «Это пахнет схоластикой. От этого надо отказаться. Я думаю, что теоретические работы сторонников тов. Лысенко значительно выиграют в научном отношении, если не будет этого словоблудия» (аплодисменты. Голоса: «Правильно»). Слова М. Б. Митина с осуждением проявлений махаевщины были услышаны и идеологическая «ругань» в адрес генетиков прекратилась, а там на нашу страну обрушилась война и уже было не до споров со своими.

Эта оценка, данная нашим ведущим генетиком, приводит меня к мысли, что Н. П. Дубинин имел личную беседу с М. Б. Митиным и она вселила в него уверенность, что там наверху не хотят конфронтации и его опасения, что их генетическое направление в кольцовском институте закроют, безосновательны. Я думаю, что М. Б. Митин или сам, или через кого-то в редакции предложил Н. П. Дубинину написать о И. В. Мичурине. Речь, конечно, шла о том, чтобы подготовить достаточно сбалансированную статью, чтобы не обидеть своих научных противников. М. Б. Митин в своем заключительном слове, подводя итоги дискуссии, дал ключи к этой новой для всех политике примирения. Н. П. Дубинин, как мы уже говорили, не сумел воспользоваться открывшейся возможностью и написал статью о И. В. Мичурине конфронтационную, как он сам признался, и унизительную для мичуринцев, не признающую их за ученых, что недопустимо даже в том случае, если бы их ошибки были для всех очевидны.

Что же такого сказал М. Б. Митин в своем заключительном выступлении? В его речи, деловой и корректной, я не нашел вызывающих выпадов против генетики. «… хотя мы и не являемся специалистами в данной области, – сказал М. Б. Митин (1939, с. 148) в начале своего выступления – все же на основе предварительной подготовительной работы берем на себя некоторую смелость высказать ряд соображений по спорным вопросам, столь страстно здесь обсуждавшимся. Как представители философии диалектического материализма, мы, естественно, не можем и не должны… пытаться давать ответы на такие вопросы, которые должны решаться практикой, экспериментом. Однако это не значит, что мы не имеем или не можем иметь своей точки зрения по ряду общих, больших, принципиальных вопросов, которые здесь были поставлены». М. Б. Митин недвусмысленно говорит, что он не будет касаться научных вопросов, но разбираться с натурфилософскими разногласиями он может и имеет право. Потому что это прерогатива философии.

М. Б. Митин (с. 165), в частности, высказал интересные возражения в отношении сложившегося понимания генов: «Под “геном” в современной генетике разумеют некий фактор (или совокупность факторов), расположенный в хромосоме ядра клетки и определяющий признаки взрослой особи». Перед этим М. Б. Митин сказал следующее (с. 165): «Я не берусь предсказать путей дальнейшего развития генетики и того, сохранится ли в ее дальнейшем развитии понятие “гена”… Однако несколько “умозрительных” (как говорил проф. Левитский) соображений, основанных на марксистском философском учении я хочу привести… Мы хотим обратить ваше внимание на то, что фигурирующее в современной генетической науке понимание “гена” не согласуется с теорией развития… Мне кажется, что если понятие “гена” и вся “корпускулярная теория наследственности” и является материализмом, то не диалектическим, а метафизическим, враждебным теории развития» (выделено в подлиннике).

В чем же конкретно проявляется несоответствие концепции гена и идеи развития, как она понимается в диалектике? В теории генов «устанавливается полное соответствие между признаками взрослой особи и факторами, способностями, возможностями, содержащимися в зародыше. Вот это и кажется нам противоречащим принципу развития. Особенно это противоречит филогенетическому закону Дарвина-Геккеля, согласно которому индивид в своем эмбриологическом развитии воспроизводит в сокращенном виде путь развития того вида, к которому он принадлежит. Ошибка учения о генах состоит в том, что оно слишком наивно, грубо, механистически сближает признаки взрослой особи с особенностями зародыша этой особи. Формальные генетики забывают, что между зародышевой клеткой особи и взрослой особью лежит долгий путь развития… в этом развитии – от зародыша до рождения созревшего организма – имели место качественные превращения… Если человеческий зародыш в утробном развитии прошел стадии, когда он был похож на амфибию и имел жабры, потом стал похож на низшее млекопитающее, потом – на своего обезьяноподобного предка, то, согласно учению о генах, в хромосоме половых клеток его родителей имелись все факторы, определяющие все признаки организма на всех стадиях его эмбрионального развития и на всех стадиях его развития уже в качестве взрослой особи» (с. 166, выделено в оригинале).

М. Б. Митин, основываясь на здравом смысле усомнился в том, что существуют гены, определяющие не только признаки взрослого организма, но и признаки всех промежуточных состояний организма в его развитии от зиготы до взрослого. Сейчас мы знаем, что М. Б. Митин был прав в своих сомнениях. Гены определяют белковые молекулы, а признаки формируются в общем случае через простые и сложные цепочки взаимодействия белковых молекул. Ошибка генетиков заключалась в том, что они наше чисто человеческое понимание признака соотнесли с геном, который реально, если что и определяет, то не «наши» признаки. Для пояснения сошлемся на пример развития клюва у дарвиновских вьюрков. Нет гена толстого клюва, как и генов тонкого прямого или изогнутого клюва. Есть несколько белков, различия в количественном соотношении которых могут дать все возможные варианты формы клюва. Или еще более показательный пример из знакомой мне систематики двукрылых насекомых. В природе существуют виды мух, имеющих «бивни», «рога», непарный вырост на лбу, глаза, размещенные на разных по длине стебельках. Нет необходимости постулировать для этих структур свои гены. Да и откуда им взяться? Нет необходимости связывать эти структуры с мутациями в уже известных генах. Появление этих структур, например, тех же щечных выростов в виде бивней легко можно связать с управляющими изменениями в экспрессии небольшого числа генов, определяющих обычную и аномальную форму щек.

Заключая данный раздел своего выступления М. Б. Митин сказал (с. 167), что «разрешить этот вопрос [о становлении признаков всех стадий развития организма] можно не путем метафизического постулирования генов, но лишь путем изучения зародышей клетки в ее развитии, в котором учитывается развитие и индивида, и вида в целом». В связи с этим он еще раз напомнил о второй нерешенной проблеме, касающейся качественных скачков в развитии (с. 168): «В том-то и заключается сложность теории развития, что она допускает качественные превращения в развитии зародыша. А учение о генах допускает лишь рост и проявление того, что изначально заложено в зародыше». И далее М. Б. Митин ссылается на замечательные подтверждающие его мысль слова В. И. Ленина (из Философских тетрадей, с. 325–326) о двух взглядах на эволюцию и развитие, метафизическом и диалектическом (с. 168).

«Две основные (или две возможные? или две в истории наблюдающиеся?) концепции развития (эволюции) суть: развитие как уменьшение или увеличение, как повторение, и развитие как единство противоположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противоположности и взаимоотношение между ними)… Первая концепция мертва, бледна, суха. Вторая – жизненна. Только вторая дает ключ к самодвижению всего сущего; только она дает ключ к “скачкам”, к “перерыву постепенности”, к “превращению в противоположность”, к уничтожению старого и возникновению нового».

«Учение о генах современной формальной генетики – продолжил М. Б. Митин – явным образом относится к числу образцов первой метафизической концепции развития из тех двух, о которых говорил Ленин. Не спасает положения… что они [сторонники учения о генах] признают мутабильность гена, мутации… [последние] выступают у них не как результат предшествующего эволюционного развития, не закономерно, а как совершенно случайные, часто необъяснимые “катастрофы”, прямо-таки в стиле Кювье. Подобного рода мутации еще не есть диалектика, которая признает закономерную связь скачков с предшествующим эволюционным развитием».

Как бы не относиться к мнению В. И. Ленина, но для коммунистов, которые составляли большинство среди генетиков, оно являлось в то время руководящим указанием, обязательным к исполнению. В этом и заключается отмеченная нами в разделе 5. 1 противоречивость положения советского ученого. Как политик ученый-коммунист обязан показывать идеологическое единство, но как ученый он часто вынужден нарушать этот принцип мировоззренческого единства в пользу научного консенсуса, задаваемого, к сожалению, не нами, но на Западе. Когда Сталин в речи на приеме в Кремле работников высшей школы 17 мая 1938 г. провозгласил здравицу «за процветание [советской] науки… которая умеет создавать новые традиции, новые нормы, новые установки», то он призывал к тому, чтобы и наша страна также была центром создания нового знания, которое в этом случае будет лишено мировоззренческих изъянов. Следуя сталинскому призыву, М. Б. Митин обращал внимание генетиков на эти мировоззренческие изъяны теории гена, как бы приглашая их провести ревизию самой теории с тем, чтобы выйти на новый уровень обобщений. Именно с этим я связываю то внимание, которое проявил М. Б. Митин к делам Н. П. Дубинина, о чем сам Николай Петрович с теплотой вспоминал через 30 с небольшим лет. Но нет, генетики не смогли сойти с военной тропы.

История развития генетики показала, что М. Б. Митин был прав в своих сомнениях относительно роли мутаций, о которых вели речь генетики. Изменения в регуляторной области гена, о которых стало известно позже, не являются случайными в понимании генетиков и они жестко завязаны на работе других генов. Т. е. эти «мутации» вполне удовлетворяют диалектическим принципам.

Затем М. Б. Митин переходит к пониманию гена как материальной частицы и, в частности, к вопросу о его стабильности. Речь зашла о позиции по данному вопросу Н. К. Кольцова. «Я не буду – сказал философ – говорить о совершенно реакционных, евгенических, срастающихся с расовой теорией воззрениях проф. Кольцова…[41] я только приведу высказывание проф. Кольцова о гене. “Химическая генонема, – говорил он [Н. К. Кольцов] – с ее генами остается неизменной в течение всего овогенеза и не подвергается обмену веществ – окислительным и восстановительным процессам” (Биологический журнал. Т. VII. Вып. 1-й за 1938 г., стр. 42). Такого же рода постановку вопроса о неизменности генов мы имеем также у акад. Вавилова. В статье “Генетика”, напечатанной в 1929 г. в XV томе Большой советской энциклопедии, акад. Вавилов пишет: “Ген представляет собой определенную устойчивую единицу наследственности, которая может быть сравнима с атомом в химии и физике… Гены передаются из поколения в поколение не изменяя своей природы”… В беседе по этому вопросу с акад. Вавиловым я пришел к заключению, что эта его старая постановка вопроса о неизменности гена теперь как будто им отрицается… Но тогда почему об этом не сказать прямо и не объяснить своей позиции перед всеми, чтобы было ясно и понятно, что думает по этому вопросу акад. Вавилов».

Могут сказать, что гены действительно, если и изменяются, то крайне редко. Но Н. К. Кольцов, следуя сложившемуся в генетике мнению, понимал под генонемой белковую молекулу, а она представляет собой субстрат, который активен (живет), когда взаимодействует с другими молекулами. И об этом говорили, начиная с Ф. Энгельса. Именно по той причине, что белковые молекулы неустойчивы, они не могут выступать в роли генов. Генетики, основываясь на реальном факте устойчивости передачи признаков по наследству, вполне справедливо предположили, что гены, обеспечивающие эту передачу, сами должны показывать большую устойчивость к сторонним воздействиям. Но химический субстрат, который они стали связывать с генами, никак не мог им обеспечить устойчивую передачу признаков.

Философ М. Б. Митин поставил перед генетиками действительно серьезную и интересную проблему, указав на реальное противоречие в их теоретических построениях. Постулируемый вами белковый ген не может быть устойчивым. Но ведь гены и по теоретическим соображениям должны быть устойчивыми и по факту являются таковыми. Значит, если белки не годятся в качестве материальной основы генов, то надо подумать, какие устойчивые соединения, находимые во всех организмах, могут выполнять функцию генов. А для этого надо было генетикам собраться после дискуссии и обсудить поставленные ею научные вопросы. Можно было бы заинтересовать проблемой устойчивости генов и химиков, и физиков. Они бы не отказали в помощи и, я уверен, что гипотеза о белковой природе генов была бы пересмотрена еще до войны. А это бы означало реальный прорыв наших ученых в деле изучения наследственности. К этому собственно и призывал в своем заключительном выступлении М. Б. Митин (с. 169), которого, к сожалению, генетики не услышали: «Нам пора, наконец, развить нашу советскую генетическую науку до такой степени, чтобы она возвышалась над уровнем науки западноевропейских стран и США, так же высоко, как возвышается наш передовой социалистический строй над странами капитализма».

Генетики, к сожалению, хотели услышать другое – осуждение Лысенко. Дискуссия инициировалась генетиками с целью дать бой воинствующему невежеству, исходящему от Лысенко и его сторонников. Ее результаты для генетиков были неутешительными. Им не удалось убедить политиков в своей правоте и «победить» безграмотного Лысенко, которого поддержали такие же безграмотные, как им казалось, философы. [42] Скорее всего обиды на вмешательство в их дела людей со стороны и на явную поддержку Лысенко не позволили генетикам трезво оценить поставленные во время дискуссии вопросы. Ученые пошли по заведомо ложному пути, ища выходы наверх в надежде заручиться поддержкой влиятельных партийных функционеров в своей борьбе теперь уже не только против Лысенко, но и против второго академика Митина.

Еще один важный вопрос, поставленный академиком М. Б. Митиным, касался понятий генотипа и фенотипа. Вот что он сказал конкретно (с. 170): «… возьмем, напр., вопрос о генотипе и фенотипе. Безусловно эти понятия имеют серьезное научное значение. Надо различать наследственную, генетическую основу организма и ее внешнее выражение. Диалектика учит ведь различать сущность и ее проявление… Но между этими двумя понятиями формальные генетики вбили метафизический клин, создав китайскую стену, разграничив эти понятия настолько, что между ними нет уже сейчас ничего общего. Фенотип развивается по своим законам, генотип развивается по своим законам, они имеют каждый свою собственную историю, в процессе развития между ними нет взаимного влияния и перехода… для практики такая постановка вопросов означает теорию предела для возможностей нашего изменения природы. Практически это предельческие теории, которые надо выкорчевать до конца» (выделено в оригинале).

М. Б. Митин обращает внимание генетиков на отсутствие обратной связи между управляющим генотипом и управляемым фенотипом. Ему как философу-диалектику с этим трудно согласиться. Даже если бы такой связи не существовало исходно, на самых ранних этапах эволюции живого, она должна была возникнуть с усложнением организмов, по крайней мере у многоклеточных. Но главная обеспокоенность положением дел в генетике была связана не с этими недоработками в теоретических построениях. Позиция генетиков о невозможности направленно изменять наследственность напрямую вступала в конфликт с предвоенной политикой Партии по ускоренному решению проблемы продовольственной безопасности страны, она мешала усилиям государства мобилизовать трудящихся, включая и научные кадры, на выполнение грандиозной программы по коренному преобразованию страны. Поэтому М. Б. Митину приходится произносить столь жесткие слова предупреждения в адрес генетиков, что их чисто натурфилософскую на тот момент позицию, коль скоро она направлена на срыв мобилизационной политики Партии, надо выкорчевать до конца.

М. Б. Митин (с. 170) приводит выдержку из Курса генетики Синнота и Денна (1934, с. 50): «Из приведенных нами опытов и наблюдений ясно, что такие соматические признаки, как болезни, увечья, влияния ядов, плохого питания, изменений пищи, света и температуры, а также изменения, вызываемые употреблением и неупотреблением органов или обучением, должны быть отнесены к числу несомненно ненаследственных признаков».

Это положение, – комментирует М. Б. Митин (с. 170–171) – поскольку оно направлено против ламаркистских позиций[43], против упрощенных представлений о воздействии среды на организм, содержит в себе момент истины. Но с другой стороны в этой постановке вопроса… поставлены такие рубежи, такие грани между наследственными и ненаследственными изменениями, такие рубежи и грани между телом и воспроизводящей системой, поставлены такие грани между ролью и воздействием внешней среды и внутренним фактором развития организмов, которые, по-моему, не соответствуют действительности, являются сплошной метафизикой и мешают нашей практике изменять природу. Подобная постановка вопроса о роли внешних факторов развития метафизична потому, что в ней нет и тени попытки поставить вопрос диалектически, конкретно, с учетом того, что роль и значение внешних условий развития различны на разных ступенях лестницы природы».

М. Б. Митин, следуя, если и не научной мудрости, то житейской интуиции, говорит, что нельзя вот так огульно, чисто умозрительно выстраивать непреодолимые границы между телом и воспроизводящей системой и отрицать на этом основании возможность действия на наследственность любых факторов среды. Это будет сплошной метафизикой. А человеку, когда речь идет о попадании в организм ядов и других вредных соединений, лучше остеречься и не слушать генетиков, утверждающих, что эти вещества не влияют на наследственность. Неужели они проверили это экспериментально? Вот пример из недавней истории.

В промежутке между 1938 и 1975 г. в зарубежной медицинской практике получил большую известность синтетический эстроген диэтилстилбестрол (Crews, McLachlan, 2006; Колотова и др., 2007; Foley et al., 2009). Этот препарат широко использовался беременными женщинами в качестве меры, уменьшающей риск выкидыша. Со временем стали видны негативные последствия приема диэтилстилбестрола. У девочек возникали разного рода ненормальности в развитии половой системы, выливавшиеся позже в вагинальную аденокарциному, рак груди и другие формы рака. На мышах было показано, что такого рода аномалии развивались и у потомства самок второго поколения, которым, как и их «матерям», не давали диэтилстилбестрол.

В случае с диэтилстилбестролом речь идет о так называемом мультигенерационном воздействии (Skinner, 2008; Nilsson, Skinner, 2014). Если беременная самка (F0 поколение) подвергается неблагоприятным воздействиям среды, то одновременно с ней воздействию подвергается плод (F1-поколение) и половые клетки поколения F2. Другим показательным примером мультигенерационного наследования является так называемый метаболический синдром, развивающийся у взрослых детей, матери которых недоедали в период беременности (Barker, 1995). Метаболический синдром находит выражение в таких системных нарушениях как диабет II, повышенное кровяное давление, коронарная недостаточность, ожирение. Впервые он был засвидетельствован в известном феномене «голландских женщин», ставших жертвами голодной зимы 1944–1945 гг. Девочки, рожденные от матерей, голодавших в начале беременности, были предрасположены к ожирению во взрослом состоянии.

Для строгого доказательства наследственной передачи необходимо, чтобы изменение, явившееся результатом средового воздействия на F0-поколение, было зафиксировано в третьем (F3) поколении. Для самцов соответствующая наследственная передача должна быть зафиксирована во втором (F2) поколении. В этом случае говорят о трансгенерационном наследовании. Примеров трансгенерационного наследования к настоящему времени описано достаточно много (см. Шаталкин, 2015).

Что касается примеров мультигенерационного наследования, то в них остается не вполне ясным следующий вопрос – почему воздействие средового фактора должно быть параллельным и независимым на трех разных уровнях организма матери: F0 (собственно организм матери), F1 (плод) и F2 (половые клетки плода). Это и есть умозрительный метафизический подход к решению проблемы, о чем предупреждал наших генетиков академик М. Б. Митин как раз тогда, когда диэтилстилбестрол стал применяться в медицинской практике. Более простым и отвечающим, в частности, принципу парсимонии является предположение, что именно организм как целое реагирует на действие поступающих в организм чужеродных веществ, того же диэтилстилбестрола. Кстати, почему прием этого препарата обернулся для многих женщин трагедией? Причина кроется в том, что, следуя уверениям классиков генетики (см. приведенную выше выдержку из Курса генетики Синнота и Денна) в безопасности ядов и других вредных веществ для наследственности, не проверили действие данного препарата на животных и их потомство в ряде последовательных поколений.

Эрвин Баур (1913, с. 48), рассматривая вопрос о возможном действии употребления родителями алкоголя на их детей, утверждал, что бесспорных данных, будто бы доказывающих наличие такого влияния, нет: «Согласно взгляду, сейчас очень распространенному и даже очень обыденному… алкоголизм, т. е. хроническое алкогольное отравление родителей, будто бы сильно влияет на свойства детей Такого рода последействие, конечно не было бы для нас неожиданным, тем не менее, однако, мне кажется, что пока нет еще прочного доказательства (выделено Бауром), что последействие алкоголизма родителей сказываются на детях настолько сильно. Весьма часто забывают, что алкоголизм сам уже базируется на известной унаследованной психической дегенерации. Такого рода родители, конечно передают и дальше эту ослабленную психику».

Этого доказательства, о котором говорил Баур, и не будет, поскольку он исходил из ложного понимания проблемы наследования признаков, которое предложил А. Вейсман. Последний, напомним, отрезал хвосты у мышей и не обнаружил их уменьшения у потомства. Вот и Баур считал, что с точки зрения положений «истинного» ламаркизма у пьющих родителей должны непременно родиться запойные дети. А поскольку этого нет во всех случаях, то ламаркизм по крайней мере в отношении наследственного действия этого фактора ошибался. Здесь достойно сожаления, что именно генетики стали бороться против противников пьянства под предлогом борьбы с ламарковскими предрассудками, не доказав убедительно, что речь действительно идет о предрассудках.

Практика приема женщинами диэтилстилбестрола показала, что активные вещества, принимаемые родителями, могут иметь последействие у их детей и внуков в виде разного рода нарушений и болезней. Такого же рода последствия может иметь потребление алкоголя и наркотиков. В этом заключается в данном случае феномен наследования, а не в том, что будто бы у алкоголиков и наркоманов, дети также будут алкоголиками и наркоманами. Такую схему наследования приобретенных признаков придумал А. Вейсман и приписал ее Ламарку. Кстати, Э. Баур в своей книге ничего не говорит об опытах А. Вейсмана по удалению хвостов у мышей. Я это связываю с тем, что в самой Германии предложенная Вейсманом интерпретация этих опытов была принята крайне негативно как полностью игнорирующая данные физиологии. А немецкая физиологическая школа была по тем временам наилучшей в мире. В Англии опыты А. Вейсмана были приняты на ура, как доказательство невозможности ламаркизма. Англичанам никак не хотелось, чтобы наркотики попали в число соединений, прием которых отрицательно сказывается на наследственность. Их поддержка А. Вейсмана вполне прогнозируема. Собственно вейсманизм пришел в континентальную Европу из Англии.

Интересно, что американский биолог Жак Леб (1926, с. 258), отвергая возможность наследственной передачи благоприобретенных признаков, отметил, что «зарегистрированы случаи, вызванные у потомков отравлением зародышевой плазмы алкоголем, введенным в организм родителей (как это имело место в хорошо известных опытах Стоккарда [Stockard]), или действием очень высокой температуры на бабочек; однако во всех этих случаях зародышевые клетки подвергались изменениям под влиянием алкогольного яда или химических соединений, образовавшихся при содействии очень низких или очень высоких температур. Эти случаи совершенно отличаются от приводимых Каммерором, которому удавалось, якобы, вызвать появление самцов жабы-повитухи, имевших на пальцах скопления рогового вещества и вздутия, характерные для других видов, заставляя их родителей откладывать яйца в воду…» (подробнее об опытах Каммерера см. Шаталкин, 2015).

Ж. Леб, таким образом, признал возможность наследования нарушений организма при отравлениях. Кстати, в данном случае не гены подвергаются отравлению, но клетка. Следовательно она также является носителем наследственной информации. Казалось бы на изучении такого рода наследственных проявлений, коль скоро они касаются здоровья человека, генетикам также надо было сосредоточить внимание. Но не сосредоточили, скорее всего потому, что это поставило бы под удар производство алкогольной продукции во всех странах мира. Генетиков эти вопросы не интересовали, как не имеющие отношения к генам, а ламаркистов, которые могли бы этим заняться, разогнали.

Что касается опытов П. Каммерера, то Ж. Леб высказал сомнение в их достоверности, равно как и сомнения в том, что «известен хотя бы один случай наследственной передачи благоприобретенного признака» (1926, с. 258). Такое впечатление, что у генетиков с этим все в порядке, что на счету их науки уже известны достоверные примеры наследственной передачи благоприобретенной мутации. Это не человек, но природа решает, является ли приобретенное изменение благоприятным или нет. Что касается опытов с жабой-повитухой, то в них, возможно, проявился феномен атавизма, восстановление признаков, которые были у предков этих жаб и ныне характеризуют близкие виды. В такого рода атавистических проявлениях нет ничего удивительного. Споры могут возникнуть лишь в отношении того, как интерпретировать такие факты, связывать ли их с явлением наследственности или нет.

М. Б. Митин в своих опасениях, что генетики могут ошибаться в таком важном вопросе, как влияние на наследственность факторов среды, оказался прав. Поэтому его призыв к генетикам не спешить с категорическим заключением о невозможности влияния среды на наследственность, сейчас получает новое звучание. Заключая тему о генотипе и фенотипе, М. Б. Митин пишет: «… если мы не перебросим моста между организмом и средой, между мутациями и модификациями, между фенотипом и генотипом, мы не будем стоять на почве дарвиновской теории эволюции и вообще теории развития, впадем в автогенез… Пора положить конец такой метафизике… Как представители диалектического материализма, мы призываем вас подойти к этим вопросам с точки зрения выяснения специфической постановки вопроса на различных стадиях развития природы, с точки зрения выяснения взаимосвязи разных факторов развития, взамен имеющего места их искусственного разрывания. Вот это будет настоящей попыткой приложения диалектического материализма к явлениям природы… Пора отойти от декларативных заявлений о любви к диалектическому материализму и попытаться по-настоящему эти вопросы поставить в своей научной области».

Этот призыв был обращен в первую очередь к генетикам коммунистам, которые в конце 1920-х – в начале 1930-х гг. выступали именно с диалектических позиций против ламаркизма.

Я специально подчеркнул, что понятия генотипа и фенотипа исходно вводились с натурфилософских позиций. По мере развития генетики надобность в этих натурфилософских понятиях постепенно отпадет, хотя, возможно, сохранится их использование как чисто классификационных единиц. Раньше думали, что фенотип меняется исключительно за счет случайных мутаций в генах, т. е. за счет поломок кодируемых функциональных молекул, которые по счастливому стечению обстоятельств могут оказаться полезными для каких-то иных нужд. При таком понимании эволюции фенотипа от последнего ничего не зависит. Правда, не было и не могло быть доказано, что это единственный способ эволюционного изменения форм. Сейчас сходятся на том, что мутационный процесс, связанный с поломками кодируемых генами функциональных молекул, не является магистральным путем эволюции. Эволюция осуществляется главным образом в результате (1) образования новых генов под обеспечение возникших новых потребностей, (2) за счет увеличения спектра белковых молекул через альтернативный сплайсинг; (3) за счет включения генов через разные механизмы в тех клетках, в которых до этого они были неактивны; (4) в результате изменения параметров экспрессии уже существующих генов, а также (5) за счет образования новых сочетаний кодируемых генами функциональных продуктов, через взаимодействие которых специфицируется процесс развития. Я не исключаю, что этот список может быть продолжен. В таком случае развитие есть проблема не генотипа, но фенотипа (Раутиан, 1993), который определяет, какие гены, в какой последовательности и в каком режиме будут использоваться организмом в данном месте и в данное время.

Что М. Б. Митин был прав в своих сомнениях о правомочности и необходимости сооружать «китайскую стену» между генотипом и фенотипом, показывает дальнейшая судьба этих понятий. Вот как ныне решается проблема соотношения генотипа и фенотипа: «То, что не изменилось [в воззрениях на природу гена], – так это положение, согласно которому генотип определяет фенотип; на молекулярном уровне это означает, что последовательности ДНК определяют последовательности функциональных молекул» (Gerstein et al., 2007, р. 679). Здесь без ответа остаются несколько вопросов. Что определяет функциональность кодируемых последовательностей? Эти функциональные молекулы относятся к фенотипу. Какова их роль в определении остальных составляющих фенотипа, включая и традиционные признаки организма?