Политические мифы о советских биологах. О.Б. Лепешинская, Г.М. Бошьян, конформисты, ламаркисты и другие.

5. 1. Политика и наука в СССР

Стратегия победы в политике – в идейном единстве, стратегия победы в науке – в идейном разномыслии (идейном разброде). Послереволюционный приход в науку революционеров (политиков) в силу отмеченных разнонаправленных тенденций в развитии политики и науки привел к тем трагическим событиям в жизни советского общества, понять которые мы пытаемся в данной книге.

Именно революционеры начали наставлять специалистов, что они не так, как положено идейным советским ученым, работают. По ним, А. Г. Гурвич враждебен советской науке, поскольку протаскивает вульгарный механицизм, сдобренный изрядной долей идеализма, Л. С. Берг не подходит, поскольку также внедряет чуждый нам идеализм в форме витализма; их обоих покрывает своими рассуждениями идеалист А. А. Любищев; Н. И. Вавилов погряз в механицизме лотсианского толка, Н. К. Кольцов ([1928] 1936, с. 463) проповедует «машинистический детерминизм», видя в клетке всего лишь физико-химическую машину, механоламаркисты Е. С. Смирнов, Ю. М. Вермель и Б. С. Кузин стоят на позициях еще одного механистического искажения материализма; в механицизме обвинялся также М. М. Завадовский; оказалось, что генетики Ю. А. Филипченко и А. С. Серебровский проповедуют идеалистическую концепцию автогенеза и, кроме того, вместе с М. Л. Левиным защищают реакционера Вейсмана, Б. М. Завадовский под видом борьбы на два фронта, против механицизма и идеализма, за подлинную марксистскую диалектику на самом деле смущает умы учащейся молодежи самой настоящей эклектикой. Даже такие научные авторитеты, как И. П. Павлов и покойный И. И. Мечников подверглись идеологической проработке, первый, в частности, за отрицание качественной грани между физиологией и психологией.

Как же в такой ситуации идеологического осуждения практически всех видных биологов того времени не поскользнуться начинающему ученому, не ошибиться в выборе правильной линии научного поиска. Это какая же трудная задача стояла перед учеными – правильно понять диалектический материализм, если даже профессионалы в этом деле, марксистские диалектики, возглавляемые А. М. Дебориным и обучавшие по общему мнению правильному материализму ученых-естественников, сами оказались идеологически не совсем правильными.

В стране, значительная часть населения которой считала себя революционерами, в том числе в деле построения нового социалистического общества, приход политиков в науку был неизбежен. Как, кстати, и сама революция в нашей стране была неизбежностью из-за непреодолимого иностранного вмешательства. И к этой неизбежности приходилось подстраиваться. С. Э. Шноль (2010) говорит о конформизме ученых, пасующих перед властями. На самом деле, если и можно говорить о конформизме, то о конформизме перед неизбежным, перед непреодолимым. Ведь и тем, кто находился у власти, приходилось быть «конформистами» в условиях мировой вражды, действовать осмотрительно, с учетом неизбежности того давления, которое оказывалось на революционную Россию, а потом на строящийся Советский Союз, нацеленный на то, чтобы догнать передовые западные страны. Идейное единство в нашей стратегии выживания было неизбежностью. С. Э. Шноль безусловно прав, когда положительно оценивает этот так называемый конформизм в деле сохранения страны и науки.

Раз власть в России взяли революционеры, то они неизбежно пришли в науку. И с революционной решимостью стали строить советскую науку, искореняя буржуазные предрассудки, проявлявшиеся в идеализме, метафизике и других идейных грехах. Начавшись в 1920-х гг., эта война с научным мракобесием продолжается до сих пор. Через десять лет будем справлять столетие этой войны в науке. Какая же созидательная работа возможна во время войны? Она невозможна. Вот одна из главных причин нашего отставания в науке. На Западе ученые работают, а у нас они борются между собой за некие натурфилософские приоритеты и из-за этой натурфилософской свары у них просто не хватает времени на то, чтобы сделать хоть что-то нужное для науки.

Почему биология стала жертвой активности революционеров???

Э. И. Колчинский (1997, с. 39) пишет: «Среди естественных наук биология в наибольшей степени испытала воздействие жесткого административно-государственного управления наукой и оказалась восприимчивой к различным политическим и идеологическим влияниям. Расовая гигиена, евгеника, антропология в нацистской Германии и мичуринская биология в СССР показали, как ради политических целей наука идеологизируется и превращается в свою противоположность. Стремление понять механизмы подобного превращения породили обширную литературу о биологии в Германии при Гитлере и в СССР при Сталине» (выделено нами).

Понятно ради каких политических целей внедрялись в фашистской Германии расовая гигиена и евгенические проекты. В СССР некоторые ученые также носились с идеей создания через евгенические механизмы новых каст людей специально приспособленных к делу построения социализма. Советское правительство (в отличие от немецкого) осудило и, проявив свою тоталитарную сущность, запретило евгенику. Что касается мичуринской биологии, то ей на западе соответствовал ламаркизм. И здесь ситуация была прямо противоположной. На западе ламаркизм активно искоренялся и в конце концов прекратил свое существование как научное направление. Безусловно, что за этой политикой ведущих западных государств стояли вполне определенные политические цели. В СССР ламаркизм в форме мичуринской биологии до середины 1960-х гг. поддерживался правительством. Искать в этом какие-то политические причины нет необходимости. Советское правительство в равной мере поддерживало и любые другие науки и научные направления. Между тем в ранней истории советской науки был период, связанный с так называемой диалектизацией биологии, когда ламаркизм и ламаркисты подвергались гонениям. Здесь безусловно надо искать политические причины попытки искоренения ламаркизма в советской науке.

Мне понятно, что имел в виду Э. И. Колчинский, когда говорил о превращении в нацистской Германии евгеники в свою противоположность, т. е. в социальную антинауку. Но я даже гипотетически не могу представить, в какую антинауку могли превратиться ламаркизм, а после его искоренения мичуринское учение из-за вмешательства властей. Поэтому мне кажется надуманной попытка историка науки искать параллели в развитии биологии в Германии при Гитлере и в СССР при Сталине, видя их общий источник в тоталитаризме, якобы процветавшем в этих странах: «Особой популярностью при объяснении этого феномена [идеологизации науки и превращении ее в свою противоположность] пользуется концепция тоталитаризма, побуждающая исследователей искать черты сходства и различий в поведении научного сообщества в целом, его отдельных групп и ученых в условиях тоталитарного режима».

Итак, политические причины попытки искоренения в СССР ламаркизма нам пока не вполне ясны, но они напрямую связаны с проводившейся в конце 1920-х гг. диалектизацией биологии. Поэтому нам надо выяснить политические цели диалектизации биологии. Возможно, что мы найдем ответ на вопрос, который неявно поставил Э. И. Колчинский, не дав, правда, на него ответа. Почему именно «биология в наибольшей степени испытала воздействие жесткого административно-государственного управления наукой и оказалась восприимчивой к различным политическим и идеологическим влияниям».

На вторую часть вопроса легко ответить, если, конечно, говорить не о всей биологии, но лишь о дисциплинах, так или иначе связанных с эволюционным учением. В центре внимания последнего стоит изучение и вскрытие законов развития органического мира. В этом эволюционное учение сближается с марксизмом, передовым учением, уже открывшим закономерности развития общества. Успех пролетарской революции в России вселил уверенность в правильности марксистского учения в понимании путей общественного развития. Поэтому нет ничего удивительного в том, что многие философы и биологи, убежденные как бы самой практикой в преимуществах методологии марксизма, в первую очередь философии диалектического материализма, призывали к ее изучению и активному использованию в естествознании. «С материалистической точки зрения, – писал в своем пробном очерке контакта эволюционной теории и материалистической диалектики Б. М. Козо-Полянский (1925, с. 11) – со стороны учения о взаимоотношениях различных отраслей знания, биология стоит ближе всего других наук о природе к социологии, где материалистическая диалектика возникла и где она уже приобрела огромное влияние. Биология наиболее родственна социологии (в широком смысле слова) по свойствам своего объекта». Поэтому, перефразируя высказывание Каутского (там же, с. 12), как не ей использовать «прогресс в методах наблюдения и понимания явлений в области» социологии для «усовершенствования методов наблюдения и понимания явлений» в собственной области. И далее (с. 13): «. . в области общественных наук Маркс произвел революцию, а естествознание ждет своего Маркса (Тимирязев-сын) – ждет своего обновления в духе материалистической диалектики».

Можно понять Б. М. Козо-Полянского и других биологов, связывавших обновление биологии с диалектическим материализмом. Плохо лишь то, что борьба за материалистическую биологию началась раньше времени, когда в биологии еще не появился свой Маркс, в отстаивании идей которого можно было бы сплотиться. Сами биологи не обладали необходимым запасом знаний и авторитетом, чтобы разобраться в истинных замыслах политиков, пришедших в биологию: не преследуют ли те какие-то свои политические цели, далекие от научных интересов, побуждая биологов выступать против тех или иных направлений в науке. Вот и мы задались вопросом, почему вся история биологии в СССР шла и продолжает идти в постсоветской России под знаменем борьбы с ламаркизмом.

Б. М. Козо-Полянский ясно выразил надежды биологов найти в диалектическом методе ключ к успешному решению проблем биологии. А какую цель могли преследовать политики, поддерживая эти настроения у биологов в огромном эвристическом значении марксистской методологии?

Политики, поддерживающие те или иные группы ученых, конечно, борются не с самими учеными, но с такими же политиками, которые волей судеб оказались у власти. И прямо напрашивается мысль, что они пришли в науку, чтобы «заловить» в свои идеологические сети ученых, в большинстве своем крайне наивных, верящих, что все без исключения политики только и думают о рабочих и о том, как сделать тех счастливыми. Почитайте тогдашние выступления. Все говорили о деле рабочих много, но кто может сказать, что они при этом думали на самом деле. Ведь тот же Ю. А. Филипченко открыто выражал опасения, что приход рабочих в науку приведет к ее деградации, и в связи с этим ратовал за необходимость евгенической поддержки научной элиты. Значит, все это с еще большей откровенностью обсуждалось на тогдашних «кухнях» при участии политиков, поддерживавших эти идеи в среде ученых.

Поскольку речь шла о сколачивании политиками своих групп поддержки в научной среде, то понятно, почему в 1920-е гт. как грибы после дождя стали появляться различные политические общества и объединения биологов (см. Колчинский, 1997, 2012). Понятно также, почему политики, как отметил Э. И. Колчинский, начинали с поддержки ламаркистов, а потом с тем же революционным рвением встали на сторону генетиков. Генетиков и им сочувствующих стало к концу 1920-х гг. просто больше, и среди них было много известных ученых.

Сталину не нужны были все эти общественные группы идеологической поддержки со стороны ученых. Ему нужно было активное участие ученых в строительстве социализма. Ученые должны заниматься наукой, тому, чему они обучены и в чем они должны непрестанно повышать свою квалификацию. Возможно ли в принципе повысить свой научный уровень на разного рода непрофессиональных философских диспутах. И он эти идеологические общества марксистов, диалектиков, материалистов и т. д. прикрыл в первой половине 1930-х гг.

5. 2. Научные споры между генетиками и ламаркистами в свете идеологических установок

В своем программном докладе на общем собрании[28] Общества биологов-материалистов его новый председатель Б. П. Токин (1931, с. 16–17) в качестве главной задачи стоящей перед обществом обозначил борьбу с механистами:

«Для всех биологов-материалистов должна быть ясна необходимость самой решительной борьбы с механистами как с главной опасностью в настоящий момент. Нынешняя дискуссия поможет поднять борьбу с механистами на новую ступень, неизмеримо более высокую, чем те гегелевские позиции, с которых велась борьба с механистами – т. Дебориным и его единомышленниками. Некоторые искренне не понимают, что имеются глубочайшие основания говорить о борьбе на два фронта в биологии с упором в сторону механистов… в области использования биологии в социалистическом строительстве мы имеем в лице механистов величайший тормоз… механисты (и не только профессионалы биологи) протянули руки ламаркистам, тем животноводам, растениеводам, врачам, которые или вследствие своего невежества, или сознательно консервативно настроенные, борются против реализации достижений теоретической биологии, в частности генетики».

Мысль изложена предельно ясно. Стихийные ламаркисты в сельском хозяйстве и медицине находятся под дурным влиянием механистов-биологов, и это тормозит перестройку их работы на правильной научной основе. Понятно, что Б. П. Токин излагал не свою собственную точку зрения. Во всяком случае его доклад подлежал утверждению где-то там, наверху. На этот доклад и последующую дискуссию по нему были вызваны для проработки[29] главные теоретики профессионалы биологи Е. С. Смирнов и Ю. М. Вермель. Это значит, что именно они были обвинены в том, что своими идеями смущают широкие круги практиков (животноводов, растениеводов, врачей) и тем самым тормозят социалистическое строительство. Обвинение по тем временам очень серьезное. В работе собрания теме вредительства было уделено внимание. Об этом, в частности, сказал во вступительном слове П. П. Бондаренко (Против…, 1931, с. 7): «Борьба реакционных сил происходит не только в форме идеологического вредительства, но и на фронте социалистического строительства». П. П. Бондаренко в своем выступлении также подчеркнул необходимость «проводить принцип партийности в нашей науке, осуществляя борьбу на два фронта: против механистов как главной опасности и меньшевиствующего идеализма, новой ревизии, оформившейся на философском фронте, а также на фронте нашей науки».

Общество биологов-материалистов было организовано при Коммунистической Академии в 1927 г. В нем главную роль играли диалектики, противники всякой метафизики и механицизма. «Особое значение – пишет историк науки Э. И. Колчинский (1997) – имела деятельность генетика и философа И. И. Агола, врача и генетика С. Г. Левита, философа М. Л. Левина в Москве, эмбриолога Е. А. Финкельштейна в Харькове, философа и генетика В. Н. Слепкова в Казани и др. Они возглавили основные марксистские организации, связанные с разработкой философских проблем биологии». До этого в биологии, причем с дореволюционных времен, шли научные споры между генетиками и ламаркистами, выступавших с научной аргументацией. Теперь на эти споры взглянули с диалектико-марксистских позиций и тут же выяснилось, что ламаркизм в разных его формах идейно подпитывает и тем самым внедряет в общество враждебные идеалистические, метафизические и механистические взгляды.

Э. И. Колчинский (1997) отметил интересный исторический факт – кардинальное изменение взглядов диалектиков-биологов на ламаркизм. «Вначале они были уверены, что признание наследования приобретаемых признаков необходимо для марксистов… Знакомство с генетикой изменило их взгляды. Отныне они доказывали, что только теория естественного отбора и хромосомная теория наследственности соответствуют диалектическому материализму». Трудно поверить, что они с самого начала не удосужились внимательно проштудировать генетику, воевавшую с защищаемым ими ламаркизмом.

Позже оказалось, что и диалектики (по крайне мере некоторые из них) сами были не без греха, что в их рядах в целом царит ненужный в период созидательного напряжения всех сил страны разброд и шатания. Группа диалектиков, возглавляемая А. М. Дебориным, искала поддержку своим взглядам исключительно в трудах Гегеля, игнорируя работы Ленина, Маркса и отчасти Энгельса, внесших большой вклад в разработку вопросов диалектики природы. Эти философы и связанные с ними биологи были подвергнуты проработке как меньшевиствующие идеалисты. С. Э. Шноль (2010) высказал недоумение по поводу самого обвинения. И мне оно кажется надуманным и каким-то несерьезным. А. М. Деборин широко цитировал Энгельса. Более того, несколько работ он посвятил разъяснению естественно-научных взглядов Энгельса. И если у него и была некоторая недооценка философских работ В. И. Ленина, то это дело легко исправимое. Между тем А. М. Деборин перестал после проработки заниматься проблемами марксистской диалектики. Это может означать, что за формальными обвинениями диалектиков стояли более серьезные проступки, о которых в то время было нежелательно говорить.

Что касается обвинений в механицизме ламаркистов, то в этом деле также много неясного. Ведь еще совсем недавно вся страна со-переживала нелегкой судьбе австрийского механоламаркиста Пауля Каммерера, готова была его принять, чтобы он мог продолжить свои эксперименты по доказательству наследования приобретенных при-знаков. У нас не так часто в те годы создавались фильмы. И один из них, «Саламандра», был посвящен трагической судьбе П. Каммерера. И вот через несколько лет покойный П. Каммерер был причислен к идеологическим противникам диалектического материализма.

Давайте посмотрим, что конкретно вменялось в вину ламаркистам по линии механистического искажения марксизма. И. И. Агол (1930а) опубликовал специальную книгу, посвященную критике витализма и механистического материализма. В механицизме он уличает ботаника Лотси (с. 117) и Н. К. Кольцова (с. 180–181). О Н. К. Кольцове речь у него идет в связи с полемикой со Степановым, который сослался в поддержку своих механистических воззрений на статью Николая Константиновича «Биология» в Большой советской энциклопедии. Говоря об этой статье, И. И. Агол заметил (с. 180), что «Проф. Кольцов… излагает свою обычно вульгарно механистическую точку зрения на проблему “сведения”. В этой статье он говорит о сведении жизненных явлений к физике и химии и о каузальном объяснении этих явлений». Критикуется Н. К. Кольцов также за попытку «механистически перенести биологические закономерности в социологию» (с. 181). В той же связи упоминается (в очень корректной и уважительной форме) И. П. Павлов с его попытками «объяснить сложнейшие общественные отношения своим методом безусловных и условных рефлексов» (с. 182). И это всё. Ламаркисты, придерживающиеся механистической ереси, не упомянуты.

В том же 1930 г. у И. И. Агола вышла программная статья «Задачи марксистов-ленинцев в биологии» в журнале «Под знаменем марксизма». Она интересна тем, что в ее первой части И. И. Агол говорит о классовой борьбе в биологии. По нему (с. 95), «Вне человеческого общества нет науки. Вот почему и наука неизбежно отражает общественную борьбу, мировоззрения, желания и стремления создающего его класса. Все отрасли науки, даже самые специальные, проникнуты классовым содержанием». Во второй части статьи И. П. Агол говорит о необходимости продолжения борьбы на два фронта – против витализма и механицизма, которые в признании «учения об унаследовании приобретенных признаков… борются единым фронтом против дарвинизма, дающего отрицательное решение этой проблемы(с. 10З). Речь, конечно, идет о неодарвинизме, не дарвинизме как таковом, поскольку Дарвин, как известно, признал ламарковский принцип наследования и это нисколько ему не мешало признавать также важную роль естественного отбора как важнейшего фактора эволюции.

В процессах формообразования в витализме вместо отбора действует творческая «жизненная сила». «“Жизненный фактор”, если это окажется нужным, реализует в потомстве приобретенный родителем признак. Все без исключения виталисты являются сторонниками передачи по наследственности приобретенных признаков (выделено в оригинале). Механо-ламаркизм дает такой же положительный ответ на этот вопрос, хотя и отвергает учение о жизненной силе. Такая его позиция объясняется смешением качественно различных связей – генетических и физиологических. Механо-ламаркист, кроме физиологических закономерностей в живом организме, ничего не видит. Поэтому и генетическая связь в его глазах идентифицируется с физиологической».

Сначала я подумал, что И. И. Агол имеет в виду передачу по наследству физиологических изменений. Ведь среда, изменяя организм, так или иначе изменяет его физиологические параметры. Однако, нет; речь идет о другом. «… сходство между родителями и детьми – поясняет И. И. Агол (с. 103–104) – объясняется не тем, что телесные клетки родителей и его половые клетки, из которых впоследствии развились его дети, в родительском организме находились в физиологической связи, а тем, что у этих клеток одно общее происхождение. Никто не станет утверждать, что постоянная физиологическая связь, существующая, например, между легкими и сердцем, сделает органы похожими друг на друга, между тем чего-то подобного требуют механисты, когда утверждают, что физиологическая связь между телесными и половыми клетками адекватно индуцирует изменение от одних к другим».

Ничего такого они не требовали. Физиологическая связь между телесными и половыми клетками, о которой говорил И. И. Агол, является произвольной конструкцией противников ламаркизма, постулируемой в связи с искусственным разделением единого организма на две части – половые и телесные клетки, изменяющиеся независимо друг от друга. А потом спрашивают, каким образом изменившиеся телесные клетки могут изменить половые. Приходится придумывать некую физиологическую связь и затем доказывать, что такая связь невозможна. Вот где сплошная метафизика, связанная с чисто умозрительными построениями. Организм реагирует на среду не по частям, а как целое. Будут ли при этом затронуты половые клетки и в какой форме, сказать об этом заранее нельзя. Это должен решить эксперимент.

Если метафизически не разделять организм на части, будто бы обладающие собственной реакцией на среду, то отпадет необходимость поиска каких-то физиологических связей между телесными и половыми клетками. Это не проблема ламаркизма. Основная задача механоламаркизма заключается в том, чтобы посмотреть, скажутся ли факторы среды, в том числе и вредные, действующие на организм, на его потомках. И вот на этой простой научной проблеме все 1920-е гг. выстраивали умозрительные обвинения механоламаркистов в том, что они будто бы извращают диалектический материализм, смыкаются в отдельных пунктах с идеализмом, отрицают дарвинизм, признают изначальную целесообразность, смешивают физиологические и генетические связи. И это, возможно, не окончательный список обвинений.

Главный идеолог борьбы с механистическим материализмом А. М. Деборин (1929) в своей книге разбирает серьезные философские темы – соотношение случайности и необходимости, проблему несводимости высших уровней организации к низшим, скачки в развитии, реальность общественно-политических классов и т. д. Генетики и ламаркизма он не касается, хотя такая возможность у него была. Он (с. 166 и далее, а также с. 187), в частности, разбирает статью Энгельса «Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны», опубликованную в 1896 г., через 20 лет после ее написания. Давая высокую оценку этой работе, А. М. Деборин обходит молчанием проблему влияния трудовой деятельности человека на его наследственные черты, включая и психические особенности. И это странно. Данная тема постоянно подымалась в спорах между генетиками и ламаркистами, которые в конце концов пришли к согласию, что Ф. Энгельс был ламаркистом и, следовательно, для первых он ошибался, для вторых был прав. То, что А. М. Деборин старался не касаться проблем генетики, я связываю с отмеченным выше мнением, видевшем в Энгельсе стихийного ламаркиста. В этом случае сложно было бы обвинять ламаркистов в механистическом материализме, не задев при этом авторитет самого Энгельса.

Некоторую ясность в вопрос об идеологической ущербности ламаркизма внес С. Г. Левит (1930, с. 116–117): «Но механическое миропонимание… находит свою конкретизацию… в отрицании дарвинизма (в особенности, селекционной теории), в ламаркистских концепциях всех толков и направлений (в частности, в наивной вере в наследование благоприобретенных признаков) и в пренебрежительном отношении к достижениям современной генетики… Остановимся… на отношении ламаркизма (не психо-, а механо-ламаркизма) к идеализму. Верно ли, что механо-ламаркизм есть на нынешнем этапе наших знаний действительно материалистическая теория, гарантирующая от идеалистических шатаний и могущая (как многие товарищи склонны, например, интерпретировать значение опытов Каммерера) служить нам боевым знаменем в борьбе с идеализмом?» (выделено нами). Прервем цитирование. Для ученого, оказывается, мало чести делать просто открытия, ему следует делать такие открытия, которые бы позволяли бороться с идеализмом. Но разве это дело ученого бороться с идеализмом, о котором большинство могут иметь представление на любительском уровне. Для этого существуют специалисты в этом деле – профессиональные философы и политики.

Продолжим цитирование. «На этот вопрос мы себе не только позволим ответить отрицательно, но скажем больше: в настоящее время механо-ламаркизм перерастает в идеализм, смыкается с последним (выделено в оригинале). Смычка эта идет, главным образом, по линии проблемы органической целесообразности… Отрицание же роли естественного отбора в происхождении приспособительных изменений организмов ведет к одному из двух путей: или к абсурдному отрицанию самого факта существования целесообразных структур и функций, или же к идеализму, поскольку заставляет предполагать наличие у животных и растений имманентной способности к целесообразному реагированию на воздействия среды… В этом пункте механо-ламаркизм смыкается с имманентной телеологией» (выделено нами).

Я всё надеялся, что С. Г. Левит приведет нужные цитаты из работ механо-ламаркистов. Ан, нет. Цитируется только «Номогенез» Л. С. Берга. Но вряд ли можно причислить механоламаркистов к сторонникам Л. С. Берга. Я во всяком случае об этом не слышал. Если всё же некоторые из них стали склоняться в сторону идеализма, то в этом случае надо говорить о борьбе с идеалистами, а не механиста-ми. Все ламаркисты были дарвинистами и как они могли отрицать значение естественного отбора. Это генетики за ламаркистов придумали, что те в соответствии с их взглядами по логике не должны признавать дарвиновский отбор.

Далее, механоламаркисты не могли утверждать, что изменения организмов под действием среды непременно должны быть целесообразными. Конечно, если сводить ламаркизм, как это делает С. Г. Левит, к наследованию исключительно благоприобретенных признаков, т. е. к наследованию только полезных признаков, тогда может создаться видимость признания изначальной целесообразности. Но выше мы приводили мнение И. И. Агола из того же номера журнала «Под знаменем марксизма». В ней он говорил о наследовании приобретенных признаков и, следовательно, принципиально по-иному должен был интерпретировать точку зрения механоламаркистов на проблему целесообразности. Приобретенные признаки (в отличие от благоприобретенных свойств, о которых говорил С. Г. Левит) охватывают не только полезные, но и вредные признаки. Поэтому ставить вопрос о какой-то их изначальной целесообразности не приходится. Организмы унаследовавшие вредные признаки, будут устраняться отбором; останутся те из них, что унаследовали благоприобретенные признаки.

Механоламаркисты исходили не из умозрительных рассуждений, но реальных фактов изменения организмов под влиянием тех или иных условий среды. Эта реакция организма на среду безусловно является наследственной. Но будут ли связанные с ней изменения организма целесообразными или нет, это должно решаться в каждом конкретном случае. И еще не факт, что этот вопрос может быть решен в положительном смысле. Будет ли изменение окраски цветков Primula sinensis с красной на белую целесообразной реакцией растения на изменение температуры? У генетиков не было понятийного аппарата для решения такого рода вопросов. Но мы можем условиться и считать целесообразной реакцию организма на тот спектр условий, к которым он наилучшим образом приспособлен. Значит, к остальным условиям он будет менее приспособлен, что может выражаться в изменении жизненных показателей, в снижении плодовитости, уменьшении сроков жизни, средних размеров и т. д.

Понятие целесообразности, о котором говорили генетики, имело в то время лишь натурфилософское содержание, поскольку не было экспериментально показано, что именно за счет случайных мутаций обеспечивается целесообразное устройство организма, а, скажем, не за счет их внутренней переработки, о чем несколькими годами позже стал говорить И. И. Шмальгаузен. Генетики чисто умозрительно связывали ответную реакцию на действие среды исключительно с генотипом, не представив серьезных экспериментальных доказательств этого. Когда Эрвин Баур (Бауэр) говорит (1913, с. 8), что «наследуется всегда только определенный, специфический способ реакции на внешние условия», то он забыл указать, «кем наследуется»? – организмом или генотипом. Если генотип, как считают генетики, не может измениться под действием среды, то, следовательно, изменяется, т. е. реагирует на среду фенотип. Поэтому «специфический способ реакции на внешние условия» связан с фенотипом, в случае яйцеклетки – с ее фенотипическими компонентами ядра и цитоплазмы. Последние также являются носителями наследственности, что в то время было описано в феномене длительных модификаций.

Я не считаю аргументацию И. И. Агола и С. Г. Левита в отношении идеологических изъянов механоламаркизма убедительной. И подтверждение этому я нахожу в выступлениях на уже упоминавшемся общем собрании Общества биологов-материалистов весной 1931 г. Давайте внимательно присмотримся к тому, как оценивались на этой дискуссии механистические ошибки ламаркизма.

5. 3. Прения по докладу Б. П. Токина (весна 1931 г. )

Напомним, что на собрании общества шла в числе прочего проработка механистов, представленных ламаркистами, и так называемых меньшевиствующих идеалистов. Из последних на собрании присутствовали М. Л. Левин и А. С. Серебровский. Оба признали свои ошибки. М. Л. Левин (Против…, 1931, с. 35) «как на основной грех… указал на отрыв практической работы от актуальных задач, стоящих перед нашей социалистической стройкой. Я лично считаю, что на мне лежала наибольшая ответственность и наибольший грех в этом отношении. Я это говорю не для того, чтобы каяться, а для того, чтобы выяснить и себе самому и вам, насколько необходимо теснейшим образом связываться с практикой, с повседневной классовой борьбой пролетариата, чтобы не делать таких промахов, как делал я». Вот это, видимо, и было главной причиной недовольства партийных верхов работой общества. Время абстрактных дискуссий кончилось Необходима практическая отдача, раз вся страна начала строиться. На с. 5 упомянутого сборника от имени редакции сделано следующее заявление: «Перед марксистами-ленинцами в биологии стоят огромные задачи. Зерновая проблема, проблема преобразования озимых в яровые, борьба с засухой, подбор сортов пшеницы, проблема хлопковой и каучуковой независимости, проблема садоводства и т. д. » Комментировать нет необходимости.

«Огромным нашим недостатком – продолжил М. Л. Левин (с. 35–36) было и то, что мы… не разрабатывали того наследия, которое оставили нам Маркс, Энгельс и Ленин. Это тем более позорно, что мы во всех статьях, и в частности в борьбе с механистами, как раз считали себя последователями того диалектического материализма, который развивался Марксом, Энгельсом и Лениным». Это также имело непосредственное отношение к призыву Партии перейти к практическим делам. А диалектики отвлекали биологов от решения этих задач социалистического строительства, организуя по всей стране кружки по изучению Гегеля, но не практических дел.

А. С. Серебровский – один из ведущих генетиков, и его восприятие сложившейся политической ситуации для нас важно. «Вкратце-сказал он (Против…, 1931, с. 38) – наши ошибки, и мои в том числе, характеризуются как меньшевиствующий идеализм. Фактически они выражались прежде всего в том аполитичном характере, который носила деятельность нашего общества, в отрыве его деятельности от злободневных насущнейших очередных задач социалистического строительства, которые в течение этих лет, и особенно последний год, стояли перед нами, в известной замкнутости круга интересов… который может быть охарактеризован формалистским, во всяком случае крайне односторонним». Короче, А. С. Серебровский, как и М. Л. Левин, признает, что было много слов и мало дел, что недопустимо в условиях начавшейся форсированной модернизации страны. Возможно, когда-то и меньшевикам был брошен упрек, что те много говорят и мало делают. Но для российского общества это привычное состояние, с которым решили бороться большевики.

«Несколько сложнее, в частности для меня лично, – продолжил А. С. Серебровский (с. 39) – стоял вопрос об идеалистическом характере моей деятельности. Формула, примененная для характеристики нашей ошибки, – меньшевиствующий идеализм, и мы должны осознать и эту сторону нашей ошибочной деятельности. Сейчас я понимаю эту сторону своих ошибок следующим образом. Чем вызвана была та необыкновенно односторонняя деятельность нашего общества, и в частности моя, целиком направленная на борьбу механическими тенденциями в биологии и которая совершенно в стороне оставляла борьбу с главной опасностью за пределами нашей партии, с опасностью идеалистической? (выделено нами)… Мы были худо или хорошо (а по существу недостаточно хорошо) воинствующими диалектиками, поскольку мы обрушивались в нашей борьбе на механистические тенденции в биологии, но поскольку мы, и я в особенности, оставили в тени борьбу с идеализмом… поскольку мы обнаружили явно примиренческое отношение к этой главной идеалистической опасности, очевидно уживаясь с ней, не чувствуя настойчивой потребности в постоянной яростной борьбе в этом направлении. И в этом смысле, раз мы не являлись воинствующими материалистами, мы тем самым скатывались к идеализму, к примиренчеству».

Безусловно, А. С. Серебровский должен был поинтересоваться официально или через хорошо осведомленных знакомых, каким образом он, специалист-генетик оказался среди меньшевиствующих философов-идеалистов. И судя по его выступлению, ему намекнули, что он не там ищет главную идеологическую опасность. В таком случае мы снова стоим перед нерешенным вопросом, кто же, по выражению Б. М. Завадовского (Против…, 1931, с. 45), представил «ламаркизм в качестве агентуры механицизма в биологических проблемах, с которым поэтому мы должны вести непримиримую борьбу».

Что в этом отношении нам могут рассказать сами ламаркисты. Вот отрывок из выступления Е. С. Смирнова (Против…, 1931, с. 42), вызванного в связи с его механистическими взглядами на «проработку». «Вопрос о наследовании приобретенных признаков… разумеется не тождественен с ламаркизмом, и я могу только присоединиться к теперешней новой оценке Левиным и Серебровским Энгельса… Энгельс, как было здесь сказано, считался с наследованием приобретенных признаков как с фактом. Тов. Левин заявил, что этот вопрос спорный[30]. Генетики говорят, что этот вопрос решается отрицательно. [31] Я считаю, что Энгельс и в этом отношении, объективно говоря, нисколько не устарел».

Прервем цитирование. Чем было вызвано смятение М. Л. Левина, когда речь зашла об Энгельсе? М. Л. Левин, по его же словам (см. дальше), был одним из инициаторов борьбы с ламаркизмом как механистической опасностью. А тут генетики и ламаркисты уверяют всех, что Энгельс был ламаркистом. Надо, следовательно, как-то выходить из неприятного положения с обвинением Энгельса в механистическом уклоне.

Вот какое решение предложил М. Л. Левин (Против…, 1931. с. 37) «Энгельс стоял на точке зрения теории наследования приобретенных признаков, но не всякое согласие с теорией наследования приобретенных признаков есть ламаркизм. Дарвин тоже стоял на точке зрения наследования приобретенных признаков. Для Ламарка не это характерно. Ламарк – большой эклектик. Для Ламарка характерно сочетание идеи совершенства, идеи лестницы существ, идеи echeile des etres с идеей чисто механического толкования всех процессов, происходящих в организме, с учением о флюидах… Я не говорил, что Энгельс ламаркист, уже хотя бы потому, что ламаркизм есть определенная концепция либо самого Ламарка, либо психоламаркистов Копа, Бетлера, Паули, Франсе и др., либо механоламаркистов, которые не являются чистыми ламаркистами в смысле самого Ламарка. Ни в том, ни в другом, ни в третьем смысле Энгельс не являлся ламаркистом».

По логике М. Л. Левина получается, что и московские ламаркисты, представленные на совещании Е. С. Смирновым и Ю. М. Вермелем, на самом деле не являются ламаркистами, хотя и признают наследовании приобретенных признаков. И эта логика не вписывается в то, что говорили о наследовании приобретенных признаков и механоламаркистах И. И. Агол и С. Г. Левит. Видите, в какую политическую западню загнали себя ученые, когда чисто научные споры перевели в русло философских дискуссий. Но ведь и ламаркисты оказались теперь в еще большей опасности, поскольку их теперь могли обвинить в злоумышленном искажении взглядов Ф. Энгельса. Вот чтo говорил в своем докладе Б. П. Токин (1931, с. 18): «… безусловно необходимо разоблачать попытку ламаркистов спрятаться за спиной Энгельса, причислить его к своим, к своему ведомству. Е. Смирнов и др. ссылаются на статью Энгельса “О роли труда в процессе очеловечения обезьяны”. Они говорят, что в этой статье Энгельс – ламаркист. А наши друзья из старого биологического руководства вместо последовательного разоблачения ламаркистов дают им козырь в руки. Серебровский, Левин и др. соглашаются с ламаркистами в толковании статьи… (с. 19). Ни те, ни другие не понимают, что мы имеем в вопросе о происхождении человека, о роли труда в этом вопросе, проблему не столько биологическую, сколько общественно историческую». Вот так легко проблема была «решена» чисто политически. «Но, конечно, – закончил Б. П. Токин – мы не должны идти ни по пути ламаркистов, деборинцев, ни по пути Б. М. Завадовского, который, как мне передавали, в своей программе по курсу биологии умудрился окончательно увековечить Энгельса как ламаркиста». С мнением Б. М. Завадовского вполне можно согласиться.

Закончим цитату из Е. С. Смирнова: «Если понимать вопрос о наследовании приобретенных признаков так, как я предлагаю это делать, то необходимо считать его положительно разрешенным. Я имею в виду проблему длительных модификаций. Наличность таковых доказана совершенно точно, возражать против этого не приходится. Можно, разумеется, объявить длительные модификации ложной наследственностью, но дело от этого не изменится».

Из зала было сказано под смех в аудитории: «Что же по-вашему, человек есть просто длительная модификация обезьяны?». На что Е. С. Смирнов сказал: «К сожалению, я не расположен сегодня острить…». Сейчас бы мы сказали, что человек встал на ноги, т. е. сделался двуногим созданием, и приобрел другие полезные качества, связанные с трудовой деятельностью, через длительные модификации. Но вернемся к тем далеким дням.

Есть научная проблема – длительные модификации. Есть ламаркисты, которые этой проблемой занимаются. Когда ламаркистов разогнали, то и научную проблему, касающуюся длительных модификаций, стало некому изучать. Другие ученые ее свели к абсурду. Отметим обеспокоенность Е. С. Смирнова, который понимает, что идет не научный спор, но политическая проработка. А раз нельзя заниматься длительными модификациями по политическим соображения, то надо перейти к изучению других научных проблем. В итогe Е. С. Смирнов ушел в систематику.

По иному сложилась судьба другого известного ламаркиста Ю. М. Вермеля. Он не осознал, что в постреволюционных условиях продолжающейся политической борьбы ученому не следовало бы искать истину в политических вопросах. Она (политическая борьба) развивается по своим правилам, определяемым во многом целесообразностью. Если критикуемые из обоих лагерей, в частности, братья Б. и М. Завадовские, М. Л. Левин, А. С. Серебровский, Е. С. Смирнов в той или иной форме признали свои идеологические ошибки то Ю. М. Вермель отнесся к этой политической проработке как ученый, т. е. стал выяснять, насколько справедливы выдвигаемые против ламаркизма обвинения. Поучительно посмотреть, что он сказал конкретно (с. 46–47): «Из доклада [Б. П. Токина] вытекает, что нет ни одного живого человека в аудитории, ни одного направления, которое не наделало бы массы грубых ошибок. Старое руководство признано неудовлетворительным. Мы с этим согласны. Теперь необходимо новое руководство. Но кто же его составит, если все, кто работал, оказались неправы?»

Выделенную нами фразу, конечно, не нужно было произносить, поскольку далее из выступления Ю. М. Вермеля выясняется, что никто из присутствующих биологов не знает, в чем заключаются ошибки старого руководства. И это несправедливо в отношении Б. П. Токина, поскольку тот все хорошо разъяснил в своем докладе.

В чем изъян такого отношения к делу? На наш взгляд, в ложном представлении, что будто бы это Б. П. Токин навязывает всем присутствующим биологам установки по идеологической борьбе на два фронта. Ю. М. Вермель понимает, что это не так, когда говорит: «Далее, нужно ответить на вопрос: как же правильно понимать те или иные биологические вопросы с философской точки зрения. Большинство шедших на доклад ожидало не голой критики, а думало, что будет дана установка, основанная на положительных данных. Но положительного нет. Правда, т. Токин предупредил, что он не может этого сделать, так как он еще ищет. Но ведь и мы ищем. Это очень трудно. И это значит, что нас нельзя окончательно заклеймить».

Здесь Ю. М. Вермель противоречит сам себе. В отношении поддержки старым руководством «грубых ошибок» генетиков он согласен, что тех следует заклеймить, т. е. он считает, что их правильно осудили. Но за собой как ламаркистом он не видит идеологических ошибок, поскольку все, включая Б. П. Токина, не знают, в чем заключаются эти ошибки.

«Называть наши выступления – продолжил Ю. М. Вермель – маневрами, как это делает Б. М. Завадовский, совершенно нелепо и бессмысленно. Я повторяю, что нас интересует только истина… Вывод: удовлетворительного руководства мы пока не имеем. Поэтому мы предлагаем совместно с нами и другими биологами работать в общем направлении и отыскивать правильную позицию».

Но как, скажите, биологи, не имеющие философской подготовки могут «отыскивать правильную позицию». Они и объединились в общество биологов материалистов, чтобы иметь возможность изучить правильную философию, которая в силу этого, как они надеялись, должна им помочь в их научном поиске. Далее, какую истину собирался искать Ю. М. Вермель, если речь идет о практике устранения допущенных учеными идеологических ошибок. Их следует только признать, чего не сделал, к сожалению, большой ученый Ю. М. Вермель.

Итогом этого стало политическое осуждение Ю. М. Вермеля, а также Н. К. Кольцова, прозвучавшее в заключительном слове Б. П. Токина (с. 83): «На речи Вермеля можно было бы не останавливаться, но она важна вот почему: слова Вермеля прозвучали политически, и речь Н. К. Кольцова прозвучала также сугубо политически. Ни речь Вермеля, ни речь Н. К. Кольцова не верны. Их постановку вопроса мы должны разоблачать». Кроме ламаркиста Е. С. Смирнова в заключительном слове больше никто не был упомянут, даже меньшевиствующие идеалисты.

Н. К. Кольцов в своей речи (с. 49) поставил перед обществом вопрос: «С чем должны идти биологи-материалисты на строительство сельского хозяйства: с генетикой или с ламаркизмом». И призвал генетиков идти в социалистическую практику, посетовав, что те Работники, которые хотели бы войти в это прямое дело строительства, были оставлены в несколько беспомощном состоянии», т. е., надо Думать, не получили поддержки руководства общества на данном совещании. «Я думаю – сказал далее в своей речи Н. К. Кольцов – что я правильно понял т. Токина и согласен с его установкой по поводу генетики… я уверен, что я правильно его понял: он считает, что генетика должна быть положена в основу селекционной работы… Я-то его понял, но боюсь, что не все поняли т. Токина так, как он хотел. Мне передавали, что со стороны ламаркистов были высказаны соображения… что, дескать, мы были правы, когда говорили, что генетика не выполнит той задачи, которую вы на нее возлагаете».

Что в этих словах могло озадачить Б. П. Токина. Я думаю попытка Н. К. Кольцова решить за селекционеров, как те должны работать, и предложение навязать им это решение, используя политические рычаги. Кроме того, как заявил в своем заключительном слове Б. П. Токин (с. 79), эти предложения идут «со стороны людей деятельность которых мы не можем считать олицетворением единства теории и практики… но эти люди пытались предстать несколько «левее» и докладчика и тех из выступавших, которые солидаризировались с докладчиком. Эти люди, в частности Н. К. Кольцов, даже пытались возглавить позицию единства теории и практики». Смысл сказанного ясен – легко давать рекомендации по практическому делу, которым сам не занимаешься и за которое не отвечаешь.

Н. К. Кольцов был старейшим московским революционером и его не дали бы в обиду товарищи по революционной борьбе. За Ю. М. Вермеля некому было заступиться.

Ю. М. Вермель неявно указал на негативную роль политиков в трагическом исходе научного противостояния ученых. Сами биологи, как он утверждает, недостаточно сильны в философских науках, чтобы выступать с идеологическими обвинениями от своего имени. Даже Б. П. Токин, понятным языком объяснивший в своем докладе, в чем заключаются ошибки меньшевиствующих идеалистов, затруднился сказать, как это связано с проблемами биологии. Это в равной мере касается и ламаркизма. Полемика между генетиками и ламаркистами с самого начала развертывалась в традиционном для ученых ключе и касалась сугубо научных вопросов. Но вот в их споры вмешались воинствующие диалектики, которые увидели в ламаркизме проявление механицизма. Споры из научной сферы, претендующей, самое большее, на поиск истины, переместились в область идеологии, дающей возможность выдвигать в адрес своих научных оппонентов политические обвинения. С этого момента началась история другого ламаркизма как идеологически враждебного учения, из которого «рождаются метафизика и идеализм» и которое «теоретически оправдывает реакционные взгляды значительного слоя специалистов – врачей, животноводов, полеводов, что наносит прямой вред социалистическому строительству» (Токин, 1931, с. 18).

Сразу возникает вопрос, какие цели преследовали диалектики, вмешиваясь в научные споры ученых. Э. И. Колчинский (2012, с. 509), изучавший этот вопрос, пишет: «В апреле 1929 г. руководитель Комакадемии историк М. Н. Покровский заявил о прекращении мирно-го сосуществования с немарксистами естественниками и изживании “фетишизма перед буржуазными учеными”» (Торбек, 1929, с. 270). Официальную поддержку получила идея А. М. Деборина о перестройке естествознания на основе материалистической диалектики, что давало возможность запрещать любую научную концепцию как несовместимую с марксизмом. Позиция Деборина была поддержана многими генетиками и прежде всего И. И. Аголом (Задачи марксистов…, 19306, с. 105), который призывал «очистить Комакадемию от чуждых марксистской идеологии элементов», «покончить с разбродом, царящим в ее стенах» (там же, с. 270), и превратить «современное естествознание в марксистское» (выделено нами).

Речь, следовательно, шла о попытке консолидировать ученых вокруг определенных идеологических установок. Но заданный нами вопрос остается без ответа. Зачем была необходима идеологическая консолидация ученых, направленная почему-то против именно ламаркизма? Идеологические установки озвучиваются определенными людьми, за которыми стоят политики. Следовательно, речь идет о консолидации ученых вокруг конкретной группы политиков. В эту группу, очевидно, не входили Сталин и его окружение, поскольку Сталин был ламаркистом. В те времена, видимо, еще не изучали в обязательном порядке работы Сталина. Поэтому биологи, исключая, может быть, И. И. Презента, не знали о ламаркистских симпатиях Сталина, утверждавшего, что за Ламарком будущее. В противном случае генетики остереглись бы выступать против ламаркизма, что было бы равнозначно выступлению против вождя советского народа. Вот подтверждающее нашу мысль мнение М. М. Местергази (1930, с. 152): «У ламаркистов все в прошлом, автогенетики владеют еще настоящим, генетикам-эктогенетикам принадлежит будущее».

Таким образом, Сталин не был причастен к гонениям на ламаркистов. В таком случае почему противостоящие ему политики решили начать эти гонения, придумав для прикрытия самой кампании необходимость социалистической «перестройки естествознания на основе материалистической диалектики»? В поисках ответа на этот вопрос я стал выяснять, кто первым «пристегнул» ламаркизм к механистическому материализму.

Одним из признавшихся в этом был бывший комиссар Баваркой республики, возглавивший в СССР Общество биологов-материалистов М. Л. Левин, снятый со своего поста в связи с обвинениями в меньшевиствующем идеализме. Вот что он сказал в свою защиту по вопросу о ламаркизме (Против…, 1931, с. 36): «Думаю, что старые члены общества, которые вместе с нами боролись с ламаркизмом и слышали мои выступления, – а я всегда участвовал в этой борьбе против ламаркизма и даже являлся одним из зачинщиков этой борьбы, – смогут подтвердить, что я никогда не отождествлял генетику с диалектическим материализмом»[32].

Итак, руководство Общества биологов-материалистов боролось против ламаркизма. М. Л. Левин далее поясняет по каким вопросам шла борьба с ламаркизмом. «Разрешите указать еще одно положение, в отношении которого я хотел бы внести поправку к тому, что говорил здесь т. Токин. Это – вопрос об Энгельсе и ламаркизме. Тов. Токин упомянул здесь, что Левин, Левит, Агол и Серебровский считают Энгельса ламаркистом. В отношении себя… я могу сказать, что никогда не говорил, что Энгельс ламаркист» (с. 36).

Ламаркистов обвиняют в механистическом извращении марксизма. Если Энгельс ламаркист, то, следовательно, с него и началось извращение работ К. Маркса. Такого быть не может в принципе. Поэтому упомянутые Б. П. Токиным марксисты что-то путают. И. И. Агол (1930а) издал книгу с критикой витализма и механистического материализма. Но в ней я не нашел обвинений ламаркизма в механистическом искажении материализма. Да и с чего им взяться: И. И. Агол, если и не был ламаркистом, то некоторое время сочувственно к нему относился. Во всяком случае он принял деятельное участие в судьбе гонимого у себя на родине, в Австрии ламаркиста Пауля Каммерера, последователями которого были московские ламаркисты во главе с Е. С. Смирновым. Позже И. И. Агол резко критиковал ламаркизм, но только за его идейную связь с витализмом, за «допущение наличия в организме какой-то сознательно действующей силы», обеспечивающей адекватное изменение генетических детерминантов в ответ на соматические изменения под действием среды. «И недаром – продолжил И. И. Агол (1930а, с. 114) – все без исключения виталисты отстаивают эту ламаркистскую мистику[33]. История биологии после-дарвиновского периода еще не знает ни одного виталиста, который не придерживался бы ламаркистской эволюционной теории». «Механистическую точку зрения – отметил И. И. Агол (с. 117) – развивает в настоящее время ботаник Лотси, когда он, отрицая процессы новообразования, пытается одними комбинациями вечно неизменных генов объяснить весь эволюционный процесс». И это по существу все, что было сказано в адрес биологов-механистов, интересовавшихся проблемой наследственности.

Механическое толкование всех процессов в организме Ламарк взял у французских материалистов XVIII века. Наука с тех времен ушла далеко вперед, чтобы кто-то придерживался механистического (в духе метафоры «человек – машина») понимания организма. Равно как представления о лестнице совершенства и учение о флюидах были оставлены в том далеком прошлом, воспринимаемые, однако, как важные вехи развития науки.

В чем же тогда выражались механистические ошибки наших советских ламаркистов, с которыми боролось Общество биологов-материалистов, переименованное в 1931 г. в Общество биологов-марксистов?

Ламарк был ученым энциклопедистом и так или иначе касался проблем физики, химии и почти всех сколько-нибудь важных разделов биологии. Но под ламаркизмом мы не имеем в виду оригинальную концепцию строения вещества Ламарка или его спор с Лавуазье о том, что тот придумывает фиктивные химические элементы. Ламаркизм мы связываем с дарвинизмом как его антитезу для одних или как его дополнение для других, включая самого Дарвина. И центральный пункт, разделявший ламаркистов и генетиков, касался проблемы наследования приобретенных под действием среды признаков. Генетики отвергали возможность влияния «нормальных» факторов среды на гены и, следовательно, на наследственность. Ламаркисты признавали такую возможность, хотя и не могли ничего сказать о механизмах такого наследования.

Проблема наследования изменений, обусловленных действием среды, включает два разных вопроса: (1) Влияет ли среда на наследственность? (2) Отвечают ли организмы какой либо наследственной реакцией на изменение своих жизненных параметров, обусловленное действием среды?

На второй вопрос в то время не было ответа. На первый вопрос ответ был. Наследуются мутации, вызванные, например, действием радиации, и так называемые длительные модификации, сохраняющиеся некоторое число поколений и после того, как прекратил действие модифицирующий фактор. Следовательно, генетику мы можем связать с изучением мутаций, ламаркизм – с изучением длительных модификаций. Вспомним, что сказал Е. С. Смирнов (Против…, 1931, с. 42) на совещании Общества биологов-материалистов: «Если понимать вопрос о наследовании приобретенных признаков так, как я предлагаю это делать, то необходимо считать его положительно разрешенным. Я имею в виду проблему длительных модификаций. Наличность таковых доказана совершенно точно, возражать против этого не приходится». Формально в длительных модификациях есть факт наследования изменений, механизм которого, правда, не был известен на то время. На что генетики говорят, что при длительных модификациях нет изменения в генах. Поэтому они не являются примером истинного наследования.

Как видим, спор в случае с нашими ламаркистами идет о словах, о толковании феномена длительных модификаций. Есть ли в так понимаемом реальном, а не выдуманном, ламаркизме основания для его осуждения в качестве механистического искажения истинного, т. е. диалектического, материализма. На наш взгляд, нет. С этим мнением фактически согласился новый председатель Общества биологов-марксистов Б. П. Токин (1931), который в своем докладе и в заключительном слове не смог объяснить суть обвинений ламаркистов в механицизме. Но ведь и бывший председатель общества М. Л. Левин также не знает, что конкретно вменить ламаркизму по линии механистического извращения материализма. Возможно, поэтому он на рассматриваемом совещании счел нужным сказать, что наследование приобретенных признаков не является проблемой ламаркизма. Значит, осуждение ламаркистов как носителей главной идеологической опасности продавили неназванные политики.

Некоторый интересный нюанс в этот вопрос внес Е. С. Смирнов (Против…, 1931, с. 42): «В свое время, будучи механо-ламаркистами, мы имели в виду главным образом борьбу с витализмом, и как раз эта приставка «механо» означала антитезис к «психо» и вообще всякой виталистической разновидности ламаркизма. А разновидностей имеется достаточное количество».

Это заявление Е. С. Смирнова перекликается с мнением И. И. Скворцова-Степанова (1925, с. 15), сказанным на обсуждении его книги «Современное естествознание и исторический материализм» в совете Государственного тимирязевского научно-исследовательского ин-та 8 февраля 1925 г.: «Следует отметить, что противники [механистического материализма] не схватывают, какое расстояние отделяет современное механистическое понимание от механического материализма XVIII века. Ухватившись за сходство названий они просто повторили критические замечания Энгельса против механического материализма XVIII века» (выделено нами).

Неужели ламаркистов включили в число сторонников механистического извращения материализма по ошибке, по созвучию слов «механо-ламаркизм» и «механистический материализм»? В это трудно поверить. Сила политиков заключается в том, что они действуют, сообразуясь с определенными целями и в достижении их тщательно продумывают все свои шаги. Значит, за идеологическим прикрытием надо искать реальные причины попыток искоренения ламаркизма в СССР во второй половине 1920-х – в начале 1930-х гг. Эта попытка, как мы знаем, частично удалась. Ламаркизм был вычищен из академической и университетской науки.

5. 4. Был ли Фридрих Энгельс ламаркистом?

Энгельс, как и большинство марксистов был стихийным ламаркистом. Советские марксисты, по словам А. С. Серебровского (1929, с. 53), «старались связать ламаркизм с марксизмом в нечто запечатленное одной курьезной опечаткой – “ламарксизм”». «Ссылаясь на Энгельса-продолжил А. С. Серебровский-некоторые товарищи Договариваются до того, что якобы исторический материализм не мыслим без ламаркизма, а т. Луначарский в кинофильме «Саламандра» еще более решительно расставил классовые элементы вокруг этой проблемы: за наследование благоприобретенных признаков – революционная интеллигенция, Наркомпрос РСФСР и пр., а против – клерикалы, банкиры, фашисты и фальшивомонетчики. По Луначарскому, именно ламаркистские опыты призваны разрушить веру в существование наследственной аристократии, которая поэтому так и вооружается против доктрины Ламарка». Мнение А. В. Луначарского показательно и оно возникло не на пустом месте. В предисловии мы отметили немецкого генетика Л. Плате (Plate 1925, S. 156; цит. по: Агол, 1930а, с. 129), провозгласившего «аристократический принцип, по которому имеют право выживать наиболее дельные». Рабочие и крестьяне к этим дельным, очевидно, не относились.

В той же работе А. С. Серебровский (1929, с. 71) обсуждает отношение Ф. Энгельса к проблеме наследования приобретенных признаков. «Действительно, – пишет он – чтение хотя бы известной статьи о роли труда в очеловечении обезьяны показывает, что Энгельс стоял на точке зрения унаследования приобретенных признаков. Так мы читаем, например, следующее:

Рука, таким образом, является не только органом труда. Она также его продукт. Только благодаря труду, благодаря приспособлению к все новым операциям, благодаря передачи по наследству достигнутого таким путем особенного развития мускулов, связок и за более долгие промежутки времени также и костей, так же как благодаря все новому применению этих передаваемых по наследству усовершенствований к новым, все более сложным, операциям – только благодаря всему этому, человеческая рука достигла той высокой ступени совершенства, на которой она смогла, как бы силой волшебства, вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини (Архив Маркса и Энгельса, II, с. 91 [Диалектика природы, 1934, с. 51])».

Замечательные слова, характеризующие Ф. Энгельса как выдающегося ученого. Освобождение рук для использования орудий труда заставило человека встать на ноги. Ф. Энгельс пишет в той же работе (с. 50): «Чтобы прямая походка могла стать у наших волосатых предков сначала правилом, а потом и необходимостью, нужно было, чтобы руки уже раньше специализировались на других функциях [другой вариант перевода: Если прямой походке у наших волосатых предков суждено было стать сначала правилом, а потом и необходимостью, то это предполагает, что на долю рук тем временем доставалось все больше и больше других видов деятельности]». И далее на следующей странице: «Но решающий шаг был сделан, рука стала свободной и могла [теперь усваивать себе всё новые и новые сноровки] совершенствоваться в ловкости и мастерстве, а приобретенная этим большая гибкость передавалась по наследству и умножалась [возрастала] от поколения к поколению». Последний отрывок можно понимать двояко: (1) от поколения к поколению увеличивалась сноровка рук через механизм длительных модификаций; (2) в ряду последовательных поколений все большее и большее число членов сообщества первобытных людей достигало определенного уровня совершенства (опять же через механизм длительных модификаций).

Проблема анатомо-морфологических изменений при становлении двуногости изучена на ряде показательных примерах. И. И. Шмальгаузен (1982, с. 157; см. также Чайковский, 2006, с. 187) рассмотрел пример молодой собаки с дефектом передних лап, в силу чего она была вынуждена передвигаться лишь на задних лапах. Как результат собака по мере роста все более уподоблялась тушканчику (или кенгуру). Сходные адаптации описаны у молодого козленка, рожденного без передних конечностей. Последний пример подробно разобран М. Вест-Эберхард (West-Eberhard, 2003, 2005). Козленок был обучен ходить и бегать на задних конечностях. В результате «у него возникли различные поведенческие и морфологические специализации, сходные с таковыми кенгуру и других двуногих млекопитающих, включая способность быстро прыгать при вспугивании, увеличенные задние ноги, изогнутый позвоночник и необычно большая шея… дорсовентральное уплощение туловища и длинная седалищная кость очень сходны с найденными у кенгуру, тогда как широкая грудина напоминает таковую орангутанга» (West-Eberhard, 2003, р. 51–52). К сожалению через год козленок случайно погиб. Понятно, что все эти изменения и уподобление кенгуру не было связано с мутациями.

Пример с двуногим козленком – это реальная модель возникновения приспособительных изменений при становлении двуногости у человека. Можно предположить, что эволюционное становление двуногости было двухэтапным процессом и осуществлялось через фенотипическую аккомодацию (физиологическое приспособление организма к хождению на задних конечностях), которая впоследствии становится наследственной через механизм генетической ассимиляции (аккомодации), открытый Конрадом Уоддингтоном.

«Генетическая аккомодация просто является одной из форм естественного отбора (т. е. дифференциальной выживаемости), встречающейся внутри контекста нового селективного режима, вводимого фенотипом» (Moss, 2008, р. 54, выделено нами). В силу ключевой роли измененного фенотипа, к которому приспосабливается генотип, сопряженные процессы фенетической и генетической аккомодации составляют ламарковский механизм наследования приобретенных признаков, как он определен во втором законе самим Ламарком. Важно также подчеркнуть, что при длительных модификациях происходит не просто повторение модификации, но ее усиление (углубление) от поколения к поколению, конечно, до определенного предела. Но этот предел не остается постоянным и по мере изменения генотипа сдвигается, давая организмам дальше изменяться через механизм длительных модификаций.

Становление двуногости у человека как-то связано с неотеническими процессами, на что было давно обращено внимание. Безусловно, дети как растущие организмы, обладают большими фенотипическими возможностями встать на ноги и совершенствоваться в двуногости, чем взрослые. Возможно, что физиологическая аккомодация в этом случае была направлена на то, чтобы по возможности дольше сохранить эту лучшую детскую предрасположенность к двуногому состоянию.

Таким образом, формирование человека произошло только потому, что у его предков возникла потребность (необходимость – словами Энгельса) в использовании орудий труда и он вынужден был встать на ноги и жить в таком двуногом состоянии. Этому современному пониманию проблемы полностью отвечает точка зрения Энгельса, высказанная им в конце XIX века. Но это и есть ламаркизм в чистом виде. Поэтому неудивителен вывод, который делает А. С. Серебровский (с. 71): «Энгельс выступает как определенный сторонник наследования приобретенных признаков».

Согласившись с мнением, что Энгельс был ламаркистом, А. С. Серебровский тут же стал ставить под сомнение свое заключение. «Однако, – пишет он (с. 71–72) – необходимо помнить, в какой обстановке Энгельс эту позицию занял… Статья написана в 1876 г., т. е. в то время, когда даже А. Вейсман был сторонником наследования благоприобретенных признаков… Иными словами, это было время, когда даже крупнейшие биологи-специалисты не обнаружили существенных противоречий между Дарвином и Ламарком…

И поэтому не удивительно если Энгельс, отнюдь не будучи специалистом-биологом, но следя за прогрессом эволюционной теории, лишь стремился быть на уровне с наукой того времени. И когда, например, в 1878 г. в примечаниях к Анти-Дюрингу он пишет; «Естествознание, признав наследственность приобретенных свойств…» и т. д. (там же, с. 135), то ответственность за это конечно ложится не на Энгельса, а на биологию того времени». «Поэтому – заключает А. С. Серебровский (с. 72) – ссылка на Энгельса как на сторонника ламаркизма против неодарвинизма является недоразумением.

А. С. Серебровский хотел сказать, что если бы Энгельс дожил до того времени, когда А. Вейсман выступил против принципа наследования приобретенных признаков, то он бы принял эту новую точку зрения биологов на ламарковскую проблему. Я же думаю, что Энгельс с блеском раскритиковал бы вейсмановские выводы в специальной статье или даже книге, которую, следуя традиции, он мог бы назвать Анти-Вейсман.

А. С. Серебровский не заметил, что принятие вейсмановской позиции делает трудовую теорию происхождения человека, выдвинутую Ф. Энгельсом, просто несостоятельной. Признав, следуя тогдашним биологам, наследование приобретенных признаков, Энгельс именно с этих позиций объяснил эволюционное становление человека. И его объяснение актуально до сих пор. Лучшего пока никто не придумал. На ошибочность статьи А. С. Серебровский, пытавшегося оправдать ламаркизм Энгельса ссылкой на то, что в то время все были ламаркистами, обратил внимание Ф. Дучинский (1930).

Ф. Дучинский (с. 208) начинает с того, что пытается понять какой дарвинизм защищает А. С. Серебровский. Сам он придерживается точки зрения К. А. Тимирязева, который защищая дарвинизм Дарвина от нападок неоламаркистов и неодарвинистов (вейсманистов), сказал следующее: «Новейшие дополнители и совершенствователи дарвинизма – неоламаркисты и вейсманисты – взаимно уничтожаются. Первые желали бы упразднить дарвинизм в пользу ламаркизма, вторые своей поправкой дарвинизма доказывают невозможность ламаркизма. Один только трезвый дарвинизм уделяет ламаркизму принадлежащее ему по праву место в науке».

«Трудовая теория происхождения и развития человека – пишет Далее Ф. Дучинский (с. 209) – обоснованная Энгельсом…. отвергался им [Серебровским] как ложная и научно несостоятельная… Она – незрелый продукт времени безраздельного господства дарвинизма [в смысле Дарвина и Тимирязева]… Она – результат донаучных воззрений в области проблемы наследственности… За созданную Энгельсом трудовую теорию развития человека и за признание им наследственности приобретенных признаков “ответственность ложится, конечно, не на Энгельса, а на биологию того времени” Энгельс не виноват, виноваты биологи, внушившие ему ложные взгляды и направившие работу его мысли в области решения чрезвычайно важной проблемы антропогенеза по ошибочному пути».

Обвинение по тем временам серьезное. И если бы А. С. Серебровский признал свою ошибку и вместе с другими генетиками стал бы более терпимо относиться к ламаркистам, раз за ними стоит непререкаемый по тем временам авторитет, то и развитие генетики в СССР пошло бы по иному неконфронтационному пути. Но история распорядилась иначе.

В описываемые годы все интересовались марксизмом. Поэтому для нас работа Ф. Дучинского интересна также тем, что в ней даются ссылки на Энгельса, Маркса и других видных теоретиков марксизма. В частности, он (с. 210) приводит следующее высказывание К. Маркса из первого тома «Капитала: «Действуя на внешнюю природу и изменяя ее, он [человек] в то же время изменяет и свою собственную природу». А вот мнение Г. В. Плеханова (из его книги К вопросу о развитии монистического взгляда на историю): «В орудиях труда человек приобретает как бы новые органы, изменяющие его анатомическое строение».

В своем ответе Ф. Дучинскому А. С. Серебровский (1930, с. 219–220) называет его статью клеветнической. «Мы считаем неважным для марксизма не вопрос о роли труда, а вопрос о том, как представлял себе Энгельс влияние труда на руку, механизм наследственности в ту эпоху, когда этот механизм не был известен и биологам. Если вы нас обвиняете, то потрудитесь дать цитаты, где бы мы громили не ламаркизм, а марксизм. Иначе сами выпады мы будем считать клеветой. Чем иным являются ваши слова: Попытка оторвать процесс эволюционного развития от развития орудий труда и т. д. ? Где сказано у меня хоть полслова на эту тему? Кто дал вам право монополизировать для ламаркизма объяснения явлений? Кто дал вам право всех несогласных с ламаркизмом зачислять в ревизионисты? Это действительно клевета. Серебровский взгляда Энгельса на ведущую роль труда в эволюции человека не только не ревизует, но всецело разделяет. Весь разговор идет только о том, как представить себе механизм влияния труда на эволюцию человеческой руки» (выделено в оригинале).

Тон безусловно не совсем подобающий, но возможно был вызван суровыми реалиями постреволюционного времени. Здесь надо помнить, что ламаркизм был в то время главной идеологической опасностью в биологических науках. И если А. С. Серебровский утверждает, что он полностью разделяет взгляды Энгельса на роль труда, то обвинение его самого в ревизии марксистских положений – это не только клевета на него, но и серьезный выпад против взглядов Энгельса, их механистическое искажение.

Почему же Ф. Дучинский пришел к мысли, что Энгельс ламаркист, если А. С. Серебровский это отрицает. Но он это отрицает в своем ответе Ф. Дучинскому. И по тем временам такой поступок можно понять. Мы привели две его выдержки из первой статьи, в которых утверждается, что Энгельс ламаркист. Для большей убедительности приведем вторую из этих цитат в более широком формате (1930, с. 71): «Весь процесс эволюции человека Энгельс представляет себе здесь как чисто физиологический процесс: изменение питания на почве изменения пищи или изменения количества работы ведет к изменению органа и этот процесс из поколения в поколение усиливается. Здесь таким образом Энгельс выступает как определенный сторонник наследования приобретенных признаков».

А. С. Серебровский утверждал, как мы видели, что механизм наследственности в ту эпоху не был известен; «сама биология ничего толкового по этому поводу не знала», поэтому «от того или иного изменения в этих взглядах Энгельса [на механизмы наследования] конечные выводы его статьи ни сколько не изменяются». Это, конечно, не так. В ту эпоху был известен лишь один механизм изменения наследственности – ламарковский. Механизм изменения наследственности через мутационный процесс стал известен лишь XX веке. Поэтому Энгельс, как и большинство его современников, признававших эволюцию, был ламаркистом.

Теперь давайте рассмотрим вопрос, стал бы Энгельс противником Ламарка в том случае, если бы ключевые открытия в генетике произошли при его жизни. Посмотрим, как объясняет А. С. Серебровский происхождение человека с позиций генетики. Вот что он по этому поводу пишет (1929, с. 224, выделено в оригинале):

«Тезис “труд влияет на эволюцию человеческой руки” можно понимать двояко: как процесс физиологический, или как процесс исторический (или, как я выразился точнее, окольно причинный),[34] в первом случае механизм этого влияния предполагается таким: рука упражняется в труде, от этого возникают какие-то влияния со стороны руки на половые клетки, клетки эти меняются, отчего оказывается измененным и ребенок трудящегося, в частности рука его оказывается измененной в том же направлении, в каком изменилась и рука его родителя».

«Во втором случае механизм влияния труда на эволюцию руки представляется так: так как условия жизни предка человека требовали от него труда, то те особи, руки которых на почве наследственной изменчивости подходящим образом изменялись, оказывались в более выгодных условиях борьбы за существование и выживали чаще, чем их менее удачные соперники, а так как здесь речь идет о наследственной изменчивости, то дети этих индивидуумов оказывались носителями таких же (качественно) изменений, как и их победившие отцы».

Сразу следует сказать, что это второе объяснение никуда не годится ни с позиций биологии, ни с точки зрения социальных наук. Оно не отражает специфику описываемого эволюционного процесса и в этом смысле пригодно на все «случаи жизни». А раз так, то это объяснение ничего не дает для понимания именно данного конкретного примера процессов перехода от обезьяны к человеку. Это находится в резком контрасте с тем, как подходит к решению проблемы Энгельс. Он конкретно разбирает, какие изменения и в какой последовательности могли иметь место при становлении человека; показывает сложный характер изменений, как взаимообусловленных, так и разнородных, идущих параллельно: становление двуногости и прямой походки, преобразование передних конечностей в руки, изменением режима питания и, как результат внутреннего химизма, увеличение гортани.

Каким образом могла возникнуть в первобытном обществе борьба за существование и отбор «профессионалов» в деле лучшего владения орудиями труда. Почему в первобытном обществе должны вымирать менее искусные в труде сочлены. Они вполне могут восполнить свой недостаток, просто затрачивая на работу больше времени или каким-то другим способом. Эта явная биологизация социальных отношений. И такая позиция А. С. Серебровского удивляет. Ведь годом раньше он эту позицию осуждал. Говоря о попытках Л. С. Берга в Номогенезе свести филогенез к физиологии он пишет (1929, с. 57): «Поэтому как Ламарк, так и Берг должны быть классифицированы как представители физиологизма в эволюционном учении. Их позиция в биологии оказывается совершенно подобной позиции биологизма в социологии, пытавшегося все социальные явления истолковывать в терминах биологии (борьба за существование, отбор наиболее приспособленных и пр. ), и должна быть поэтому подвергнута той же самой критике» (выделено в оригинале).

Или он полагал, что в первобытном обществе система социальных отношений еще не сформировалась и через отбор еще только шло генетическое становление будущих классов. Модель, которую предлагал в то время А. С. Серебровский, лила воду на мельницу евгеники с ее генетическим объяснением превосходства властной, экономической, военной и т. д. элит, с ее проектами (выдвигавшимися, как это не покажется странным, именно в СССР) создания генетических типов, специализирующихся в области управления, на занятиях наукой, на работе у станка и на пшеничном поле. Как А. М. Деборин пропустил такую статью, не выдерживающую критики ни с биологических, ни с марксистских позиций.

Неодарвиновское объяснение, предложенное А. С. Серебровским, находится в резком контрасте с точкой зрения Энгельса, который дал непротиворечивое и вместе с тем содержательно понятное описание перехода от обезьяны к человеку. О чем и говорил в своей статье Ф. Дучинский. Поэтому, возможно, не беспричинно А. М. Деборин обвинялся в непримиримости к одним и примиренчестве с другими.

Первый тип объяснения является ламаркистским, второй – неодарвинистским. «Ламаркистский метод объяснения – пишет дальше А. С. Серебровский – надо признать механистическим, поскольку он утверждает сводимость филогенетического процесса к физиологии и отрицает качественную специфичность филогенеза, неодарвинистический же способ толкования надо признать диалектическим, поскольку он проводит эти качественные границы [между физиологией и филогенией] и ищет специфических факторов, адекватных специфическому процессу филогенеза».

«Повторяю, – заключает ученый (с. 224) – только об этом механизме и идет речь в моей статье [1929 г. ], а вовсе не о том – влиял ли или не влиял труд на эволюцию руки. И поэтому нужно не клеветать, а перечитать, напр., последнюю страницу моей статьи, где в разрядку набрано, что “в том примере, который разбирал Энгельс физиологический метод объяснения не встречался ни с какими противоречиями”. Отсюда, очевидно, вовсе не следует, что если физиологический метод объяснения этого явления (т. е. влияния труда на эволюцию руки) сейчас надо считать устарелым, то отпадает и сам тезис “труд влияет на эволюцию руки”. Откуда такой логический скачок? Когда мы говорим, что шея жирафы удлинилась не потому, что жирафы из поколения в поколение вытягивали, свою шею, стараясь дотянуться до высоких ветвей деревьев-это не значит, что мы отрицаем то, что жирафа действительно произошла от нормальношеих предков».

Как это сравнение помогает понять сказанное в отношении человека. Ведь если следовать логике, то в первом случае надо было сказать: «это не значит, что мы отрицаем тот факт, что рука человека возникла в результате эволюционного преобразования передней конечности обезьяны». Поэтому вопрос о том, как все же “труд влияет на эволюцию руки” остается у А. С. Серебровского (но не у Энгельса) по-прежнему без ответа. Не приняв ламарковское объяснение, использованное Энгельсом, и дав свое, которое просто не выдерживает критики, А. С. Серебровский по существу отверг энгельсовскую теорию происхождения человека, о чем и говорил Ф. Дучинский.

Между тем в той же статье, в которой А. С. Серебровский говорил об Энгельсе, он по существу описал возможный механизм закрепления генетических изменений в процессе становления человека. Он (1929, с. 70), остановился на известной мутации безглазости (eyeless) у дрозофилы и отметил, что «в старых культурах наблюдается некоторый, иногда почти полный возврат к нормальной внешности… Элементарными опытами скрещивания можно доказать, что… мутация безглазости сохранилась в том же совершенно неизменном виде, как была и раньше, и что изменение признака, вернее его возврат к старому состоянию, вызван накоплением многих, обычно мелких других мутаций, которые своим совокупным действием подавляют проявление гена безглазости и снова дают возможность глазу развиваться нормально».

Из этого А. С. Серебровский делает следующий вывод, с которым можно согласиться: «Следовательно один и тот же фенотип может быть реализован и действительно реализуется при совершенно различных генотипах. Тем самым делается ясным, что эволюция генотипа может идти не отражаясь на фенотипе». Немного изменить ракурс рассмотрения и мы получим эволюционно значимый вывод: в некоторых случаях генотип приспосабливается к фенотипу. И становление двуногости у человека как раз может быть таким случаем, когда генотип приспосабливается к новой приобретенной физиологической норме. К сожалению, генетики просмотрели такое решение, но его увидел И. И. Шмальгаузен, а решение последнего – американцы, опубликовавшие перевод книги советского ученого (в 1949 г. ), а впоследствии переиздавшие ее (Schmalhausen, 1986). И после этого идеи И. И. Шмальгаузена так и остались невостребованными нашими генетиками.

Энгельс говорил о сложных системных изменениях, которые имели место в процессе становления современного человека. «Но рука – подчеркнул он (1934, с. 51–52) – не была чем-то самодовлеющим. Она была только одним из членов целого, необычайно сложного организма. И то, что шло на пользу руке, шло также на пользу всему телу, которому она служила, и шло на пользу в двояком отношении. Прежде всего, в силу того закона, который Дарвин назвал законом соотношения роста… Постепенное усовершенствование человеческой руки и идущее рядом с этим развитие и приспособление ноги к прямой походке несомненно оказали, также и в силу закона соотношения, обратное влияние на другие части организма… Наши обезьяноподобные предки, как уже сказано, были общественными животными… развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней польза этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе орган: неразвитая гортань обезьяны преобразовывалась медленно, но неуклонно путем постепенно усиливаемых модуляций, и органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим». Кроме того, Энгельс разбирает вопрос о биохимических предпосылках становления человека.

А. С. Серёбровский пытается эти сложные системные адаптации свести к постулируемым мутациям, связанным с изменением руки. Это и есть пример механистического упрощения сложного эволюционного процесса.

Давайте теперь посмотрим, насколько правильно изображает позицию ламаркистов, включая Энгельса, А. С. Серебровский. Начнем с одного его ошибочного утверждения, уходящего своими корнями в натурфилософские построения А. Вейсмана. По А. С. Серебровскому, чтобы изменения в руке, возникшие под действием труда, могли быть переданы потомству, необходимы «какие-то влияния со стороны руки на половые клетки». Этот метафизический механизм независимого от всего организма действия руки на половые клетки придумал не Ламарк, но его противник А. Вейсман (у того вместо руки речь шла о влиянии хвоста на половые клетки). У Ламарка, как и у его последователей ламаркистов на среду реагирует весь организм в его целостности, а уж в какие конкретно надклеточные, внутриклеточные и молекулярные механизмы это может вылиться – решить данный вопрос чисто умозрительно, как пытались это сделать А. Вейсман и А. С. Серебровский, невозможно.

Теперь о механистическом смешении физиологии с филогенезом, о которой говорил А. С. Серебровский. Приведем еще раз второй его тезис: половые клетки, по мысли ламаркистов, у родителя под действием труда меняются, поэтому рука его ребенка «оказывается измененной в том же направлении, в каком изменилась и рука его родителя». Но ведь это опять придумали за ламаркистов генетики с той, видимо, целью, чтобы проще было критиковать ламаркистов.

В самом простом случае ребенок, обучающийся труду, также как и его родители, но независимо от них приспосабливается к трудовой деятельности. Здесь говорить о какой либо передачи физиологических изменений руки от родителя детям не приходится. Вполне можно было бы ограничиться только этим для примирения между ламаркистами и генетиками. В этом случае физиологическое приспособление канализует поток мутаций, фиксируя через отбор те из них, которые генетически поддерживают это новое физиологическое состояние. Т. е. принять теорию органического отбора Дж. Болдуина, который предположил возможность замещения ненаследственной изменчивости наследственной через отбор мутаций, дающих сходный фенотип. Это решение в свое время поставило в тупик Симпсона. Как же может среда (в нашем случае труд) влиять на организм (в нашем случае на эволюцию руки), если мутационный процесс идет независимо от действия среды на организм? Симпсон поэтому отверг (Simpson, 1953, р. 112) теорию органического отбора; она ему казалась излишним усложнением. Ошибка Симпсона и генетиков была связана с тем, что они чисто умозрительно решили, что эволюция идет исключительно за счет мутаций (в значении поломок) генов, происходящих случайно и действующих независимо. Но приведенный выше пример с геном безглазости показывает, негативное действие гена может быть сведено на нет большим числом мелких мутаций, которые если и происходят случайно, то в силу их малости с большей частотой. Только два исследователя пытались выйти из этого тупика – И. И. Шмальгаузен (в нашей стране) и Конрад Уоддингтон на западе (см. подробнее Шаталкин, 2015).

Отметим еще один важный для понимания темы момент. Ламаркисты обнаружили, что физиологическая реакция на казалось бы один и тот же фактор среды усиливается (имеет какие-либо новые нюансы) в ряду последовательных поколений. Это изменение реакции, проявляющейся при всем ее сходстве по разному у родителей и детей, получило название длительных модификаций. Характерным их признаком является то, что при снятии средового воздействия организмы возвращаются в старую норму не сразу но в течение нескольких поколений. У организмов, размножающихся бесполым путем, например, у тлей это последействие может продолжаться в течение 10 поколений. При половом процессе последействия может не быть, но не всегда. Это означает, что длительные модификации обеспечиваются разными наследственными механизмами.

Почему в данном случае можно говорить о наследственных механизмах? Потому что физиологическая реакция дочернего организма на действующий фактор имеет больший отклик, если сравнивать его с морфо-функциональным состоянием материнского организма, на который действует тот же фактор. Поскольку физиологическая реакция не может изменяться от поколения к поколению; в пределах родственной линии потомков она должна быть однотипной, то соответствующие различия не являются источником физиологических процессов, а определяются передачей дочернему организму того морфо-функционального состояния, которого достиг под действием факторов среды материнский организм. Никакого сведения (смешения) филогенеза к физиологии в этом случае, конечно, нет.

Рассмотрим еще один аспект той же проблемы. А. С. Серебровский (с. 227) приводит следующую выдержку из работы Ф. Дучинского (с. 218): «Что между физиологическим и филогенетическим процессами может существовать не противоречие (а я говорю все время не о противоречии, а о качественном различии. А. С. ), а полная одинаковая направленность в развитии, видно из следующего примера: Между развитием грудных мышц и киля грудной кости и развитием крыльев у птиц существует коррелятивная связь и зависимость. Чем сильнее развиты крылья, тем сильнее грудные мышцы и киль. У птиц с рудиментарными крыльями отсутствует киль и слабо развиты грудные мышцы, но зато… Описанное явление объясняют (! А. С. ) тем, что упражнение крыльев приводило… к более сильному развитию грудных мышц и грудного киля, неупотребление крыльев приводило к обратному результату. Увеличение крыльев представляло селекционную ценность и подлежало действию отбора, физиологический и филогенетический процессы шли в данном случае в одном и том же направлении, усиливая и ускоряя и не в малой мере не исключая друг друга».

А. С. Серебровский говорит, что сказанное Ф. Дучинским не имеет отношения к спору о качественном различии физиологии и филогенеза. «В жизни индивида имеет место первое [т. е. физиология], в жизни вида – второе. Механисты пытаются смазать эту разницу, как и в тысяче других примеров, распространить физиологический процесс на историю вида».

Здесь мы хотим обратить внимание на другое. Ф. Дучинский подошел к открытию органического отбора Дж. Болдуина, о котором ни он сам, ни А. С. Серебровский, видимо, мало что знали, раз о нем не упомянули. Теория органического отбора, предложенная Д. Болдуином и Ллойд Морганом, и независимо от них Г. Осборном (см. подробнее: Шаталкин, 2009), предлагает возможность унаследования (ненаследственных) модификаций через отбор совпадающих вариаций, т. е. мутаций, которые по своему фенотипическому выражению совпадают с модификациями. В данном Ф. Дучинским объяснении необходимо пояснить, что увеличение крыльев просто так в силу возникновения подходящей мутаций скорее всего не будет иметь филогенетических последствий для вида. Пока нет потребности в связи с изменившимися природными обстоятельствами к большим полетным нагрузкам, нет и необходимости в мутациях, обеспечивающих на генетическом уровне эти возможности.

И еще об одном искажении ламаркистских взглядов. «Дучинский… – пишет А. С. Серебровский (1930, с. 225) – счел почему-то нужным сослаться на опыты Гаррисона и Гаррета, получивших якобы наследственное изменение (“черная окраска крыльев”) бабочки Selenia кормлением гусениц солями марганца… так как в этих опытах никакой адекватности раздражителя и реакции нет, то для ламаркистского истолкования механизма влияния труда на эволюцию руки человека они ничего не дают» (выделено нами).

Откуда А. С. Серебровский взял, что ламаркисты, признавая возможность наследования адекватных изменений, должны отрицать аналогичные случаи наследования слабо адекватных, индифферентных и просто вредных изменений. Это же лишено какой либо логики – признать наследование положительных изменений и не признавать все другие случаи. Я такую позицию генетиков связываю с тем, что в этом случае ламаркистов легко обвинить в признании изначальной целесообразности и в смыкании по этому вопросу с идеалистами. И в своем ответе Ф. Дучинскому А. С. Серебровский (с. 226) это подтверждает: «… развитие генетики показало, что между данными современной науки и ламаркистскими толкованиями явлений имеется решительное противоречие и что для истолкования явлений в ламаркистском стиле необходимо в ряде пунктов допустить участие мистического принципа». А. С. Серебровский в поддержку своей точки зрения ссылается на статью М. М. Местергази «Эпигенезис и генетика», о которой мы скажем в разделе 5. 6. Конечно, если признавать вслед за А. С. Серебровским, что наследуются только благоприобретенные признаки, а все другие изменения не наследуются, тогда придется допустить, что организм чудесным образом осведомлен в том, что ему по жизни нужно, чтобы не забыть это нужное передать потомству. Но у Ламарка ничего такого нет.

Итак, заключаем. То, что в наше время активно обсуждается в качестве научной модели основных этапов очеловечивания наших обезьяньих предков можно с полным основанием назвать теорией Фридриха Энгельса, о которой на западе скорее всего не подозревают. Энгельс по своим взглядам был ламаркистом. А. С. Серебровский сначала признал это, а потом, когда стало понятно, что это чревато обвинением Энгельса в механистическом искажении марксизма, начал поиск оправдывающих доводов, обвиняя ламаркистов в клевете на него.

Теперь попробуем оценить позицию политиков в отношении споров биологов в понимании разбираемой работы Ф. Энгельса. Удивляет позиция А. М. Деборина. Почему он, приняв к публикации статью Ф. Дучинского, решил дать ответное слово А. С. Серебровскому, т. е. тому, кого критиковал Ф. Дучинский. В нормальной ситуации научного противостояния так и должно было быть. Но здесь речь идет о политике. А. М. Деборин возглавляет отряд воинствующих диалектиков, которые ведут непримиримую борьбу с механистическим искажением марксизма. Речь идет об обвинении в механицизме классика марксизма Ф. Энгельса. А он самоустранился от этого дела предоставив самому А. С. Серебровскому выходить из щекотливого положения, в котором оказались диалектики. Но А. С. Серебровский не мог убедительно объяснить, почему Ф. Энгельса нельзя считать ламаркистом. Следовательно, А. М. Деборин должен был сказать свое авторитетное мнение, интересующее практически всех членов Партии и не только. Для них это жизненно важно. И прямая обязанность руководителя философского фронта помочь рядовым партийцам разобраться в этом сложном вопросе о позиции Ф. Энгельса.

Давайте войдем в положение А. М. Деборина. Вот Ф. Дучинский принес ему статью, которую нельзя отклонить по формальным соображениям. Статья касалась взглядов Энгельса, одного из вождей марксизма. А. М. Деборин считался специалистом по творчеству Энгельса. И приняв к публикации статью, он вдруг стал сомневаться в выводах автора по вопросу о ламаркистских взглядах Энгельса. И под предлогом, что речь идет о научной полемике, он дал высказаться противоположной стороне в лице генетика А. С. Серебровского.

Речь, однако, шла не о научных спорах, но о политическом вопросе – был ли Ф. Энгельс механистом. К тому времени механисты проиграли в своих спорах с диалектиками. И тут возникло новое препятствие. Высказывается мнение, что Ф. Энгельс является приверженцем ламарковской доктрины, только что осужденной диалектиками как механистическое искажение марксизма.

По идее А. М. Деборин, если принял к публикации статью Ф. Дучинского, должен был сам написать на нее отзыв, не передоверять это дело биологу, раз вопрос касался репутации вождя марксизма. Ответное слово А. С. Серебровского оказалось слабым по своей аргументации. Хуже то, что А. С. Серебровский обвинил Ф. Дучинского в клевете на него и тем самым на Энгельса, закрыв в результате полемику. Кто же после этого будет указывать А. С. Серебровскому на логические и предметные изъяны в его объяснении точки зрения Энгельса. В итоге интереснейшую тему, доставшуюся нам как бы по наследству от коммуниста Фридриха Энгельса, положили на долгие годы под сукно. Вина за это ложится на А. М. Деборина. Он позволил А. С. Серебровскому использовать недозволенные приемы в полемике. А ведь эта тема могла бы обеспечить согласие между наши-ми генетиками и ламаркистами и вывести их на новый уровень обобщений в описании явления наследственности. В этой связи можно вспомнить об интересных опытах И. А. Аршавского (1976, 1982), которые так и остались невостребованными, возможно, по причине их концептуальной связи с ламаркизмом. И. А. Аршавский (1976, 1982) выявил ключевую роль физиологического стресса – напряженной двигательной активности животных и человека, не переходящей норму, в повышении основных жизненных показателей, связанных с ростом и развитием. Он, в частности, заставлял крольчат подолгу плавать. В итоге они выросли, обретя заячий облик, и, как результат, не могли спариваться с кроликами. Изменения коснулись не только габитуса, но и многих физиологических параметров. Главное, что необходимо подчеркнуть, так это уподобление кролика зайцу. Получилось не какое-то там уродливое создание, а животное, похожее на зайца. И это, как особо подчеркнул Ю. В. Чайковский (2006, с. 265), имеет непосредственное отношение к эволюции: адаптивно сбалансированные формы в процессе эволюции могут измениться в новые, но столь же сбалансированные организмы. Но вернемся к рассматриваемой здесь теме.

Итак, у нас по-прежнему нет ответа на вопрос, почему А. М. Деборин поддержал А. С. Серебровского, давшего никуда не годное с марксистских позиций неодарвиновское объяснение перехода от обезьяны к человеку. Ведь ни до этого, ни после он старался не высказывать свою позицию по вопросу о так называемых ламаркистских «заблуждениях» Энгельса, хотя и обсуждает соответствующую работу Энгельса, правда, все по каким-то иным проблемным вопросам.

В таком случае снова возвращаемся к нашему вопросу. Почему А. М. Деборин своей позицией поддержал А. С. Серебровского? (для воинствующего материалиста невмешательство в дело, его касающегося, означает молчаливое согласие с ним). Чей политический заказ он выполнял? Видимо, разговоры об этом шли по всей Москве, что вынудило его сказать на совещании Президиума Комакадемии, проходившем 17–20 октября 1930 г., что он не имеет отношения к спорам генетиков и ламаркистов. На этом совещании как раз критиковалась позиция А. М. Деборина, получившая название «меньшевиствующего идеализма». Вот что конкретно сказал А. М. Деборин в своем заключительном слове (Разногласия…, 1931, с. 265): «Я принимаю то, в чем действительно повинен, и не могу принять того, к чему я отношения не имею. Я, конечно, не несу ответственность за естествознание вообще, я даже не несу ответственность за «Естествознание и марксизм». Членом редакции я не состою, никакого отношения к этому журналу не имею».

Поводом послужила критика А. М. Деборина на том же совещании со стороны И. И. Скворцова-Степанова (Разногласия…, 1931, с. 232–233), который выразил недовольство тем, что «никуда не годная в области общественных наук преформистская теория в настоящее время очень усиленно поддерживается в биологии школой т. Деборина (С места. Неправда) и приводит к очень печальным последствиям. С чего началось дело? Дело началось с того, что полтора года тому назад в органе Коммунистической академии, издававшемся под непосредственным влиянием философского руководства, а именно в журнале «Естествознание и марксизм» появилась статья т. Серебровского, в которой подвергается критике и ревизии взгляд Энгельса. ив первую очередь положение Энгельса о том, что рука есть не только орудие труда, но и продукт труда. Вот с чего началось. А к чему это привело? К тому, что весной этого года в медико-биологическом журнале появилась статья т. Серебровского «Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе», которую раскритиковал в пух и прах Демьян Бедный».

Сказав, что он не несет никакой ответственности за журнал «Естествознание и марксизм», в котором была напечатана проблемная статья А. С. Серебровского, А. М. Деборин, однако, забыл упомянуть о продолжении дискуссии по этому вопросу на страницах журнала «Под знаменем марксизма», который к нему как раз имел самое прямое отношение.

Но ведь не только он один забыл об этом. Вот что сказал М. Л. Левин (Разногласия…, 1931, с. 240) на том же совещании: «Я мог бы привести много наших ошибок. Что касается ошибок в работе Серебровского, то я должен сказать, что Серебровский затронул важнейшую теоретическую тему, от которой нельзя отмахнуться словечками, как это сделал Максимов в своей рецензии, ссылаясь просто-напросто на слова Энгельса. Вопрос сейчас стоит не о естествознании 1876 г. [года написания работы по происхождении человека], а о естествознании 1930 г., когда реконструкция животноводства и растениеводства требует строжайшего развития точных методов генетики».

М. Л. Левин забыл упомянуть серьезную критику работы А. С. Серебровского, с которой выступил Ф. Дучинский, обратив внимание совещания лишь на слабую критическую работу Максимова. Обращаясь с трибуны к Максимову, он сказал (с. 238): «… одна опасность заключается в том, что мы либо ударяемся в узкую специализацию, либо будем витать в области общих абстрактных фраз и общей формальной критики, как это замечательно ярко показывает совершенно неверная статья т. Максимова в отношении критики ошибок Серебровского. Вы, т. Максимов, сути проблемы не понимаете». Если упомянутым критиком А. С. Серебровского был физик А. А. Максимов, тогда ничего удивительного нет в том, что его критика могла быть слабой.

Совещание было посвящено разбору политических ошибок, вменяемых сторонникам А. М. Деборина. Темы ламаркизма в повестке совещания не значилась. Биологи на этом совещании если и присутствовали, то не выступали. Тем не менее вопрос о А. С. Серебровском с его особым мнением об обсуждаемой нами работе Энгельса был у всех на слуху, если М. Л. Левин счел необходимым на совещании поддержать ученого, а А. М. Деборин открыто отмежевался от спорных с марксистских позиций высказываний А. С. Серебровского.

Генетики имеют право и должны защищать свои научные позиции, равно как и ламаркисты – свои. Но когда политики и философы в СССР, стоявшие до середины 1920-х годов и даже позже на ламаркистских позициях, вдруг переходят на противоположные позиции безоговорочной поддержки генетиков в их противостоянии с ламаркистами и не объясняют понятно свои действия, то этому следует искать какие-то серьезные политические мотивы. Давайте посмотрим, что можно сказать по этому поводу.

5. 5. Позиция И. В. Сталина как главного политика СССР тех дней

Почему Сталин вмешался в споры философов? Говорят, что как Диктатор он хотел подчинить своему контролю все сферы общественной и государственной деятельности. Понятно, что такой ответ ничего не объясняет, поскольку исходит из ничем не доказанной посылки наличия в характере Сталина отрицательных черт, сделавших его, когда он достиг власти, тираном.

Начальной точкой развертывания борьбы с группой А. М. Деборин послужило выступление Сталина 27 декабря 1929 г. на конференции аграрников-коммунистов. В своей речи Сталин (1936 [1929], с. 299), в частности, сказал: «Но если мы имеем основание гордиться практическими успехами социалистического строительства, то нельзя то же самое сказать об успехах нашей теоретической работы в области экономики вообще, в области сельского хозяйства в особенности. Более того, надо признать, что за нашими практическими успехами не поспевает теоретическая мысль, что мы имеем некоторый разрыв между практическими успехами и развитием теоретической мысли. Между тем необходимо, чтобы теоретическая работа не только поспевала за практической, но и опережала ее, вооружая наших практиков в их борьбе за победу социализма» (выделено Сталиным).

В конце 1930 г. состоялась беседа бюро парторганизации ИКП (Института красной профессуры) со Сталиным по тому же вопросу об отставании теории от реальной практики социалистического строительства. Критике подверглось «антипартийное идеалистическое извращение марксизма группой Деборина и др., проводившей борьбу против линии партии в философии и воскресившей вреднейшую догму II Интернационала – отрыв теории от практики» (из Краткого философского словаря, 1940, с. 166). Заявления Сталина были закреплены рядом постановлений ЦК ВКП(б) и Правительства, т. е. имели серьезное государственное обеспечение, обязывающее коммунистов к неукоснительному их выполнению.

В. П. Милютин на уже упоминавшемся совещании Президиума Комакадемии сделал доклад в котором перечислил основные претензии к работе философов и к руководимым ими учреждениям. Содокладчиком и защищающейся стороной был А. М. Деборин.

Вот что говорил В. П. Милютин (Разногласия…, 1931, с. 3) о главной опасности: «Тут опасность имеется очень серьезная, потому что и в работе этих учреждений [Коммунистической академии и других “которые являются штабом нашей философской мысли”] и в произведениях руководящей головки этих учреждений начинают проявляться и формалистического характера тенденции, сущность которых заключается в отрыве теории от практики». Значит, Сталин на конференции аграрников-марксистов призвал интеллигенцию повернуться лицом к практике. Вот его основная забота как руководителя строящегося государства.

Другой опасностью является «… недооценка Ленина как философа, недооценка наследства Ленина в области философии… замалчивание роли Ленина как философа» (с. 4).

Третья опасность – недооценка троцкизма: «Если они [философы] прошли мимо троцкизма, то троцкизм мимо них на прошел… Тот факт, что Институт философии прошел мимо троцкизма, – это не случайность. Далее, Институт философии прошел мимо и правого уклона… Что механисты уходят корнями в богдановщину, что механисты явились по существу основой для правого уклона – это обосновывать сейчас не приходится… Троцкисты и правый уклон растут в сущности из одного корня. Сейчас даже формально отличить троцкизм от правого уклона становится трудно» (с. 9).

Я привожу эти данные, чтобы было понятно, что для ученых-естественников были поставлены ясные и вполне выполнимые ограничения в их научной деятельности: повернуться лицом к практике и не лезть в политику, причем ни на стороне Партии, ни на стороне ее противников. В то же время философы обязаны поддерживать политику Партии в их борьбе с различными «антипартийными уклонами». В этом заключается их практический вклад в дело построения социализма. А они стараются этого не касаться, споря с теми, кто не представляет опасности для социалистического государства и даже являются по факту его защитниками.

Этот момент был подчеркнут в следующих словах В. П. Милютина (с. 10): «Следующее – это борьба с кондратьевщиной, которая ведется уже давно, борьба с базаровщиной. Велась ли эта борьба в какой бы то ни было степени? Не велась совершенно… Это также показывает отрыв философии от конкретной политической борьбы. До сих пор молчат по этому поводу. До сих пор посвящают журнал “Под знаменем марксизма” критике Митина, Ральцевича и др., а базаровщину и кондратьевщину не освещают».

Марксисты-теоретики, начав свободную борьбу против несогласных с ними, неминуемо могли затронуть в своей критике тех, к которым по мнению стоящих у власти политиков они отнеслись предвзято. Эта так называемая марксистская критика по определению не могла быть объективной и не только по причине разной, нередко низкой подготовленности идеологов, т. е. из-за субъективных моментов. Куда хуже, что за этой критикой могли стоять и часто стояли чьи-то политические интересы и необязательно государственные. Вот эту идеологическую вольницу власти и решили запретить. Теперь государство сочло необходимым возглавить идеологическую борьбу и решать, против кого и в каком формате можно и нужно выступать с политической критикой, т. е. навели в этом деле государственный порядок, который почему-то рассматривается как тоталитаризм.

Суть новой государственной политики, связанной с грандиозными планами социалистического строительства, можно выразить следующей сентенцией: пора сосредоточить внимание не на критике, но на деле, а если критиковать, то только под контролем государства. Об этом хорошо сказал авторитетный политик Емельян Ярославский (Разногласия…, 1931, с. 134), выход которого на трибуну кажется, единственного из выступавших, был встречен аплодисментами: «… основные ошибки правильно подмечены теми молодыми товарищами [речь идет об упомянутых выше Митине, Ральцевиче и др. ], которые набрались храбрости в 1930 г. выступить с критикой. Основная ошибка заключается в разрыве теории и практики, в отставании в том, на что указал Сталин на конференции аграрников-марксистов и на что не реагировали по-настоящему и до сих пор, по существу дела. И до сих пор в переходе от рассуждений о том, что Сталин прав, – к практическому исправлению того, о чем говорил Сталин, – даже через полгода почти ничего не сделано» (выделено в оригинальном тексте).

Еще один момент отметил Е. Ярославский, важный для понимания новой политики Сталина, которую, к сожалению, не удалось воплотить в жизнь. Обращаясь к критикуемым партийцам, он сказал (с. 141): «Но если вы возьмете отношение Ленина к ошибкам, то вот например Ленин считал т. Деборина в 1921 г. марксистом, а т. Деборин, т. Стэн и др. отказываются признавать т. Сарабьянова, т. Скворцова-Степанова и. д. ». Это, я думаю, не личная инициатива Е. Ярославского, но высказанное через него пожелание Сталина сбавить показную воинственность и непримиримость в спорах между своими. Возможно, что Сталин хотел во внутренней политике следовать прагматичной американской практике, сводящейся к тому, что своих без разрешения не ругаем и не позволяем это делать чужим, но чужих ругать по делу не возбраняется.

Сказанное можно подкрепить выдержкой из постановления ЦК ВКПП(б) от 21 января 1931 г. о журнале «Под знаменем марксизма»: «Журнал “Под знаменем марксизма” должен быть боевым органом марксизма-ленинизма, вести решительную борьбу за генеральную линию партии, против всяких уклонов от нее… В области философии журнал должен вести неуклонную борьбу на два фронта: с механистической ревизией марксизма… так и с идеалистическим извращением марксизма группой… Деборина и др. Важнейшей задачей “Под знаменем марксизма” должно быть… разработка ленинского этапа развития диалектического материализма, беспощадная критика всех антимарксистских и, следовательно, антиленинских установок в философии, общественных и естественных науках. Журнал должен разрабатывать теорию материалистической диалектики, вопросы исторического материализма в тесной связи с практикой социалистического строительства» (Справочник партийного работника, 1934, Вып. 8, с. 340; выделено нами).

В постановлении ясно сказано, что теперь задача философов в политике должна быть связана с решительной борьбой за генеральную линию партии. Из текста постановления также следует, что группа Деборина не вела или плохо вела борьбу в отстаивании интересов партии. Отставание теоретической работы от запросов практики выразилось в том числе в беспрепятственном распространении антимарксистских, антиленинских теорий, о которых сказал Сталин в своей речи перед аграрниками-коммунистами. Он, в частности, критически разобрал теории «равновесия», «самотека», «устойчивости» мелкокрестьянского хозяйства, для оценки которых у марксистов диалектиков не нашлось времени, не в пример выдвинутого против ламаркизма обвинения в механицизме.

Этой практики действия философов по своему усмотрению постановлением положен конец. Почему группа Деборина присвоила себе право указывать другим, как надо правильно философствовать. Это несправедливо. Если вводятся ограничения на свободу мнений (а они во всех странах имеются), то эти ограничения должны идти только от имени государства, но не от каких-то групп, решивших подменить собой государство. Е. Ярославский в своем выступлении, упомянутом выше, рассказал, как в 1921 г. он обратился к В. Н. Ленину с просьбой разрешить привлечь А. М. Деборина к чтению лекций по основам марксизма. В. И. Ленин эту инициативу поддержал. Более того, он разрешил привлечь к работе Л. И. Аксельрод, кандидатура которой была отвергнута низовыми организациями. По мнению В. И. Ленина, их опыт и богатые знания по теории марксизма безусловно надо использовать, но одновременно приглядывать за ними. А. М. Деборин решил, что этот контроль за приглашенными спецами его не касается и стал лезть в политику.

Теперь, с принятием постановления Партия определяет и решает, что считать уклоном, отходом от марксизма-ленинизма, но не сами философы, как это практиковалось ими раньше. Это новая политика в области идеологии помогла спасти ламаркизм от полного искоренения. Что касается самих ученых-естественников, то провозглашенная в постановлении «беспощадная критика всех антимарксистских установок в естественных науках» не является их задачей и если они по мнению философов, т. е. теперь как бы по решению государственной власти идеологически оступились, то это надо принять к сведению и исправиться. Ученые должны заниматься наукой и не лезть в идеологические споры, т. е. в политику. Если уж им это так хочется то на это надо получить разрешение со стороны государственной власти, самодеятельность в этом деле теперь не поощрялась. В этой связи поучителен пример биохимика С. С. Перова. Когда его стали вынуждать покаяться как ламаркиста в механистических ошибках, то он отверг все обвинения как субъективные, идущие от меньшевиствующих идеалистов. В правительственных постановлениях ни о ламаркизме, ни обо мне лично ничего не сказано. Поэтому укажите конкретно, в чем я ошибался, а уж упорствовать в неприятии самокритики я не буду. Мы уже видели, что никаких серьезных обвинений ламаркистов со стороны идеологов не было. Кто же в новых условиях решится снова выдвинуть политические обвинения против ламаркистов. Теперь надо получить на это разрешение сверху, а самодеятельность в этом деле может быть строго наказана. Поди определи, с какими целями низовые организации начали идеологическую кампанию против ученого. И от С. С. Перова отстали.

Все, о чем мы сейчас говорим, это выражение политики И. В. Сталина как руководителя государства. Но Сталин был не только руководителем СССР. В эти годы шло его становление как вождя советского народа и как творца нового этапа в развитии марксизма-ленинизма. Поэтому когда возникла полемика вокруг ламаркистских «заблуждений» Энгельса, то нет сомнений, что Сталин мог проявить к этим спорам живой личный интерес, пытаясь разобраться в существе споров и понять – ошибся Энгельс в своем объяснении происхождения человека или нет. Этот вопрос был важен для него как ведущего на нынешнем историческом этапе теоретика марксизма. И вопрос теперь касался даже не столько Энгельса, сколько его лично – не ошибся ли он сам, предрекая в 1906 г. будущее за ламаркизмом, который должен одержать победу над неодарвинизмом.

Сталин поэтому следил за настроениями теоретиков марксизма. И когда он увидел, что они во второй половине 1920-х гг. резко и немотивированно изменили свою позицию от открытой поддержки ламаркизма на противоположную, начав с ним бескомпромиссную борьбу, то это не могло его не удивить, во всяком случае привлекло его внимание. Нельзя же признать за серьезный мотив то, что к это-времени они удосужились прочитать учебники генетики и убедились в правоте приводимых в них результатов. Сразу встает вопрос, почему они раньше не изучили эти учебники?

Несерьезность и слабая обоснованность критики ламаркистов со стороны тогдашних генетиков и философов бросается в глаза. И это могло вызвать у него подозрение, что за сменой курса в отношении ламаркистов и за их идеологическими обвинениями стоит политический заказ. Если я по истечении многих лет увидел в бессодержательности дискуссий и групповщине в нападках друг на друга противостоящих сторон слишком много политики, то от него, внимательно следившего за развитием дискуссии, это тем более не могло укрыться и по тем оргвыводам, которые были сделаны, виновными в этом он признал деборинцев.

Представляю удивление Сталина, когда он вдруг понял, что деборинцы, ранее безоговорочно признававшие ламаркизм, вдруг немотивированно перестроились и стали обвинять ламаркистов и тем самым его, Сталина, в механистическом искажении марксизма. Пытаясь уяснить существо дела, он увидел, что эти обвинения несерьезны, ничего не стоят, можно сказать, притянуты за уши, и это могло означать, что внедрялись они по каким-то политическим, но негосударственным соображениям, раз он сам не был поставлен в известность. В те времена в общении между коммунистами поддерживался дух партийного товарищества. Поэтому я не исключаю, что при случае Сталин мог напрямую спросить А. М. Деборина, кому из вас пришла в голову мысль представить товарища Сталина главным врагом марксистской диалектики, кто надоумил М. Л. Левина встать на защиту неприемлемых установок А. С. Серебровского, направленных против Ф. Энгельса, и почему А. М. Деборин не внес ясность в этот важнейший для коммунистов политический вопрос. Как никак речь идет о политической репутации классика марксизма и не только его, а, как теперь выясняется, и самого Сталина.

Не могла укрыться от внимания Сталина синхронность антиламарковских выступлений и действий политиков на западе и в нашей стране. Казалось бы какое дело политикам до споров в науке. Интерес, однако, кроется не в самой науке, а в тех выводах практической Направленности, которые она делает. Когда ламаркисты говорят, что порочная жизнь родителей может негативно сказаться на их потомстве, по меньшей мере отразиться на здоровье детей и внуков, то они вступают в конфликт с теми, кто обогащается на этих людских пороках. В нашей стране эти причины борьбы политиков с ламаркистами в те годы отсутствовали. Так, чтобы искоренить ламаркизм были вброшены идеологические мотивы и сам ламаркизм был представлен чуть ли не главной идеологической опасностью в биологии. Поэтому и встает вопрос, случайно это произошло или по чьему-то умыслу, завязанному на политику.

Что в такой ситуации немотивированного выступления философов, преследующих какие-то свои политические цели, должен был сделать Сталин. Запретить бесконтрольную критику со стороны философов. Говорят, что это Сталин придумал для деборинцев эпитет «меньшевиствующие идеалисты». Если это так, то произошло в порядке взаимной «любезности» за то, что деборинцы увидели в Сталине главную идеологическую угрозу на тот момент.

Вызывает удивление то упорство, с которым политики старались искоренить ламаркизм, зная, что Сталин ламаркист. До войны это сделать не удалось. После войны была предпринята еще одна попытка. Политики упросили выступить А. Р. Жебрака против ламаркистских заблуждений Т. Д. Лысенко, позорящих, как они говорили, нашу страну и нашу науку. Пообещали ему организовать институт генетики (см. Шаталкин, 2015). А. Р. Жебрак, возможно, не осознавал, что политики фактически уговорили его выступить против Сталина, ставшего к тому времени классиком марксизма. От Сталина также не могла укрыться послевоенная синхронность выступлений против Т. Д. Лысенко, представлявшего в нашей стране ламаркизм, западных и наших политиков. У Сталина были возможности выяснить, в чем здесь дело, и почему события во второй половине 1920-х гг. повторились во второй половине 1940-х гг.

5. 6. Являлся ли механоламаркизм механистическим упрощением действительности?

В кратком философском словаре (1940) нет статьи о механоламаркизме. Но есть статья «Ламаркизм» (с. 123): «Ламаркизм, являющийся предшественником дарвинизма, был важнейшим шагом в развитии биологии. Всецело основываясь на материалистической философии XVIII в., ламаркизм объяснял все явления жизни, в том числе и психические, исключительно физико-химическими процессами, протекающими в организмах». Механицизм того ламаркизма понятен; диалектического материализма в качестве законченного учения тогда еще не было. В статье «Механистический (или механический) материализм» в том же словаре нет ни слова о ламаркистах. Можно заключить, что в поздние 1930-е гг. ламаркизм не связывали с механицизмом.

Читаем статью «Механоламаркизм» в послевоенном Энциклопедическом словаре (1954, т. 2, с. 381). «Механоламаркисты рассматривали организмы как инертные тела, пассивно изменяющиеся под воздействием внешних сил… Сторонники механоламаркизма утверждали, что наблюдаемая в живой природе целесообразность не является результатом творческой роли отбора. Тем самым они становились на позиции витализма, пропагандирующего взгляд о наличии изначальной целесообразности…». Если вспомнить приведенную нами ранее выдержку из работы С. Г. Левита, то ясно, что это обвинение перекочевало из тех времен. Упомянутый нами философский словарь следующим образом осветил решение ламаркизмом проблемы целесообразности (1940, с. 123): «Согласно ламаркизму, среда, окружающая организм, способствует развитию его органов, вырабатывая в них целесообразные приспособления, обеспечивающие его самосохранение». Как видим, ни о какой изначальной целесообразности речь не идет. Те организмы, у которых целесообразные приспособления выработались, получат селективные преимущества в сравнении с теми своими родственниками, у которых эти приспособления не оформились окончательно или оказались менее эффективными. Дарвиновский отбор в этом случае сохраняет свое значение.

Важно также подчеркнуть, что в Энциклопедическом словаре ничего не сказано о том, что механоламаркизм является реакционным учением. Напротив, в статье «Витализм» (т. 1) подчеркнуто, что это «реакционное идеалистическое учение». Иными словами, механоламаркизм позже не рассматривали в качестве серьезной идеологической опасности.

Кто же увидел ранее в нем опасность, с которой следует решительно бороться. Мы уже предложили возможный ответ – то были политики, противостоявшие Сталину. Сталин еще с дореволюционных времен сочувственно относился к ламаркизму. А вот что он (2004в, т. 3, с. 294) написал 31 октября 1947 г. в письме к Т. Д. Лысенко: «Что касается теоретических установок в биологии, то я считаю, что мичуринская установка является единственно научной установкой. Вейсманисты и их последователи, отрицавшие наследственность приобретенных свойств, не заслуживают того, чтобы долго распространяться о них. Будущее принадлежит Мичурину» (выделено нами).

О наследовании приобретенных свойств одним из первых заговорил Ламарк. Сталин однозначно связал мичуринскую биологию с ламаркизмом, при всем этом, конечно, не отождествляя их, рассматривая первую как нечто самостоятельное, во многом новое, имеющее своим источником обобщение новаторских результатов теоретико-практических трудов И. В. Мичурина в нашей стране. В 1906 г. Сталин (2004а, т. 1. с. 73) говорил о значении «в биологии теории неоламаркизма, которой уступает место неодарвинизм». В 1947 г. он уже говорит о появлении в нашей стране продолжателя дела Ламарка – И. В. Мичурина, за которым в науке будущее.

Это мнение Сталина хочется дополнить высказыванием зарубежных специалистов, сделанным годом раньше. Хадсон и Риченс (Hudson, Richens, 1946, р. 4), говоря о вкладе в развитие генетики советских ученых, указали на трех наших исследователей, выступивших с принципиально новыми идеями: «Едва ли здесь есть необходимость указывать на большой вклад, который уже внесли российские генетики в мировую генетику. Фитогеографические исследования Вавилова относительно происхождения хлебных злаков, пионерская работа (pioneer work) Мичурина по отдаленной гибридизации и исследования Лысенко по вернализации представляют собой такое содействие в развитие биологии, которое с лихвой превышают любые дискуссионные разногласия». Это ведь наши ученые сделали все, чтобы предать забвению выдающиеся работы наших соотечественников, которые тогда признавались иностранцами как новаторские.

Но вернемся к нашей теме идеологического осуждения механоламаркистов. Мы уже приводили мнение А. С. Серебровского о сочувственном отношении большинства марксистов к ламаркизму. С 23 декабря 1930 г. по 6 января 1931 г. на заседаниях президиума Коммунистической академии прошла дискуссия по вопросам борьбы с меньшевиствующим идеализмом в естествознании. Выступивший на этой дискуссии А. С. Серебровский (За поворот… 1931, с. 61) отметил «что Агол и Левит тоже занимали ламаркистскую позицию». Последний придерживался ее осенью 1926 г., о чем он заявил, выступая в прениях по докладу М. М. Местергази «Эпигенезис и генетика», заслушанному 23 ноября на заседании кружка биологов-марксистов в Коммунистической академии (Местергази, 1927, с. 224–225): «Я почти целиком согласен с докладчиком [т. е. с М. М. Местергази и, следовательно с генетиками], поэтому возражать по существу я не буду… Докладчик очень хорошо здесь отделяет то, что есть существенного и главного в дарвинизме, от тех примесей, которые не играют существенной роли. Но то же следует сделать и с ламаркизмом. Ламаркизм состоит из разных частей, и если нужно откинуть стремление к правильной градации, о которой писал Ламарк, если нужно откинуть наследование упражнения органов, если, как вполне правильно тов. Серебровский выставил еще в прошлом году это положение, поиски всюду адекватных изменений попахивают витализмом, то этим еще ламаркизм, как таковой, не исчерпывается, необходимо помнить, что принцип влияния внешней среды на организм наиболее четко и рельефно выражен все же в ламаркизме. И в этом смысле говорить о ламаркизме, как о чем-то включенном в дарвинизм, безусловно следует. Как будто докладчик и не говорил против этого, а только дает некоторую другую формулировку» (выделено нами).

С. Г. Левит, видимо, прослушал интересующий его момент в докладе М. М. Местергази. Последний определенно считал ламаркизм инородным включением в дарвинизм (с. 190): «Безусловно, неправильно считать, что дарвинизм включает в себя ламаркизм, как это делает, например, тов. Дучинский в одной из статей в «Под знаменем марксизма». Чистый ламаркист, профессор Комаров, в этом вопросе более прав. То, что имеется общего у Дарвина и Ламарка, не является существенным для дарвинизма, в то время как основные принципы его глубоко отличны от ламаркистских. Блеск дарвинизма тускнеет от разведения его ламаркистской водицей». В заключительном слове М. М. Местергази (с. 232) сказал: «Выступление С. Г. Левита меня очень порадовало. Не разделяя всех защищаемых мною положений, он все же отнесся сочувственно к постановке проблемы и правильно понял мой подход к вопросу о синтезе марксистской теории и данных современной биологии». Т. е. ламаркистская постановка проблемы, предложенная С. Г. Левитом, по мнению докладчика вполне вписывается в генетическую парадигму. Тогда почему же возникла и шла непримиримая борьба генетиков с другими ламаркистами? Может быть, потому, что те были чужими, т. е. входили в другую научную группу, а С. Г. Левит был как бы свой. Вернемся однако, к самому выступлению С. Г. Левита.

С. Г. Левит говорит, что он не против генетики, равно как и не против ламаркизма, очищенного, конечно, от идеалистических и механистических наслоений. И далее С. Г. Левит сделал важное пояснение относительно того, как следует ставить вопрос о наследовании приобретенных признаков, чтобы ламаркистская точка зрения не противоречила генетической (с. 225): «… точка зрения докладчика, если я ее правильно понял, не говорит против постановки этого вопроса [о наследовании приобретенных признаков]. Она говорит лишь против такой постановки вопроса, как это делают ламаркисты, которые всюду ищут адекватных изменений… Теория адекватности не только виталистична, но и механистична. Нам никак нельзя представить себе эту адекватность реакции, как только мысля организм, как некоторую количественную арифметическую сумму отдельных органов. Если представлять себе организм, как некоторую количественную сумму отдельных органов, тогда будет логически правильно предполагать, что воздействие на данный орган даст изменение обязательно того же органа. Но ведь мы говорим об организме, как о некоторой единой системе, в которой отдельные органы и ткани связаны между собой не только механически, но и целым рядом связей биологического характера» (выделено нами).

Иными словами, изменяется под действием среды не отдельный орган, но организм как целое. В этом случае отпадает как некорректный вопрос, поставленный на самом деле не ламаркистами, но А. Вейсманом, о том, каким же образом измененный орган находит адекватное выражение в зародышевой плазме. Адекватность правильно соотносить со всем организмом. Я думаю, что здесь С. Г. Левит имел в виду А. Вейсмана, который стал опровергать мнение, будто бы разделявшееся ламаркистами, что изменение хвоста у мыши непременно приведет к изменению хвоста у ее потомков. Итак, если изучать в генетическом плане влияние среды на организм, рассматриваемый в качестве целостной системы, то так понимаемый ламаркизм вполне совместим с генетическим подходом. Учитывая, что речь идет о наследственности, то этим утверждается, что организм также может быть носителем какой-то формы наследственности, несводимой к генам. А иначе не понять, зачем все эти разговоры о целостности, в рамках которой, по С. Г. Левиту, только и допустимо ставить вопрос о наследовании приобретенных признаков.

О существовании разных категорий наследственности говорили и ламаркисты. В частности, Е. С. Смирнов выделял в самостоятельную категорию длительные модификации, которые не сводимы к изменениям генов. На том же докладе М. М. Местергази в прениях выступил М. В. Волоцкой, который также обратил внимание на длительные модификации (с. 228): «Что же касается временных наследственных изменений, вызванных влияниями окружающей среды, то они столько раз описывались различными авторами, это значит идти против фактов… я позволю задать тов. Местергази вопрос: почему он в своем докладе совершенно не коснулся многократно подтвержденного и ни разу не опровергнутого факта длительных модификаций… и каково его отношение к этому факту?» (выделено нами).

«…длительные модификации-последовал ответ М. М. Местергази (с. 232) – не являются истинными мутациями. Непосредственная зависимость потомства от фенотипа матери приводит часто к тому, что перемены, произошедшие в нем, отзываются в ряде поколений». Можно ли принять такой ответ? Был задан конкретный вопрос. Почему, говоря о наследственности, докладчик не упомянул длительные модификации. Ответ был дан на совершенно другой вопрос: «являются ли длительные модификации истинными мутациями». Конечно, нет. Но ведь этот факт никто, насколько я знаю, не оспаривал. Докладчика спрашивали, следует ли относить «временные наследственные изменения» к проявлениям наследственности. Он этот вопрос решил обойти. Но поскольку само явление наследования существует, то несколькими строчками ниже М. М. Местергази этот факт непроизвольно подтверждает, вводя для феномена длительных модификаций специальное название «фенотипической наследственности» (с. 232–233): «Относительно опытов Иоллоса с инфузориями могу сказать, что считаю их совершенно неубедительными в отношении интересующего нас вопроса о фенотипической наследственности (выделено нами). Ведь, простейшие являются аналогами половых клеток; и зародышевая плазма подвергается здесь непосредственному воздействию; с другой стороны, и вся остальная масса родительского организма у них прямо переходит к потомкам, а стало быть все, пережитое предками не может не сказаться на следующих поколениях».

Смотрите, как понятно и доходчиво разъяснил противник ламаркизма М. М. Местергази суть явления фенотипической наследственности. Последняя имеет своим субстратом остальную (за вычетом зародышевой плазмы) массу родительского организма и поэтому у одноклеточных эукариот передается со всеми полученными изменениями от родительской дочерним клеткам.

Скорее всего в этом же плане понимал ламаркистский подход к явлению наследственности и С. Г. Левит, раз он призывал рассматривать только целостный организм в его взаимоотношениях с окружающей средой. И их позиция мало чем отличалась от точки зрения ламаркистов, особенно в той его версии, которая защищалась московскими биологами во главе с Е. С. Смирновым. Более того, создается впечатление, что как умеренный ламаркист, боровшийся с антиматериалистическими крайностями в учении Ламарка, С. Г. Левит продвигал идею о консолидации усилий генетиков и ламаркистов в изучении наследственности. Возможно, что и И. И. Ашл придерживался той же линии на консолидацию. Но вмешалась политика. С. Г. Левиту как и другим диалектикам деборинской группы пришлось выступить против ламаркизма, придумывая на ходу, в чем могли заключаться его идеологические изъяны. Отсюда, видимо, и проистекает удивившая меня слабость выдвигавшихся против ламаркизма политических обвинений. Это, видимо, заинтересовало и Сталина, увидевшего в действиях группы А. М. Деборина навязанные им со стороны (и, следовательно, им самим ненужные) политические решения.

Мы снова приходим к мысли, что объективных оснований для противостояния между ламаркистами и генетиками не было. А раз так, то сама борьба с ламаркизмом имела какие-то ненаучные мотивы, прикрытием которых обычно являются поддерживаемые в научной среде мифы, дающие искаженное представление о взглядах тех, против кого выступают политики. В докладе М. М. Местергази такие ложные положения, приписываемые ламаркизму, имеются. Давайте кратко рассмотрим эти мифы, выдаваемые за истинные взгляды Ламарка и его последователей.

«Надо помнить, – пишет М. М. Местергази (1927, с. 188–189) – что утверждение о наследовании фенотипических изменений не является теорией, выдвинутой Ламарком или кем-либо из других эволюционистов. Это общепринятое мнение, освещенное тысячелетней давностью (так сказать, обывательское), само собой подразумевалось, и Ламарк при построении своего учения принимал его как данное. Дарвин также признавал его…». Дарвин, возможно, и следовал в вопросе о наследовании приобретенных признаков бытующим в обществе представлениям. Ламарк же пошел дальше, акцентировав внимание на активности организма, изменяющего себя в ответ на действие факторов среды. Именно в такого рода ситуациях проявляются целостные свойства организма, реагирующего на вызовы среды, о чем говорил С. Г. Левит.

Это новое понимание Ламарк сформулировал в «Философии зоологии», в своем втором законе. И надо же, так получилось, что второй закон был переведен в немецком и английском изданиях главного труда Ламарка с такими серьезными искажениями, что от новаций первого эволюциониста ничего не осталось. Столь же неудачными были первые переводы на русский язык, выполненные Н. А. Холодковским ([1895] 1923, с. 28) и А. С. Фаминцыным (1898, с. 171). В итоге возник миф, озвученный М. М. Местергази, что Ламарк в вопросе о наследовании фенотипических изменений придерживался бытовавших до XX века предрассудков, с которыми генетика повела решительную борьбу. Этот миф был подробно нами рассмотрен ранее (Шаталкин, 2009, гл. 6; 2015, раздел 1. 6), и здесь мы не будем его касаться. Но чтобы читателю было ясно, о чем конкретно идет речь, мы приводим поясняющий рисунок, заимствованный нами из нашей предыдущей книги (2015, с. 134, рис. 5).

Куполообразная кривая на рисунке определяет зависимость интегрального биологического параметра, в данном случае плодовитости, от значений фактора среды, например температурного режима, в котором воспитывается некоторая гипотетическая популяция. Ламарк говорит, что ответная реакция организмов на действие среды будет выражаться в двух планах. Во первых, в непосредственном, часто неблагоприятном действии на организм фактора среды. Неблагоприятные последствия такого воздействия могут, например, сказаться на уменьшении средней плодовитости. Наряду с этим может измениться большое число морфофункциональных признаков. Во-вторых, ответная реакция организма на внутренний дисбаланс, вызванный действием фактора среды. В нашем случае показателем внутреннего дисбаланса является снижение плодовитости. Значит, организм отвечает не только прямым изменением (изменение I порядка), но и вторичным изменением (II порядка) на уменьшение плодовитости и другие нарушения морфо-физиологического плана (т. е. на изменения I порядка). Морфофункциональные изменения I порядка будут иметь разный характер в зависимости от силы действующего фактора и, возможно, от его сдвигов слева и справа от области оптимальных значений.

Рисунок. Пояснение ключевых понятий в концепции наследственности, предложенной Т. Д. Лысенко.

о1 – о2 – диапазон значений фактора, к которым наиболее приспособлена популяция некоторого вида.

Плато на кривой между точками о1и о2 определяет диапазон значений фактора, к которым организмы наилучшим образом приспособлены. Поэтому вслед за Т. Д. Лысенко допустимо говорить о потребностях организма (потребностях I) в определенных факторах среды, при которых его наследственность проявляет себя с наибольшей полнотой.

Вторичные изменения нацелены на то, чтобы устранить внутренний дисбаланс. Если физиологические механизмы не справляются с этой задачей, то включаются механизмы изменения наследственности, совокупность которых Ю. В. Чайковский (1976, 2006) назвал «генетическим поиском». Ламарк в этом случае говорил о возникновении новых потребностей (потребностей II) в таком морфо-функциональном состоянии, которое бы соответствовало новому сочетанию факторов среды. Организм в этом случае будет приспосабливаться к новым факторам среды, используя наработанные в процессе длительной эволюции механизмы генетического поиска. Потребности II через отбор канализуют генетические изменения в нужном направлении. Коль скоро включается программа генетического поиска в ответ на внутренний дисбаланс, то последний имеет не только физиологическую, но и генетическую составляющую. В этом случае следует говорить о наследственном дисбалансе. Некоторые изменения I порядка при этом могут сохраняться, создавая иллюзию наследственного закрепления приобретенного признака. На самом деле признак не может беспричинно из ненаследственного стать наследственным. В организме должно что-то еще измениться, чтобы изменения I порядка стали устойчиво наследоваться после прекращения действия индуцирующего их средового фактора.

Из рисунка легко понять в чем суть возражений Т. Д. Лысенко по поводу чистых линий Иогансена. Последний рассматривал флюктуационную изменчивость растений, выращиваемых в константных условиях, отвечающих вершинному плато на нашей кривой. Отбор флюктуаций, как показал Иогансен, ничего не даст. Т. Д. Лысенко рассматривал организмы во всем диапазоне действия факторов среды, в том числе такие, которые вызывают негативное изменение жизненных показателей. Понятно, что в этом случае могут происходить изменения II порядка, включая наследуемые, и отбор в этом случае может быть значимым, как это показали эксперименты Уоддингтона.

Заметим, что Ламарк не говорил и не мог даже гипотетически говорить о механизмах наследования приобретенных признаков. Поэтому, если предполагать, что изменения II порядка осуществляются только за счет случайных мутаций, то все равно это будет отвечать ламарковскому подходу, поскольку эти мутации будут канализированы и, следовательно, сохранены благодаря первичным изменениям (изменениям I порядка). В противном случае эти мутации, как ухудшающие приспособленность организмов, в сравнении с немутантными особями, будут устраняться отбором.

М. М. Местергази (1927, с. 190) отмечает, что «многие марксисты не могут отделаться от традиционных представлений… Какая существенная причина заставляет многих марксистов защищать наследование изменений, происходящих под влиянием среды?… Если факты давят на наши научные представления… Но где эти давящие факты?… Научно проверенные факты говорят против наследования фенотипических изменений».

В последнем предложении сформулирован еще один миф, существовавший как неоспариваемая истина весь XX век. Но в XXI веке выяснилось, что некоторые научно проверенные факты говорят за наследование фенотипических изменений (см. Шаталкин, 2015).

«Но быть может, обратно, – продолжил М. М. Местергази (с. 191) – наши научные представления не мирятся с отсутствием такого наследования? Не надо забывать, что мы говорим сейчас об изменениях организма, вызывающих адекватные перемены в составе зародышевой плазмы, определяющей особенности нового организма. Здесь дело идет не о простом влиянии тела на заключенные в нем половые клетки, а о таинственных соответственных изменениях зародышевой плазмы, следующих за изменениями частей тела. Такое адекватное изменение совершенно не вяжется с нашими научными представлениями… Ни теория, ни факты не требуют от нас признания чудесного явления перестройки зародышевой плазмы по образцу фенотипических изменений».

Разве Ламарк и его последователи придумали такую адекватную передачу информации о соматических изменениях от органов в зародышевую плазму. Разве это они заговорили о возможности такой чудесной перестройки зародышевой плазмы по образцу фенотипических изменений? Нет, это А. Вейсман за них решил, что будто бы так они должны думать. И эту придуманную им как бы от имени ламаркистов «теорию» он взялся опровергнуть и опроверг своими опытами на мышах. Этот миф получил безоговорочную поддержку практически всех генетиков, поскольку они, следуя А. Вейсману, точно также восприняли позицию Ламарка, не имеющую с истинными взглядами Ламарка ничего общего.

В более поздней работе М. М. Местергази (1930, с. 33–34), казалось бы, подошел к пониманию истинной позиции ламаркистов: «Защитники наследования приобретенных признаков стараются доказать, что отрицание адекватного влияния равносильно отрицанию влияния вообще, что, разумеется, не соответствует действительности. Е. С. Смирнов во что бы то ни стало хочет навязать дарвинистам отрицание роли организма как среды в отношении элементов зародышевой плазмы (идиоплазмы): “Изменение сомы на отражаются на генах, почему и не оставляют следа на свойствах последующих поколений. Таким образом, свойства каждой новой генерации – производные идиоплазмы, но обратное влияние сомы на гены отсутствует (Смирнов, 1929, с. 75)”. На самом деле нами решительно отвергается не влияние организма вообще, а зависимость соответствующих частей зародышевой плазмы от отдельных участков тела, вызывающих в них якобы адекватные изменения». Е. С. Смирнов как механоламаркист признает влияние организма на зародышевые клетки. То же самое признает М. М. Местергази. Если вывести за скобки вейсмановские адекватные изменения, о которых говорится в выделенной части предложения, то позиции обоих ученых совпадают.

В своем заключительном слове М. М. Местергази (1927, с. 232) высказал следующую мысль: «… я должен еще раз подчеркнуть, что я безоговорочно возражаю не против участия внешних агентов в изменении наследственных признаков, а против возможности получения изменений зародышевой плазмы, адекватных переменам в соответствующих частях фенотипа». Докладчик, таким образом, выступил против вейсмановского мифа и, следовательно, как и С. Г. Левит, признает ламаркизм, если тот очистить от навязываемых ему искажений.

Впоследствии в качестве нового и окончательного опровержения ламаркизма была предложена «молекулярная версия» вейсмановского мифа. Здесь также ламаркистам в качестве их мысли навязывалась теория, согласно которой внешние условия будто бы способны изменить первичную структуру белка, а вот передать эту информацию от измененного белка нуклеиновым кислотам не удастся, поскольку нет таких механизмов, способных такую передачу осуществить. Но ведь прежде чем озвучивать молекулярную догму, надо было выяснить, нужна ли она, действительно ли белки меняют свою первичную структуру при изменении среды, в которой существует организм.

Этот миф проистекает из центрального мифа генетики, утверждающего, что будто бы среда всегда действует на генотип, который собственно и определяет ответную фенотипическую реакцию организма на изменение среды. Безусловно, генотип, раз на нем лежит синтез белков, в большинстве случаев является ключевым элементом в ответных реакциях организма на действие среды. В этом смысле вполне оправдано говорить об определяющем влиянии генотипа на фенотип. Но с другой стороны, если клеточные белки синтезированы, то они сами могут быть объектом воздействий среды. Кроме того, если речь не идет о повреждающих воздействиях, то среда действует на гены через фенотипические посредники.

Данный миф является многоплановым. В одном «случае спор идет о месте первоначальной наследственной изменчивости (безразлично от ее характера) и сводится к вопросу – фенотипы или зародышевая плазма?» (с. 201). Иными словами, генотип сначала изменяется, давая измененный фенотип, или возможно независимое изменение фенотипа под действием среды. Последнее предположение входит в противоречие с центральным утверждением генетики, согласно которому генотип определяет фенотип. Но это означает, что сам генотип все же способен изменяться под действием среды, результатом чего будет изменение фенотипа. Для генетиков это также неприемлемо, поскольку генотип по определению должен быть устойчивым в качестве субстрата наследственности, передаваемого в ряду последовательных поколений. В конечном итоге М. М. Местергази склоняется ко второму решению о независимом изменении фенотипа, дав следующий поясняющий пример (с. 232).

«Фенотипические изменения не могут быть, по нашему мнению, первоисточником новообразований у потомков. Характер звуков, издаваемых инструментом определенного строения, зависит от акустических условий помещения; однако, изменение звука, вызванное переменой среды, не влечет за собой адекватных изменений в строении соответствующих частей самого инструмента. Можно ли отсюда сделать вывод, что инструмент абсолютно независим от среды? Разумеется, нет – в сыром помещении различные части инструмента могут заржаветь или покоробиться, что повлечет за собой (внутренние причины) зафиксированные перемены в качестве издаваемых звуков».

Вот прекрасный пример, чтобы понять, что введенное генетиками понятие нормы реакции генотипа на самом деле является понятием из арсенала ламаркистов, что это понятие, ставшее после искоренения ламаркизма как бы бесхозным, было искусственно введено в концептуальный аппарат генетики.

Если считать инструмент фенетическим продуктом работы мастера, то понятно, что не мастер реагирует на среду, но созданный им инструмент. Как пример реакции генотипа на среду в учебниках часто приводят влияние температуры на китайскую примулу, которая, развиваясь при температуре 20 °C, дает красные, при 30 °C – белые цветки. Скорее всего это же не ген изменяется под действием температуры, но химические реакции, связанные с образованием пигмента, т. е. элементы фенотипа. В первой трети XX столетия активно изучалось влияние среды на процессы пигментообразования. Е. С. Смирнов (1929, с. 79) приводит результаты биологических экспериментов немецкой исследовательницы Брехер, которая, изучая куколок капустной белянки (Pieris brassicae), «установила, что повышенная температура затрудняет или даже останавливает реакцию образования меланина, в то время как пониженная оказывает обратное действие».

Чтобы инструмент в плохих условиях хранения не пострадал, мастер мог бы укрепить отдельные детали, придумать специальные покрытия и смазки, изготовить для инструмента дополнительный защищающий футляр с запасом вложенных в него соединений, поглощающих влагу. Аналогом этому в примере с организмом могут быть его физиологические защитные реакции во время заболевания, например при простуде, направленные на выздоровление. Но если природа смогла создать для организма такого рода защитные механизмы, то нельзя исключить, что и для более сложных случаев за долгие годы эволюции она выработала и включила в свой арсенал механизмы адаптации к новым условием среды. Одним из них, возможно, наиболее простым будет повышение уровня подвижности генома.

Резюмируем сказанное. Как только генетики сказали, что гены определяют спектр морфологических состояний в зависимости от факторов среды, они тем самым перечеркнули хранительскую функцию генома, которая возможна лишь при устойчивости генов против средовых воздействий. Ведь чтобы ген мог определить красную окраску цветков в результате снижения температуры до 20 °C он должен как-то сам измениться. Или надо допустить, что окраска цветков определяется разными генами. Но и в этом случае переключение работы с одного гена на другой будет определяться фенотипом, поскольку только он через биохимические реакции в состоянии зафиксировать произошедшие изменения в условиях обитания. Такого рода соображения лежат в основе альтернативного положения, согласно которому признаки определяются на фенетическом уровне. Могут спросить, а что же гены в этом не участвуют. Конечно участвуют, но под контролем фенотипа. Гарольд (Harold, 2001, р. 69) на этот вопрос отвечает так: «гены специфицируют клеточные строительные блоки; они поставляют сырой материал…». Поставляют, очевидно, по запросу фенотипа, который и решает, какие гены и в каких клетках следует включить в данное время.

Мысль о раздувании мнимых ошибок механоламаркистов политиками, которых никак нельзя назвать сторонниками Сталина, была высказана до нас в работе Р. А. Фандо (2006). В ней автор говорит о философской дискуссии в генетике, детально обсуждая, кто и с какой позиции выступал; он отметил механистические ошибки генетиков, в частности Н. К. Кольцова. Однако об ошибках механоламаркистов автор промолчал, возможно, как и в свое время Б. П. Токин, не зная, что по этому поводу сказать. Но его заключение интересно (с. 89): «В отличие от номогенетических и сальтационных построений концепция механоламаркизма прочно утвердилась в нашей стране. Причиной этому стало политическое вмешательство в ход философских дискуссий. И. В. Сталин самолично ратовал за процветание “… той науки, [люди которой, понимая силу и значение установившихся в науке традиций и умело используя их в интересах науки, все же не хотят быть рабами этих традиций,] которая имеет смелость, решительно ломать старые традиции, нормы, установки, когда они становятся устарелыми, когда они превращаются в тормоз для движения вперед, и которая умеет создавать новые традиции, новые нормы и новые установки”[35]. В лагерь механоламаркистов вошли М. Б. Митин, Лысенко, Кольман, В. К. Милованов (ВИЖ), Г. Н. Шлыков (ВИР), А. Ф. Юдин (ТСХА), А. С. Филипов (Институт картофельного хозяйства), Авакян (ТСХА), Б. П. Бахраш (Институт философии АН СССР)».

Нам здесь интересна фигура философа М. Б. Митина. Он был активным борцом с меньшевиствующим идеализмом и собственно на этом поднялся как философ. Начало было положено статьей философа П. Юдина в газете «За ленинские кадры» (№ 2 от 15 мая 1930 г. ). 7 июня в газете «Правда» появилась статья М. Митина, В. Ральцевича и П. Юдина «О новых задачах марксистско-ленинской философии», в которой критиковались философы, группировавшиеся вокруг А. М. Деборина. Последние опубликовали ответ в тот же год в журнале «Под знаменем марксизма». Из этой статьи мы узнаем, в чем конкретно обвинялись А. М. Деборин и его сторонники.

«Перечисляя ошибки, – пишет А. М. Деборин с соавт. (1930, с. 140–141) – допущенные на философском фронте, основную из них П. Юдин определяет следующим образом: “В первую очередь надо признать крупнейшей ошибкой то, что развитие философской мысли за последнее время шло до некоторой степени в стороне от коренных задач социалистического строительства. Философский фронт не сумел своевременно перестроить свои ряды и бросить необходимые силы на разработку важнейших проблем переходного периода. Получается, что философия, занимаясь безусловно нужным делом – разработкой вопроса материалистической диалектики, борьбой с механистами и т. п., оставила в стороне вопросы социалистического строительства”» (выделено П. Юдиным).

В ответ на критику авторы пишут (с. 141): «Тов. Юдин в этой цитате пересматривает, – вероятно незаметно для самого себя, – основные ленинские лозунги в философии и действительно поворачивается спиной к итогам и результатам борьбы с механистами». «С ошибкой т. Юдина – продолжили авторы (с. 144) – в этом отношении связан второй основной порок эклектической установки тт. Юдина, Митина, и Ральцевича. У них остается в тени задача борьбы с примиренчеством по отношению к механистам (выделено в оригинале). Почему на примиренчестве к механистам не сосредоточили в должной мере своего внимания тт. Юдин, Ральцевич и Митин? Потому, конечно, что у них нет правильной перспективы борьбы с механистами».

В таком случае не было ли реальной причиной осуждения марксистских диалектиков группы А. М. Деборина их безосновательная и немотивированная борьба с ламаркизмом. Биологи могли не знать и скорее всего в то время не знали о ламаркистских взглядах Сталина. Иначе бы они не преминули указать на этот факт, раз они это сделали, узнав о ламаркистских взглядах Ф. Энгельса, высказанных им в «Диалектике природы». Но то, что могли не знать ученые, обязаны были знать политики, поскольку речь шла о возможной реакции их вождя на те идеологические обвинения в отношении ученых, с которыми они выступали. А раз они обязаны были знать, то, следовательно, сознательно пошли на обострение внутрипартийных отношений в высшем руководстве, подставляя при этом под политический удар ученых.

Очень подозрительным в этой связи кажется то, что политическая борьба с ламаркизмом началась почти синхронно на западе и в СССР. Здесь уместно также вспомнить о втором западном фронте борьбы против ламаркиста Лысенко. Фронт возник сразу после окончания великой отечественной войны как бы в помощь генетикам будто бы страдающим в СССР от действий Лысенко. На самом деле генетиков никто не притеснял и, главное, они не просили помощи ни себе, ни тем более в борьбе с Лысенко. В том послевоенном конфликте между генетиками и ламаркистами на стороне первых и также под надуманными предлогами выступили советские идеологи (см. подробнее: Шаталкин, 2015). Налицо однонаправленная синхронность действий политиков запада и части политиков в СССР.

Вывод из сказанного удручает. Политиками в СССР была инициирована поддерживалась борьба между генетиками и ламаркистами. В 1920-е гг. состояние вражды между учеными возникло фактически на пустом месте – на споре о том, следует ли считать длительные модификации проявлением наследственности или нет. Ученые безусловно могут обсуждать такого рода вопросы. Но почему политики вмешались в их споры на стороне генетиков? Мы объяснили (раздел 5. 1) это тем, что политики в то время просто приняли сторону тех, чья позиция разделялась в нашей стране большинством ученых и находилась в согласии с мнением западных генетиков. Но это не объясняет проводившуюся политику искоренения ламаркизма. В 1930-е гг. ламаркизм заявил о себе в сельскохозяйственной науке. Были организованы две неудавшиеся попытки искоренить ламаркистские идеи в среде селекционеров и животноводов. В дискуссии 1936 г. вместо заявленного обсуждения поисков путей повышения продуктивности сельского хозяйства генетики при попустительстве политиков свернули дискуссию в русло обсуждения научной обоснованности ламаркизма, который стал поддерживать Т. Д. Лысенко. Я напомню, чем закончились в 1920-е гг. дискуссии в генетике – по существу осуждением всех спорящих сторон, которые забыли о деле и тратят драгоценное время, которого в условиях надвигающейся угрозы агрессии со стороны запада было отпущено очень и очень мало, на пустопорожние разговоры по натурфилософским проблемам. Вот и в декабрьской дискуссии 1936 г. вместо дела разговоры, тянущиеся без каких-либо положительных сдвигов уже более 10 лет.

В конце тридцатых годов 10 ленинградских биологов пожаловались на обструкционистскую позицию Т. Д. Лысенко тогдашнему начальнику Агитпропа А. А. Жданову. По данным Н. Л. Кременцова (1997), ученые жаловались на «попытки лысенковцев дискредитировать генетику и генетиков (1); административную борьбу против генетики (2); попытки захватить преподавание генетики (3); недостоверность экспериментальных исследований сотрудников Лысенко (4); несовместимость лысенковских идей с дарвинизмом и международным консенсусом в генетике (5)».

Три первых вопроса решаются чисто административно. Давайте факты несправедливых действий Лысенко и его сторонников, и по ним будут приняты необходимые решения. В двух последних пунктах позиция Лысенко просто отметается как ненаучная. Тем не менее А. А. Жданов принял решение провести дискуссию. Хотя у него была возможность не проводить ее по формальным соображениям. Разве возможна какая либо полноценная дискуссия, когда одна из конфликтующих сторон не признает достоверность научных результатов другой и тем самым ставит под сомнение любые выводы и обобщения, как основанные на этих ошибочных результатах.

Итог этой дискуссии при таком отношении к ней генетиков ни в каком случае не мог их удовлетворить. Им нужно было лишь подтверждение со стороны организаторов дискуссии их обвинений Т. Д. Лысенко по пунктам 4 и 5. А поскольку этого не произошло, то вину за это генетики возложили на руководителя дискуссии академика М. Б. Митина, будто бы подыгрывавшего Т. Д. Лысенко и его сторонникам.

Может быть в другой ситуации М. Б. Митин и выступил бы на стороне Т. Д. Лысенко, но эта дискуссия была под контролем ЦК, и философу нужно было показать максимальную объективность. Мы вернемся к этой теме в следующей главе.

Что еще вызывает недоумение. Попытку философов того времени абсолютизировать частное явление, и эту абсолютизацию приписать ученым. Разве механоламаркисты отрицали роль мутаций, чтобы их обвинять в признании изначальной целесообразности?