Портрет писателя в молодости

Москва, 2 апреля 1962 г.

Дорогой Геннадий,

третьего дня посетила меня девушка с Вашим письмом — Мила Ногина. Я, к сожалению, не имел возможности уделить ей много времени; все же мы поговорили. Я не спешу отчитаться перед Вами о Ваших стихах, рассчитываем одно из них опубликовать в № 10 «Смены»^{20}, но пока еще не все ясно, потому что в редакции бесконечные перемены.

Вы спросили меня в письме насчет моего мнения о планах Вашего журнала^{21}. Мне хочется дать Вам вот какой совет: не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов. Я понимаю интерес пишущей молодежи к творчеству тех, кто по тем или иным (подчеркиваю: или иным) обстоятельствам не печатался давно. Но я рассказывал Миле о том, что Маяковский говорил о Гумилеве в ответ на восторги одного из поклонников Гумилева. Неточность Ваших вкусов и задачи видна, например, по тому, что Вы назвали Мариенгофа или Шершеневича (уж не помню кого), да, Шершеневича. Он всегда был очень плохим поэтом, мелкой литературной сошкой. Об Андрее Белом особый разговор, но мое мнение заключается в том, что советским поэтом Андрей Белый никогда не был, хотя и дожил до советской эпохи. Его творчество относится к первым десятилетиям века, к дооктябрьским бурям и противоречиям.

Мне кажется правильнее и просто нужнее, если уж Вы хотите делать журнал, вести его как один из каналов современной общественной жизни и культуры. Книга Мандельштама^{22} вот-вот выйдет. Он был незаслуженно репрессирован, и выходом этой книги восстанавливается его доброе имя, но я не думаю, что Вашим сверстникам — ученым и рабочим — окажутся близкими его стихи. Поэтам, конечно, надо знать и Белого, и Мандельштама, — это уж вопрос профессиональной учебы, если хотите. А журнал, задуманный Вами, насколько я понимаю, не для поэтов, а для читателей. Вот мы мечтаем о создании нового журнала — «Поэзия». Я думаю, что сборники «День поэзии» постепенно превратятся в такой журнал. Там будет место всевозможным публикациям. Но и там главное место должно быть уделено сегодняшней жизни поэзии. Честно говоря, мне трудно Вас понять — ищущий, вдохновленный и вдохновенный геолог вдруг заболевает детской болезнью увлечения русским декадансом и модернизмом. Две эти ипостаси несовместимы — одна из них наносная, и я уж точно знаю, что это не Ваш современный облик, а как раз вот эти самые детские болезни. Я не доктор, но мне кажется, что Вы мне верите, так поверьте и выбросьте из головы все эти прожекты.

Ваш Евг. Долматовский.

P.S. Я не успел отправить письмо, и в воскресенье, 1 апреля, прочитал в газете «Литература и жизнь» очень интересную статью критика Метченко как раз на тему, о которой идет речь у нас с Вами. Прошу Вас раскопать эту газету и посмотреть статью, там много интересного и точно подмеченного. Статья вооружит Вас… против Вас же^{23}.

Всего доброго.

Южно-Сахалинск. 16.IV.1969

Дорогой Геннадий Мартович! Сегодня днем (16.IV) от Т. Кузнецова и Маринова слыхал про вчерашнее обсуждение^{24}.

Они тоже ничего толком не знают, ведь сами в то время в писательской организации не были. А я со вчерашнего дня лежу в постели. У меня давление повышенное.

Мне кажется, что нападки на Вас — дело организованное. Сочувствую, Геннадий Мартович, но нужно терпеть и терпеть. Издательство просто-напросто боится издавать Ваш сборник стихов. Не кажется ли Вам?

Геннадий Мартович, я, конечно, представляю Ваше нынешнее состояние. Если Вам сейчас тяжело работать над переводами^{25}, оставьте их или передайте кому-нибудь по-вашему усмотрение. Но если есть желание, продолжайте. Я очень хочу этого.

Одним словом, напишите о Вашем решении.

Всегда Ваш

Ким

5.V.1969

Дорогой Геннадий Мартович!

Наконец, посылаю Вам обещанные подстрочники.

У меня на работе неприятности. Меня освободили от должности. Не знаю, какую работу они мне предложат^{26}. Пока с 1 марта в отпуске. Не пишется. Поживем — увидим!

Геннадий Мартович! Моя дочь, которая передает Вам подстрочники, учится в пединституте. Она пишет курсовую работу по геологии Сахалина. Будьте добры, помогите ей литературой, которая есть у вас в личной библиотеке, или в библиотеке института СахКНИИ.

Передавайте мой теплый привет Вашей супруге.

Всегда Ваш Ким.

Магадан, 7.VI.68

Дорогой Геннадий Мартович!

Рецензию написал^{27}. Где-то внутренне я ею недоволен. Боюсь, что не очень-то убедительно. Но Вы сами поставили меня в затруднительное положение сроками. Вчера я получил верстку Вашей книжки, а сегодня утром сел за рецензию. Времени на размышления нет. И все же надеюсь, что она поможет Вам. Не могу понять, какими соображениями руководствуются Ваши издатели, ибо стихи хорошие. Можно придираться по частностям, но право Ваше на сборник лично у меня не вызывает сомнений.

Завтра улетаю на неделю в Москву, вернусь и через десяток дней — в отпуск. Но писать Вам буду, ибо хочу знать о Ваших делах, да и вообще мне доставляет большое удовольствие переписываться с Вами. Надеюсь, что при следующей нашей встрече нам будет о чём поговорить.

Всех благ

Ваш С.

Южно-Сахалинск, 30. 12. 1968

ТЕЛЕГРАММА: Новоалександровск Строительная улица 4а кв. 8 Прашкевичу Геннадию Мартовичу Прошу зайти творческую беседу ценю вашу эрудицию талант постараюсь сделать все воможное если вы готовы служить родине дружески николай максимов^{28}.

Хабаровск, 1 марта 1968

Уважаемый Геннадий Мартович!

Мне очень приятно было получить от Вас ваши вопросы о Китае — таких писем я ещё ни разу не получал. Вас интересуют «проблемы Китая», «кит. литература» и «литература о К.», по сути дела это значит, что Вас «интересует Китай». Мне кажется, что такая страна как древний Египет, более известна нам, чем Китай: — Египет весь в прошлом, в его мумиях и пирамидах, в работах Шамполиона, в изданиях его надписей, и т. д. — всё это материалы законченные, и разве что какая-нибудь могила добавит что-то «новенькое». Египет умер, и его легко изучать. А Китай жив. Китай живёт так же, как он жил и при фараонах, и живёт так по сю пору. Египет — музей, Китай жив, и это составляет самую большую трудность для его изучения. В Китай едут визитёры, видят повсюду ласковые улыбки, — Египет всегда подтверждение того, о чём сами спрашивают, никогда не слышат никаких объяснений. Единственная страна в мире, которая прочно, наглухо изолирована: с севера стена в 4 000 км, с востока и юга — море, с запада Гималаи. Китай замкнут в своей цивилизации, которая длится уже непрерывно в течение 5000 лет минимально, причём эта цивилизация вовсе не омертвела, не превратилась в удобные для рассмотрения каменные скарабеи. Мы, как известно, происходим от обезьян, и мне иногда кажется, что в те времена, когда мы вместе с дарвинистами резвились на деревьях и качались на наших гибких хвостах — китайцы уже нашли свои шелка, овевались веерами, и писали стихи на шёлковых ширмах. Мне говорили люди, долго жившие в Китае, что они порой спрашивали сами себя: а не особые ли головы, ментальность у китайцев, так ли мы понимаем вещи, как они? Наш великий синолог о. архимандрит Иоакинф Бичурин, тома коего уже столетие хранятся в Академии наук неизданными, говорит, что китайцы имеют всё, что имеет в своём репертуаре западная цивилизация, но только на свой особый манер! Я прожил в Китае 23 года, выучился болтать по-китайски, истоптал пешком пол-Китая и после всего этого опыта едва ли смогу дать вам ответ на ваши вопросы.

Книги о Китае? — спрашиваете Вы. Но китайцы не пишут сами о себе, потому что они в самоизоляции, они не хотят давать информации, которая могла бы помочь другим. Иностранцы — особенно англичане — знают о Китае больше, чем французы, католики и американцы, но англичане не раскрывают этой «души Китая» в своей литературе, так как больше всего заинтересованы в доходах от Китая. В течение XIX века иностранцы лезли в Китай. М-р Кук, корреспондент «Таймса», в 50-х годах XIX века писал, что проблема Европы в Китае — это «каждое утро одевать сотни миллионов китайцев в штаны и куртки английских мануфактур». Не вышло! Китай сначала открыл двери перед этими коммерсантами, но, пройдя туда и пробыв там 150 лет, иностранцы встретили там нечто специально специфическое: пассивное сопротивление. Китаец вам никогда не откажет, не скажет «нет», но он и тут — на этот раз в 1945 году — сделал так, что все иностранцы ушли из Китая, оставили там дома, банки, пароходы и т. д., а любезные китайцы не приняли даже их одежды и остались облачёнными в свой синий хлопок цвета вечного неба. Уважающие покой своих могил китайцы, чтущие память жертв своих предков, в ночь новолуния весеннего месяца — крестами и памятниками русского Харбина вымостили набережную у яхт-клуба на берегу Сунгари; все могилы иностранцев выбрасывали на свалку по всем городам Китая. И Китай продолжает стоять перед миром такой же закрытый, неизвестный, многомиллионный — лично я неизменно называю цифру его населения — в 1 миллиард. Китай взял от иностранцев, от европейцев всё — от старых моторов для своих лодок, которые бегают по 200 000 км кантонских каналов, от старых шасси, на которых стоят кузова, похожие на коробочки, от термосов, которыми они заменили свои фарфоровые чайники в плетеных корзинках — и до атомной бомбы. А иностранцев в Китае всё равно больше нет!

Воевали они, китайцы, против «чужих»? Нет. Один из важнейших принципов их в международной политике — это «и-и-чжи-и»: «одним варваром свалим другого». В дневнике Ли Хун-чжана, последнего канцлера старого Китая, писанном на английском языке, я читал, как это было сделано. В конце XIX века тот же Ли Хун-чжан (награждённый даже жёлтой кофтой) затеял войну с японцами — «карликами из Тихого океана», и те влезли на полуостров Ляодун, в Восточном Китае. И Ли Хун-чжан пишет, что это он заключил договор с Россией о КВЖ-дороге, пустил русских к себе, чтобы столкнуть их с Японией. Прошло 50 лет, китайский политик спит в своём гробу, в своём последнем и вечном строго охраняемом жилище, а русские сделали то, что хотел Ли Хун-чжан — выкинули япсов^{29} из Ляодуня, а КВЖД вернули Китаю.

Все нашествия монголов и манчжуров в Китай кончались тем, к чему направлен другой основной метод Китая: метод шелковичного червя. Как шелковичный червь съедает тутовый лист — так точно Китай обходится со своими завоевателями. Нет больше манчжурских властителей в Китае — их потомки, с иероглифом в имени, значащим «великий князь» бегают рикшами по Китаю. С Осеннего восстания в 1644 (?) году и до сих пор китайцы едят сладкие лепёшки, вспоминая, как в такие лепёшки вкладывались приказы о восстании.

Вы хотите знать о величии Китая? Там есть «Сань-цзяо» — «троеверие» — буддизм, даосизм и конфуционизм, которые не спорят друг с другом. Каждому — по вкусу. Китайцы не верят в смерть — они любят жизнь — и души покойных живут «на Западе». В каждом городе Китая есть лавки — продают в них одежду, обувь, обиходные вещи, вплоть до телевизора, автомобиля и сейфа — всё из бумаги. Сжигая их в определённые дни, китаец доставляет своим покойным в «том» мире всё, что нужно для «жизни». Особенно теперь пользуются успехом транзисторы. Есть и «загробные деньги», и каждый почтительный сын может своим родителя на тот свет переводить аккуратно постоянное содержание.

Китайская литература? Есть и такая — это вся классика. Книги, издаваемые по 500 лет, пьесы в театрах, идущие по восемьсот лет. Чайная в Шанхае среди озера, где сидит старичок и наизусть читает классический роман в 240 глав — «Троецар-ствие», писанный в XIII веке, это «Шо-шу-ди» — «говорящая книга»; книга, буква — священны, я застал ещё в Китае стариков, которые по послушанию подбирали на улицах клочки бумаги с буквами и благоговейно сжигали их…

Китай необъятен по своим общественным, социальным обычаям и приёмам. Помните чеховского Ваньку Жукова, ученика сапожника? Китайский Ванька поступает к мастеру в обучение по договору между его родителями и мастером, под наблюдением обувной гильдии. Ему положены спальное место, еда, платье, баня недельная, парикмахер, небольшая зарплата. Он учится, становится подмастерьем, мастером. Жалованье ему платится малой частью, остальное копится у хозяина. Кончается срок обучения, хозяин устраивает «цинкэ» (выпуск) и произносит речь: ты — мастер, решай сам как хочешь работать: самостоятельно либо со мной? — Самостоятельно? Тогда вот тебе твои накопленные деньги — теперь ты со мной в компании. И несть предела таким обычаям, кооперации, денежным кредитным обществам и т.д.

Вообще, имейте в виду, что Китай — это единый колоссальный массив мирного человечества, воспитан в нём каждый персонально, обработан конфуцианством, одно из главных положений которого гласит: не учи других тому, чего не знаешь сам! Китай для европейца, а для нас и того пуще, дебрь сплошная, сложная, приспособленная при этом для удобной жизни. Я удивлялся, почему китайцы так толерантно относятся к живущим у них в стране иностранцам, почему они позволяли им делать всё, что хотят? И понял это, найдя у Лао-цзы в книге «Дао Де Дзинь» такое положение: «Великая страна (читай — Китай) при сношении с Малой страной (это другие страны, в том числе и Советский Союз) должна быть внизу, а малая — вверху. Тогда малая страна довольна, что она — «старший брат», а великая тем, что она великая», и т. д.

Обрываю письмо моё — оно может быть бесконечно.

Чувствуете ли Вы ту огромную дистанцию между нашей страной и Китаем? Чувствуете ли сложность, необыкновенность этой страны, которая утоляет в жар самую большую жажду — тёплой водой, выражение которой «ю гун-фу» (по-нашему: «есть у меня свободное время») по сути значит: «у меня есть время поработать», страну, где подчас круглый год снимают урожай, сея по климату и сезону одни злаки за другими, где на поле своём хозяин, идя по водоподъемному колесу, вливает в свои грядки по 300 бочек воды в день. Европа должна учиться у Китая и безмерным трудом брать с него пример организации спокойной жизни…

Вот что я хотел Вам сказать на первый раз.

Вы захватили меня Вашим вопросом, когда у меня было как раз «ю гун-фу» — и вот сколько Вам написал. Теперь задавайте вопросы более конкретные. Я Вам отвечу. Из наших вопросов и ответов будет возникать книга.

Я вам пришлю свою книгу «Путь к Алмазной горе» — историю Китайской революции, — но Вы мне её верните.

Вс. Иванов.

Москва, 2 января 1968

С наступившим тебя, старик!

Я не побывал в Румынии и в Болгарии. Листья падали на московских бульварах. На скамейки. И в лужи. Это тоже было неплохо. А гонорар мне действительно не помешал бы. Особенно, если учесть, что два месяца я плаваю в медной луже.

Как ни странно, но я поступил^{30}. Честно говоря, я этого не ожидал. Ибо у меня не было и того программного минимума знаний… А на экзамене по литературе я сказал пожилому мужику:

— Гладков: Знаете… не читал и не хочу.

Он поставил мне тройной, и я пошёл, как с собственных похорон. В зачётном листе стояла подпись — Гладков.

Это был Гладков-младший, но всё-таки я поступил и вот сейчас не могу войти в колею, соответственно, ещё ни разу не раскрывал учебники и т. д. Но гимназия эта — весьма халтурное заведение. Раз в неделю «творческий» семинар. Зимой — раз в неделю вечерняя лекция. Поэты и поэтессы большей частью позорные. Девиз семинара — ни дня без строчки. И самое главное: нам, первокурсникам, достался Лева Ошанин. Нет! Ни Наровчатов и ни Мартынов не взялись за нас. Лев — хороший мужик, седой и респектабельный сноб, конечно, но не поэт. Знает много. Столького же боится. Среди ребят: двое интересных москвичей-рационалистов (Шпигов и Сергеенко). 17-летняя девочка с Украины белокурая полька — Лада Одинцова. Свой размер — «литавр». Хорошая образная система. Немного Лорки + Тычина, но интересно. Литавры не читает, а поёт. Раскололись на две группы. Всё по-школярски и уже тускло и вязко.

«Лифты» постараюсь достать. Они уже прошли. Работаю внештатником на радиостанции «Юность». По крайней мере интересней, чем в газете. Было много интересного чтива: Булгаков, Мандельштам, Ахматова, Солженицын. Подборка старого «ЛЕФа» и т. д. Из фильмов — «Мужчина и женщина». Вот такие новости. Намедни слушал Беллу. Она отошла, но чувствуется, что она съела ведро горчицы.

Такие новости.

Что касается меня, то недавно был у меня маленький переворотный момент. А поэтому… я постараюсь выбрать что-нибудь не очень стыдное и пришлю подборку. Что касается местных газет, то я только там и публиковался.

Постараюсь прислать тебе и что-нибудь интересное. Есть ли у тебя «Реквием» А. А.? И что бы ты хотел из Мандельштама? Что бы тебя ещё интересовало? Например, Камю?

Пиши. Если твой адрес не меняется, то на конверте не ставь. Мой пока верный. Это относится к поэме «стучи по дереву».

PS Я рад, что ты написал.

PPS Хотел бы почитать что-нибудь твоё.

Твой Д. Савицкий

Москва, 6.3.1968

Привет!

Старик, после России Блока, после «…все перепуталось и некому сказать: Россия, Лета, Лорелея» (О. М.), после цветаевского «Россия моя, Россия! Зачем так ярко горишь?», после всех единственных и немногих прекрасных стихов от Пушкина до Смелякова — писать о России? Нет! Можно писать «про» и «в», но тема так нашпигована миллионами «поэтов», что ей-богу, никогда не возьмусь и не буду.

О. М. писал: «…все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первое — это мразь, второе — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу их бить палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чая и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».

В том-то и дело, что прохиндейство многих сделало из литературы и журналистики невообразимый гибрид. Писать по соцзаказу честно только статьи. Подводить вдохновение, этого пугливого сверчка, к пишущей машинке гонорарного отдела так же пошло, как выставлять свою жену в голом виде для платного обозрения прохожих…

Событий много, хотя я умышленно пытаюсь пропускать их сквозь пальцы: идет верстка и вокруг нее полемика «можно-не-нужно» книги Мандельштама; четырнадцатого числа, несмотря на запрет, у памятника Маяковскому должна быть читка; познакомился с интересными парнями, когда-нибудь из-под крышки гроба их напечатают и признают гениальными. Музыка, моя болезнь. Записал прекрасную пластинку — «Айдл момент» Грэнт Грина, синего гитариста, его пятнадцатиминутная пьеса, напоминающая сдвоенные ночные шаги, заставит меня снять еще один короткометражный фильм. Кто-то видел пластинку Бартока с обложкой Пикассо… Самое главное событие — не пишу. Не умышленный тормоз, а удивленный взгляд — зачем? зачем так? зачем плодить серую посредственность? Но я всегда бросаюсь в противоположность: все очерки пошли сразу в ритмической прозе. Прошел, чему я безмерно рад, мой очерк о Цветаевой. И вообще писать можно в двух случаях: когда у тебя железная позиция (канон всех взглядов) и когда у тебя горячка (ход слепым конем).

Мне не хватает душевных сил переродиться, и я ушел в ожидание.

Ты можешь думать о никчемности сей городской жизни, но это будет не важно.

Дело не в том, что поток информации (разнокачественной) давит и лезет, дело в том, что началась сопротивляемость давлению извне и нужен другой, внутренний поток, на своих кругах, другими словами — нужно моральное обновление и очищение. Ведь как зыбки стали собственные нормы честности, порока, тщеславия, лени, равнодушия… как ненависть рождает отчаяние, как запертость рождает сон…

Из этого трудно выйти, нужны географические или эротические сдвиги и нужно опять исправлять двойку по неусвоенному предмету молчания.

Я думал, летом все изменится, начну ездить в командировки, а в октябре — Польша… И все равно я никогда бы не захотел переиграть свою судьбу…

Теперь о делах: напиши воспоминания о своей поездке в Болгарию. Напиши так, чтобы было 40 % фактов, но напиши лирическую прозу. Включи туда три стишка и пришли. Это пойдет на иновещание. После разговора с одним «дядей» я узнал, что отравлять тебе по почте Осипа глупо. Поэтому гони ко мне какую-нибудь оказию, и я передам. Мой телефон К-9-49-29.

Я сейчас еще посижу и отберу что-нибудь из стишат, написанных в армии и в этом феврале. Может, что-то тебе и подойдет. Не обращай внимания на мое настроение — я из тех людей, над которыми доминирует цвет воздуха.

И еще одна выдержка из О. М. «…для меня в бублике ценна дырка. А как же быть с бубличным тестом? Бублик можно слопать, а дырка останется. Настоящий труд — брюссельские кружева. В нем главное то, на чём держится узор: воздух, проколы, прогулы…»

Твой Д. Савицкий.

P.S. И все-таки я уверен, что хандра моя — это результат учебы в этом институте, где идет дрессировка литсклочной деятельности^{31}.

Москва, 30 марта 1968

Я, наверно, слегка впустую ошарашил тебя телеграммой? Но увы! Всевечный радиобардак: передачу мою о тебе, а вернее, «письмо к тебе» с твоими стихами сняли и переставили на сегодня-завтра. Так что, какое окно во времени она займёт я уже не рискую сказать.

Твои стихи я отдал Борису Вахнюку, он сделает общую композицию и отошлёт на радио Софии. Так или иначе твои стихи вышли в эфир и важно ли то, что ни ты, ни я их не услышали? (Всё-таки я думаю, что они будут 2-го числа в 15 ч.)

Далее — дикое время, какой-то неимоверный наплыв дел, очерков, экзаменов, забот — свистопляска чёртова! А финал только в мае. Поэтому пишу тебе так по-кретински кротко. ВСЕ НОВОСТИ ПОТОМ.

Старик! Я рад выслать тебе словарь и всё, что ты захочешь, но в реальности это выглядит так: последние деньги были у меня, когда я, сдав бутылки, отправлял тебе телеграмму. С тех счастливых и благих дней и до 2-го мая я — иждевенец, тунеядец, нахлебник и стиляга! Родное моё радио сняло в марте 5(!) моих передач. Так что, старик, шли пятерку, говоря в лоб, и я достану все наивозможное по Болгарии.

Сейчас хоронят Гагарина. Вдоль улиц — народ, посерёдке пусто, плюс поплавок милицейской машины: «Всем сойти с проезжей части… всем…» Окна впервые распахнуты настежь и в них гроздьями висят люди, просвечивают старушки и дети. Люди на улице стоят под траурными флагами и… смеются. Как невозможно оторвать их от жизни! Только пьяные и старики смотрят как-то сквозь и мимо. Траурные флаги, толпа, свистки, пивные бочки…

ПИШИ!

Твой Д. Савицкий

Москва, 12 мая 1969 г.

Пишу в неизвестность. Самолеты ли не долетают, исчез ли ты, или еще какие невероятности, а может просто — разминулись мы — факт один: не приходят в Лихов-сити^{32} письма с сахалинским штемпелем.

Но всё-таки — вот он я! Привет!

Краткое содержание предыдущих глав сурово: год назад, летом я лежал у черной воды псковского озера, курил суперрояль, варилось на костре кофе и плавало над водой брюхастое облако. Каникулы мои не затянулись — хозяйка выгнала нас, и я вернулся в Москву, в август, в жару. Прекрасным солнечным днем, в Лучниковом переулке, потягивая светлое пиво, я вдруг начал подыхать — думал сердце. По истечению почти года я узнал, что это не сердце, а оборванные веревки нервов. Но тогда я этого не знал и медленно свихивался. Удар в лоб я получил при обсуждении в институте моей повести «Эскиз». Я был определен как формалист, натуралист и левач. Кстати, повесть была эскизной, лояльной, сложной и в защиту человека. Моя глупость — в спешке. Надо было ждать, выбеливать, дополнять, а не лезть на рожон с неукрепленными флангами. В те же чёрные времена я влез в долги, нарвался на хищную и глупую бабу и начал упорно деградировать. Это заключалось в такой штуке, как потеря воли. Нет, это не психопатство. Это очень суровая штука, раздвоенность, полусмерть, нытьё, сплошные минусы, ноль действия. Зимой я уже был в больнице, но быстро очухался, бегал по прекрасному парку, глазел на замок А. Дункан и разговаривал со 100%-ными психами. Очень занятные люди. Все было отлично до тех пор, пока я не выписался. Обстоятельства моей жизни были прежние и я впал в них. Как в прежнюю болезнь. Так длилось до недавнего времени, я счел год пропавшим и стал ждать лета, дачи и солнца. Всё это на носу. Но со мной же весь арсенал прежних невзгод: долги, исключение из вуза за профнепригодность, поиски работы и одиночества. Но я уже выправляюсь, уже бью с правой, а скоро и левая будет работать короткими свингами. На осень я планирую полную загруженность работой, пускай это будет прежняя малоинтересная работа, но причина, родившая мою психостению, называлась бездеятельность. Я получил комнату, вот уже два года работаю на радио вне штата и существую на укороченном балансе. Если выгорит — август, сентябрь проведу в экспедиции по Прибалтике. Если нет — буду жить на даче, на Акуловой горе, писать и бродить по лесам. Таково моё жизнеописание.

За это время я почти весь ушёл в прозу. Начал две повести, сценарий, написал несколько циклов стихов. В печать не идёт.

Да и после небольшого набега на редакции меня охватило отвращение к системе тарана. Да, я готов признать, что специальность моя дерьмовая, но менять её уже поздно. Надо жить, выжить, пережить.

Москва всё та же — языческая грешница. Жарко, скучно. Осталось три экзамена и переаттестация. Открываю для себя антику, Шекспира, философов. Много планов. Но ещё нет равновесия — слишком мощным ударом меня выкинуло из жизни.

Меняется понимание работы. Кончилось отравление Пастернаком, Мандельштамом, Цветаевой. Уже проявляется в фотографической ванночке сознания необходимость нового. Да, чёрт возьми — свежести не хватает слову!

Очень трудно рождаться второй раз и сознательно. Предоление себя — вещь ежесекундная и мучительно напряжённая. Выйдет ли?

Буду рад, если ты объявишься. Мой тел. 299-49-29. Мою маму зовут Ирина Юрьевна. От неё ты можешь всегда узнать, где я. Если ты не приезжаешь в этом году — пиши. Порою охота повеситься, но порою хочется взвыть от радости, что все так сложно и тяжко.

Твой Д. Савицкий

Москва, 2 июня 1969

Старик, я рад, что ты объявился и жив.

Сейчас я уезжаю в деревню Николина гора на все лето и поэтому сразу не могу ничего тебе выслать. Осенью я разыщу тебе болгарских поэтов, благо у меня теперь есть знакомый болгарский поэт — он поступил к нам в прошлом году. В деревне я буду крутить для малолетней публики фильмы, шататься по лесам и писать. Таков мой невеликий план. Я очень долго не писал и теперь надо нырять глубоко и надолго. Потянуло меня на драму, на гротеск-сатиру и на чистый формализм.

Теперь позволь мне поругать тебя за повесть^{33}. Я думаю, ты не обидишься. Дело в том, что наша склонность к прекрасном часто оборачивается для нас пинком в зад. Я ждал иного от твоей прозы, ведь всегда, когда поэт начинает писать по диагонали он переносит в строчку чисто поэтическое видение мира, свои образные приемы, насыщенную эмоциональность. Обнажая суть повести, я вижу сильного мужественного парня и его долгий ход к женщине, его чистоту по отношению к другой женщине, тоже прекрасной и столь похожей, но он бережет себя, оберегая в себе ту — другую, и живет привычной сложной жизнью среди камней, моря и ветров. Сюжета по существу нет. Я за бессюжетность, но бессюжетность обычно оправдана внутренними вещами: психологизмом, нарочитостью формального отсутствия сюжета. У тебя сюжет живет в эмбрионном виде — т. е. он не вызывающ, не колок. Действие повести замыкает собой неизвестный читателю предполагаемый круг «было — нет, верю, что будет — есть», 99% мировой литературы идет по этому кругу и приходит в гавань найденной любви. Но я не про то, что это плохо. Все, что есть, уже было в Риме и Аттике. Мы не изобретаем новых сюжетов (т. е. новых нитей человеческих отношений), мы играем все на той же семиструнной гитаре, но у нас свой строй струн, своя тональность и свои песни. Я определяю качество каждой прочитанной вещи по тому: прибавила ли она мне, убавила ли, или — оставила в нетронутости. Я читал тебя и ругался. По-моему, ты здорово поспешил. Твои минусы — прежде всего форма, вся эта пофамильность, подряд идущие повторы имен, чисто профессиональные геологические определения, на которые ты здесь не имеешь права, потому что бросаешь их небрежно и многозначительно. Это то же самое, как если бы какой-нибудь герой Параллелограммов бросал газировщице: — Алтональ шестого порядка спонтирует с утра.

Я не получил эмоциональной информации, я только немного узнал, какая у вас погода. Затем, твои герои однобоки, когда появляется в конце чисто минусовый тип в гостинице, я уже не верю. Нет людей из одних минусов или плюсов. Все мы — комплексы, и в этом наша человечность. Я пишу тебе, а на окне крутится пластинка Гершвина: опера «Порги и Бэсс». Бэсс — прекрасная, высокой души и огромной эмоциональности баба, но она наркоманка. Этого достаточно для того, чтобы я верил. У меня есть прекрасный человек — Алёна. Когда я познакомил её с одним своим другом, который разрывается от талантов, она насторожилась. И только когда он в чём-то лажанулся — она поверила в него.

Твой наибольший грех — язык. Особенно диалоги. Они нарочиты. Попробуй произнести их вслух. Ты услышишь, что они звучат по-книжному.

С первых строк я уже знал, чем кончится повесть. Это тоже твоя вина. В то же время я понимаю, что ты обязан был высказаться. Мне это очень знакомо. Я сделал то же самое и написал такое! — что теперь не знаю, с какой стороны подходить к собственному ребенку. У тебя, слава богу, все ограничивается этикой и натуральными отношениями. Я же погорел на вещах социальных, меня били и за натурализм, и за слабость, и за поспешность. По-моему, надо писать, имея перед собой некую сверхзадачу для каждой конкретной вещи. Так один знакомый мне режиссер ставил ординарную классическую пьесу «Проводы белых ночей». Сюжет? Парень бросает девку, он аморальщик, но находит в себе силы жить. Он по пьесе — сволочь. Мой режиссер сделал из него положительного героя, поставив одну фразу сверхзадачи: обжигайтесь, ради бога, обжигайтесь!

Если бы это был не ты, я бы ругался до вечера. Но сейчас самое главное в том, что ты не молчишь — работаешь. Вот и всё.

Следующим летом у тебя будет столь же благоприятный случай разнести и меня.

А пока. Несмотря на то, что я уезжаю, пиши.

Я буду часто навещать Москву^{34}.

Твой Савицкий

P.S. Нет ли у тебя возможности достать трехтомник Мишеля Монтеня?

Москва, 9.09.1969

Дорогой Геннадий!

Я очень рада за Вас. Мне было бы радостно прочитать «Столярный цех»^{35} вообще, кем бы ни был автор, а то, что написали это Вы — вдвойне приятно. Должна сказать Вам прямо: то, что Вы до сих пор писали, явно написано человеком талантливым, хотя и не всегда по-настоящему интересным. Эту повесть написал человек интересный, от нее можно вести отсчет серьёзной писательской судьбы. Это, конечно, на мой взгляд и хотела бы здесь не ошибиться. Во всяком случае отдельные главы я читала с восхищением и даже завистью…

Сережа^{36} тоже только что прочел повесть. Он говорит, что интересная, хотя находит её излишне фрагментарной, и, кажется, «Двое на острове»^{37} ему всё-таки нравится больше. Мне же представляется, что между ними бог знает какая пропасть. Словно до «Столярного цеха» человек просто жил, а теперь всё отбросил, пошел сам, и шаг сильный и уверенный.

Дай Бог и дальше так идти.

Я хочу «Столярный цех» попробовать показать в «Юность» Озеровой. Если не возьмут — подумаю, куда стоит ещё.

И еще о «Столярном цехе». Это у Вас как день рождения. Могут быть еще повести лучше, могут — хуже, но состоялся уже писатель. Поэтому отныне можете относиться к себе с большим уважением.

Всего Вам доброго, привет от Сергея.

Г.

Москва. 2 января 1970 г.

Старик! Вода, которая утекла за всё это время, столько накрутила на наших турбинах, что неудивительно, что некоторые винтики поистёрлись. Наше дело только в одном — чтобы свет горел, а посему неважно «как», важно «чтоб» — смазка, капремонт, починка проводки, эт цэтэра… Дай нам бог прожить хоть столько же и не стать стонущими маразматиками, дай бог нам спокойствия, трезвости и равновесия…

Новый год был похож на свидание с женщиной, о которой так много слышал и думал, что когда она пришла, то была уже материально неинтересна, отсутствовала в первой системе, переместившись во вторую — в чисто фантазирование, толкование, в область чувствований и желаний.

Но было что-то радостное в кончине 69-го, трудного до чёртиков, многословного, неустойчивого и стонущего от собственных несчастий и бед. Это был год мучительных самопоисков, открытий, от которых лёд ворочался в животе, решений, которые рассыпались мгновенно, перестраиваясь в новые, и в свою очередь… Я болел в декабре прошлого года: психастения, выдуманная от одиночества, неудач, самокопания, боязни смерти.

Жить страшно!

(Не трудно, плохо, тяжко), а прекрасно, потрясающе прекрасно и жутко.

До поры, до времени нам все прощается: слабосилие, обман, бестолковость, но настаёт тот самый день, когда все долги, все грехи и прегрешения — сплошным обвалом летят нам на голову, и вот тут надо устоять, выстоять с проломленным черепом, суметь дать ответы на все вопросы, возможное исправить и жить дальше.

Бренность заедает меня время от времени, мешает принимать решения, двигаться, работать. Вспоминаю слова Цветаевой: «…всё на этом свете важнее нас…» и сижу над чистым листом и не могу и опять сижу… Всё время, не входящее в процесс работы, в процесс складывания слов и выворачивания души, все это огромное — в сравнении — время, оставляет у меня ощущение то ли праздности, то ли никчёмности, но какой-то расхлябанной муки. Хотя я и знаю, что это время тоже рабочее, не внешнее, но не хватает отдачи, полезности, причастности. А ведь всё, чёртов ребёнок, понимаю и тыщу теорий построю… Институт? Это был и есть корабль, на который приняли, пообещав берега Африки, сладкие плоды Таити, женщин, говорящих на суахили и финишный приз в ассигнациях. Но как только исчез берег, и море, кишащее трупами, сомкнулось вокруг нас, боцманы и офицеры стали сбрасывать за борт мечтателей и фантазеров, а заодно неверующих и слишком трезвых. Чёрный пиратский флаг со скрещёнными авторучками взвился на рее, и огласил небо и воды зычный рык капитана: «Кто не с нами, тот против нас».

Аве Мария, дева порочного незачатья! Ты стоишь у фасада Мюр и Мерелиза в тёртой дублёнке и тёртых джинсах, волосы твои льются по плечам, и чёрная сигаретка прилипла к губе. В протянутой твоей руке лежит извечное «забудь», как пятак неимущему, и вся ты есть цифра 2, на которую делится род человеческий, убегая в потомство, прячась там в детях от парчовых дрязг, кирпичных угроз и игольчатых обид…

Куда нам жить, старик, кропая свой акростих, который станет пеплом, стоит только захотеть кому нажать чего… Вымирающая каста идеалистов, мы живём в напрочь материальном мире, так не лучше ли тачать сапоги, варить пиво и печь хлеб? Кому останется в наследство наш чисто отмытый крик, наша боль, спрятанная в парной рифме. Что мы можем утверждать, когда всё утверждённое живо ещё от греков, от египтян, от графа Толстого? Что мы? Новейшая форма эмоциональной информации или робинзоны среди пятниц? А может мы сами пятницы?.. Но не верь мне — я не столь отчаялся. Больше того, я стою на пороге утверждения: мир высок и прекрасен. Для тех, кто достоин его. Я рожаю себя и вынашиваю, очень редко прибегая к анастезии. Я хочу утверждать, и знаю, что я прав.

.............................................................

Летом, отвечая на твою книжку, я написал тебе письмо и не отправил.

Это была огромная рецензия, разгромная и жестокая. В то время я сам переживал обвал своей повести, прозрев позже, чем меня за неё стали скидывать за борт. Сейчас всё на местах. Пишется редко, но по-новому, и я этому рад. Да, я не знаю всех трёх карт, но одну я увидел.

Сколько ещё отпустить себе времени на лепку и чистку?

Год мало. Значит, 2–3? Но в это время иные прощались с жизнью. Сделав своё. Успев. Происходит какое-то наложение руки на действие. Именно действовать сейчас труднее всего. А ведь действие первично. (Не вдавайся в первичность намерений, желаний). Одно я знаю — нужно жить, ища равновесия, нужно добиться спокойствия изнутри.

..............................................................

Книги: Джойс, Фрейд, Тарковский, Булат, Бергман, проза Б. Л., Монтень, Плутарх, Толстой. Джойс — ранний, вначале скучный, потом — ошеломляющий точностью, профессионализмом, краткостью. Фрейд — в основе своей приемлемый, до немоты неожиданный, врачующий, в то же время мерзкий, грязный и нежелаемый. А. Тарковский, последняя книга стихов «Вестник» — единственно живущий из великих, достоин любви и преклонения. Булат с умной и благородной прозой в «Др. народов», выходящий на новый путь. Бергман — сценарии, интел. шаманство, образы, растущие из подсознания — порождение городов и века. М. Монтень — наркотик и эликсир, мудрый и спокойный, великий и значимый. Плутарх — сказочник, кровавый, нравоучительный. Толстой, не съеденный мною, как глыба в горле. Фильмы: «Корабль дураков» Стенли Краймера — высшее, что я видел, включая «Блоу ап». Живопись: Гончаров, Куперман — театрализованное виденье, души, вымазанные белилами, как амброзией.

Той зимой — был в больнице. Весна — несостоятельность жить. Лето — жизнь в лесу с детьми, лагерь, солнце, трава, отдых, ноль слов и та же роющая работа изнутри. Осень — надежды на здоровье, броски в стороны, одиночество, расшатанное, как зуб. Зима: цикл стихов, перебеливание старых, проза, задумки, уже видимый выход из туннеля. Здравствуйте жить! Я рад, что ты объявился.

Заказал для тебя в Болгарии стихи. Жду.

Когда приедешь?

С Новым!

Д.

Вологда, 25 сентября 1972 г.

Гена!

Вот и укатили веселые и какие-то безалаберно-радостные дни нашей поездки по Сибири^{38}, стали уже частью воспоминаний, и воспоминаний, надо сказать, светлых.

Я уже весь в делах, в работе, добивал свою «Оду огороду» под свежими впечатлениями поездки, и добивал, и добил, несмотря на то, что со здоровьем все ещё худо — нельзя контуженому пить и волноваться, но как же без волнений и выпивки проживешь?

Закручиваю все свои дела, а их, как всегда, куча, и мы с женой отправляемся на юг, в Сухуми набраться сил и здоровья. Я совершенно не умею отдыхать, быть без дела, забот и хлопот — вот и поучусь этому у современных рационально устроенных интеллигентов.

Посылаю тебе обещанный отрывок^{39}, он мне кажется не совсем детским, но смотри сам — не подойдет, выброси в корзину, горя мало.

Вся эта штука или, скажем, большая новелла, наверное, будет печататься в «Нашем современнике».

Начал читать книгу Жени Городецкого^{40}, прочел три главы — мне нравится, на юге дочитаю — напишу ему, а пока кланяюсь ему, геологу, попавшему на север в модельных туфлях! — а также Валерию и всем, кого я там знаю. Перестал ли Женя сипеть? Я дак все еще сиплю.

Прислал мне Н. Н. Яновский^{41} книгу о Сейфулиной, отменно изданную в «Художественной литературе», с хорошим, бодрым, очень меня порадовавшим письмом — настоящего человека, да еще глубоко культурного. Настоящего солдата трудно убить и еще труднее повалить, — когда уже местные культуртрегеры и подручные им шавки в модных галстуках и кушающие из отдельных буфетов поймут это?

Ну, низко кланяюсь Сибири! Крепко жму руку и долго буду еще жить добрыми воспоминаниями о нашей доброй поездке.

С приветом — В. Астафьев

Мой настоящий адрес: 160004, г. Вологда, 4, ул. Ленинградская, 26. Кв. 12.

2.10. 1972

Дорогой Гена!

Я нахожусь в Гагре, в доме творчества, отдыхаю, набираюсь сил, и жалею, что раньше не догадывался это делать. Сюда мне переслали и твое милое, похожее на тебя письмо и книжку с такими замечательными стихами (короткими), а два стиха про черемуху я считаю просто шедеврами и помещу в мою «антологию», которая всегда в моем кармане и из которой я, к сожалению, так и не смог вам всем почитать ничего в поездке по Сибири из-за пьянки. Книжку «Последний поклон», как только я вернусь домой (10-го ноября), тут же тебе пошлю, а пока поздравляю с надвигающимся праздником и желаю всего хорошего.

Получил ли Женя Городецкий мое большое письмо? Не хотелось бы, чтобы оно потерялось или попало в чужие руки.

Кланяюсь всем твоим близким. Поклон уже заснеженной Сибири, а мы здесь еще купаемся! Вот ведь какая распрекрасная у нас земля.

С приветом, В. Астафьев.

Свердловск. 31.V.1973

Уважаемый Геннадий Мартович!

За всяческой суетой вот сейчас лишь собрался, наконец, написать Вам, — извините, пожалуйста, за эту задержку!

С рукописью Вашей всё в порядке: у нас её заново прочитали, пришли к выводу, что Вы действительно очень много над нею поработали. Все наши замечания, по сути, реализованы; осталось теперь только чисто по-редакторски подготовить её в печать. Включили её в план и, более того, в рекламу будущего года; по предварительной раскидке в отделе (сдаём сейчас 11-й номер, тут хочешь не хочешь задумаешься о годе будущем) отводим под повесть 3-й номер^{42}. Это пока, конечно, ориентировочно: возможны какие-то сдвиги, которых, однако, может и не быть.

Молодогвардейская «Фантастика 73–74» выйдет, видимо, уже в будущем году, не иначе. Где-то в июне Клюева обещала заняться вплотную этим сборником; значит, к концу июля я, видимо, уже получу от неё какие-то вести. В том числе — и по Вашей повести. Тогда же пересообщу их Вам.

«Новосибирск. У Дергачева. 1973» — в конце повести в журнале мы, скорее всего, оставим, в отделе у нас, во всяком случае, никаких теперь претензий к такой подписи нет. В «дезезонаторе» «е» на «о» переправил я — от некомпетентности; теперь буду знать, спасибо за науку. Думал, что это от «озона».

«Недостающее звено» не читал, но надеюсь скоро прочитать: с месяц назад удалось пополнить этой книжкой свою коллекцию. И, поскольку уж об этой коллекции речь, — не могли бы Вы мне все-таки прислать «Двоих на острове». С тех пор, как узнал от Вас о том, что там есть и фантастика, — ищу, однако посейчас не нашёл. Буду весьма и весьма признателен Вам.

Новые вещи непременно присылайте, журнал кровно заинтересован в хорошей, интересной фантастике, а вместе с журналом кровно заинтересован и я. Кстати: вроде бы наклёвывается у меня коллективный сборник фантастики для Пермского издательства, — если только они не перерешат, это, к сожалению, не исключено. На 74-й — начало 75-го года. Может быть, Вы подошлёте мне что-нибудь и в расчёте на этот сборник? И, кстати, если вдруг сорвётся со взятой нашим журналом повестью в «Мол. гвардии», в этом случае — которого я, поверьте, вовсе не желаю! — я мог бы попытаться дать её вот в этот, пермский сборник? У Вас не возникло бы возражений? Я помню, что Вы говорили о «На суше и на море», но ведь там, насколько я в курсе, стараются давать первые, не апробированные в журналах публикации. Хочу попробовать сделать этот сборник из вещей, которые нравятся мне самому, а Ваша повесть как раз из их числа…

Вот пока вроде и все. Всего вам доброго, пишите.

В. Бугров.

Вильнюс. 10.XI.1974

Уважаемый Г. М. Прашкевич!

Ваш беспокоит Ваш переводчик на литовский язык. Совсем случайно журнал «Уральский следопыт», в котором печаталась ваша повесть «Мир, в котором я дома», попал в мои руки. Повесть мне понравилась своей экзотичностью, детективными (приключенческими) элементами, и антифашистской темой. Перевел повесть и предложил её нашему республиканскому журналу «Учащийся». Главный редактор этого журнала уже познакомился с материалом и отозвался о нём положительно. По его словам, повесть можно печатать с 1-го номера 1975 года с продолжением в трех-четырех номерах — под названием «Обсерватория «Сумерки»». Просим Вашего согласия на издание этой повести. Так же просим написать нам (как можно скорее) Ваши биографические данные с перечислением Ваших повестей и рассказов. Было бы неплохо, если бы Вы сами рассказали о себе нашим молодым читателям.

Если Вас интересует личность Вашего переводчика, о себе могу рассказать коротко. Мне 26 лет. В 1971 году окончил университет гор. Вильнюса. Изучал литовский язык и литературу. Работаю в республиканском журнале молодёжи «Ряды молодёжи» старшим редактором отдела пропаганды. Пишу очерки и стихи, готовлю первый сборник стихов. Живу в Вильнюсе. Писать мне лучше по рабочему адресу. Ваш адрес я получил от редакции «Уральского следопыта».

Жду вашего письма!

С уважением, Римантас

5.07.1975

Уважаемый Геннадий!

Шлю Вам 4-й номер журнала «Mokslivis». Журналу выгодно печатать с продолжением, так что будет не четыре, а пять номеров. Перевел Ваши «Мысли непрофессионала о литературе». Статья будет печататься в городской газете гор. Каунас («Каунасская права»). Ещё перевёл два стихотворения («Журавли» и «Бранденбургский концерт»), постараюсь перевести ещё хоть два и тогда предложу какому-нибудь изданию. Первое стихотворение мне понравилось больше других, потому что оно по-литовски звучит лучше, чем другие. Договорились с журналом «Mokslivis», что примерно через полгода они напечатают Ваше «Разворованное чудо». Повесть «Шпион в юрском периоде» лежит переведенная в редакции нашей республиканской газеты «Комсомольская правда». Главный редактор говорит, что она скоро увидит свет.

Вот такие последние известия о Вашем творчестве.

Я сам только что закончил либретто для оперетты. Не знаю, что получилось. Всё ещё жду квартиру, которая нужна, чтобы быть рядом с сыном. 20 мая ему исполняется… пять месяцев! Я с женой хотел бы пригласить Вас к нам, в Литву, но пока возможности не вижу, живём: один — в одном городе, другой — в другом.

Думаю, что понимаю, почему Ваши стихотворения печатаются у вас с разными трудностями. Но это, по-моему, для Вас только плюс. Когда встретимся, поговорим и обо всём этом. Вот такие дела. Завидую вам, что столько много видели. Моя мечта — побывать на Дальнем Востоке, на самом краю света. Только очень трудно получить такую командировку…

Поздравляю с весной. Пусть она будет для Вас не только весной природы, но и весной больших успехов и удач в творчестве!

Rimantas.

2.3.1975

Дорогой Геннадий!

Не удалось сразу ответить на Ваше чудесное письмо. Но… лучше поздно, чем никогда. Хочу выразить Вам всю свою симпатию, хотелось бы подарить Вам свой последний роман «Фаэты», не знаю, есть ли он у Вас. Пока экземпляров не выкроил, но просил книголюбов достать мне это моё произведение. Во всяком случае был бы очень рад, если бы Вы прочитали его.

Теперь о деле. Хочу просить Вас, как член Совета по работе с молодыми СП РСФСР, объединить группу сибирских фантастов.

Мы только что выпустили сборник молодых фантастов под эгидой СП РСФП (моя инициатива, забота и предисловие) — это НФ № 16 издательства «Знание».

Не исключено, что мы повторим этот наш опыт. Благоприятные переговоры ведутся с «Молодой гвардией». Нам нужны произведения сибиряков. Это — Ваши сотоварищи по книге Западно-Сибирского издательства^{43}, это произведения ещё кого-нибудь из молодых. Помогите мне в этом. Присылайте их произведения мне или Николаю Никитичу Пронину в изд-во «Мысль» для сборника молодых через Альманах «На суше и на море». Буду признателен Вам за помощь.

Желаю всяческих успехов и процветания.

Ваш — Александр Казанцев

Москва. 22.01.1977

Дорогой Геннадий!

С громадным удовольствием познакомился я с этим долговязым бородатым и клетчатым продолжением моего бывшего 14-летнего корреспондента. Представляю, как Вам было приятно явиться к этому непрозорливому Гуревичу, сказать и показать: «Вот видите, я своего добился. Хотел стать писателем и стал». Но поверьте и Гуревичу было не менее приятно. Во-первых, отцам всегда приятно, когда дети побеждают. И вообще сверхприятно, что в этом ноющем, жалующемся, канючащем мире находятся победители, люди, сумевшие переступить через все препятствия, имеющие право гордо говорить о своих достижениях. Прекрасно, что Вы стали писателем. Поздравляю! Мо-ло-дец!

А теперь, молодец Геннадий, подумайте о следующем этапе.

Не только молодые литераторы, все люди на свете проходят две стадии. И первая: кем быть? А вторая: что сделать, будучи?

Для школьника все упирается в «кем стать»? Стать геологом, артистом, лингвистом, писателем, шахматистом… Далеко не всем удается победить на этой стадии… Но вот человек пробился. Он — уже профессиональный шахматист… для примера. Какой? Ну, кандидат в мастера. И вот тут выясняется, что всё — только начало. Он — кандидат, он участник турниров. Но вокруг другие такие же кандидаты. И все хотят стать чемпионами.

Оказывается, эта вторая стадия труднее первой.

Почему я заговорил о шахматах? Так легче рассуждать. Я бы определил Ваше положение, как кандидата в литературные мастера. Допустим, я — мастер, не гроссмейстер, конечно. И вот я держу в руках сборник «Ошибка создателя»^{44}. Будем считать, что в нем три кандидата играют на звание чемпиона Сибири по фантастике. Кто из трех?

Без колебаний третье последнее место я отвожу Д. Константиновскому. Написано длинно, с претензией на многозначительность, и о пустяке. Цитаты из Свифта — это претензия: дескать, я его продолжаю. А мелкий завистник в институте будущего — пустяк. И машины, копирующие мелкую зависть, — надуманная проблема.

Первое место в этом турнире трех я, увы, отвожу Колупаеву. Отвожу за рассказы «Улыбка» и «Спешу на свидание». У них свои недостатки, но есть человечность и психология и личные наблюдения. А Прашкевич, к сожалению, в этом турнире троих — на втором месте. За что? За то, что играл не в полную силу. Не использовал личных наблюдений, не использовал годы, проведенные на Сахалине и Курилах, не использовал Новосибирска, вот и сквозит в его вещах прочитанное. В «Мире» чувствуется что-то из «Секретного фарватера» Платова, а «Чудо» напомнило мне «Круглую тайну» Шефнера… но там эта тема лучше, потому что она на ленинградском материале. Она личная, шефнеровская.

Не думаю, что надо разбирать подробно. Есть у Вас и находки, полно этой самой эрудиции, есть жемчужинки. Все это по-писательски. Так можно сформулировать: да, Прашкевич стал писателем, но — писателя Прашкевича еще нет в русской литературе.

Да Вы не падайте духом, не злитесь, как Карпов после каждой ничьей.

Сказанное не отменяет Вашего права (морально-литературного) на издание своего сборника. Вы спрашиваете оргсоветов^{45}. Я советовал бы Вам написать Казанцеву^{46}, попросить у него совета и помощи, не ссылаясь на меня. Абрамов^{47} был в Дубултах в декабре, Войскунский сейчас в Переделкине. Он человек добрый и обаятельный, но не является официальной личностью. В свое время я говорил о Вас Берковой^{48}, когда готовились рекомендации участникам семинара. Она сказала, что Вы не числитесь участником. Еще один путь: жалобы в СП или в конфликтную комиссию СП. Основание для жалобы: в Госкомитете давали на рецензию нефантасту. Добивайтесь рецензии фантаста. Я думаю, никто Вас не зарежет. Можно упрекать Вас в недостаточной оригинальности, но никак — не в идеологической диверсии. Наоборот, нормальная советская антикапиталистическая агитация.

Возвращаюсь к главной проблеме: что такое писатель Прашкевич? Что внесет Прашкевич в литературу?

В литературе, видите ли, в отличие от шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству.

Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) — тоже люди. Толстой объявил, что эти люди — мужики — соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители — пена, только играют в управление. Что делать? Бунтовать — объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех общего счастья. Каждому нужен свой ключик, сочувствие, любовь. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк — мужскую дружбу, и т. д.

Так вот, задача Ваша: найти, что же скажет миру Прашкевич?

И пора об этом думать. Толстой начал «Войну и мир» в 36 лет, а Пушкин и вообще-то прожил 37. И не обязательно каждодневно работать с 6 до 11, а то времени не хватает думать. Это еще Резерфорд сказал.

Это даже не главная тема. Это выше — главная идея.

У нас много еще будет разговоров — о главной идее и главной теме.

....................................................

26-го я еду в Переделкино и буду там месяц. Надеюсь за это время добить «Книгу замыслов». В апреле, уповаю, все будет перепечатано. Получается семь замыслов (сейчас дописываю шестой). Объем, примерно — 10-12 листов. И тогда я смогу Вам послать на выбор все семь^{49}. У Бугрова только три замысла на руках, он окончательного выбора сделать за Вас и за меня не может. Вы мне напишите точнее: когда Вам нужна рукопись для «Собеседника» и какого объема? Можно ли ждать до апреля или требуется раньше? В плане сборника мое сочинение надо озаглавить: «Книга замыслов» или же «Семь книг в одной». И ставить его (сочинение), конечно, не во главе, а под финал. Сначала вещи авторов, потом замыслы.

...................................................

Моя жена посылает Вам наилучшие пожелания. Она говорила, что из всех гостей Вы ей больше всех пришлись по душе. Ваши вещи она прочла и говорит: «Хорошо бы он (Вы) в прозе был самим собой, как в стихах». Костя (сын) тоже кланяется. Благодаря Вам мы приобрели возможность пугать его: «Учись как следует, будешь как Прашкевич». Впрочем, он идет по верхнему пути. Сегодня добил сессию на одни пятерки.

Желаю и Вам того же: одни пятерки в жизни.

Хотя у писателей такого не бывает.

Крепко обнимаю —

Г. Гуревич

Москва, 1978

Дорогой Геннадий.

Сожалею, что не удалось повидаться в Свердловске, но вероятно Вы знаете, что причина моего отсутствия была серьезной: меня занесло в Италию.

Рим, Сорренто, Капри, Неаполь, Помпеи, Рим, Флоренция, Венеция, Милан за девять суток. Калейдоскоп и круговращение. Советский турист — самый выносливый в мире.

Италия неописуема и не осмысливаема. Не в восторженном смысле — знаете, что я человек не восторженный. Неописуема потому, что в основном нас водили по музеям и зданиям, а живопись и архитектура, да и природа, не излагаются словесно. Некогда я был в Канаде и изложил свои впечатления письменно, но там это удалось, потому что предметом описания была современная и малознакомая страна. А тут общеизвестная классика. Ну что добавочно нового скажешь о Рафаэле и Тициане?

Не осмысливаемая потому, что при беглом беге подхватываешь только беглые обрывки впечатлений. Обдумывать некогда, изучить — тем более. Может быть, позже когда-нибудь появятся не мысли об Италии, а мысли по поводу Италии. Когда появятся, тогда и вставлю. Снова (вторично) поздравляю Вас с толстой солидной книжкой^{50} и с мгновенно вышедшей сверхсолидной рецензией в «Правде»^{51}. Какое впечатление она произвела в сибирских редакциях? Удалось ли Вам зазнаться?

Теперь самая трудная часть письма. Вы делаете ее трудной, ужасно преувеличивая значение моего мнения. А сборник уже оценен «Правдой».

Больше всего мне понравился рассказ о йети (странно?), после него «Сирены Летящей». Почему о йети? — я сам себя спрашивал. Думаю, что именно этот рассказ достоин Прашке-вича, выражает его неповторимую интонацию. Если я правильно понимаю, Прашкевич чувствителен и зорок. Он видел горы, зорко подметил детали — это всё есть в рассказе о Гималаях. И есть доброта неравнодушного человека. Рассказы на чужом материале мешают автору проявить зоркость, рассказы о всяких шпионах мешают проявить человечные чувства.

Как-то у Вас так получается: отдельно произведения о живых людях, но без сюжета и интриги, отдельно рассказы с сюжетом и интригой, но без живых людей.

Сейчас мне думается (не сразу пришло в голову), что скелет Вашего успеха в том, чтобы взять людей Огненного кольца, столяров, геологов и путешествующих в шляпе^{52} и кинуть их в фантастику, не обязательно космическую. Именно с этого начали подъем Стругацкие, когда Борис отправил своих сослуживцев, а Аркадий — своих собутыльников в «Страну багровых туч». (Перечитайте). А секрет их дальнейшего продолжительного успеха в том, что перед этими сослуживцами и собутыльниками были поставлены мировые проблемы.

Не помню, писал ли я подобное в прежних письмах, но сейчас мне кажется, что я советую Вам нечто дельное.

Хотя нет ничего наивнее советов взрослому автору.

Получили ли Вы мою книгу? Я посылал ее по старому вашему адресу в конце августа.

Сейчас сижу над романом для «Молодой гвардии».

Срок уже приближается, но — логике вопреки — я еду еще и в Пицунду.

Ужасно суетливый получился год. Честное слово, я не хотел такой суеты.

С самыми лучшими пожеланиями.

Привет Лиде и дочке.

Ваш

Г. Гуревич

31 марта 1977 г.

Ну, вот, товарищ Гена, и вышла книжка^{53}.

Шлю тебе первые экземпляры и помню об остальных.

Конечно, хотелось бы издать её получше, но человек предполагает…

Откликнись!

А. М. Бирюков.

Москва, 1978

Уважаемый Геннадий.

Книжку Вашу получил. За надпись благодарю.

Я прочел ее с большим удовольствием, временами восхищаясь Вашим изобразительским талантом^{54}. Вашу книгу можно поставить в один ряд с хорошими американскими писателями. Не знаю — комплимент ли это, но я люблю современную американскую прозу. Вы — хороший писатель прозаик и я желаю Вам всяческих успехов.

Валентин Катаев.

P.S. И юмор у Вас отличный.

Москва, октябрь 1978

Дорогой Геннадий! Вот Вам рекомендация в Союз^{55}.

Я говорил, кстати, много о Вас с гл. редактором «Сиб. огней» — свяжитесь с ним.

Рецензию на Вас писать не просто^{56} — это надо сделать как-то по-особому, не оценочно — ждите. Сделаю. Не считайте при этом, что рецензия решает всё: суета сует и всяческая суета. Главное, чтобы книгу брали в библиотеке.

Искать ключи в Госкомиздат не надо — суетливо это. Поступим иначе.

Пришлите официально в СП РСФСР на имя Ю. В. Бондарева и мое (как председателя Комиссии) письмо, рукопись и рецензию Дугинца^{57}. Попросите Бондарева, как мэтра, и меня, как маленько понимающего жанр, разобраться в этом деле и заслушать мнение литератора Дугинца, выступающего главным ценителем жанра. Сделайте это немедленно, ибо 20 ноября я уезжаю.

Вкалывать! За одного битого дают 167 542 987 небитых! Ощущайте продольные мышцы спины! Бегайте по утрам! Занимайтесь спортом! Смотрите на себя со стороны и радуйтесь этой возможности! Злитесь! «И это пройдет».

Однако, нет большей радости в жизни, чем жизнь!

Пишите. Если не отвечаю — значит нет меня.

Жму руку,

Юлиан Семенов.

Москва, 5.12.78

Дорогой Геннадий!

Меня очень долго не было в Москве, почти два месяца.

А когда приехал и начал разбирать бумаги, нашел Ваше письмо, но без журнала.

В семье моей царит такой же бардак, как и везде, и так я и не нашел, кто же взял журнал^{58}. Старший сын признался, что он прочел про геологов, но больше ничего сообщить мне не смог. Поэтому я пока воспринимаю Вас как человека очень здорово написавшего про заграницу, но мы-то с Вами знаем, что в душе нам всегда хотелось писать о нас самих, а не о всяких там Джонах.

Я написал «здорово» не из вежливости.

В отличие от подавляющего большинства нашего брата, Вы действительно обладаете даром слова, вкусом, т. е. талантом, хотя для успехов в советской литературе это качество вовсе не обязательно, а иногда даже мешает.

Ещё раз прошу прощения, сообщите мне хоть в письме, — что Вы мне присылали, я найду в библиотеке. Вы мне очень симпатичны и как человек и как писатель, и мне не хотелось бы, чтобы Вы приняли меня за эдакого мэтра, не удостаивающего вниманием коллегу. Бог свидетель, я не такой.

Всех благ.

Искренне Ваш

Зиновий Юрьев.

12.I.1979

Гена, здравствуй!

Высылаю, наконец, гранки — вычитал со всей тщательностью, времени убил на них — уйму!!! (Уж очень хочется обойтись без единого ляпа, — возможно ли такое вообще в библиографии?! — проверим).

Дополнять библиографию ничем абсолютно не стал. Не то, чтобы убоялся штрафов, а просто: глаза разбегались, сложно выбрать самое сушественное, и поскольку со временем маячит возможность дать дополнения — вот там их и дадим.

В библиографии для меня осталось лишь два сомнительных момента, — я их не называю, потому что к вёрстке (которую жду от тебя непременно) их обязательно проясню.

Под вопросом для меня: имеем ли мы право дать библиографию Бердника?^{59} Не нагорит ли нам потом за это? Выяснил бы ты, Гена, как редактор, у вашего ЛИТО: слухи слухами, но вдруг его и впрямь нельзя упоминать? (Кстати, в этом плане не может не интересовать меня и «Час быка» И. А. Ефремова: вот его-то убирать очень не хотелось бы, но — какова конъюнктура: не скажут ли всё-таки?)

Ни в библиографии, ни в материале о Гуревиче не приведены сноски (оно, в общем, и понятно, поскольку они, очевидно, даны иным шрифтом и лежат где-то отдельно). На всякий случай я пометил в гранках, что там-то и там-то должны быть сноски (их, кажется, две в статье, и три в библиографии).

В отличие от библиографии, в статье не удалось ограничиться правкой опечаток: пришлось внести кое-какие замечания Георгия Иосифовича и, кроме того, поправки на время, коих могло бы не быть, если б «Собеседник» вышел в прошлом (как поначалу вроде бы планировалось) году. Возможно, за правку статьи мне и придётся платить штраф (любопытно, какова будет сумма?); до сих пор, правда, приходилось мне штрафоваться лишь за безбилетный проезд в транспорте, — однако внести эти изменения обязывает моральный долг перед Георгием Иосифовичем.

Кстати, в одном из листков (тоже гранки), попавших ко мне, вероятно, случайно, я в трёх местах выполнял роль корректора, — обрати внимание, Гена, ладно?

Пока, пожалуй, и все: тороплюсь отослать, а что вспомню — скажу по телефону.

Всех благ тебе в этом году! (И вашему милому издательству в целом — тоже). И, кстати, спасибо за поздравления — и от меня, и от Л. Г., и от Д. Я.!

В. Бугров

27 июня 1979

Дорогой Гена!

Разговор наш прервался — истёк, видимо, лимит на него, а сызнова (ободрённый тем, что дома ты в одиночестве) я, увы, дозвониться не смог (и закралась мысль: поди-ка ты в 24.00 отключаешь телефон-то, а?), и оттого сел за машинку, чтобы как-то разговор закончить. Да и, пока набирал сызнова-то твой телефон, возникла вроде бы такая надобность.

Дело — в нашей анкете^{60}.

Хочу тебя попросить: посмотри на неё ещё раз, пристрастно, уже как её редактор будущий. Пункт № 11 мы отбросим — это решено. А как — остальные? Все тебя — как редактора — устраивает? М. б. у тебя возникнут какие-то встречные вопросы? М. б., имеет смысл её чем-то дополнить? Сделать её, так сказать, лишь на базе нашей, журнальной, анкеты? Ведь тогда мы можем и дополнительно кого-то из фантастов опросить, а? Могучая мысль, не так ли? Реализацию её я беру на себя: это — интересно, и я бы это — вытянул!! Тогда мы опросили бы и Александра Петровича (т.е. Казанцева), и… и… Кого ещё? Подумай — м. б, и ещё кого-нибудь… Тут, правда, сразу ещё один вопрос встаёт. Ответов у каждого фантаста — минимум полторы-две страницы, а у иных (напр., Альтов, Биленкин, Журавлева, Амнуэль — это из тех, что у меня прошли) — по четыре и даже по пять страниц машинки. Т. е. по оптимистическим подсчётам — будем считать по 3–5 стр. на брата. З–5 на 19 (приблизительно, разумеется) — ой, что-то много!..

А если не 19, а больше?

Потянет ли «Собеседник»?

Но уж если бы потянул — ох, до чего бы здорово бы!

Словом, подумай об этом: добавлять ли какие вопросы, корректировать их, сокращать ли… и вводить ли новых ответчиков?

Очень жду твоего ответа, поскольку загорелся жаждой деятельности!

Кстати, а критики-фантастоведы? (Брандис, Кагарлицкий, Ревич… кто ещё?). Или оставить их на будущее: а) чтобы не перегружаться, и б) чтобы что-то интересное иметь и на это вот будущее? Сам я, подумав, склоняюсь к тому, чтобы — оставить. А твой взгляд?

Вообще же — ох, Гена, сколько всего мы могли бы сделать — даже при минимальных наших возможностях, и — при отсутствии даже этих возможностей, а главное, наверное, при отсутствии нашей с тобою во всем этом заинтересованности (притом полубескорыстной) у других!

Ей-ей, невольно временами закрадывается грустная мысль о том, что всё, над чем бьёшься, в принципе не нужно массе других людей, могущих в чем-либо эту работу (по сплочению Ф-сил, по истинному — хотя бы на уровне европейских стандартов — становлению фантастики на ноги в море окружающих её и, мягко говоря, отнюдь не жаждущих её становления сил и тенденций) подвинуть. Временами же, напротив, думаю: м. б., как раз поэтому и в данный момент разобщённости нашей НФ мы (такие вот полубескорыстные) и нужны? Но тогда, опять же, эту свою полезность, необходимость мы должны в полной мере реализовать, использовать. Чтобы потом — по Островскому — «не было мучительно больно». Но это я уже куда-то в лирику ушёл, это — уже явно лишнее. Просто: время позднее, вот и расфилософствовался. Извини.

Всего-всего тебе доброго, и не болей, пожалуйста: нас, как «кукушек Мидвича», слишком немного.

Пиши —

В. Бугров

PS Не нужны ли (подумалось сейчас), помимо фото, и минимальные биографические справки о фантастах, для читателя это было бы дополнительным плюсом, а я бы мог их сделать.

Кстати, на будущее мы могли бы провернуть не только анкету среди критиков, но (почему бы и нет?) и анкету среди маститых читателей (писатели, артисты, космонавты, тот же, м. б., Карпов или кто еще…) — ведь и это в нашей власти, а?

И еще подумал: если фантастов-ответчиков окажется многовато, м. б., разделить их на две порции? Но тогда — особенно надо подумать о весомости вопросов нашей анкеты. Чтобы она и вправду не оказалась сиюминутной.

Давай, Гена, думай!

(Ещё приписка). Ну — а уж резонанс она имела бы… Причём не на один год… Ведь никакому Совету не вытянуть подобный массовый обмен мнениями. И в этом — наш козырь.

Москва, 2.I.1979

Дорогой Гена!

Получил «Уральский следопыт» и тут же прочёл Вашу повесть^{61}.

Она ещё больше укрепила меня во мнении, в котором, впрочем, я давно уже укрепился: Вы — очень способный человек, Вас скорее всего ждёт отличное литературное будущее. Вы пишете легко, элегантно, и читать Вас всегда приятно. Учитывая всё это, дальнейшие мои соображения Вы должны принять, как дружеский совет. Тем более, что Вы вполне можете послать меня мысленно куда подальше, и я даже не обижусь. А если Вы сумеете извлечь хоть какую-то для себя пользу из этого письма, я буду только рад за Вас и себя, ибо я глубоко убеждён в том, что не ошибаюсь.

Во-первых, Вы опубликовали повесть, сжатую минимум до десяти атмосфер. Я не шучу. Она сжата минимум раз в десять, если не в пятнадцать. Это по количеству событий, количеству мыслей и информации — роман на 12–15 листов.

Не думайте, дорогой Гена, что плотность прозы — это всегда благо. Любой деликатес, спрессованный в брикет, теряет не только вкус, он просто станет неудобоваримым. Повесть, конечно, ещё удобоварима, но на грани неудобоваримости. Вы так стараетесь всунуть в малый объем всё, что наготовили, что моментами художественная проза — а это Ваша сила по сравнению с большинством фантастов — превращается в лучшем случае в художественные тезисы, беллетризованный конспект или что-то в этом духе. Из-за того, что Вы торопитесь, у Вас не остаётся времени и места для людей и их реакций на необычные ситуации. От самого Доссета до археолога все Ваши герои крайне неадекватно реагируют на происходящее. Точнее, реагируют они правильно, но мало, обезжиренно и неубедительно. А мне это очень огорчительно, ибо это ставит Вас в один ряд

с множеством наших фантастов, которые писать, строго говоря, не умеют.

А Вы умеете, у Вас, чёрт подери, есть ведь вкус!

Любой кусок повести, от допросов до раскопок в Ираке, от смерти Гиша до «вознесения» героини — всё так и просится: дайте мне прорасти, дайте мне развернуться, набрать силу, цвет, запах, ритм! Растворите концентрат. В данном случае даже вода пошла бы на пользу, не говоря уже о бульоне.

Не обиделись?

Ну и слава богу.

Теперь о втором.

Сам я тоже прошёл через заграничные сюжеты: они и полегче, и позавлекательнее. И эрудицией щегольнуть можно, и соблазнить редакторов идеологической полноценностью. Но вообще-то класс фантаста определяется, по-видимому, только на «внутреннем» сюжете. Может потому, что все мы испытываем столь стойкую идиосинкразию ко всему, что хоть чуточку отдаёт Валентином Зориным^{62}.

Однако, хватит поучений. Надеюсь, с СП всё в порядке. Не поленитесь, напишите мне. Будете в Москве, не стесняйтесь, буду искренне рад увидеть Вас. Если узнаю, что были в Москве, а мне не позвонили, обижусь. До весны я буду на месте, разве что на три-четыре дня съезжу раз или два от «Крокодила» в командировки.

Искренне Ваш З. Юрьев.

Москва, 23.I.79

Дорогой Гена!

Только что кончил читать «Огненное кольцо».

На этот раз никаких поучений, никаких претензий.

И самое главное — моментами Вы каким-то таинственным образом достигаете зыбкого и неясного волшебства, какое отличает только немногих избранных. Дай бог и дальше Вам плыть в этом направлении. Если будете в Москве и не позвоните — порываю с Вами все отношения. Серьезно — обижусь.

Искренне Ваш

Зиновий Юрьев.

11.6.79

Дорогой Гена!

Только что получил твое письмо, за которое благодарен, и тут же устанавливаю личный рекорд скорости ответа — пятнадцать минут спустя после вскрытия конверта.

Весной я пробыл полтора месяца в доме творчества в Ялте, и буквально на следующий день после приезда мне было неудобно снова сматываться из редакции, тем более, что мой коллега был болен. Поэтому-то я и не смог приехать в Новосибирск^{63}. С божьей помощью я надеюсь наверстать упущенное и увидеться с тобой. Может быть, ты соберешься в Москву, может я — в Новосибирск.

Рад, что ты вовсю пишешь. Я глубоко уверен, что твой стиль, воплощенный для меня в «Каникулах», в высшей степени незауряден и приведет тебя к множеству успехов. До сих пор я под впечатлением этой прелестной, порой волшебной смеси шутки и грусти, эксцентрических и вместе с тем бесконечно симпатичных людей.

Все будет хорошо, немножко терпения.

И с приемом в СП будет хорошо^{64}. Просто писательские сонные бонзы с летним теплом и вовсе прекращают какую-либо деятельность, кроме личного обогащения и интриг.

Написал я повесть. Друзья, которые прочли, говорят, что это лучшая моя вещь и, соответственно, имеющая минимальные шансы на опубликование. Говорят, я никого не обману, и суть её — вопль и необходимость какого-то бога — слышен слишком отчетливо. Ну да бог с ним, посмотрим.

Искренне твой

Зиновий.

Москва, 7.09.79

Уважаемый товарищ Прашкевич!

Мне хочется начать рецензию с перефраза Вашего предисловия.

Вы говорите, что «легче всего проставить название, гораздо труднее определить жанр». Но жанр вы уже определили — гротескная повесть. И это оказалось не так уж трудно, тем более, что «Размышления о гротеске» Иштвана Эркеня послужили Вам неким оправданием перед читателем. «Гротеску на всё… наплевать», утверждает Эркень, а вслед за ним и Вы.

С этим трудно согласиться. Во всяком случае, я не знаю ни одного «гротескного» произведения, автору которого было бы «наплевать» на содержание своей вещи, на цели, которые он преследовал, прибегая к гротеску.

Прочитав же «Каникулы 1971 года», я так и не понял — какую цель Вы ставили перед собой, работая над повестью? Что это — скрытая за буффонадой ирония или просто «проба пера» ради забавы? Затрудняюсь ответить на эти вопросы.

А между тем, без такого ответа трудно решить и судьбу Вашей рукописи.

Я всё же думаю, что повесть написана была не ради графоманского удовольствия, и сколько бы Вы не открещивались от прототипов героев повести, наверное, кое-какие факты, штрихи портретов, бытовые детали списаны с натуры.

Если это так, то картина жизни далёких Курильских островов, нравы их постоянных обитателей и «сезонников» — довольно мрачные. И как бы Вы не сдабривали эти неприглядные штрихи хорошей дозой юмора, они всё равно видны и заставляют задуматься.

Действительно, получается, что Курильские острова заселены, в основном, пьяницами, распутными бабами, лжеучёными, идиотами-киношниками и халтурщиками-скульпторами. Может быть на островах и живут нормальные люди, но Вы заблаговременно отправили их в океан ловить рыбу, иначе они будут мешать «гротеску».

Чтобы ваша повесть не выглядела как поклёп, злая клевета, Вы прибегаете к буффонаде. Обычно буффонада должна вызывать смех, но, право, читая повесть, я не смеялся, я (не обижайтесь) злился на автора.

Согласитесь, что нет ничего смешного в описаниях «отправления естественных надобностей» в бывшем платяном шкафу. Это не Рабле. Да и времена, вкусы читателей ныне очень отличаются от раблезианских.

Ваши герои и слова не могут произнести без этакого «ёрничания»:

«…бьёшься всю жизнь как рыбонька в унитазе».

«…укрывшись в тени пинии, помочился».

«…шеф мне нравился; он был рассеян: идя в туалет, расстёгиваться начинал уже в коридоре».

«…науке нужен Папазян как писсуар для обезьян». (Глубокомысленные афоризмы шефа).

«…чего это она сегодня ниже своего бюста?»

«…у моей знакомой жил пингвин, она его с мужем путала».

Право, мне не хочется продолжать эти выписки.

Вам кажется, что «вопиющий натурализм» — некий патент на новаторство, обязательный компонент в гротескном произведении. Я не ханжа, но мне кажется, что такой натурализм — это просто отсутствие вкуса, пошлость, ничего общего с новаторством и подлинным гротеском не имеющая.

Но давайте предположим, что эта повесть сочтена рецензентом произведением художественным — как её публиковать и для чего?

Вы ведь прислали её в центральное молодёжное издательство, видимо, адресуя её молодому читателю. Не думаю, чтобы редакции этого издательства нашли в Вашей повести какие-то воспитательные или познавательные начала. А просто «забавные вещицы», насколько мне известно, издательство ЦК ВЛКСМ не публикует.

Время от времени «Молодая гвардия» печатает сборники произведений молодых авторов. Я не знаю, подходите ли Вы к разряду «молодых», но, судя по предисловию, эта повесть никак не первое Ваше произведение.

Теперь несколько слов о чисто литературном облике повести.

Поскольку Вы уверены, что гротеску прощаемо всё и всё доступно, то не особо заботитесь о стилистике, отборе слов. Повесть написана телеграфно и очень неряшливо. Некоторые её фразы просто нечитаемы.

«Деревянные дома, цунами-лестницы, фонари молчали».

Как понять, «цунами-лестницы»? То ли это специально построенные лестницы, по которым спасаются во время цунами, то ли это образ, но тогда он непонятен. «Молчаливые дома» — куда ни шло, но молчащие фонари — уже никуда не годно.

Гротеск, конечно включает в себя и изображение людей в «уродливо-карикатурном» виде. Но если Вы уродуете содержание Робинзона Крузо, то это ещё не даёт Вам права писать об этом вот такими фразами-уродцами:

«…его лоб, широкий как у придворного чашника, правда, мог вызвать восхищение, а сам он умел быть и важным, и энергичным, и простым, и умел этим заразить каждого. Спутники его любили поесть, но в меру, поговорить об искусстве, но сверх меры».

«...и слезы любви ко всему этому зажигались (?) во мне, и жгли глаза и горло, как звёзды».

Гротеск требует всё же хотя бы элементарной логики, иначе это будет просто бессмысленным набором слов.

Я вовсе не противник гротеска, буффонады, к сожалению, в нашей литературе они редкие явления. Но буфф ради буффа, зубоскальство ради красного словца — нет, такие повести я не могу рекомендовать издательству.

А ведь Вы могли бы написать подлинно сатирическое острое произведение, и адрес его был бы хорошо известен, и сарказм бил бы в цель, и даже «натурализмы» были бы уместны. Для этого Вам нужно только задаться вопросом — какая идея лежит в основе, для чего все это пишется. Подумайте над этим.

Желаю успеха. С уважением,

В. Прокофьев.

Москва, 16.09.79

Уважаемый Геннадий Мартович!

Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», в лице Г. Рой, передало мне на официальную рецензию Вашу повесть — «Каникулы 1971 года». И официально я Вас хорошенько отругал.

И поделом.

Право, жалко и времени, и сил, и «мозговой эквилибристики», потраченных Вами на эту «гротескную» повесть.

В официальной рецензии я изложил причины, по которым Ваша повесть (в том виде, в каком она пребывает ныне) не может быть напечатана. И, уверяю Вас, это не просто моё личное мнение, а знание тех требований, кои предъявляются издательством. Я некогда был редактором в этом издательстве, более десятка лет состою рецензентом, ну и многажды там издавался.

Если бы Вы были бесталанны, то и шут с ним, с временем и силами: графомания — болезнь неизлечимая. Но ведь у Вас есть искра божья, Вы умеете видеть смешное, умеете его показать. (Я в данном случае сужу только по этой прочитанной мною рукописи.) И лепить характеры Вы тоже умеете.

Так зачем же Вы сами это умение отправляете в корзину?

Так и подмывает по-старчески побрюзжать, мол, вот молодость — не знает, куда девать силы и дни. А ведь верно. Вы уже издавались. Вам нет необходимости снова и снова делать «пробу пера». Теперь пора писать и писать! Писать и писать! Но не для собственной потехи, не в стол и даже не для будущего.

Если вернуться к рукописи, право, из неё может получиться неплохая юмористическая повесть. И переделать рукопись не столь уж трудно.

Мне вспоминаются юмористические повести и рассказы Санина^{65}, вероятно, Вы читали их. Санин пишет на грани гротеска, но при этом ничего не выдумывает. Он, скорее, очеркист, документалист. У Вас могло получиться ничуть не хуже. Вы же знакомы с Курилами, с их бытом, экзотикой, людьми. Это же благодатнейший материал, почти целина. Вот и поднимите этот материал — как юморист или даже как сатирик. Уверяю Вас, в новой повести найдётся место и вашему шефу, и скульптору, и другим персонажам. Но они тогда только встанут во весь рост фигурами сатирическими, когда рядом окажутся люди иного плана. И в этих, иных планах, не обязательно делать их передовиками с доски почёта. Их тоже можно красить юмором, но добрым.

А разве нельзя юмористически и в то же время достоверно рассказать о быте Курил? Тут, наверное, будет простор и для сатиры.

Уверяю Вас, что такая повесть, несущая и познавательные элементы и в то же время весёлая, сочная — всегда найдёт издателя.

На правах старика хочу дать Вам один совет — следите за своим языком, стилем. Вы частенько неточны в словах, да и телеграфность ныне уже вышла из моды. Ведь это была только мода и не более.

Я уверен, Вы вернётесь к повести.

И мы увидим её напечатанной.

Всего, всего Вам доброго.

Ваш В. А. Прокофьев.