Портрет писателя в молодости

10.X.1978

Дорогой Геннадий,

хорошо, что люди изобрели почту. Таким образом можно знать, что вы делаете, о чём думаете, как ваше здоровье, хотя боюсь, что почта иногда теряет письма, а значит, и наши приветы, наши книги. Вы, наверное, не получили мою книгу, которую я доверила почте, а я надеялась, что получите. Шлю другую. Называется: «Требую помилования»^{67}. Эти стихи у нас любят.

И вчера и сегодня я читала (и прочитала) всю вашу книгу — «Чудо»^{68}, и опять обнаружила, что между нами много общего.

Я тоже интересуюсь геологией, физикой, звездами, но знаю об этом, конечно, меньше, чем вы. И так же легко, как вы, привязываюсь к чужой душе. И ещё я увидела, что вы знаете о наших усташах, и очень довольна тем, что знаете и о многом другом, даже написали своё «Чудо».

Спасибо за вашу книгу, за письмо, и за то, что в письме.

Ваша

Десанка

Белград, 8.XI.1978

Дорогой Геннадий,

Думаю, что в то время, может даже в ту самую ночь, когда вы мне писали письмо (19.IX), вы мне приснились. Я была у вас — в какой-то полутёмной старой избе. Правда, я не видела лицо человека, о котором думала, что это Вы, но очень ясно чувствовала, что это именно вы. Там были ещё какие-то люди, там вообще было много людей, и они, кажется, не радовались тому, что я у вас. И я сама была неспокойна с дороги, у которой стоял этот ваш старый дом, потому что на дороге везде были видны следы танков или тракторов…

Утром я сразу взяла Юнга, этого учёного психолога (мой племянник его читает и очень верит ему). Но и с помощью Юнга я не смогла понять, разгадать, что мог означать такой сон. До сих пор не могу от него освободиться. Это так странно, ведь вы — тот Геннадий, которого я знаю, которого не раз видела, слышала, которого помню, а во сне вы казались неясным, при этом ещё более близким, чем вы — тот, которого знаю…

Я прочитала повесть об Ильёве и его возвращении^{69}.

Было мне очень интересно: и сама природа, и ваша жажда быть одиноким, хотя вы и хотите думать, что вам нужнее люди. Конечно, с особенным интересом я читала о Лиде Дорожке.

Что затем случилось с нею? Она вышла замуж за своего любовника? Она стала его женой или, может, утонула в море?.. Но самое главное, мне очень нравится, как Вы пишете, нравится ваша близость с природой… Только жалею, что не знаю названий всех тех рыб, зверей и растений, о которых вы говорите…

Почему вы не даёте такой же свободы своим стихам? Это из-за каких-то общественных причин? Или вы не хотите раскрывать всю свою любовь к той, новой, женщине, чтобы не обидеть ту, которую раньше любили?.. Теперь, прочитав, любую причину могу понять: я всё это прочувствовала…

У нас сейчас много пишут о любви. Одни о новой — западной, другие о направлении традиционном. Есть хорошие романы. Их переводят и у вас. Например, перевели Иво Андрича, и других. Их книги можно достать в Москве.

Простите меня за почерк. У меня нет пишмашинки, пишу от руки, а вам буду благодарна, если мне будете писать на машинке.

Я сейчас болею, лечусь.

Вам желаю всего, чего желаете.

Ваша

Десанка.

Ленинград, 6.X.1979

Дорогой Гена!

Долго не был дома, проводил отдых в Пицунде и Сухуми, а когда вернулся — сразу получил твоё письмо. Спасибо за добрые слова о «Ткани»^{70}. Мне знаком тот же комплекс (или это надо назвать иначе?), который, судя по одной обмолвке, знаком и тебе: я часто испытываю неловкость, какое-то мучительное чувство, когда говорят о моих стихах, особенно — когда хвалят. Авторам некоторых статей обо мне я просто не могу признаться, что для меня было непосильно дочитать их до конца, хотя статьи вполне доброжелательные. Кажется, что всё невпопад, не о том, не так — и возразить ничего не можешь, ибо ты сам добровольно вынес своё сокровенное на площадь и тем дал право людям судить о нем так, как они хотят и могут. Тем более — с лучшими намерениями! Правда, критика не очень балует меня своим вниманием, и с точки зрения внутри литературного бытия это отчасти плохо: все мы на литературном небосклоне — кометы, а у комет должны быть хвосты…

Но для меня лично так, пожалуй, даже лучше…

К чему я это говорю? А к тому, что есть у меня несколько писем (разных лет и от разных лиц), которые я могу читать и перечитывать без этой внутренней неловкости. Сейчас к ним прибавилось твоё письмо. Во всяком случае, ты называешь те строки, которые мне и самому важны, и видишь в них то, что я хотел в них вложить. Ты услышал меня, а это выше всех похвал.

Рад, что и моя статья в «Звезде» вызвала такое же ощущение.

Совпадение: у тебя месяц ушёл на болгарского гостя^{71} и у меня тоже. Только у меня — август: был снова у меня в гостях Тихо-мир Йорданов из Варны с милой своей супругой Теменужкой. Ездили с ними в Минск, Латвию, Новгород. Очень всё было хорошо, но в конце концов устали — и мы, и они тоже. Впервые почувствовал, как непривычны (просто физически) для них наши расстояния. Для нас Ленинград и Рига — это почти рядом, для них это равносильно поездке через всю страну…

На юге отдохнул хорошо, но совершенно выбился из рабочей колеи, сейчас пытаюсь попасть в неё снова, но пока без особого успеха.

Желаю тебе всяческих удач — во всех жанрах, не исключая и философских раздумий на тему «зачем всё это?».

Искренне твой

Илья.

Москва, 1978

(Телеграмма): срочно пришлите снежное утро я видел снежного человека на суше и на море привет казанцев^{72}

19 декабря 79 г., Москва

Милый дорогой Гена!

Примите мои самые искренние соболезнования.

Насчет вины — это я понимаю, мучаюсь тоже: три месяца назад умерла наша мама. Мучаюсь, как и Вы, как любой. Однако и наш последний путь неотвратим, а мой, например, и совсем не за горами… Но не будем об этом…

Прошу прощения, что долго не отвечал Вам, в Москве идет глухая, но очень активная драка за фантастику. Думал написать Вам, когда хоть что-нибудь прояснится, но положение остается напряженным и Бог знает, когда выяснится, а тут подоспело Ваше новое письмо с бандеролью. Бандероль немедленно забрала себе Бела Григорьевна Клюева, так что я даже не знаю, что у Вас там, а письмо я от нее спрятал. (Случилось так, что мы с Клюевой принимали одну переводчицу из США, а потом приехали ко мне — она очень любит мою жену, — а тут Ваша бандероль, она и впилась…)

О «Соавторе». Мне эта вещь очень понравилась, хоть и грешит она, на мой взгляд, некоторыми элементами штампа — в тех ее местах, где идет речь о появлении (вернее, проявлении) Чужого. Не по сути диалогов героя с Чужим (они очень интересны), а именно по атрибутике. Ну, да это мелочи. Я взял эту повесть в сборник для «Московского Рабочего». Но здесь обнаружилась беда: это издательство категорически не публикует иногородних, оно вообще подчиняется не Госкомиздату, а горкому партии. Если удастся отстоять в сборнике рубрику «Гости Москвы», то она там пойдет. Если же нет… тогда «Соавтор» будет включен в сборник «Молодой Гвардии», за который мы начинаем битву…

Книгу, которую Вы прислали^{73}, читал раньше, за что и полюбил и оценил Вас впервые. Сердечно рад иметь ее в своей библиотеке.

Письмо это посылаю вместе с нашей книгой, хотя говорят, что на почте книги ужасно воруют. Но раз Ваша дошла, так и наша должна дойти.

Жму Вам крепко руку,

искренне Ваш

А. Стругацкий.

15.05.1980

Милый Геннадий!

Получил Ваше письмо. Ну что тут скажешь?

Выругался матерно (шепотом), облегчил душу, а толку никакого.

Все скверно. Все благие порывы и начинания нашего Совета очевидно пошли прахом из-за нерешительности или напуганности С. Абрамова. Ваши известия об ударе из Роскомиздата — только завершающий штрих отвратной картины, как говорилось в старых романах.

Создавали сеть периферийных ежегодников фантастики, клялись, хвастались, истратили уймищу денег на командировки. Было? Было. А вышел пшик. Издатели объявили, что ничем подобным заниматься не будут, если им не выделят специально для этого бумагу. Ладно. Хлопотали о включении в приемную комиссию Стругацкого, дабы не повторилась позорная история с Прашевичем. Клялись, хвастались, добились. Было? Было. А в результате приказа о включении Стругацкого в комиссию так и не случилось, и вот на днях зарубили еще одного фантаста из Сибири (не помню, как его зовут). Ладно. Планировали ежегодный конкурс для молодых, закрытый, под девизами, с председателем жюри Стругацким. Грозились, хвастались, восхищались. Было? Было. А в результате создали ежегодный конкурс ОПУБЛИКОВАННЫХ произведений (т. е. для награждения самих себя) с Михаилом Алексеевым в качестве председателя жюри. Ладно. Договорились о том, что в Роскомиздате рецензировать писателей-фантастов будут не проходимцы, а члены Совета по списку. Клялись, хвастались, добились. А в результате Прашкевича опять забили по горло в землю. Ладно. Взялись заставить изд-во «Советский Писатель» издавать фантастику, договорились, обещались, хвастались. Было? Было. А в результате «Советский Писатель», придравшись к юридическому пустяку, расторгнул договор со Стругацкими с вычетом у них аванса и одобрения (4.5 тыс. руб), а сборник Шалимова, где уж юридических крючков не оказалось, загнали на рецензию в Академию Наук…

Вот так-то, Геннадий. Клятвы и хвастовство Абрамова, уверявшего, что ему все это провернуть — раз плюнуть, обошлись нам дорого. Да и я, дурак, поверил ему, а надо было самому все это делать. Хотя, с другой стороны, председатель Совета ведь он, и очень ревнивый к своему высокому званию, меня ни к чему не подпускал…

А, ну его к такой-то матери. Мы с братом сейчас плюнули на все. Занимаемся помаленьку кино, да я перевожу более или менее усердно, как и Вы. Тем и живем.

Теперь так. Разумеется, Беркова и не подумала спросить у меня Вашего «Соавтора». Так я передал его Славе Рыбакову. Может быть, хоть там что-то получится.

Такие дела. Остаюсь всегда Ваш

А. Стругацкий.

31.03.81

Дорогой Гена!

Письмо получил.

Очень сожалею, что так вышло с «Собеседником», но вот Ковальчук утверждает, что, потеряв это издание, фантастика приобретает ежегодник специальный, вроде «Мира Приключений». Не знаю, насколько это правда.

Книга, конечно, для тебя есть^{74}, но посылать я ее никак не решусь: было уже несколько случаев, когда мои книги просто не доходили и меня строго предупредили на этот счет — один знакомый почтарь, между прочим.

Борис, кажется, оправился от инфаркта, сегодня должен был отбыть из больницы в санаторий, еще месяц — и, возможно, начнем снова встречаться для работы. Хотя где встречаться… живу вчетвером с малышом в двухкомнатной, сам понимаешь, каково это. Но бог милостив, что-нибудь придумаем. Главное, оба мы с Борисом уже старые больные клячи, в Доме творчества работать боязно — без жены, чтобы присматривала за здоровьем, насчет возможных приступов и т. д.

Рад, что у тебя хорошо с изданиями. Это все-таки самое главное сейчас.

Так я и не понял, что с твоими приемными делами. Чем кончилось, на чем сердце успокоилось? Какие перспективы?

Обнимаю, твой А. Стругацкий

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ РСФСР. ПРАВЛЕНИЕ

ВЫПИСКА ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ СЕКРЕТАРИАТА.

Протокол № 8 17 марта 1982 года

СЛУШАЛИ: Прием в Союз писателей СССР (А. Чехов)

ПОСТАНОВИЛИ: Принять в Союз писателей СССР тов. ПРАШКЕВИЧА Геннадия Мартовича, прозаика (Новосибирск).

П.П. Председатель правления СП РСФСР — С. Михалков.

Выписка верна (подпись печать).

ПОСЛАНО: СП СССР, Г. Прашкевичу, Новосибирской писательской организации, Литфонду.

А. Н. Стругацкий

23.12.82

Дорогой Геннадий!

Получил твое теплое письмо.

Рад, что у тебя все идет хорошо, что пишешь и издаешься, и что энергией полон, и вообще живешь на полную катушку. Слушай, никак не пойму, приняли тебя в наш растреклятый СП или нет? Справлялся — никто ничего определенного не говорит. Сообщи, пожалуйста.

А у меня, брат, дела плохи. Живу от одного сердечного приступа до другого. С Гуревичем все не могу встретиться, а очень надо, а тут еще хорошо бы у него и книгу твою взять, и рукопись.

Что касается «Отеля…», то книгу посылать не буду, на почте все пропадает, буду ждать, когда приедешь, либо передам с оказией.

Наилучшие пожелания Вам с Лидой в Новом Году от нас с Леной и Машей, и с внуком нашим тож, будь счастлив,

А. Стругацкий.

22.07.1979

Дорогой Гена!

Наконец-то я имею возможность подарить Вам нашу книжку^{76}. Очень приятное издание, очень славные иллюстрации Мигунова, особенно — к «Парню».

Что касается отрывка для «Собеседника», то я совсем уже вознамерился прислать Вам кусок из «Жука» — 17 страниц, вполне удобочитаемых и в то же время не выдающих никаких сюжетных тайн, — как вдруг выяснилось, что «Жука» берет «Знание — сила» и начнет его печатать с девятого нумера этого года. Вопрос: не помешает ли одно другому? Если нет, то я, разумеется, вышлю Вам упомянутые страницы. А если да? Просто и не знаю, что тогда делать. Не из «Лебедей»^{77} же Вам отрывок давать… «Град обреченный» все еще пребывает в черновиках, да и трудненько оттуда было бы что-нибудь выбрать… Просто не знаю. Придумайте что-нибудь.

Ваш

Б. Стругацкий.

24.01.1979, Ленинград

Дорогой Гена!

Спасибо за «Только человека».

Ей-богу, славная получилась повестуха, и у нас тут возникло даже предложение именно ее сунуть в сборник. Вы не возражаете? Во-первых, она заметно компактнее^{78} — что существенно. Во-вторых, лично мне она показалась гораздо более энергичной и острой. Конечно, решать, скорее всего, будем не мы, а редактор, но мы все-таки предпочли бы отстаивать именно ее.

В ближайшее время Ж. Браун должна предоставить в Лен-детгиз полсборника под заявку, чтобы заключить договор на составительство. Вообще-то все было для этого готово (с нашей стороны) еще в декабре, но в Детгизе сейчас происходят внутренние катаклизмы, меняется начальство, и Ж. Браун выжидает наиболее благоприятного момента.

Теперь по поводу Б.^{79}. Произошло то, чего и следовало ожидать: терпение у людей лопнуло, вызвали его на бюро секции и прямо спросили — в чем дело? какие у вас претензии к бюро? Выяснилось, что у него претензий нет, и тогда мы высказали ему свои. Получилась внушительная в своей мерзости картинка, этакая мозаика из дерьма разных сортов. Тут было и распространение порочащих слухов (в том числе такой перл: Брандис и Стругацкий устроили в секции сионистский заговор), и использование служебного положения (проталкивал свои рукописи то как староста семинара, то как секретарь секции), чистая хлестаковщина (выдавал себя за члена СП, объявлял, что он «уполномоченный секции по связи с прессой» и т.д.), и просто жульничество (скажем, приехал в город Н, явился к издателю Икс, поставил перед ним две бутылки напитка Дж и выложил свою рукопись: «Вам привет от вашего друга, ленинградского писателя Зэт, который всячески рекомендует вам эту вот мою рукопись». Издатель Икс, спустя время Тэ, шлет Зэту возмущенное письмо: «Что за дерьмо ты мне рекомендуешь, да еще таким предосудительным образом?» Писатель Зэт, ужасно разозлившись, бегает по Дому писателей и орет про жуликов и авантюристов…) Словом, выложили ему все. Половины его подвигов я, оказывается, не знал даже. Он, разумеется, брыкался и от всего открещивался, но потом признал, что много болтал, что мог создать у собеседников неверное представление, что с джином допустил перехлест и т. д. Бюро его предупредило и в качестве наказания лишило на год права выступать перед читателями. Все бы на этом закончилось, но тут эта идиотка Л.^{80} (у которой у самой рыльце в пушку: по части распространения слухов и сплетен она любому Б. даст сто очков вперед), так вот эта дура принялась всем звонить, что Б. травят. Делом заинтересовались высокие инстанции, и теперь я за Б. гроша ломаного не дам, потому что крепнет общее мнение, что такого авантюриста надо отовсюду гнать в шею, — так во всяком случае высказывались отдельные члены секретариата. Такие вот дела. Гадко. Поразительная, все-таки, гнусь эта парочка! Вот что делает с людьми слишком ранняя профессионализация — я имею в виду писателей, разумеется.

Говорят, Вы скоро станете полноправным членом СП? Поздравляю от души! По-моему, Вы вполне достойны — во всех отношениях.

Жму руку, Ваш

Б. Стругацкий.

28.01.1980

Дорогой Гена!

Разумеется, присылайте Вашего «Каина»^{81}, когда Вам будет удобно. И я прочту, и ребятам нашим (коих мнение Вам интересно) дам прочесть. И можно будет обсуждение устроить по всей форме, если захотите. Уверен априори, что повесть обсуждения достойна.

Завидую Вашим метаниям. Честное слово! На меня 79-й нагнал оцепенение, из которого никак не могу выйти. Ничего не хочется делать, все валится из рук, даже любимая моя математика не помогает. А метания — это прекрасно! И неудовлетворенность — тоже прекрасно! Это значит — что-то будет, что-то получится, что-то появится, чего не было раньше. Так что, мечитесь и дальше — успокоиться еще успеете, это я Вам гарантирую.

Дела наши Ленинградские скорее унылы. Семинарский сборник притормаживают всеми средствами. На Москву же надежды плохи.

На семинаре кончаем конкурс сказки.

Еще одно заседание на эту тему и — конец.

Результаты оказались не так уж и плохи, хотя тайная моя надежда набрать материал на сказочный сборник не оправдалась-таки, нет, не оправдалась. Итог: три добротных хороших сказки, да парочка милых сказочек на страничку, да еще одно очень неплохое сочинение, но, к сожалению, не сказочное, а скорее сюрреалистическое, и потому непечатное. А все прочее — барахло. С одной стороны, вроде бы, и неплохой результат — 5:21, сами понимаете, процент качества вполне достойный, а с другой… Ладно, следующий конкурс будет: спейс-опера — сюжет, забой, пальба, тайны, приключения.

Посмотрим.

Жму руку,

Ваш

Б. Стругацкий.

11.07.1980

Дорогой Гена!

Получил Ваше письмо и сразу же отвечаю.

Спасибо за разнообразную и, в общем-то, приятную информацию. Со своей стороны, могу сообщить, что сборник Стругацких «Неназначенные встречи» вышел-таки, не взирая ни на какие происки недругов. Пока у меня только один экземпляр, а как только будет больше, немедленно вышлю Вам. Сборник красиво издан, выглядит вполне солидно, вызывает у меня злорадно-мстительные чувства («наша взяла!»), но читать его мне категорически не хочется — тошнит. Цена победы — наверное, любой.

В Лендетгизе свалили наконец директора. Теперь все прижали уши, ждут, кого назначат. Слухи ходят стадами, а толком никто ничего не знает. У меня же в мозгу крутятся непрестанно бессмертные строчки из Михаила Евграфовича: «Предшествовавший начальник дал вам язвы, аз же дам ти скорпионы!»

Судьба сборника молодых решится, надо думать, новым директором. Пока же перспективы не ясны.

На семинаре, как Вы, вероятно, помните, был объявлен в прошлом году новый конкурс на остросюжетное произведение под девизом «Приключение с продолжением». Как я и опасался, задание оказалось семинару не по зубам. Ни одного стоящего произведения до сих пор не подано. Завязли, завязли семинаристы в дебрях психологии, социологии, философии и пр. Сюжет им не по зубам-с! А без сюжета — какая может быть фантастика? Правда, кое-кто грозится, что все мол впереди, мы еще покажем!.. Что ж, дай бог…

Мы с Аркадием все ходим около новой повести. Она возвышается над нами как гора дьявольски неприступного и неприветливого вида. А лезть надо!

Желаю и Вам того же,

Ваш

Б. Стругацкий.

Белград, 12.VI.1980

Дорогой Геннадий,

благодарю вас, что вы так быстро ответили, и ваши стихи — чудесные, мне нравятся такие стихи. Но лучше всех «Когда я любил»^{82}. Наши молодые люди сказали бы «время — это страшно». Или «время — ужасно». И правда, это страшно, что юность неповторима, а особенно, когда человек хотел бы её повторить… У меня огромное желание перевести это ваше чудесное стихотворение, но, когда я его переведу, надо ли указывать, — кому вы его посвятили? Пусть это пока остаётся секретом… Господи, как уже далеко от меня это время секретов! А я их так люблю. Мне не нравится, когда всё ясно. Всегда надо немножко тумана, хотя бы тумана поэзии. Спасибо вам!

Дорогой Геннадий, я ещё раз хочу попросить: перепишите от руки, своей рукой ваше стихотворение «Югославским молодым поэтам». В «Журнале поэтов» печатают только факсимильные публикации — вместе с фото. Надеюсь, вы сделаете это, не сочтете это за труд.

Вы пишите, что много работаете, что много у вас работы. Хочу спросить, а почему вы, Геннадий, должны так много работать над вещами, которые мешают вашей поэзии? Если для того, чтобы обеспечивать жизнь семьи, — тогда понимаю… Когда любишь женщину, работать совсем не трудно… Думаю, у вас так…

Но это я просто сама себя спрашиваю, вы можете не отвечать на это.

Я очень-очень рада, что мои стихи вам по душе. Спасибо вам за красивый рисунок, который всегда в конце письма. Это прекрасная выдумка — заканчивать письмо таким образом.

До 28 июня я буду не в Белграде, но верю, что ваше стихотворение получу до своего отъезда.

Жалею, что опять нужно заканчивать письмо.

Ваша

Десанка.

3 марта 1981, Барнаул

Ты что же мне душу рвёшь, сынок?

Хвалишь меня, повести подбрасываешь про мою юность.

Я дальневосточную книгу твою как схватил, так и трепал её за крыло, как собака ворованную курицу. Играл, наслаждался. Очень над каникулами шикотанскими ржал, думал, своих разбужу. Самое удивительное, что именно так всё происходило и со мной, только в Северо-Курильске, где я отстал от своего траулера, естественно, по этому прекрасному делу. И бабы… Все от них проклятых… И мы, и все грехи наши. Без них никак нельзя…

Так вот. Про Ильёва хорошая грустная вещь. И «прозрачная кровь неба» многого стоит. Но повесть слишком густа, язык перегружен и от того больше по мозгу давит. Электрики это называют «КЗ». Про столяров — не менее сильная вещь. С неё-то я и начал. И опять всё близко мне. Так что, считай на одного читателя у тебя прибавилось. А я ведь не всех читаю. Современную бодягу совсем не могу: пришёл-ушёл, полюбил-разлюбил, тапочки у неё сафьяновые у кровати из красного дерева стояли и заячьим пухом были опушены, и вспомнил Гаврила Петрович, как вчера ехали они с совещания и случайно дорогу перебежал им заяц с точно такой же опушкой, и грустно подумал Гаврила Петрович, что вот не партбилет бы, так бросился бы за этим зайцем в лес и бежал бы и бежал бы, пока сердце не стало бы разрывать грудную клетку. И сел Гаврила Петрович возле сафьяновых тапочек и горько заплакал…

Так что, Гена, сынок, если тебе не обидно, большое ты мне удовольствие своей прозой доставил, а главное, я буду знать теперь, что в пяти часах езды от моего дома есть остров с вулканами и алкашами, любовью и закадычной дружбой — островок, который всем нам снится теперь.

А сам я опять не пью. Пробую найти антиалкогольные силы, способные противостоять постоянному тёмному желанию снова надраться. А мне надираться кетегорически нельзя, иначе поджелудка может бросить меня насовсем.

Эх, сейчас бы в северокурильский ресторан, который обязательно под снегом сейчас и обязательно открыт. Вот бы мы с тобой там…

Ну а пока — будь счастлив.

Твой

Вильям.

Привет Картушину, а он пусть передаст привет Кольке Самохину, а он…

10.10.1982, Барнаул

Генка! Ну прости ты меня ради всего хорошего на свете!

Письмо твоё получил давненько, но никак не мог собраться с мыслями, костями, телом и пр., так как события этих двух месяцев были похожи на маленькую атомную войну. Жена с сыном жили в деревне, и я мотался снабженцем между ними и городом — селом Барнаулом. Потом приехала тёща с двумя огольцами. Потом я их проводил и нагрянули родители из Омска. Потом друг из Иркутска, потом друг из Омска, потом друг приехал из Читы, потом ещё один друг старинный (снова из Омска) приехал спасаться от жены. В перерывах между пьянками с гостями я пил индивидуально, а в маленькие просветы между пьянками я с трудом узнавал, как меня зовут, и лихорадочно сочинял новую повесть, успевая при этом бегать в соседний пивбар. Так что скопилось у меня на письменном столе десятка два писем, на которые буду отвечать через неделю, так как сегодня вечером еду в районы края участвовать в литературных праздниках по линии нашего Бюро пропаганды, а стало быть (знаю я эти праздники!) после возвращения опять надо будет вспоминать, как меня зовут.

В твоём новом сборнике прозы^{83}, к сожалению, не оказалось маленькой повестушки о самолётике и о проводнице. И про столяров мне очень нравилась вещь. Но я всё равно с удовольствием всё перечитал.

Сам я за лето новой повести написал всего тридцать страниц. В ноябре завяжу со светской жизнью напрочь. В нашем Союзике висит на стенке объявление о том, что Свердловская киностудия просит направлять произведения о Сибири и Дальнем Востоке на предмет рассмотрения их в качестве будущих сценариев, а по лучшим будет семинар в ноябре. Пошли им что-нибудь. А вдруг. Я бы послал «Северную историю», но у меня не осталось ни одного экземпляра, даже черновика от неё. Последний я в мае оставил в издательстве в Новосибирске, помнишь? А к кому он попал, не знаю. Городецкому? Мне никто не отвечает, а времени-то много уже прошло. Узнай, пожалуйста, где рукопись повестушки моей, у кого она застряла, и почему — ни ответа, ни привета. Пусть мне черкнут парочку слов. И вышлют рукопись, да поскорее.

Как Городецкого имя-отчество? Книжек у меня его нет, а в справочник СП у меня не хватает ума посмотреть! Сейчас загляну: ага! вот он, голубчик! Евгений Александрович! Но ты узнай всё-таки сам.

Знаешь, Генка, как только я получу какой-нибудь мало-мальски приличный гонорарчик, рвану в Новосибирск. Соскучился я по тебе и по Кольке Самохину. Надо.

Ты, надеюсь, не убежал на вольные хлеба? Не надо бы этого делать. Жить на литкрохи очень тяжело. Мне, во всяком случае, очень. Я даже подумываю с нового года художником-оформителем приступить работать до весны. А то совсем обнищал! У меня-то книга не скоро будет новая.

Ну, а пока остаюсь твой до могилы Вильям Озолин.

Комарово, 20.III.1982

Дорогой Гена!

Поздравляю от всего сердца.

Только что вернулся из Москвы — узнал, что Вы стали полноправным членом СП, узнал и взволновался. Для меня это праздник, как и для Вас. Сказали две москвички, любящие Вас писдамы, что Сережа Абрамов сражался как лев и добился справедливости. Одновременно провели в Союз и Олю Ларионову. Все же фантастика наша понемножку пробивается, хотя, к Вашей чести, — она лишь часть Вашей огромной работы^{84}. Пробивается, несмотря на абсолютную бесплодность состоявшегося в начале этого месяца пленарного заседания Совета. Парнов и Кулешов сделали все, чтобы разговор о фантастике на пленуме, посвященном именно фантастике, свести на нет. Да бог с ними. Будем жить и работать, пока живем.

Ваш Е. Брандис.

Москва, 12 мая 1982

Дорогой Гена!

Спасибо за теплое поздравление, за добрые слова.

При всем том, что жизнь я прожил (60 лет — не шутка!) очень нелегкую (война, блокада…) — я благодарен судьбе за то, что она подарила мне большой кусок жизни после войны и еще за то, что всегда были рядом хорошие люди, друзья. К ним я и Вас причисляю по причине душевного расположения и симпатии.

Геночка, сердечно поздравляю Вас с членством в СП^{85}. Писатель Вы уже давно — со своей темой, своим стилем, но официальное признание — тоже вещь очень значительная. Убежден, что Вы напишите еще много хороших книг, и не только напишите, но и издадите, а это, по-моему, еще труднее. Я в прошлом году закончил большой роман «Кронштадт» — о войне, голоде и любви. Были хорошие рецензии, было превосходное заключение, роман вставлен в план редподготовки 83-го года, но нет никакой гарантии, что он выйдет хотя бы в 84 году. Договор не заключают. Теперь у нас договор заключают только после того, как рукопись утверждена в издательском плане. Редподготовка — не в счет. Ну и ну! А теснота в издательских планах с каждым годом возрастает. Все же я надеюсь, что этот роман, над которым работал много лет, выйдет. Вот тогда и подарю Вам с удовольствием. А сейчас — ей Богу! — нечего дарить, все прежние книги у меня по 1 экз. Не взыщите.

Обнимаю Вас дружески.

Привет от моей жены.

Ваш

Е. Войскунский

Москва, 1.6.82

Дорогой Гена!

Когда я переходил на так называемую «творческую работу», то из приятелей, давно вступивших на этот неверный путь, поддержал и одобрил меня лишь один, прочие смотрели соболезнующе. Есть отчего! Во-первых, проблема куска хлеба с маслом: положение с изданием книг, пожалуй, никогда не было таким скверным. Во-вторых, проблема самодисциплины, тут либо коммунистическое отношение к труду, либо крах^{86}. В-третьих, домашние привыкают смотреть на тебя как на незанятого человека, на которого можно и нужно взваливать всё большую меру домашних тягот. Тем не менее, я лично о своем решении не жалею, хотя с деньгами, конечно, стало похуже (вторую проблему я решил раньше, третью — по ходу дела). Это при том, что существенного выигрыша времени я не получил, так как изначально добился в журнале^{87} свободного распорядка и приезжал в редакцию лишь после обеда на два-три часа. Но нагрузка, особенно нервная, поуменьшилась и работа стала продуктивней.

Думаю, что ты поступишь правильно, ибо работать ты умеешь, а деньги уж как-нибудь заработаешь, фокусироваться же необходимо!

У меня всё то же: два новых сборника в издательствах, благоприятные рецензии и редакторские уверения, что издадим… году в 1985-м. Или 1986-м. Правда, вскоре должна выйти книга нефантастическая, нечто вроде философского эссе для детей.

Да и в болгарском сборнике мы, надо думать, встретимся^{88}. Ещё авторские книги ждут в Болгарии, ФРГ, Франции. Но это, увы, плохо компенсирует малоперспективность положения дел в родных издательствах.

Такие вот дела.

Всего тебе доброго

Д. Биленкин.

Киев, 15.09.82

Мартович, дорогой!

Рассказ посвящается тебе^{89}. Почему — сам увидишь. Рассказ, кажется, не очень плохой. Хуже, чем «Чья планета?», но лучше, чем «Дело — табак». Я буду потихоньку продолжать эту серию об инспекторе Бел Аморе и роботе Стабилизаторе. Так… по рассказу в год… может и насобираются через десять лет… на книжку «Приключения майора Бел Амора»…

Я отошлю рассказ в «Химию и жизнь», они вроде не прочь меня печатать.

Генка, сейчас толком попытаюсь ответить на один из пунктов твоего августовского письма. Я все твои вещи читал с удовольствием. Моя беда в том, что я помешан на отделке (это у меня от мнительности) и так как литературная отделка — мой конек, и я на этом набил руку, то я вечно в литературных разговорах на это и напираю. То есть, плаваю там, где знаю, что не утону. (Но это не мания редактора — править. Это все же другое, писательское). Ты — писатель. Тут никаких эпитетов не нужно. Сам ведь знаешь, есть члены СП, а среди них, наверное, всего треть писателей, остальные просто члены. Так вот, ты — писатель. Такая, в общем, чепуха. Писатель сразу виден по тексту. Сразу. Пусть он будет самым последним из чукчей. Пусть правильно или неправильно расставляет слова, пусть его вкус подводит — главное, чтобы текст был живой. Значит и человек живой, а не говно. А с живым человеком всегда можно поговорить и договориться. А если и не договориться по крайней отдаленности вкусов и характеров, то хоть разойтись уважая друг друга. Теперь шутка: если даже писатели подерутся, в этом тоже своя прелесть. Толстой и Тургенев — жаль, что дело не дошло до дуэли; единственный, кажется, был бы пример в истории, как стрелялись два больших писателя. Ах, как жаль! Вот где пришлось бы потомкам разбираться! А что Пушкин и Дантес или Лермонтов с Мартыновым? Тут и разбираться не надо, кто прав, кто виноват. Пушкин с Лермонтовым правы, и весь ответ. Потому что они были писателями, а Дантес и Мартынов всего лишь членами СП (стишки кропали, наверное). Вот!

Где взять большой конверт, чтобы выслать тебе рассказ?

Гена, не вычеркивай имени лесника из рассказа^{90}. «Мартович» — хорошее и редкое имя для фантастического рассказа (сам знаешь, как трудно в нашем жанре с именами). У меня для него еще найдутся приключения вместе с майором Бел Амором.

На следующую страницу не перехожу. Доволен, как слон. Давно не писал рассказов, все над повестью. Черт с ней, подождет.

Лиде привет! Всем приветы!

Всегда твой

Б. Штерн.

12.12.1982

Уважаемые друзья!

Думаю, Вас всех интересуют подробности отмена семинара, а потому прошу извинить за то, что в этом информационном письме воздерживаюсь от разговора на другие темы. К ним я вернусь чуть позже, когда приду в себя. Хорошо?

И ещё приношу извинения. Во-первых, за длительное молчание в последнее время. Было много хлопот с подготовкой к семинару, надеялся, что смогу многих увидеть здесь, в Абакане, но увы…

Но — по порядку.

В августе к нам приехал А. Лукашин^{91}, сразу же после того, как отчитался в ДОК РСФСР. Тогда мы и узнали о создании методсовета и планирующемся семинаре в Абакане. Сразу же приняли энергичные меры по его подготовке: составили план необходимых мероприятий, обратились в обкомы партий и комсомола, короче, захлопотали. Всё шло нормально, хотя решение некоторых вопросов и занимало довольно много времени. Мы часто связывались с А. Н. Добриковым, зав. отделом в ДОК РСФСР, или с Вл. Гаковым, зам. Председателя методсовета. В основном — по некоторым вопросам издания буклетов к семинару и приглашения писателей-фантастов. Никаких намёков на возможные осложнения с семинаром не было.

24 ноября в местное отделение ДОК позвонили представители барнаульских книголюбов и сообщили, что ДОК РСФСР не разрешает им поехать на семинар. Нам удалось дозвониться до Москвы лишь 25 ноября. Сначала нам объяснили про трудности с командировочными расходами в конце года, а поздно вечером мы вышли на связь с Н. И. Потаповым, зам. Председателя правления ДОК РСФСР, который сообщил следующее: «решение о семинаре давно уже признано неверным, к вам никто не приедет». И выбранил нас за излишнюю инициативу, совершенно ничего не разъясняя. Было ещё несколько разговоров с Москвой и Красноярском, результатом которых стала срочная рассылка телеграмм с уведомлением об отмене семинара.

Я несколько задержал это письмо, надеясь всё-таки хоть немного прояснить ситуацию. Увы, мне это не удалось. Точных причин отмены семинара я не знаю до сих пор. Ясно лишь, что, например, Добриков и Гаков узнали об этом решении чуть ли не позже нас, что подвергает сомнению слова Потапова о его давности. Далее ясно, что методсовета в прежнем составе при ДОК РСФСР не существует. Есть непроверенные данные, что совет всё-таки будет, что в него войдут В. Щербаков, С. Павлов, А. Осипов… Неясно также, что будет с намечавшимся семинаром в Свердловске…

Странную позицию в этом вопросе занял А. Бушков^{92}. Не имея достаточных для того оснований, он занялся резкой критикой прежнего состава методсовета. И утверждает, что будет создан новый, «реальный» (по его выражению) совет, который, якобы, заставит клубы выполнять его решения. В связи с этим прошу всех, кто поддерживает связь с Бушковым, иметь в виду, что его мнение не может считаться мнением КЛФ «Гонгури». И что Абаканский клуб не давал ему никаких полномочий вести переписку или переговоры по этому вопросу.

И дополнительная информация:

У нас почти не было времени на раздумья или возможность предпринять что-либо другое. В результате наши телеграммы получили не все. Второго декабря в Абакан прибыли: А. Николаенко и М. Шор — «Альтаир» (Тирасполь), С. Жарковский — «Ветер времени» (Волгоград), К. Рублёв и П. Огус — «Прогрессор» (Семипалатинск). Встреча четырёх клубов (в силу вышеизложенного) всё же состоялась, надеюсь, не без взаимной пользы. Мы во всяком случае благодарны нашим гостям за поддержку и участие в трудную минуту, за понимание ситуации, в которой мы оказались.

Мы не сочли возможным принимать какие-либо решения, но в одном были единодушны: случившееся не должно разрушить наметившиеся тенденции к объединению клубов, хотя и может послужить уроком на будущее. Прежде всего, думаю, следует позаботиться о проведении семинара в Свердловске, хотя и не вижу пока ясных путей к этому. Доброй вам фантастики!

В. Борисов, председатель КЛФ «Гонгури».

16.02.1983

Дорогой Гена!

Да, ты прав: работа хороша ещё тем, что заставляет меньше думать о болячках, а, возможно, и лечит их. Что-то вроде психотерапии…

Рад, что тебе понравилась книга^{93}. Что же касается загадок и тайн, то их обилие далеко увело бы меня от цели, так как, если у автора нет объяснения (а на все, какие есть, Нобелевские премии я не претендую), то, что ему остаётся с ними делать? Выстраивать перечислительный ряд, только. А это столь же скучно, сколь интересны сами загадки.

Если хочешь, передай Алану^{94} «диагноз» его заболевания. Всякое новое поколение должно жить в уверенности, что оно пойдёт дальше своих предков, сделает лучше, больше, талантливей, превзойдёт их по всем статьям. Ориентировать себя на противоположное («Куда нам до них!»), значит, сложить крылья и заведомо сделать меньше того, что позволяют способности и обстоятельства. Так что, все правильно. Однако на этой почве возможны, более того, с неотвратимостью весеннего насморка возникают иллюзии, будто «мы» уже превосходим предков, уже работаем, думаем, пишем лучше. Вот это опасно. Как всякое заблуждение, опасно не для тех, кого «превосходят», а для «превосходящих». Ибо если кто-то превзошёл в действительности, то в какой-то форме он, скорее всего, получит надлежащий портретик с трогательно жуковской надписью, поскольку в любом поколении не сплошь дураки и завистники. А самовыдача патента на превосходство автоматически снижает критичность, человек начинает хуже видеть, как собственные ошибки, так и ошибки собратьев. О нередко возникающих на той же почве тенденциях типа «сбросим такого-то с корабля современности» я уже не говорю, в наши дни всё это оборачивается людоедством, как в худшем из диких племён, только вместо дубины используется перо и слово интриги. От этого заболевания ребята, к счастью, отстоят на миллионы световых лет, но ведь и насморк не благо. Не ожидал, что Алан его подхватит… но для человека талантливого это вещь скоротечная, так что, ничего, обойдётся.

А молодые, в Малеевке собравшиеся, что ж? В основном люди способные, и талантливых не так мало. Двое-трое из них работают уже на уровне крепких профессионалов, хотя своего крупного, как у тех же Стругацких, слова ещё нет и пока трудно сказать, будет ли. Среди прочих большие надежды подаёт Покровский^{95}; далеко ещё не профессионал (техника на троечку с плюсом), но крупный, сильный, оригинальный талант, в потенции соразмерен дарованию Стругацких. Тот же масштаб! То есть, претенденты на портретик с надписью есть, но в фотографию пока идти рано…

Первую, законченную часть романа, конечно же, охотно дам тебе почитать, если выберешь для этого время в Москве.

Братья-славяне отличный народ, хотя я тебя понимаю. Кстати, по ним прошёлся не только Гёрдер^{96}, но и Энгельс. Но не станем судить их, да не судимы будем…

Погода и у нас не разбери какая, только недавно плотно лёг снег и установился морозец, а барометр раза два уходил пониже бури, к счастью, без катаклизмов. Что погода, то и люди: Комитет по печати уже года два порывается заключить фантастику в свои объятия и вскоре это произойдёт. Как показал исторический опыт подобных обсуждений, все принимаемые оргмеры «в целях дальнейшего развития и улучшения» в лучшем случае не наносили существенного вреда. Остаётся надеяться на сей вариант или цитировать Маяковского: «Вот вам моё стило…»

А маленькие детки — маленькие заботки, это точно, это по себе знаю, каково бывает дальше…

Остаюсь и проч. —

Д. Биленкин

Москва, 29.3.83

Дорогой Гена!

У вас зима, а у нас почти лето, — в воскресенье термометр дотянул до восемнадцати, и это притом, что в лесу везде еще снег; сочетание необычное, все какие-то смурные, да еще кругом грипп. И точно, нет гордости за восьмидесятые, из преддверья двадцать первого века шестидесятые кажутся золотистыми, не чета нынешним. Тянет на пришельцев, вообще настроение конца века серое (один редактор год назад выдал исторический афоризм: «Главное в наши дни — это сохранить равнодушие»; прелестно, а?)

Тебе не кажется, что замысел «Ваньки-встаньки»^{97} чем-то созвучен времени? Во всяком случае это благодатная тема, с интересом буду ждать воплощения.

Эволюция к литературной простоте, пожалуй, вещь типичная (как это там у Пастернака?) Плохо лишь то, что одновременно снижается скорость писания; когда-то и семь страниц за день мог спокойно, а сейчас если две, то уже хорошо! У тебя нет пока этого? Впрочем, Кир Булычев, кажется, и сейчас способен отгрохать пол-листа за смену. Утешает лишь то, что Боборыкин, вроде бы, мог еще больше. Или это вообще не показатель?

А издательство, конечно, нужно оставить, если оно уже в тягость.

Я задумывался над тем, что производит писатель. Если коротко, то, по-моему, он создает миры, принятые называть художественными. Они существуют в ноосфере, являются модельными построениями жизни, но обладают огромной автономностью и ведут себя чертовски своеобразно. В некотором смысле, как подлинные миры, подчас даже более реальные для нас, чем… Да вот, хотя бы, можно спросить любого: кого мы знаем и представляем лучше, кто для нас более реален — Гамлет или Шекспир, Дон-Кихот или Сервантес, Робинзон Крузо или Дефо? После такого вопроса обычно начинают чесать в затылке. И не мистика ли, что мистер Шерлок Холмс получает в наши дни больше писем, чем мы с тобой оба вместе взятые? Короче говоря, существуют чудеса природы и техники, но, дорогие друзья, не будем забывать о литературе! Не будем, ибо существование того же Шерлока Холмса представляется мне проблемой более интересной, чем загадка каких-нибудь черных дыр.

И проклятущий вопрос: а я-то создаю художественные миры?

Вот выбрали мы себе профессию…

Д. Биленкин

22 декабря 1983.

Дорогой Геннадий Мартович!

Я сделал всё, что смог. Учёл почти все Ваши ценные замечания. При этом несколько перестроил сборник. Нумерация страниц — красным карандашом — моя. Взгляните, пожалуйста, ещё разок на книгу — в смысле её композиции.

Я никуда не уезжаю. Во всяком случае, если придётся уехать, то я прежде всего попрошу Вашего соизволения.

Я необычайно рад, что мне пришлось, Гена, работать с Вами. Более того: я прямо-таки горжусь многими Вашими оценками моих стихотворений.

Всегда буду рад сделать для Вас что-либо полезное и приятное Вам.

Искренне — Маг-Алиф.

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ РСФСР

ПО ДЕЛАМ ИЗДАТЕЛЬСТВ, ПОЛИГРАФИИ И КНИЖНОЙ ТОРГОВЛИ

ЗАПАДНО-СИБИРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

19.XII.1983

Уважаемый товарищ Прашкевич!

Сообщаем Вам, что сборник фантастики «Великий Краббен»^{98}не будет выпущен в свет в связи с идейно-художественными просчётами, допущенными в книге.

Гонорар за Ваше произведение будет выплачен в установленном порядке.

Главный редактор —

К. Волкова^{99}.

1983

Дорогой мой и нежно-прекрасный Гена!

Да что они — с ума, что ли, сошли, живую книгу уничтожать? И, главное, за что? Это какую же крамолу нужно высказать, чтобы под нож попасть? А где она там? Не знаю, может я — невинная Красная Шапочка в этом дремучем книгоиздательском лесу — такое возможно, и сто раз правильно я поступил, поскорее покинув это поприще (издательское), но не вижу и не видел я там (в твоей книге) ничего предосудительного и подрывающего устои и читал эту повесть с наслаждением. За что же кара? И что за судьба стоит за твоей спиною, если повторилась — да ещё в худшем варианте — сахалинская история? Со стороны, конечно, проще, но, может быть, стоит тебе обратиться в ЦК КПСС к товарищу Стукалину^{100} с жалобой, а в этой ситуации только он может что-то перерешить. Ведь таким образом провоцируются новые «Метрополи» — я имею в виду неоправданные репрессии, так выращиваются диссиденты, так уезжают Аксёновы. А нужно ли это кому-то?

Может, остался не уничтоженный экземпляр (хотя бы из числа авторских) — был бы очень рад его получить и ещё раз проверить свои впечатления от этой вещи.

А в общем, не надо отчаиваться. Вспомни, что до сих пор опубликован не весь Сельвинский, что, будучи уже признанным классиком, Всеволод Иванов не мог опубликовать многих своих вещей и они вышли (не все) только перед самой его смертью, другие посмертно, а третьи не вышли вовсе. Вспомни, что не весь Булгаков ещё опубликован, да и «Мастер» сколько лет ждал публикации. А тридцать листов ненапечатанного — это совсем немного; вот когда больше ста будет — можно переживать. Да, я тут о Тютчеве читал — вот кто удивительно к написанному им относился, всего две книги при жизни выпустил, между ними разрыв в 25 лет, и ничего — жил, язвил, да и писал вроде неплохо. Нет, писать и печататься — не одно и то же. И если пишется — уже очень хорошо. А всё остальное несущественно. Если позволишь, я пришлю тебе на той неделе свою повестуху для отзыва — а то что-то ругают многие, а мне кажется, что никогда лучше я ещё не писал. Неужели и тут я ничего не понимаю? Вот это было бы просто ужасно. Как твоя Лида всё это пережила?

Будь здоров, дорогой.

Твой — Бирюков

Киев, 23.11.83

Мартович! Получил твое письмо и дней на пять впал в такую депрессию…

Ты теперь свободен. Свобода она — свобода. В принципе, тебе давно пора было бы перейти на вольные хлеба, но у тебя это какой-то не такой переход. Ясно же, что так просто книги под нож не идут и с работы не вылетают из-за одного росчерка Пастухова^{101}; тебя долго травили, и ясно, что сейчас на свободе тебя ничего хорошего не ждет.

Черт возьми, какой-то детский лепет…

Нужны союзники. Сейчас ты увидишь, кто был кем, и кто есть ху.

Обещаю, что напишу рассказ или главу о том, как книга пошла под нож. Как можно веселее, чтобы слезы полились.

Генка, достоинство и твердая воля! Ты должен подняться во что бы ни стало! Тебя сейчас начнут «не печатать». Крепись, старик! Может быть, я излишне паникую? Тебе лучше знать. Удар сильный, но ты должен отдышаться и встать. Ради самого себя, семьи, немногих друзей… и для врагов тоже. Они зеленые? Бить их, пока не покраснеют.

Гена, если все же будет возможность достать хоть один экземпляр зарубленной книги… хоть один — для меня… Где этот заплесневелый склад? Поставить кладовщику или дворнику поллитру, поговорить «так и так», и он за милую душу отдаст пачку-вторую, чтоб можно было унести в двух руках. Нет, это в самом деле выполнимо, если только знать, где «Краббен» находится — естественно, должен это сделать не ты, а кто-то другой — надежный друг. (Если книги вернулись в типографию, тогда конец; а если они и в самом деле на каком-то книжном складе?)

Берковой я напомню про ее обещание, но все это уже пустое.

Даже если из Москвы придет благоприятный отзыв, все равно… тебя в издательстве теперь нет, и меня с Аланом похерят автоматически. Впрочем, насчет Алана не знаю, а меня — точно…

Старик, не дай боже тебе сейчас запить. У тебя же есть влиятельные друзья. Абрамов, Семенов… Я в этих делах откровенный дурак, ты сам знаешь, что нужно делать…

Сдал рукопись в изд. «Молодь» Возможно, попаду в план на 1987 г. «Из «Сумасшедшего короля» сделал повесть на два листа. В следующем году на Украине состоится конкурс на лучшие НФ-повести — премий много; надеюсь, что «Король» свое возьмет.

С деньгами хреновейше. Надеялся на гонорары из Таллина (летом взяли там два рассказа в местные журналы — а сейчас выбросили) и от тебя, — а «Краббен» под нож. Итого: 300-400 рублей просвистели-прошелестели мимо.

Генка, крепко обнимаю и жму руку!

Спокойствие, старик!

Всегда твой — Штерн

Киев, 4.05.84

Генка! Я только что отправил рукопись «Краббена» в «Химию». Рекомендации самые наилучшие. Там прочтут с самым-самым пониманием. Рекомендовал тебя как наиполезнейшего для них автора, досконально знающего Дальний Восток, и т. д, и т. д.

«Краббен» хорош, мне понравился. Он живой и нестандартный, он лучший из твоих «ильёвских» повестей. Правда, по моей живодерской натуре, я бы чуть сократил, есть небольшие затяжки. Если «Химия» согласится публиковать, то, я уверен, они потребуют сделать «журнальный» вариант — страниц на 50. Согласятся ли они на публикацию? Будем смотреть правде в подслеповатые глаза… согласились бы… да не решатся… Генка, я не скрыл от них историю с «Краббеном» — я рассказал им еще в феврале, когда был в Москве. Сейчас они его прочитают (читают они обычно всей редакцией), им понравится, но они разведут руками и скажут: «Да, конечно… но… Пастухов… госкомиздат… публикация «Краббена» в таких условиях… вызывать огонь на себя… Они не решатся… Изменить название?.. Еще хуже…

Ну, посмотрим, что в «Химии» скажут…

Был в Одессе — пригласили местные любители НФ. Меня и Снегова. Он — Штейн, я Штерн. Оригинально. Читал рассказы, понравилось. Снегов растрогался. И в «Молоди» у меня пока все развивается успешно. Редзаключение и рецензия хорошие, осенью, как видно, вставят в план. Редактор — Юрий Попсуенко, тот самый, который был твоим редактором в «ППФ»^{102}. Я с ним в очень добрых отношениях. Попробовать «Краббена» на укр. мове? Не ясно… Буду говорить с Юрой…

Ну, обнимаю. Лиде привет.

Всегда твой

Штерн.

1984, Рига

Дорогой Геннадий (простите, что так Вас называю)!

Не люблю отвечать на письма, но ради Вас делаю исключение.

Сам бывал в критических ситуациях, когда меня десятилетиями замалчивали и годами не печатали.

Помню хорошего человека и честного писателя (ныне покойного) Дм. Острова, у которого на моих глазах сняли с прилавка три книги подряд. Правда, все они потом вышли снова.

Всё пройдёт, верьте мне! Все мои романы прежде были охаяны и отвергнуты, а потом шли нарасхват. Нужно время, нервы, сжатые в ярости зубы. Почаще вспоминайте царя Соломона из Библии. Когда ему было кисло, он переворачивал на пальце кольцо, украшенное мудрой надписью: «И ЭТО — ПРОЙДЁТ».

Не горюйте. И это пройдёт.

Всё образуется, всё восстановится.

Так будет! Желаю Вам злобного спокойствия, каким и сам научился, и овладел за свои тяжкие годы.

Обнимаю

Вал. Пикуль,

XX век.

14-25.09.1984, Томск

Здравствуй, ящер!

Последний год был самым сидячим в моей жизни. За весь год ни разу не купался, только раз ходил к вратам «Почтового»^{103}в лес, да вот субботу провёл на даче Вл. Ан. Колыхалова-старшего^{104}…

Сергей Алексеев^{105} трагично женился и скитается по углам. Его антисемитский роман будет в «Их современнике» №№ 1-2-3-4 за 85 г. Прошли всяковыборные собрания, даже — первичной журналистской организации Томской писательской организации. Профбоссы требуют от писателей: а) трудовых подарков съезду и б) снизить на 0.5% и повысить на 1%. Я принял соответствующие обязательства. В пятницу Стас Федотов^{106}, Сашка Казанцев^{107}, Сэр Дюк^{108} и миссис Павельева^{109} собрались у меня и выкушать изволили литр водки и литру вермута мадьярского. Окончательно разошлись (в смысле — утихомирились) в 2 часа ночи.

Вл. Колыхалов вернулся из Монголии, Макшеев^{110} из НРБ. Я собирался в Новосибирск, но вдруг начал писать цикл рассказов под названием «Костёр на асфальте» (12 историй из жизни одного престижного микрорайона). Роман свой пока отложил. Не лезет в горло. Хотя на нем я многому выучился.

Дрейка писать всё же будем?

Дело вот в чём. Я замыслил эпопею в 14 томов^{111} — ну, пусть в семь, минимум. Первый — «Сёмка Зуёк, пират Её величества» — о Дрейке и К., во втором — внук дрейковского юнги воюет с китайцами на Верхнем Амуре (роман «Албазин»), а в старости провожает Беринга и Чирикова на Восток, в третьем эпопея Муравьёва-Амурского и Корсакова, четвёртый — «Ванька с Клондайка, или Желтугинская Калифорния» — там представитель очередного поколения Зуйковых будет воевать на баррикадах Коммуны 1871 г., затем искать злато в Приамурье, встречаться с Бакуниным и Кропоткиным (а они же оба Амур знали) и эволюционировать от анархизма к марксизму. Пятый том про гражданскую войну и ДВР. Шестой начнётся 28-м и кончится 56-м годом («Железные слова»), и седьмой — о современном Востоке. А в промежутке — ещё о переселенцах достолыпинских, о пароходстве по Амуру и проч.

Так может, первую книгу вместе, а там разбредёмся, кого куда потянет?

Недавно узнал — это к твоему в Латвии пребыванию — что в XVII веке Курляндия (сиречь Зап. Латвия) имела, при герцоге Якобе, КОЛОНИИ В АФРИКЕ (Гамбия, например).

Читатель любит, чтобы сквозной герой был. А мы давай запузырим нечто вовсе в истории литературы небывалое: пусть наш пират родит двух сыновей и потомство одного заполняет твои страницы, а другого — мои, временами встречаясь; ведь занятно? Скажем, после краха восстания Болотникова старший сын пирата бежал в Курляндию, олатинился, плавал в Африку, потом женился на староверке (их колонии в Латвии были), а в XIX веке назад обрусел, но род остался в Дубултах и прапраправнук работал в Доме творчества писателей, сам тайно пописывал, но никто этого, конечно, не ведал. Тут уже три-четыре тома сидят.

Это я шучу, но не совсем шучу.

А «Войну за погоду»^{112} (отличное, кстати, название) надо под псевдонимом послать в «Гидрометеоиздат» и на какой-нибудь конкурс к 40-летию Победы и притом написать: «Полярникам 40-х годов ПОСВЯЩАЕТСЯ» или что-нибудь в этом роде, это книгу не испортит.

Рекомендации в СП от Машовца^{113} и Коньякова^{114} я получил, вступать буду в этом году (помнишь, ты сказал: «твой год 84-й»), когда, не знаю. Как узнаю, всё подробно отпишу. Светлане^{115} и Павельевой пришли рекомендации в изд. «Современник» — на книжки. Света после Совещания ещё не вполне пришла в себя и за лето ничего не написала.

На декабрь намечено первое после Блюхера^{116} Всесоюзное совещание жён комсостава МО СССР.

Читаю письма Чехова, «Пароль не нужен» Ю. С. и «Записки премьера ДВР» Никифорова. Ну и «Каникулы 71 года», само собой.

Здоровье — средне. «Смерть экзистенциалиста» будет иметь в сравнительно скором, года два, времени, продолжение под названием «Второе удовольствие» (там, в частности, Таракан Эдик будет долго и мучительно сочинять повесть-ответ клеветнику Курочкину). А пока повесть приносит мне критические дивиденды: вот и в сборнике «Молодые о молодых» о ней 1/10 листа, пустяк, а приятен.

А теперь я тебя развлеку.

Из вступительных сочинений Томского университета 1976– 84 гг.

Своё первое поражение Базаров потерпел на Одинцовой.

Пьеса задела людей за их самые сокровенные места.

Главный инженер Чинков — угрюм, толст, неоднозначен. Действие происходит на Чукотке. Люди тут особые. Слабых тут нет. Слабые тихо и быстро исчезают в лучший мир или в лучшую местность.

Издавна человек является предметом самого пристального внимания не только врачей, органов внутренних дел и учёных, но и писателей.

60 лет существует в нашей стране Советская власть. Много горя вынес наш народ за эти годы.

Вынес достаточно русский народ, вынес и эту дорогу железную, вынесёт всё, что Господь ниспошлёт. (Эпиграф к сочинению о БАМе).

Ещё до встречи с Наташей у кн. Андрея была встреча с дубом.

Анна Каренина страдала, но она страдала чисто по-женски: она любила, но любила не мужа.

Будь здоров, пиши.

Мысленно вместе.

Курочкин.

29.XI.1984

Здравствуй, Гена.

«Войну за погоду» я прочитал внимательно. Думаю, ты оценивал её справедливо. В конце декабря, весьма вероятно, буду в Белокаменной — зайду лично к Ионину^{117}, уточню дальнейшее. Ноябрь провёл сверхактивно. В том числе неделю в коммунизме. Это называлось «Всесоюзная творческая конференция «Новое в жизни — новое в литературе»». Практически это было так. Макшеев вдруг объявил, что в томскую делегацию включены мы с Сашкой Казанцевым. Ура! Но… Но — все полетят спецрейсом, а мы поедем поездом. Я насторожился: раз СПЕЦрейс, значит, билетов на всю делегацию хватит. Значит, Вадимом движут какие-то неблаговидные побуждения. На следующий день, он, пряча глаза, сознался, что нам предстоит везти с собой небольшой багаж, поэтому брать должны купейные, а не плацкартные, и с запасом, чтобы прибыть раньше всех на полсуток. Багаж такой: несколько книг томских авторов — немного, сто семь. И планшеты с видами Томска, пара штук. Пришёл день отъезда и выяснилось, что «пара» планшетов конкретно означает ШЕСТЬДЕСЯТ ОДИН!!! И что они — основной фонд краеведческого музея, если с нами что случится, списывать через Демичева! И стоят они 740 рэ, и Сашка оцепенел, расписываться в акте приёмки пришлось мне. Потом оказалось, в купе они не входят, пришлось распихивать по соседним, унижаться. Приехали в Тюмень мы во втором часу местного — и дальше началась сказка. До вагона в Томске мы пёрли груз с помощью Сашкиных литобъединенцев, а тут нас ждал облисполкомов-ский «рафик», гид — во втором-то часу ночи! — и ключи от номеров в гостинице, даже заполнять анкеты не надо.

Утром мы узнали, что: а) планшеты сейчас закинуты в микроавтобус и едут в дом политпроса, где всё мероприятие будет; б) что для удобства личной жизни нам дают двухкомнатный номер каждому, в) что кормёжка по талонам, включая деликатесы, но без выпивки и г) что тут цвет СП собирается!

Вечером было оргзаседание, потом два часа истерик: при раздаче талонов Макшеев пошутил насчёт того, что эти планшеты — «испытательный срок». Я встал в позу и взревел, что, по-моему, в этом союзе срок книжками проходят, а не гнутьём спины — и он притих. Потом партийные дамы из Томска пытались Вадима и прочих писателей отловить с оргзаседания (удалось) и заставить развешивать планшеты (не удалось).

Оказалось, икру метали зря: тюменцы сами всё развесили.

Потом первый день — доклады первых секретарей обкомов, нашего и тюменского, а также — Поволяева^{118} и Ю. Андреева. (Кстати, передай Свиньину от Андреева привет: «хороший парень!» — говорит критик о Гиббсе^{119}. И с успехом «Зенита» от меня и Андреева его поздравь). Наш первый объявил: «Есть время собирать камни и время их бросать. Сейчас я кину несколько камней в ваш литературный огород», — и, называя титулы, но опуская фамилии, понёс на Астафьева, Распутина и Штемлера. Ну и т. д. А доклад По-воляева я не слушал, пьянствовал у себя в номере с Гарием Немченко^{120} — он отрекался от сибирячества — и очень симпатичными хохлами, один из которых был в 61 г. на Плайя-Хирон.

На следующий день 16 писательских групп разъехались по области. Я полетел в Ноябрьск — самый динамичный в Тюмении городок. Группа была такая: Шестинский^{121}, при нём армянский поэт Ов. Григорян^{122}, далее москвич Игорь Дуэль^{123}, литовский прозаик Витаутас Матинкус^{124} и представитель обкома.

Дуэль, если ты его не знаешь, человек морской. В его трудовой книжке есть запись, коей он кичится, такая: «Ст. редактора отдела публицистики журнала «Новый мир» Дуэль Игоря Ильича уволить переводом на должность ст. помощника капитана БМРТ в колхоз «Новый мир» Приморского края».

Мартинкус окончил политехнический, увлёкся социологией и стал, после аспирантуры, преподавателем кафедры философии в университете. Шесть книг, повесть в «роман-газете» — и 10 лет возглавлял каунасскую организацию СП. А сам с 43-го года! Милый скромный парень.

Григорян печатался с 10 лет. Шестинского характеризовать не буду, сам знаешь. Но было, когда нас чуть не задержали на полпути в Ханты-Мансийск, там уже сидела группа из Салехарда. В группе был кубинец Мануэль-Диас Мартинес. Интернационалист Шестинский попробовал поговорить с ним по-испански. Переводчицу он отодвинул. Но по-испански О. Н. говорил медленно, Мартинес аж ногами сучить стал, будто в туалет рвался. Перешли на французский — ещё хуже, его ни тот, ни другой, ни переводчик… И вдруг они затараторили по-болгарски!.. Стоило лететь в — извини за выражение — Ханты-Мансийск, чтобы увидеть кубинца и русского, треплющихся по-болгарски!

Правда, через трое суток у Сашки Казанцева в нумере — ханты Еремей Айпин^{125} и мадьяр Шандор Ласло Бенчик^{126} ещё более оживлённо трепались каждый на своём языке — что одна угорская группа это я знал давно, но видел воочию — впервые!

Итак. Влетели мы в Ноябрьск — не «прилетели», погоды не было, а плюхнулись — пилот был с очень большим допуском, при семибалльном ветре плюхнулись под порыв вдоль полосы, и тут же ветерок отошёл на двадцать градусов к норду. Городу два с половиной года, 65 тысяч жителей, кроме своих кадров (масса моих знакомцев по Нефтеюганску 1972–1975 гг. и Вартовску — 1973–1976), работают хохлы из трестов с абсурдными названиями «УкрТюменьжилстрой» и «УкрТюменьдорстрой». Там уже делают колбасу из своего сырья и есть садово-огородный кооператив «Мечта». К 1995 году они по нефти превзойдут даже Самотлор. Фонтанов там не было, с первых дней принудительно качают. Первая нефть пошла в 79 году, сейчас добывают две Румынии, план на 85 год — один Катар, на 90 гг. — Ливия и т.д. на север до шельфа Карского моря. Сейчас вахтовики за 120 км ездят на северный Муравленковский промысел на автобусах по бетонке, 90 км/час. А первый кол вбит там в ноябре 77-го года! Я привёз оттуда Свете на день рождения статуэтку из мамонтовой кости (не халтура, не моржовый клык и тем более не зуб кашалота) и три посредственных агатика.

По возвращении — прения. 42 выступивших, в т. ч. неординарные выступления В. Михальского^{127} и А. Рекемчука^{128} (последний говорил о месторождении нефти под о. Сита в центре Парижа: мол, везёт — и котлопункты там налажены, и подъездных путей полно, и плюс Пигаль для досуга буровиков, а нам приходится вахты возить) и скандальное Ю. Скопа^{129} против серости и персонально — против Проханова и Поволяева. А. Медников это выступление назвал с трибуны, чётко произнося каждый звук, «хуйвинбиндовским». Начал Скоп вот с чего: «В науке управления говорят, что, если в некой организации имеются двое согласных между собой во всём — один из них лишний. Так вот, в этом зале все — лишние…»

Самым трудным был вечер 21 ноября: в томской организации два именинника, даже три: Сашке Казанцеву — 32 года, Мише Карбышеву — 62^{130} и Владимиру Колыхалову — один «Знак Почёта». Обмытие начали, сдвинув столы в ресторане, а кончили… оооой! я думал у Преловского правый глаз выпадет.

Но ничего, без жертв обошлось.

Хохмы. Шермана^{131} знаешь? Нынешний ответсек Тюменской организации СП, седой курчавый патриарх, среднее между ассирийским сатрапом и Рабиновичем в роли Санта-Клауса. Очеркист. И вот Миша Карбышев в сортире подходит к нему и спрашивает вежливо: «Скажите, а вы правда еврей?». Шерман склоняется над ним и рокочет радостно: «Густопсовый!» Карбышев, обмирая, отшатывается.

Летим в Ноябрьск. Не приняли. Садимся в Сургуте. Полетим ли, неведомо. Надо вещи брать. Пассажиры разбирают шмотки, остаётся один чемодан. Ничей. Дуэль говорит: «Так вот они какие — НЛО. Никогда бы не подумал!» Сургут. Депутатская комната, обеденный зальчик. Официант: «Борщ и лапша с курицей. Но борщ не свежий». Второе: «Говядина и поджарка. Но в поджарке одно сало…» Третье: «Чай плохо заварен…» И вдобавку (официант): «Есть ещё пиво. Сургутское. Но старое…» Кончается тем, что всё плохо, но не всё потеряно: есть «Посольская» в больших бутылях и брусника мочёная.

Впервые я окунулся в жизнь СП не на уровне молодых и начинающих. В аэропортах мы сидели в депутатских комнатах, к самолёту подвозили спецавтобусом. 22.XI был поэтический вечер в филармонии. И вот в фойе выходит… э-э-э… словом, один член томской делегации… Обращается к дежурному капитану: «Вы в конторе генерала Федорчука служите?» Услышав фамилию своего министра, милиционер подосанился. А делегат задаёт следующий вопрос: «А те ребята в штатском — из конторы генерала Чебрикова?»

— Так точно, — отвечает капитан.

— Тогда вызовите машину, которая «уау-уау»!

— Зачем?

— А вы знаете, кто я? — грозно спрашивает томич.

— Нннет.

— Я — ПЬЯНЫЙ ПИСАТЕЛЬ.

— Пппонимаю, — лепечет капитан, уже связываясь с машиной.

— И меня надо отвезти!

— Куда?

— Ну, не в вытрезвитель, естественно!

А ещё была сцена.

Вечер, или точнее, ночь 17 ноября.

В моём номере сидят знакомые, малознакомые и незнакомые мужики.

На столе — то, что я сумел урвать, мотаясь по Тюмени (вместо доклада Ю. Андреева) в час пик до инея на спине пальто: балычок нельмы, шокур горячекопчёный, пелядь жареная, коньяк армянский и «мерзавчики» «Московской» уральского разлива. И В. М. Литвинов, зав. отд. критики «Нового мира», до бровей сияющий рыбьим жиром, наставительно мурлыкает сидящим у противоположных углов стола Г. Машкину^{132} и Вл. Колыхалову: «Вы хорошие ребята. Но вы остановились, прокисли. Вы эксплуатируете одну жилу. Так нельзя. Вы губите, губите себя! Распутин Валя тоже. Одну жилу. Там нет нравственного, где вы копаете, нет добра!»

Рыбий жир стекает в морщины…

В заключение жуткий палиндром В. Лойши: «Яиц нет. О, потенция!»

Будьте все здоровы, всем привет.

Я.

Постскриптум.

Впервые я окунулся в атмосферу СП — как большой, недружной, обросшей бородатыми проблемами и неразрешимыми сварами, но семьи.

Был там В. Ф. Попов^{133}. Какая лапочка! Карбышев в него влюбился — они вместе ездили по Тюмении. Матёрый человечище! И мне понравился Дворецкий, и ОЧЕНЬ не понравился Поволяев. Я считал его добродушным по первому впечатлению. Вгляделся — ни на грош нет добродушия, а есть холуйство, так вкоренившееся, что даже к низшим проявляется. Шестерит перед каждым, чтобы формы лакейской не терять.

В. М. Озеров^{134} в заключительном слове пошутил: «Выступило 46 человек — если, конечно, здесь присутствующие ещё считают докладчика за человека!»

Публицист Салуцкий^{135} привёл народную мудрость начёт агротехники: «Земля — не девка, обманешь — не родит».

А уже мною упомянутый Рекемчук закончил речь так: «За гражданское мужество у нас обижают, бьют, шельмуют! Потому оно и мужество. Но в нашем деле оно должно быть профессиональным качеством».

Вацлав Михальский: «Поздний литературный дилетантизм — опаснее раннего литературного профессионализма» — о наплыве «пенсионеров-мемуаристов».

А наш первый секретарь Мельников с трибуны рассказал, что Г. М. Маркову^{136} деды из родного села Новокусково говорили: «Ты, Мокеич, уезжай из Москвы, а то одичашь!»

Ну ладно.

К сему прилагаю «Жизнь спустя» — кусок рукописи.

9.12.1984, Екатеринбург.

Дорогой Геннадий Мартович!

Тут у меня вышла книжка^{137} и я подумал, что тебе приятно будет иметь её. Прошу: прими. Буду рад, если она тебе понравится.

Виталий Иванович Бугров дал мне почитать «Великого Краббена».

Здорово он («Краббен», понятно) мне понравился и бело позавидовал я твоему умению, раскованности, светлому юмору.

Совсем не понял, за что книжку зарезали.

Нет ликующих криков? Нет ура? Ну и что?

А где в фантастике они есть? Это не причина.

Может, Серп Иванович? Тогда вдвойне досадно, ибо такой грех можно было вымарать и заменить другим ещё на стадии редактирования.

А каков образ, а? Почти эпический.

Ну ладно.

С. А. ДРУГАЛЬ

Будь.

У нас сегодня минус 34.

В такую погоду хорошо писать о знойном лете.

Желаю удачи и пусть будут благополучны те, кого ты любишь.

Твой —

С. Другаль

Томск, 2.12.84

Плиний Юнию Маврику привет!^{138}

Время излечивает раны, вот только бежит шибко (это слово, если читать его по-латыни, — «быстро»). Но скоро, я уверен, мы научимся останавливать и время.

Сижу со стилом и вощеными табличками с утра до вечера.

Что-то пишу, что-то переделываю, но в основном изучаю наших философов: Цицерона и Сенеку. Одолел вот «Критику чистого разума» одного из них. Жду, когда пришлют «Теодицею». Сенаторы забились по углам. Никто не заходит, никто не пишет писем. Телефон молчит. Даже рыжебородый Яволен Приск не метет тогой с пурпурной каймой мраморные плиты порога моего дома. Ну, да это всё, наверное, от несносной жары, которая обрушилась на Комо^{139}.

Зато обильно цветет секвойя и черемша («колба» — по латыни).

Пиши, что у вас нового в Риме. Что поделывает наш общий друг Квинтилиан из «Альпийского следопыта»^{140}. Что-то никаких известий от него. Может, сообщишь его адрес или телефон?

С величайшим трепетом посылаю тебе свою книжицу, которую ты знаешь вдоль и поперек, и за которую ты, Маврик, схлопотал много благодарностей и наград. На видное место ее не ставь, т. к. на обложке изображен с торца мичуринец, склонившийся над грядкой со спаржей; там, где и положено (в задницу — по-латыни) впился ему комар; ну, а поскольку мичуринец по образованию всё-таки радиоинженер, то и соответствующая печать пришлепана на соответствующем месте. Короче, всё это слишком интимно, чтобы разглядывали посторонние.

Шутки в сторону.

Я тебе очень благодарен.

Пиши или звони. А ещё лучше — приезжай в Комо.

Будь здоров!

Твой В. Колупаев, Плиний Младший.

Москва, 9.3.85

Дорогой Гена!

Мне дали на рецензию твоего «Кота», я только что прочитал и под свежим впечатлением хочу поздравить тебя с успехом. «Кот», по сравнению с прежним, это совсем другой уровень, я, не задумываясь, включил бы «Кота» в любую антологию избранных повестей нашей НФ. Все настолько хорошо, что я, придира, нашел в повести лишь несколько ничтожных шероховатостей. Теперь ты просто не имеешь права писать ниже этой вещи!

Излишне говорить, что я горячо рекомендовал повесть в очередной сборник.

Вот все, что я хотел тебе сказать.

Радуюсь твоему успеху и еще раз поздравляю.

Д. Биленкин

Томск, 9.04.85

Плиний Младший шлет Диону Хрисостому сердечный привет!

Я плакал. Тебе везёт. Куда бы тебя ни забросила жизнь, ты везде находишь прекрасных писателей и поэтов. Ты их просто притягиваешь, они бессознательно ищут тебя, ты счастлив. Прочитал твой трактат «О деяниях В. К.»^{141} Замечаний существенных нет. Несколько фактологических исправлений, наверняка, заставят тебя всё перепечатать. Зато бутылка «хиосского» за мной. Где ты откопал этого писателя? Поставлен ли ему при жизни бронзовый бюст? Хватит ли папируса в плавнях Нила, чтобы опубликовать все, что он написал, еще напишет и так никогда и не напишет?

Найти совершенно пустынный остров, на котором, тем не менее, имеются тростниковые заросли, Плиний Младший, рыжебородый Эпиктет, некто Смирнофф, да еще крапчатая форма жизни^{142}, мне бы тоже очень хотелось. «Хиосское» можно ведь гнать и из бамбука! Природа обо всем таком хорошенько позаботилась. Но где эти желанные острова? На одних рвут бомбы, на других строят взлетно-посадочные площадки…

Часть твоей энергичной тоски забираю, часть своей безысходной бодрости отдаю. Вспомни, как ты бродил по не асфальтированным дорогам Понта и Вифинии, Ахайи и Египта! Пастушеская сумка на боку, набитая любимыми авторами (не в буквальном смысле), вощеными дощечками и стило (стилята-ми, стилами). Ночи у пастушеских костров, сухой сыр и козье молоко. Ты был свободен, ты свободен, ты всегда будешь свободен. Плевать на всё! Наше богатство в наших головах, нашей памяти, нашей дружеской привязанности. Стилов и чистых бумагов на наш век хватит. Остальное сделаем сами. Не грустуй.

Привет всей твоей семье.

А от крапчатой формы жизни персональный привет Гомбоджабу^{143}, который, говорят, избил Гаргантюа и Пантагрюэля.

Будь здоров, твой

В. Колупаев.

Москва, 6.101985

Дорогой Геннадий!

Поздравляю! «Огород» — это здорово! Это достижение! Это Вы прыгнули выше головы Прашкевича. Это высокий уровень. И не величайте себя моим последователем. Никаких следов нет. Оригинально, свежо, остроумно, хороший язык, яркие образы. Запоминается. Молодец!

Я даже не очень поверил своему первому впечатлению, обратился к компетентному филологу, кандидату наук, своей собственной жене. Она тоже прочла залпом, хвалила чрезвычайно, собиралась даже что-то приписать. Припишет, если найдет время. Хорошо!

А теперь подумайте вот о чём.

Герой Ваш хочет написать «лоцию». Вы — тоже.

Но лоция — это не только перечень встречных объектов, лоция еще и фарватер, наставление, куда плыть. И каждый читатель, сознательно или бессознательно, прочтя книгу, сделает вывод, куда следует плыть. В заголовке стоит «или»: огород или уроки географии. Хотя вопросительного знака нет, но вопрос поставлен. И вывод однозначен: никакая не география, огород и только огород в тайге, в Тайге! Вывод, продиктованный и конечным решением героя, и всей системой героев: положительная мама, положительный Ефим (прижимист, не пригрел жену пьяницы и его детей, самодельный трактор изобрел, людей выручил бы, хлебом кормил бы), а с другой стороны — отрицательный спившийся географ и совсем противные горожане — кукушка Ирина, кочующая по постелям чужих мужей и друзья ее философы-дворники.

Город раздражает. Правда у стариков в деревне? Так?

И вольно или невольно Вы встали в затылок за нашими почвенниками — Беловым, Ф. Абрамовым, Распутиным. Впрочем, и за Львом Николаевичем… Почетный ряд… но ведь фальшивый… Фальшивый потому, что зовет в прошлое… и кого зовет?

Был я как-то на юбилейном выступлении Ф. Абрамова в Москве в Доме литераторов. Стоял он на трибуне, маленький, подбородок вытягивал и сердитым голосом кричал, что деревенские девки, кончив десятилетку, бегут из деревни такие-сякие. Туфельки им нужны, коровником брезгуют, в навоз лезть не хотят, а Россия вся стоит на навозе (буквальные слова). Так вот, девок он звал в навоз, а сам-то жил в Ленинграде в двух квартирах, во второй личную сауну городил.

Не знаю, может быть Вы так и хотели противопоставить глубинку развратному центру Сибири, тогда я замолкаю. Но может это получилось случайно потому, что Вы художник-портретист и написали художественные портреты и не подумали о том, как выглядит галерея.

Б. Горбатов^{144} говорил мне в древние времена, что не надо идти на поводу у материала. И еще о том, что надо знать свои слабости и уметь обходить их. Ваше сильное: зоркость, точные портреты. Ваше слабое: композиция галереи. По-моему, я писал Вам об этом. Как быть? Можно мириться со слабостью, помнить о ней и затушевывать. Я лично всегда предпочитал самонадеянно кидаться на всё без разбора. Иногда получалось, иногда не получалось. Может быть Вы заметили, что у меня в повести «Ия» (в последней книге) тоже есть философ-дворник Сергей. Но ведь ему противопоставлен Алеша, лезущий вверх. Почему Вам такие не попались на глаза? Они должны быть в Академгородке.

Если Вы огорчились, перечитайте еще раз первые десять строк этого письма. В них главная суть. Могу повторить: «Огород» — это здорово! Это достижение! Это новая ступень! Это Вы прыгнули выше Прашкевича. Мне такого не написать!

Так и держите, на таком уровне.

Гуревич.

1 декабря 1985. Москва

Дорогой Геннадий Мартович!

Обмен любезностей у нас идёт по нарастающей, и даже страшно думать, что будет дальше. Если же более серьёзно, то мало мне известно людей, которым помешала бы та самая «спичка серная». Рука у Вас лёгкая и врямь? Ну, дай-то Бог.

Штерн прислал мне сборник, в составителе которого, несмотря на лютые псевдонимы, угадывается единственный знакомый мне лично новосибирский писатель. Как проскочил «Горыныч», ума не приложу. У нас он лежит неведомо сколько и столько же, боюсь, пролежит ещё. Кроме Штерна, который мне и до сборника был известен, не плох Кубатиев, остальные же, простите, скажем так, соответствуют требованиям.

Поговорить — это, конечно, хорошо, но без хмурых лиц — это как же? И где — в Москве? Да тут мы Новосибирск заткнём за пояс. Достаточно в метро из конца в конец проехать один раз. Сплошь плешивость и недоверчивость, даже при копне волос и голубых глазах. Москвич — он внимателен и осторожен. Я — москвич. Коренной. Тут родился. В жизни, как Вы справедливо говорите, есть много всего такого, чему надлежит радоваться, но я в Афины, простите, до сих пор не верю. Нет их. Выдуманы. Верю в целые руки-ноги, и в то, что писать надо, покуда пишется, и кофе пить, если хочется, и кота держать, пусть тибетского, пусть древнего московского. Но Афин, простите, нет. Не уверен даже, что есть Академгородок, поскольку сам не был, а слухам не доверяю.

В том, что Вы есть — уверен. Даже если б не видел. Читал — этого достаточно. Так что давайте повесть. Не напечатаем, так хоть почитаем. И в этом есть радость. «Кота» бы напечатать. Была бы, так сказать, маленькая победа. Не над кем, а просто так — победа. Без субъекта, на который передаётся действие по глаголу «победить».

Пусть Вам пишется легко и в радость.

Ваш

О. Либкин.

10.02.1985. Иркутск

Дорогой Геннадий!

Очень был рад твоему письму!

Прервались мои связи с Новосибирском, не то, чтобы я замшел, но почему-то не лежит туда дорога, и всё! Надо задуматься.

Может — я, может, не только.

То, что НФ-книгу рассыпали^{146} — меня не удивляет.

Откровенно говоря, сам я потерял к ней (НФ) вкус, хотя идеи не перевелись. Не пишу ничего, да и читать практически перестал, перечитываю иногда старьё — Лема, Азимова, Воннегута. Частенько вспоминаю лучшие вещи «золотой эпохи» НФ — их перечитывать не нужно, всё, до деталей, помнится.

Сейчас всё больше мне кажется, что самостоятельное направление НФ ещё десять-тридцать лет не выплеснет повтора 50–70-х годов, вплоть до крутого поворота в науке. А в «большой» литературе элементы НФ уже видны, больше того, они усиливаются. Сейчас много печатают старого, становятся видны корни, притом и ныне живущие! За примером ходить недалеко: только что вышел Гофман — «Эликсир Сатаны». Давно я не получал извне такого мощного толчка, встряхнувшего всё существо, все уголки души. Вот и Гоголь, и Достоевский, и Булгаков — их истоки, разумеется. И ещё подтверждение — истинная литература не боится ни влияния, ни даже заимствований, ни повтора сюжета и прочего.

О своей научной работе много и не скажешь. Всё окружение моё занято карьерой, заработками, премиями и т. д, и т. п. Сверстники защищаются, начинаешь ходить в «неудачниках» или где-то около, хотя я так не считаю. Тем не менее, задумываюсь. Хочется только, чтобы трата сил на докторскую была не «нагревом биосферы», а стоящим делом, что требует сил, мужества, умения и т. д. Что касается дел с происхождением жизни, то идею начинают признавать, что выражается в различных приглашениях, предложениях, встречах. Но я уже ушёл дальше. Готовлю новые публикации.

Поиски сверхтяжёлых элементов (вроде бы мы с тобой успели об этом поговорить?) идут полным ходом, хотя и не так, и не там, где я планировал. Тем не менее, содружество с Флеровым у меня самое тесное, включая тёплые личные встречи, как в Москве, так и в Дубне. Независимо от исхода работы, я благодарен судьбе за это.

Домашние дела таковы. Старшая дочь Юля закончила Иркутский ГУ по специальности «микробиолог молочного производства» в 83-м г., получила назначение в Новосибирское упр., но не поехала, ибо вышла замуж за геолога. Теперь, родив мне внучку Леночку, живёт в Магадане. Средняя — Алина, после серии финтов поступила на геофизический ф-т МГРИ, учится на втором курсе, программист. Младшая — моя отрада, Мария, уже 5 лет или ещё 5 лет. Но о ней или много, или ничего, ибо…

Ну, что взять с седого, постаревшего изрядно родителя?

Вот, дал тебе полнейший отчёт.

По предложению о сборнике.

У меня нет ничего, а из старого с Ахметовым^{147} не хочется. Сейчас мне писать вроде и не стоит. Посылаю любопытную, а главное — нужную, на мой взгляд, рукопись проф. университета Черняка. Если есть возможность её внедрить — буду благодарен. Если нет — оставь себе. При положительном решении — там есть телефоны, при отрицательном — черкни мне. Желаю преодоления барьеров любого ряда, сил на это и неиссякаемого оптимизма, чем, собственно, только и можно жить в этом прекраснейшем мире!

Большой привет семье — всех с теплотой вспоминаю.

Твой

Саша.

12.XI.1986

Дорогой Геннадий!

Рад был получить от тебя письмо, сразу нахлынуло много разных дум и воспоминаний. С НФ я давно завязал — нужно было выбирать и не половиниться. А раз я мог не писать, значит выбор был предопределён. Хотя, признаюсь, что иногда грызёт меня маленький червячок.

Ахметов пишет, как ты, очевидно, знаешь. Мы, по-прежнему, в друзьях, но теперь не по литературе. В последнюю книгу (в Алма-Ате) он включил наш общий рассказ, а вообще плодовит не очень. Литература требует всего. Точка.

Из домашних дел похвалиться особенно нечем: старшая Юля, окончив университет (микробиолог), выскочила замуж и укатила в Магадан. Родила мне внучку, и, покинув своего мужа — геолога, весьма склонного к зелью, вернулась в Иркутск. Средняя, ровесница твоей Елены, учится на четвертом курсе МГРИ, геофизик. У неё не всё ладно ни со здоровьем, ни с характером, ни с сердечными делами. Младшая пошла в первый класс, она моя единственная отрада.

Абиогенезом^{148} в том плане, как я намечал, мне, естественно, не удалось позаниматься, поработать, но в последнее время намечается более общий (!) путь развития материи. Он не исключает моей гипотезы перекодировки геохимической информации через минералы в белковый код, но саму жизнь рассматривает, как одно из латентных состояний материи. Я называю это — «спящая жизнь». Многое из умозрительных построений на уровне НФ, как находящихся на грани научно-логических методов, но мне всё же представляется возможным выход на прямые эксперименты.

Суждено ли мне ими заняться — не знаю!

Пока что я решил защитить диссертацию, а предварительно её написать, чем сейчас и занят. Надеюсь к марту закончить это занятие, к которому отношусь не формально (имею 100 — ровно! — публикаций, из которых 3 монографии, ибо использую работу для анализа и подведения итогов с весьма новой концепцией. К тому же, в пятьдесят лет (а именно столько мне стукнуло, когда в октябре я был на Гиссарском хребте) формальное исполнение не получается.

Извини за долгое личное отступление, — чтобы было меньше вопросов при встрече!

Теперь об АИО^{149}. Я его видел на совещании, посвященном юбилею: 50 лет его книге^{150} и 80 лет ему самому, 1974 год. Это был крепкий толстый старик, копия своих портретов. Рост средний или выше, живой, остро и умно реагирующий, но тяжело передвигающийся. Его «возводили» на трон-кресло на сцене возле трибуны, и он вроде бы не дремал, а слушал и освящал. Бородка клинышком, галстук-бабочка. Штрих: в среде клевретов перекличка: Где шоколадка академика? Кто должен принести? Ел он вроде бы мало, но в определенный час (кажется, в 17.00) — непременная шоколадка! Дарю тебе этот шикарный штрих на память о проблеме абиогенеза^{151}.

АИ сделал себе карьеру биохимика на биохимии чая, чайных культур.

Окружал себя людьми невысокого научного и человеческого ранга, но за пределами своей работы был директор неплохой.

После кончины АИ, великая Проблема из его лаборатории уплыла, ибо уровень её так и остался где-то в конце 30-х гг.

В 1970 году было организовано международное общество по изучению происхождения жизни, АИ был его первым президентом. При жизни ему курили фимиам, а сейчас прочновато забывают, ибо построениям АИ не было суждено оформиться в физико-химическую современную модель. И вообще пока что в абиогенезе, мне кажется, мало науки, но много пены.

Родится ли Афродита?..

Вот, пожалуй, и всё, что я выжал из памяти.

События последних десяти лет в молекулярной биологии ничего не прояснили, скорее показали, что отсутствует в понимании крупное звено (и одно ли?).

Я был бы рад встретиться на любых берегах, но пока не собираюсь в Новосибирск. В Москву поеду после написания упомянутого. Жду твою книгу, буду смотреть и «Сиб. огни», и «Ур. Следопыт», и «Химию и жизнь». От НФ-хроники отстал очень сильно, как с нашей, так и с импортной. Поэтому буду благодарен за указания — где что интересное появилось, интересные имена, идеи и т.д. Большой привет твоим!

Твой

Саша.

Киев, 28.9.1986

Мартович! Говорил с Либкиным.

С твоим «Котом» все в порядке, ждут в ноябрьском номере.

Петрянов^{152} подписал на январь «Производственный рассказ № 1». Полный захват «Химии и жизни»! Надо прочитать в № 9 или в № 10 рассказ Биленкина — Либкин говорит, что исключительное дерьмо, но им пришлось взять из уважения к мэтру. Ну не будем злословить над больным человеком. Почитай эту заметочку в черкасской газете. Обрати внимание, что я продолжаю оставаться сибирским писателем^{153} — но теперь я уже живу в Красноярске. Почему — сам не понимаю.

Мой редактор наконец-то наткнулся на посвящение — я его замаскировал так (в заголовке рассказа):

«СПАСТИ ЧЕЛОВЕКА» (необходимое дополнение к трем законам Азимова — посвящается Геннадию Прашкевичу).

Спрашивает по телефону: — Что это такое?

Я отвечаю: Посвящение хорошему человеку.

Он: — Никаких посвящений!

Я: (начинаю долго и нудно объяснять и доказывать, напирая на личные, общественные и общечеловеческие духовные ценности).

Он — Ладно, ладно, пока оставляем, но не ручаюсь…

Жму руку! Всем привет!

Твой

Штерн.

Москва, 15.5.87

Дорогой Геннадий!

Я долго откладывал это письмо, помня, что Вы просили отчет о юбилее.

Но юбилей оказался растянутым на полтора месяца и всё ещё не кончился.

Во-первых, должен Вас предупредить, что в самом 70-летии нет ничего хорошего. В молодости не хватает денег и времени, в старости не хватает сил. Жизнь наполнена промежутками между кратковременными полезными часами. Какие-то пустяки требуют усилий, отдыха и раскачки. Тьфу! Но это так.

Что касается самого юбилея, самый главный день я провел по собственному вкусу. Загодя освободил этот день от обязанностей и провел его на кровати с книжкой. Выпали «Дети Арбата», их я и читал. Впрочем, без большого удовольствия. В этот день предпочел бы перечитывать Диккенса. А гости — только родня — были в предыдущую субботу. Племянников не звал, только ровесники. И надраться было некому.

Получил два примечательных подарка.

Один из Свердловска — приз имени Ефремова — в форме кубка из серого мрамора с перечислением моих заслуг. Кажется, я первый лауреат этого приза и есть опасение, что последний. Впрочем, возможно, Бугров расскажет Вам точнее. Вместимость кубка заметно больше четвертинки. Когда приедете, проверите.

Другой подарок — настольные электронные часы. Сейчас на них 18-12. В часах этих есть нечто давящее на психику. Они лезут в глаза настойчивее стрелочных. Они настырно напоминают: идет время, идет, идет! Уже 18.15. Только начался поход Наполеона, и вот он уже — на Елене. Кроме того, каждая секунда обозначена двоеточием. Две точки. Итак?.. Итак?.. Итак?..

18.16!..

Нет душевного спокойствия.

Что ещё юбилейного? Вчера в Доме ученых был юбилей Ефремова. У нас же роковая связь со стариком: я моложе на 10 лет и 2 дня. Говорил ученым об этом. А кроме того и о том, что Ефремову присуще было точное ощущение грядущего. Он всегда писал о том, что будут воспевать на следующем этапе развития. В конце войны писал о романтике мирной жизни, в эпоху ползучей заземленной фантастики задумывал «Туманность Андромеды». Некий дотошный юноша зачитывал с трибуны цитаты из «Часа Быка», они дословно совпадают с речами на XXVII съезде.

О чём бы писал Ефремов сейчас? Не о перестройке, а о том, что будет волновать после. Я спрашивал Вас об этом, но Вы отшутились.

Таков отчет.

Привет внуку, дамам и Гомбоджаму, конечно.

Ваш

Гуру.

Москва, 1987

Дорогой Геннадий!

Не сразу ответил на Ваше деловое письмо только потому, что надо было разобраться в своем собственном положении. Впрочем, и сейчас никакой особенной ясности нет.

Посланные Вам материалы держите. Задержка — рядовое дело в литературе. Когда сможете, публикуйте. Может быть в другую редакцию попадет юбилейный отчет… но после Вас.

О «Книге обо всем»^{154}.

Она не совсем такая. В тексте всего 6–7 листов + 30 страниц + 30 страничек пояснений к таблицам. Вот так я решил написать ее — тезисно, поняв, что пять томов я буду писать пять лет, а за эти пять лет набегут новые материалы, которые надо будет отражать и переиначивать еще пять лет. А у меня не такие сроки в распоряжении. Итак, книгу я написал вкратце и послал в ноябре в N-ское нелитературное изд-во. А дальше произошло несусветное. В январе объявился рецензент, в феврале он написал рекомендацию, а на прошлой неделе мне сказали в редакции, что планируют книгу на следующий год. Лично я не верю. Но так сказали.

За год я написал одну, всего одну повесть — листов на 5-6. И писал Вам: «Если сумею написать, как следует, молодец буду». Неля одобрила, кроме нее никто пока не читал. Будете в Москве — дам почитать. Повесть не для уровня нашей н.-ф. смелости. Даже не знаю, куда понесу. Взрослым? Но кому? Вам даже не предлагаю.

Юбилейное^{155} письмо Вам показалось грустным.

А сейчас пойдет абзац мрачноватый.

Вы знаете, что я болен. Все знают. Болею девятый месяц. Лечат меня слоновыми дозами, от которых рождаются новые болезни. Врачи разошлись. Вчера был на консультации, разговоры со мной идут о месяцах, не месяцах жизни, правда, о месяцах до следующей больницы. В этой связи напоминаю Вам мельком и легкомысленно высказанное Вами пожелание — разобраться в моем архиве. Если Вы подумавши откажетесь, претензий никаких… Не думаю, что мои черновики имеют художественное значение… Но кое-что есть набранное типографским шрифтом. И детское представляет интерес — документы эпохи… В общем я вступлю в переговоры с Неличкой, с ЦГАЛИ и с Вами. Разговор этот сугубо предварительный, теоретический. Пока еще время есть. Месяцы… или годы…

Ради бога только не снисходите до утешений.

Деловой разговор идет. Порядок хочу навести в «функции».

На том желаю Вам вдохновения. А Гомбоджапу… воробья поймать.

Ему — воробья, нам — жар-птицу.

Ваш — Гуревич.

12.07.1987

Дорогой Геннадий Мартович!

Я на полевой практике. Надеюсь, Вы получили те книги, которые я Вам недавно отправил. Нашёл ещё одну, которую Вы, конечно, уже прочитали, но думаю, если будет всегда под рукой, то окажется полезной — «Древний Зашиверск» акад. Окладникова с сотрудниками. Надеюсь найти ещё, у меня здесь есть один этнограф, у него могут быть интересные книги.

Особых новостей нет. Приеду с поля окончательно только 26 июля. С 1 августа собираюсь в отпуск, но до 15 авг. буду принимать вступительные экзамены. Рассказ Вам вышлю где-то к концу августа. Желаю Вам плодотворной работы.

С уважением

Гавриил Угаров.

8.12.1987, Ленинград

Дорогой Гена!

Извините меня, я задержался с ответом, так как уезжал и вернулся только что.

Я очень рад, что предисловие к нашему сборнику будете писать именно Вы^{156}. И рад буду оказаться Вам полезен.

Мы начали писать «Обитаемый остров» в середине 1967 года, и писался он легко, весело и с азартом. У нас только что оказались запрещены к опубликованию наши самые последние вещи: «Сказку о Тройке» отверг Детгиз, а потом и НФ (для которого был написан сокращенный вариант), «Гадкие лебеди» отвергла «Молодая Гвардия», и настроение у нас было такое: ах, вы не хотите серьезных вещей? хрен с вами, тогда мы покажем вам, как пишутся боевики — даешь комсомольца-супермена!

Сначала было все хорошо. Детгиз принял ОО благосклонно, взял в работу. Удалось даже опубликовать повесть в толстом журнале — в «Неве». Пришлось, правда, при этом выбросить описание атомной войны и кое-какие эпизоды из жизни Неизвестных отцов, а так же Комиссию по Галактической Безопасности (так в первом варианте назывался КОМКОН-2) и энное количество «задниц», «чертей» и «закаканцев» — это нынешний Главный «Невы» позволяет у себя в журнале и «жопы», и «засранцев» и даже эпитет «блядский», а тогдашний главный — Попов А. Ф., лауреат Сталинской премии, автор бессмертного фильма «Далекое плавание», — даже слово «дьявол» переносил не без труда…

Короче все было очень мило, но тут в газете, как сейчас помню, «Известия» грянула статья под названием «Листья и корни», в коей два деятеля из Пушкинского дома (Ленинград) поносили современную литературу за отрыв от почвы русской и отеческих корней. В одном абзаце авторы крепко дали по «Обитаемому острову» — главным образом, за засилье технологии и терминологии. (Если судить по этому абзацу, наш ОО — сочинение вроде «Семи цветов радуги» — про самоходные трактора и самонадевающиеся ботинки.)

Мы утерлись и думали, что на этом все кончится, ан нет. Вдруг — небывалое дело! — в издание ОО в Детгизе вмешалась цензура. Вообще говоря, цензура вмешивается крайне редко и требует, например, убрать номерные автомобильные знаки, упомянутые в тексте, или, скажем планету Уран, или еще какой-нибудь бред, вроде этого. Теперь же Главлит пошел на ОО стеной. Сначала заявлено было, что вообще не может быть речи об опубликовании. Потом позиция была смягчена, и был дан список более чем 300 (!) поправок — от отдельных слов до целых страниц, которые надлежало выбросить. Можно было только догадываться, что они хотели сделать Саракш как можно более непохожим на Землю, а поэтому надо было упразднять землеподобных животных, земные термины и т. д. А Дет-гиз — со своей стороны — внес предложение сделать Максима немцем. Так Ростиславский превратился в Каммерера. (Гораздо более жалко Неизвестных отцов, превратившихся по категорическому требованию Главлита в Огненосных Творцов). В общем, мы учли тогда 240 замечаний, и повесть, хоть и с запозданием, но вышла.

С «Жуком» проблем почти не было. Правда, первое издание его в Лениздатском сборнике редактировали два идиота, которым приходилось объяснять, что такое кроманьонец, и один из них вбил себе в голову, что стишки «стояли звери…» это парафраз какой-то песенки гитлерюгенда — откуда эта идея взялась и кто ее породил, мне выяснить не удалось. Так что пришлось текст песенки слегка изменить, а эпиграф убрать совсем.

«Волны» вообще прошли в журнале без хлопот. Но, правда, они еще ни разу не издавались в книжке. Так что — посмотрим.

Для альманаха НФ (Вашего) всячески рекомендую: В. Рыбакова, А. Столярова, А. Измайлова, С. Логинова, Н. Галкину, А. Щеголева. У всех у них найдутся хорошие вещи, способные сделать честь любому альманаху.

Желаю удачи,

Ваш Б. Стругацкий.

18.08.1988, Ленинград

Дорогой Гена!

Только что вернулся в Ленинград и спешу ответить на Ваши вопросы.

1. Фотографии тех времен, если и сохранились где-нибудь в семейных альбомах, то — совершенно любительские и в типографии их не вытянуть. Могу прислать только более или менее современные — пяти-, десятилетней давности.

2. «Спонтанный рефлекс» у меня не сохранился. Он был опубликован, помнится, в «Знание — сила», так вот ни одного номера я у себя не нашел. А зачем он Вам? Единственное его достоинство, — что был это, кажется, чуть ли не первый в СССР рассказ о разумном кибере, а в остальном — жуткая ведь бодяга: завязка — кульминация — развязка — объяснение. Возьмите уж лучше «Извне» (повесть, разумеется) — там хоть исходная идея красивая: первые пришельцы на Земле — автоматы. До этого тогда никто, даже американцы, по-моему, не додумались.

3. Теперь об атмосфере тех лет. Связно писать об этом — значит потратить не час времени, а гораздо больше. Поэтому я предпочел бы отвечать на конкретные вопросы. Некоторые Вы задали. Отвечаю:

— Писать фантастику мы начали потому, что любили (тогда) ее читать, а читать было нечего — сплошные «Семь цветов радуги»^{157}. Мы любили без памяти Уэллса, А. Толстого, Чапека, Конан-Дойла, и нам казалось, что мы знаем, КАК надо писать, чтобы это было интересно читать. Было (действительно) заключено пари с женою А. Н., что мы сумеем написать повесть, точнее — сумеем начать ее и закончить, — так все и началось. «Страна багровых туч» после мыканий по редакциям оказалась в Детгизе, в Москве, где ее редактировал Исаак Маркович Кассель после одобрительных отзывов И. Ефремова (который уже тогда был Ефремовым) и Кирилла Андреева, который сейчас забыт, а тогда был среди знатоков и покровителей фантастики фигурой номер один.

— В Детгизе нам покровительствовал, главным образов, К. Андреев — именно он принял на ура «Возвращение» и вообще всячески нас продвигал. А среди журналов главную роль сыграл «Знание — сила», но об этом лучше расскажет А. Н. — он с ними тогда контактировал. Чуть позже (уже в 60-х) нас взяла под крыло тогдашняя «Молодая гвардия», т. е. Белочка Клюева и Сергей Жемайтис. А Иван Антоныч в те времена очень к нам хорошо относился и всегда был за нас. В Ленинграде нас поддерживали тогда Дмитревский, работавший в «Неве», и Брандис — в те время чуть ли не единственный спец по НФ. Правда, Дмитревский так и не опубликовал нас ни разу, а Брандис все время упрекал Стругацких, что у них «машины заслоняют людей», однако же оба они были к нам неизменно доброжелательны и никогда не забывали о нас в тогдашних статьях своих и обзорах.

— Сопротивления особенного я не припоминаю. Ситуация напоминала сегодняшнюю: журналы печатали фантастику охотно, хотя и не все журналы, а в издательства было не пробиться — «Детгиз» да «Мол. Гв.». Помнится, главное, что нас тогда раздражало, было абсолютное равнодушие литкритики. После большой кампании по поводу «Туманности Андромеды» литкритики, видимо, решили, что связываться с фантастикой — все равно, что живую свинью палить: вони и визгу много, а толку — никакого. Мы тогда написали несколько раздраженных статей по этому поводу — всё доказывали, что фантастика всячески достойна внимания литературоведов.

Однако, статьи эти напечатать не удалось — и слава богу! Сегодня их было бы стыдновато читать.

Если у Вас будут еще КОНКРЕТНЫЕ вопросы, рад буду ответить.

Желаю всего доброго,

всегда Ваш

Б. Стругацкий.

P.S. Да! Мне не очень понравилось Ваше сообщение, что наш «том в Томске выходит в начале года». Я же специально просил их выпустить нашу книгу во второй половине, а лучше — в последней четверти года! Они же нас под неприятности подведут: «Волны…» должны выйти в начале года в «Сов. писе», а там с этим строго. Один раз «Сов. пис.» уже расторгал с нами договор в аналогичной ситуации.

12.09.1988, Ленинград

Дорогой Гена!

1. Разумеется, я пришлю вам распечатку «Извне» (на расклейку у меня нет экземпляров) и перепечатку двух наших ранних (неопубликованных) статей об НФ и о критике НФ (это самый конец 50-х, а может быть, самое начало 60-х — даты на статьях, увы, нет). Однако, все это я отдам в распечатку только после получения договора или гарантийного письма издательства. (Извините, но «таков наш примар», иначе мы тоже давно вылетели бы в трубу). Тогда же пришлю и фото. Заодно.

2. Предисловие к сборнику ФАНТАСТИКИ Прашкевича я бы еще взялся, пожалуй, написать (хотя очень не люблю такого рода работу и делаю ее лишь в самом крайнем случае, когда другого выхода нет). Но предисловие к сборнику, где помимо фантастики есть еще и публицистика, и документалистика, и реалистическая проза — нет, увольте, за такое я не возьмусь ни за какие коврижки! Так что уж извините меня, Гена, великодушно.

3. Был тут у нас Пищенко^{158}, змей лукавый. Перебаламутил всех наших цыплят, разозлил всех моих драбантов. Теперь будет у нас специальное собрание семинара на тему: вступать или не вступать в ВТО? Я намерен проводить идею, что вступать можно и нужно, но — с опаской, дабы Щербаковы и Медведевы не переродили начинающих, не изуродовали бы им вкус, не купили бы у них право первородства за чечевичную похлебку. Боюсь, однако, что все эти рассуждения — сотрясение воздуха. Молодые-опытные и сами это понимают, а молодые-зеленые ничего не соображают, им лишь бы напечататься, а там хоть трава не расти. Ах, как не хватает нам сейчас СВОЕГО издательства! И ведь не видно пока в волнах ничего, или почти ничего.

Желаю вам всего доброго,

Б. Стругацкий.

12 февраля 1988

Гена, дорогой! Заканчивая грипп, имею сообщить следующее. Ничего не имею. Сообщить. За неделю вируса одурел. Я его поборол с серьёзными умственными потерями. Твоё письмо пришло как раз накануне инфекции, я снёс его на работу, прочёл Мише вслух два раза с наслаждением, а потом заболел, когда ехал на метро домой. И вот выздоровел. Звонили мы тебе, но нам сказали, что ты ещё в Томске, нарушаешь сухой закон. У меня сын сегодня защитил диплом, и мы предполагаем тоже нарушать несколько, до умеренного брайдера, с помощью интеллигентных напитков типа «коньяк».

Если ты думаешь, что тоска — сугубо сибирское явление, то заблуждаешься. Надоело то, что происходит в т. н. столице, известной так же как «столица мира». Я не знаю, что в ней происходит, а то, что вижу, свидетельствует о том, что ничего. Шум — информационный, трамвайный, газетный и прочий. Жена Марина говорит — возьмём котёнка, всё надоело, хочу кота, даже лучше кошку. Я согласен, мне что. Тибетского, правда, не достать, ну, достанем такого серого в полоску, назовём Вася. Но пить со мной он будет только чай, индийский, со слоном, потому что кофе слонам вреден, да и дорог.

Хочешь про дела? Ладно. «Посёлок» сдал техреду, скоро он уйдёт в набор, оформление уже делают, «Кот» никуда из него не уйдёт, выйдет ближе к концу года, сколько тебе оставить экземпляров? Миша забыл сделать заказ, я уезжал, но что-нибудь выклянчу в Академкниге. Видел ли ты № 2 с «Виртуальным»?^{159} Как? Сначала, как всегда, перестарались с сокращениями, потом вылезли дырки. Как говаривал мудрый Ильф: край непуганых идиотов. Это ещё у нас, при высоком в среднем интеллектуальном уровне. Что делается в какой-нибудь «Энергии» — страшно сказать. Мы с Мишей однажды снесли туда рассказ, так до сих пор краснеем.

Бабенко сказал мне, что по Москве бродил Ярушкин вместе с кем-то из «Сиб. огней», кажется, шастали они по «Молодой гвардии», искали хороших советских авторов, Виталий печальным голосом говорил, что альманаху вашему пришёл конец, а я оптимистически заявлял — нет, не конец. Задача: кто из нас прав? Кстати, как он, в конце концов, называется, этот альманах?

Болел, прочёл Мусе^{160} твоё приветствие, мнение о «Крестном отце», и отчаянное суждение, что Муся-то не задикует. Она послушала, попросила перевести это слово, я перевёл на английский, мол, впасть в уайлд, она сказала, что именно это и делает всегда, сейчас особенно. Привет тебе.

Что тебе прислал Гланц? Я надеюсь что-то пропустить у себя, давай согласуем, чтобы у вас раньше не проскочило, пусть парень получит гонорар и славу дважды, а не однажды — мне-то после книги нелегко. Моргуны и Тарасенки — это все же, по-моему, сублитература; а Фисенко — трагический случай. По-моему, он прислал всё мне, да и сейчас… иногда… кое-что… хотя я ему говорю каждый раз в письме: мол, надо так и так… мол, не лучше ли куда-нибудь… Вот он и нашёл тебя… Поздравляю.

Как же быть с приездом? Два человека от вас — нормально, мы оплатим ещё двоих, и достаточно. Но апрель неудобен! Как май? Или если не подходит, когда ранний срок из более поздних? Постараюсь позвонить и обговорить всё по телефону.

Все тебе кланяются в пояс. Приезжай. Слушай, Бабенко же тебя записал в Репино, заезжай на обратном пути! Мы тебе купим билет до Новосибирска, сообщи, на какое число! Или купим до Репино, если заедешь по пути туда, до марта, что ли!

Будь счастлив

О. Либкин.

28 августа 1988

Ах, Прашкевич!

Вот и лето кончилось, не успев начаться, уехало в Малайзию и в Индию, и богатые кичливые русские бояре поспешают за ним вдогонку. Но не это страшно. Страшно, что им поотшиба-ло память, в головах у них, как сами признаются (без пытки), разброд. Дело известное.

Объясняю, семинар в Дубултах с 16 по 30 октября. Подчёркиваю, октября. Мы с Мишей собираемся там быть, может, не до конца, но с начала. Если ты собираешься жать нам псевдоподии и выпить рюмку-другую выдержанного хереса новосибирского разлива, то не вздумай делать этого 23 октября в Москве: мы телепатически херес не умеем. Мораль номер два: не успеем мы в Новосибирск в октябре, хоть лопни^{161}. Давай переносить опять, к тому времени, когда ты, разопревший и накушавшийся в Индии бананов, приедешь в свой битый голодом и холодом Академгородок и сядешь вновь жене на шею.

Может быть, так: ты едешь на семинар, как Берковой запланировано (не без моей подначки), и смываешься оттуда 26-го, вполне успевая на свой жалкий рейс. За десять дней мы там наведём порядок в умах и в номерах. По-моему, так будет хорошо.

Штерна получил. Я читал эту вещь раньше, в мае, когда был в Киеве, там чуть-чуть не хватало — концовки и лёгкого шороха; концовка теперь есть, шороху и сейчас кое-где не хватает, но Боря, по-моему, пересидел с повестью, надо оставлять, как есть, тронув пером буквально несколько мест. Я буду в Москве показывать, хорошо бы толстый журнал какой клюнул; ну да поглядим.

Штерн со мной интенсивно общается. В-первых, он почему-то верит в мои необычайные возможности и в умение пропихивать киевлян в московскую прессу. Во-вторых, ему нужно детское питание иностранного производства, коего в Киеве нет, а полным-полно в Малайзии^{162}, и, зная мои связи с этой отсталой страной, он надеется урвать пачку-другую ананасового ин-стант бэби порошка. В-третьих, мы с ним любим друг друга.

Насчёт сибирского семинара и прочего твоего раннего оптимизма, плавно перешедшего в запоздалый скепсис (видишь, как я интеллигентен, когда подбираю выражения), — никто среди нашего круга в Москве надежд не питал, но верил, как атеист в подкову на двери. Ладно, хватит причитать, будем делать дело. Вот с СП РСФСР — Булычев вроде бы засучивает рукава, правда, не дальше манжеты. И ещё, очень главное, совершенно антр ну, чтоб ни одна сволочь: мы втихаря зарегистрировали кооператив. Председатель Бабенко, зам. Геворкян, я секретарь, Миша у нас, как еврей, в ревизионной комиссии. И в членах Натанычи! Т-с-с-с. Уже есть разрешение, но ничего ещё не начинали. Ищем порядочных издателей, имеем тьму предложений. Но пока зыбко. Мы — редакторы, составители, оформители. И только-то. Если пойдёт, к концу года начнём разворачиваться, не уверен, что с фантастики, хотя и её тоже не бросим, надо о себе заявить и по идеологии, и по коммерции, иначе погонят нас, метлой калёной погонят из этого жестокого мира коммерции и кооперативного бизнеса в отдельно взятой социалистической стране.

Поговорим особо, когда встретимся. Может быть, обменяемся взаимополезными идеями. Чего-чего, а идей у меня, как у раввина. Только нет прихожан, которые бы ко мне приходили за идеями, путь задаром.

Итак. Проездом через Москву — в Дубулты, потом грациозный шаг, нет, полшага назад, в Шереметьево; идёт?

Дай знать. И, ради Бога, близкому другу, в ночном бреду, после двух поллитровок брайдеровки без закуски, когда он будет гладить тебя по голове и предлагать опохмелку — молчи о наших кооперативных делах, пока мы не легализуемся окончательно. Пути, по которым сволочь получает информацию, неисповедимы и всегда поддерживаются в проторенном состоянии.

Твой сон будет передан Бабенко о трёх ногах, как только последний прибудет из братской Венгрии с мирового семинара по проблемам фантастики на современном этапе. Почему ты ничего не пишешь о коте?^{163} С ним всё в порядке?

Из московского далека

в преддверии осени

теплолюбивый

О. Либкин.

Москва, 21.07.88

Дражайший Геннадий,

Получив от тебя послание, собрался было ответить пространным меморандумом, но тут случился между нами телефонный разговор, и вдруг оказалось, что главное уже сказано. Остались пустяки.

На берегах туманной Лиелупе было — как было, тебе известно. Правда, сухой закон снят, и, если невтерпёж, можно налакаться дорогого коньяка, сколько денег достанет, или нахлестаться по-гусарски шампанского. Это компенсация в загаженное море, в каковое несёт Лиелупе грязные воды свои. Но сосны! Но песок! Но писатели, в раздумье попирающие песок стопами — ах, это у меня новая непривычная машинка, все писатели время от времени обновляют машинки, становясь всё более великими; ты, я знаю, обновлял уже четырежды, не правда ли?

В отпуске тоже пытался между делом кропать повестушку, но так лениво, что за 24 дня исписал страниц примерно столько же, а я вам не Маркес какой-нибудь, чтобы писать помаленьку, у меня на это нет ни денег, ни таланта.

Тут звонила Беркова, просила нас с Гуревичем препожаловать в Дубулты на семинариум, она нас так любит, так любит, тем более что её сборник в «ХиЖ» практически утвержден, а составлять его надо, а не хочется, а мы под рукой, так вот, она нас очень любит и зовет и просит. Но — в октябре. Дурацкое время. Но — будет ли там Прашкевич? И ещё порядочные люди.

В Москве Толик Гланц. Он бродит по столице, как еврейское привидение. По-моему, он сахарная голова. Он сидит на московском рафинадном заводе и усугубляет дефицит сахара в стране, поскольку, я уверен, съедает в день по сто килограммов упомянутого продукта, потому что на вынос карается по закону. Он привёз повесть, она называется «Семинар людоедов», это, наверное, про тебя, но я никак не могу прочесть, потому что первую неделю после отпуска меня укатывают различные люди, крича о первоочередности приёма по политическим мотивам. Этого аргумента мне не перекричать. Когда говорят политики, Пушкин молчит.

Сегодня я в бане, Миша в бане, а Гланц у Бабенки. Им обоим нельзя в баню. Они не любят и не хочут. Они очень хочут поговорить за большую литературу под стук чайных стаканов. Домашнюю колбасу Гланц не привёз, это роняет его авторитет в моих глазах.

Я хочу в Одессу. В ту, которая была. Чтобы мне 30, а Гланцу 20, а под ногами у нас путается сопливый Штерн, и море чистое, и на привозе полно винограда и копчёной рыбки. Мадам, купите рыбки для кошечки! И геолог Прашкевич, щуря глаза, глядит в голубую даль в направлении Констанцы. И я курю трубку — я много лет курил трубку, — а Гуревич, курчавый и уверенный, стреляет беломор у рыбаков на волноломе.

Вот достойный параллельный мир. Я зову вас всех пожить в нем хотя бы неделю. Пожалуйста. Я прошу.

Штерн — ты, надо полагать, знаешь, родил в Киеве девочку. Она Полина. Может быть, он родил, наконец, и повесть, которая когда-то называлась «Абстракция», но я в это уже не верю.

Иметь в каждом приличном городе по ребенку-девочке. Если бы Штерн был богат, он осуществил бы эту скромную мечту.

В Москве творятся всякие мелкие чудеса, которые вот-вот прекратятся. Если же не прекратятся, я тебе дам знать. Вот — с «Московским рабочим», как я сообщал, — ах, а вдруг?! Напечатаем, сэр, и вас напечатаем, не извольте нервничать. А ещё… Что ещё? Приехал бы, что ли… Знаем мы вас, как вы не можете!

Бью поклоны твоим домашним, и пусть они будут здоровы. Твой

О. Либкин.

21.03.1988. Киев

Гена, дорогой! Только что получил твоё письмо, схватил лист какой-то полупапиросной бумаги и отвечаю.

Жаль, что «Кто там?» не проходит в альманахе. Публикация этой повестухи нужна мне ПОЗАРЕЗ. Ты предлагаешь выслать в альманах другие рассказы, и срочно. У меня нет первых экземпляров, и мне сейчас НЕКОГДА перепечатывать, потому что в апреле я должен сдать новую повесть в «Радяньский письменик» — если не сдам, улечу из плана аж на какой-то 91-й год. Что я могу: позвонить сейчас в Ростов Мих. Якубовскому, у него есть мой «Безумный король» в первом экземпляре, и он отошлет рукопись тебе. В «Короле» почти два листа, и если в альманахе ты можешь дать уже изданное, то… возьми «Безумного короля» для альманаха!

Дальше. В «Кто там?» не два листа, а три. Вместе с этой повестушкой я тебе в январе послал рассказ «Чья планета?» (в нём пол-листа). Дай в свой таинственный замечательный сборник (о котором я буду молчать, как рыба об лед) «Чью планету?» и «Кто там?». Это будет хорошо, хоть и долго.

Я только что снял трубку и позвонил тебе. Говорил с Лидой. Тебя ещё нет дома. Позвоню через два часа.

Вчера проводил Бугрова. Все бойцы-НФ из Киева разъехались. Неделя была, конечно, сумасшедшей. Домой заявлялся поздно, ночевал и опять… Были не все… Тебя не было, Бабенко, Ковальчука — не было. Были А. Стругацкий, Гансовский, Михайлов. Были Щербаков. Были Пищенко и Ярушкин — кто они такие я сразу не понял, а когда понял и пошел к ним в номер знакомиться, оказалось, что они вот-вот десять минут уехали. Так что я с ними и не поговорил. Мои впечатления: о новосибирском альманахе все, кому не лень, говорят, как хозяева. Например, Дмитрук говорит, что он является представителем сиб. альманаха на Украине — если кто хочет, то он может устроить. Пищенко и Ярушкин тоже объясняли народу, что они отцы-основатели альманаха. Щербаков тоже очень уверен. В общем, прими к сведению.

КЛФовцы избрали всесоюзный совет. Прокатили на голосовании Дмитрука, Орехова и других «молодогвардейцев». Они очень этим довольны, но у них много всяких сомнений. Прошёл слух, что Щербакова в «МГ» скоро сменят, и что придёт вместо него Фалеев.

Прислала Муся Кан письмо. Ей очень понравились твои «Уроки географии». Всё правильно, Гена; и ещё убеждаюсь, что ни «правые», ни «левые» не должны интересовать нас. Мы пишем художественную литературу — а собаки пусть лают. Вот, кстати, Олесь Бердник. Сидел при Сталине, сидел при Брежневе. Два раза изгонялся из СП, три раза принимался обратно. Открыл в Киеве свой клуб КЛФ. Буде пиднимати украиньску фантастику. Я его разок послушал. Ощущение: человек, тронутый индуизмом, летающими тарелками и украиньскими бандуристами. На заседания клуба приглашаются два кобзаря-бандуриста, и после каждого выступления о чёрных дырах и палеоконтактах, они грають на бандурах и поють «Садок вы-шневый коло хати». Эти вечера растягиваются на пять-шесть часов — выходишь оттуда как оглушенный. Это какое-то помешательство. Зачем писателю этим заниматься? Или Бердник не писатель, или фантастика — не литература. И Щербаков из той же оперы. Он выступал. Оказывается, он серьёзно относится к этим бредням. Говорит, что верит в каких-то «левитато-ров» и что чуть ли не сам… ну, это самое…

Письмо пока оставляю.

Дозвонюсь тебе, потом закончу.

Дозвонился. Перерыл все рукописи. Завтра вышлю в дополнение к «Кто там?» три «беломорских» рассказа (экземпляры вторые, но чистые, читабельные). Для альманаха высылаю «Отпусти домой» (про волшебного бычка — он публиковался в газете «Комс. знамя») и «Рыбу любви». Оба — первые экземпляры, перепечатывать не надо. Но, Гена, я не представляю, как можно назвать «Рыбу» фантастическим рассказом? Вообще-то он рассказ «остранённый», а на Украине этот жанр называют «химерической прозой» — от фантастики тут недалеко… Может дать к «Рыбе» подзаголовок — «химерный»?.. Чёрт ее знает…

Насчет Толи Гланца. Хороший мужик и пишет хорошо, но он абсолютно непрофессионально относится к делу. Как Коля Блохин из Ростова. Может за два года написать одну небольшую юмореску. Любит постонать: ой, я ленивый, ой, я после работы устал, мне писать негде, гонят на кухню, тёща волком смотрит… и т. д. Много есть таких ребят. Талантливы, но без работоспособности и без желания идти до конца. Не профессионалы. А писать надо каждый день как заведённому (за исключением тех дней, когда вчерашняя пьянка снесла с копыт и невозможно голову приподнять), но и с пьянками надо кончать.

Гена, зачеркни в «Кто там?» самые последние два слова на последней странице: «Кто же?». Зачеркни, не нужны, портят. И в сноске на предпоследней странице исправь: не «стихи Виктора Панина», а «стихотворение Виктора Панина» — потому что предыдущие стихи мои, а это стихотворение — его. Чтобы не было путаницы.

Насчёт оценки «Кто там?» Я давал читать разному народу. Мнения: или безоговорочно хвалят, или безоговорочно не принимают. Моё мнение: эта повестушка будет очень смотреться рядом с другими рассказами о Бел Аморе. Она на хорошего любителя хорошей фантастики. Я, пожалуй, напишу ещё несколько рассказов и одну-две повестушки с Бел Амором — резервы ещё есть. Но потом брошу — тянуть, как тянет Булычев с Великим Гусляром, нельзя. Пойдёт халтура. Сейчас (в апреле) закончу повесть под названием «29 февраля», сдам в издательство, а второй и третий экземпляры вышлю Либкину и тебе. Скромно замечу, что мне кажется, что, чёрт побери, получается такая штука, которая, вроде бы, на голову выше всего, что я до сих пор кропал. В черновике это видно совершенно невооруженным глазом, но… посмотрим в апреле… М. б. я сейчас нахожусь в состоянии этакой эйфории… В издательстве её ждут, я не могу терять ни одного дня…

Гена, не мне тебе советовать, но напомню: не суй всяких дмитруков и пищенков в свой сборник! Идут они к бесу, у них есть, где гнать свою халтуру.

Бугров выдал тайну, что «Аэлита» в этом году будет присуждаться Колупаеву. И правильно.

Ещё сплетни.

Михайлов сильно обижен за своё снятие с «Даугавы» и всё время к месту и не к месту много говорит об этом.

У Гансовского смешная манера рассказывать о себе: «И вот я родился в 1918 году. Гражданская война. Голод. Мои родители увезли меня в Петроград». Или: «И вот закончилась война. Я мобилизовался. Иду. Разруха. Толстая баба продаёт пирожки. А мне так есть хочется». Очень милый мужик. Умный дед.

Аркадий Стругацкий неподражаем.

Гена, проследи, чтобы из «Спасти человека» не исчезло посвящение тебе — я за него боролся в «Молоди», пусть всегда так и выходит. А то эти редактора так и норовят чего-нибудь вычеркнуть.

Вроде всё.

С моим приёмом в СП никаких новостей — комиссии не было, документы лежат.

Да, высылаю интервью из киевской «Козы» — там и о тебе есть.

Обнимаю. Лиде привет!

Твой Штерн.

Калининград, 13.III.88

Дорогой Гена!

Буду отвечать по порядку, чтобы не запутаться.

Мысль писать фантастику томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы — самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя, почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке! Стремление покорить художественные высоты показывали только Д. Оруэлл, Г. Маркес, и ещё очень немногие. Мне захотелось испытать себя в НФ, как в художественном творчестве.

Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе оно соответствует полному — классическому — коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур — проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество.

Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю — у некоторых даже сохранил фамилии — и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут. За каждым героем — человеком — конечно стоит реальный прототип.

Я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор шел не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен — в нем нечто божественное. Думаю, он венчает эксперимент природы — либо неведомых нам инженеров, — смысл которого в реальном воплощении не мифов, а божественности. Энгельс писал, что человек — выражение имманентной потребности самопознания самой природы и что, если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа рано или поздно вновь породит столь нужный ей орган самопознания. Это ли не божественность? Энгельс глубже Уэллса — во всяком случае, тут. Помните Тютчева?

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

Люди будущего у Уэллса — прекрасные небожители. Но быть прекрасным — не главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) — он ратоборствует с самой природой, той силой спинозовской deus sive natura^{164}. Схватка двух божеств — чисто божественное явление. Словом, Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое…

В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Там главная идея — кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной, морали — схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители — организация беспорядка, хаос; они — слепая воля природы. А люди — разум той же самой природы, вступивший в сознательную борьбу со своей же волей. Сознательную, ибо рамиры тоже борются со слепой стихией, но взять над ней верх не могут. Они во многом мощней людей, но лишены человеческой божественности.

Боюсь, изложение неясно. Уж очень трудна сама тема.

После появления первой части читатели во многих письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах — все же один на всю семью зарабатывающий — и быстро написал «Вторжение в Персей». Снова потребовали продолжения. Тут я колебался, но все же написал. А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев — уже не с кем продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай уже не удастся, за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми — они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них. А мои по Шиллеру: «Мавр сделал своё дело, мавр может уйти».

Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание — космическая опера, подражание американцам. Писали резкие рецензии Кирилл Андреев, Аркадий Стругацкий (он теперь вроде бы переменил отношение), В. Гаков (перемена отношения ко мне, но не к роману) и др. В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Но случайно критик З. Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957, №4, 5, 6, 7) разгромную рецензию в «Лит. газете» и растроганный, что я не обиделся, не стал ему врагом, выпросил почитать отвергнутую рукопись и передал в Ленинград В. Дмитревскому, а тот ее напечатал в сборнике «Эллинский секрет» (1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном — и даже неудобном — случае мучает меня, и не один он. В 1986 году Роскомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантастов» (86 либо 87 г.) глаза Казанцева и Медведева меня в чаще НФ не увидели — более мощные деревья заслонили меня. В общем в сотню советских фантастов я не гож. Не обижаюсь — констатирую.

За рубежом отношение ко мне вроде иное. В Польше вышли два издания, в Японии — пять (первой части, сколько второй и третьей ещё не знаю), в ГДР — три издания, в ФРГ одно, готовится издание в Венгрии. А когда на немецком появились в изд. «Das neue Berlin» две первых части, в Лейпцигском университете состоялся семинар на тему «Будущее в романе С. Снегова», и участвовали в нем литераторы, философы и физики!

Надеюсь, рецензия Комиздата на Вашу книгу будет хорошей^{165}. Вы для них — как и я — не из их «кодлы», но всё же времена меняются. А если будут осложнения, езжайте сами в Москву. Я два раза туда ездил — и два раза сумел отстоять себя.

Нежно, крепко обнимаю Вас.

Ваш

С. А.

4.III.1988

Надеюсь, бабушка, жена и дочка будут рады этой открытке. На ней животные с красивыми монгольскими наименованиями, за спину которого Вы прячетесь. Правильно?

Гена, наш брат переводчик от себя писать не умеет, а только (в отдельных случаях) переводить — но уж больно неотразима идея. Так что? Открываем на пару кооперативное кафе? И в свободное от мартена время пишем поваренную книгу? Чего, в самом деле, кормить кого ни попадя за так?^{166} Нам, между прочим, платят за шедевры по 115 рэ за лист, и гуляй. А?

Спасибо за цветок к празднику.

Муся.

11.07.1988, Екатеринбург.

Дорогой Геннадий Мартович!

Ты прости меня, который всегда тянет с письмами, с ответами. Это не от нехорошести или потому, что мы тебя здесь забыли. Так жизнь складывается, за день накувыркаешься, вечером на бумагу смотреть не могу. А от тебя, подтверждаю, наш самый внимательный и обязательный Евгений Иванович^{167} всегда приветы передаёт, спасибо тебе за память. У меня тут всё наложилось, отец умер, всё в Москву к маме езжу, перевод на хозрасчет выключил из работы, приходится писать вечерами, и силы уже не совсем те, повесть на 7 листов «Язычники» не очень удалась, даже в «Поиск» Немченко не принял. Непривычная она для меня, у меня имидж эмоционального полусказочника, я его сломать пытаюсь, а меня обратно туда. В имидж.

Колупаев — новый лауреат, милейший и мягчайший человек, но эта «Аэлита» проходила не в клубе автомобилистов, куда вход всем, а во дворце молодёжи, куда по билетам. Это было суше, но за двести из других городов гостей было. Сильно украсил праздник Аркадий Натанович, всем было радостно видеть живого классика и общаться с ним. В обкоме комсомола имела быть пресс-конференция. Жаль, тебя не было.

Вернулся делегат 19-й конференции Владислав Петрович и сразу занялся своими ребятами^{168}. Это мне приятно: командор — делегат. Потрясающе! Водку мы, естественно, вводим. Порой даже и когнак. Но без рекламы, нам реклама ни к чему.

Дважды отводил душу на собачьих выставках, и выявил пса породы ягдтерьер, чуть побольше Гомбоджапа^{169}, но на лося и кабана идёт, хотя я лично этого не видел. Пёс умещается в рюкзаке, а пасть у него, как у немецкой (ныне европейской) овчарки. Зубы в два ряда, сумно смотреть! Собака — всегда хорошо. У меня нету.

Поляки издали моего «Тигра…», но деньги не шлют. А я хочу, ибо лелею надежду поехать в Венгрию, откуда получил что-то в виде приглашения приехать на конгресс фантастов в августе 88-го. Но это так, знойная мечта, не более. Меня вряд ли включат.

Посылаю тебе фото меня с коллективом в лаборатории. Это чтобы развеять впечатление о себе как о субтильном бездельнике.

Привет супруге.

Доброй тебе работы.

Твой

С. Другаль.

Москва, 28 ноября 1988 г.

Уважаемый Геннадий Мартович!

Прошу извинить меня за задержку с ответом. Перенесенные болезни и плюс возраст не дают возможности работать в полную силу, а иногда и совсем повергают в вынужденное безделье, санкционированное врачами. А я не привык к безделью, оно для меня хуже болезни. Я много работал и много ездил. Побывал во многих странах, а в своей — чуть ли не во всех областях Европейской части. Ездил по путевкам Бюро пропаганды СП с выступлениями перед читателями. А вот в Томск попал по командировке Союза писателей для проведения семинара по научной фантастике. Из Томска мне захотелось проплыть по реке Томь и по Оби. Ведь Сибирь я совсем не знал. Новосибирск просто восхитил меня. У него какая-то особая стать. Широкие улицы, не сдавленные небоскребами, что видел я в разных странах. К сожалению, и у нас сейчас возникает такая тенденция. А в Новосибирске дышалось легко. На улицах продавались первые весенние цветы «жарки», похожие на раскаленные угли. Пришла тогда шутливая мысль, что в самолет с таким букетом не пустят по причине пожарной безопасности.

Ну а если без шуток, то Сибирь поразила меня своей необжитостью. И я представил себе в этом необычном краю большие просторные города, современную промышленность. Ведь тогда еще не было дороги — БАМ, современных поселков при новых подземных разработках. Под этим впечатлением я приступил к работе над романом. Первая книга «Когда приближаются дали» вышла в изд-ве «Советский писатель» в 1975 году, а над второй я еще продолжаю работать.

Вот Вам и ответ, что меня привело именно в научную фантастику.

Не устану повторять слова В. И. Ленина: «Надо мечтать!» Развивая эту мысль, он приводит высказывание Писарева: «Если бы человек был совершенно лишен способности мечтать… если бы он не мог изредка забегать вперед и созерцать воображением своим в цельной и законченной картине, то самое творение, которое только что начинает складываться под его руками, тогда я решительно не могу представить, какая побудительная причина заставила бы человека предпринимать и доводить до конца обширные и утомительные работы в области искусства, науки и практической жизни» (В. И. Ленин. «Что делать?» Полн. собр. соч., т. 6, стр. 172).

О теории «фантастики ближнего прицела» я никогда не слышал^{170}, хотя некоторые из критиков — радетелей «чистой фантастики» — ругали меня за «приземленность», а однажды была статья в молодежной газете, которая называлась «Изменивший мечте». Да и теперь иные критики и редакторы торопятся объявить «техническую фантастику» устарелой. Мне же думается, могу даже утверждать, опираясь на свой жизненный опыт, как в технике, так и в литературе, что такая «теория» не имеет под собой основания. Дело ведь даже не в том, будет ли осуществлена в практической жизни та или иная техническая невидаль, придуманная автором книги, важно, как он об этом рассказал. Заставил ли читателей сочувствовать герою книги, маявшемуся в поиске решения технической задачи, и ненавидеть тех, кто мешает герою осуществить свой замысел на благо людям. А если в читателе (тем более юном) заложена изобретательская жилка или способность к конструированию, то такая книга как раз и поддержит его в таком деле, оно станет для него любимым, и тогда, как предрекал великий Горький, больные вопросы политехнизации школы будут решаться легче. А сейчас, в период революционной стройки страны, технического перевооружения, такие книги для юношества просто необходимы, на мой взгляд. Вы затеяли благородное дело^{171}. Ответить же на все Ваши вопросы затрудняюсь.

На развитие этого жанра в первую очередь, конечно, влияли классики. Когда-то в разговоре я услышал от первого космонавта Земли Юрия Гагарина: «А «Аэлиту»-то еще никто не написал». Работающих в этом жанре было много, а кто влиял на развитие — сказать трудно.

С Вадимом Охотниковым^{172} я действительно был знаком. Человеком он был добрым и, как мне казалось, голова его была переполнена всякими техническими идеями. Я хорошо знал Л. Лагина. «Старик Хоттабыч» его стал классикой. А. П. Казанцев — мой друг. Человек разносторонне талантлив и неутомимый труженик. С С. Беляевым был знаком, но знал его мало.

Уважаемый Геннадий Мартович, посылаю Вам три рассказа («Шестое чувство», «Снегиревский эффект», «День и ночь») для Вашей Антологии (если не опоздал). Они взяты из сборничка «Шестое чувство», о котором Вы упоминаете. Книг моих действительно нет, хотя изданий насчитывается уже больше сорока. Примерно столько же на языках республик наших и зарубежных стран.

Посылаю Вам свою автобиографическую книгу (2-е издание «Молодая гвардия», 1975).

Желаю Вам успехов

Вл. Немцов.

Сентябрь 1988, Одесса

Дорогой Гена, а попросту говоря, Геннадий!

Я не могу любить тебя, как прежде, после того, как ты в пух и прах раздолбал «Семинар людоедов». После того, как выяснилось, что о твоём путешествии в Малакку знает вся страна — От Либкина до Суркиса и от Дымова до Гланца, а ты — не кто иной, как хвастливая сибирская бестия. После того как ты полугодиями не являешься в Европу, предпочитая твёрдым достижениям цивилизации сомнительные малаккомства убогой, как ты сам весь — насквозь! — культуры. А также по нижеследующей причине: я люблю тебя сейчас гораздо сильнее. И это, увы, не зависит от расположения звёзд, а только от моего расположения.

Из Новосибирска в Одессу пришло приглашение в Днепропетровск. Ты понял? На семинар. Не знаю, надо ли мне ехать. Очень уж крутая каша начинает завариваться между Виталием Ивановичем и Виталием Тимофеевичем, у запада с востоком, у «Румбов» с нимбами. Я хотел бы быть тихим провинциалом, не ведать политики, писать и отправлять написанное куда-нибудь очень далеко.

Добавлю к сказанному собственное стихотворение — тебе ведь совсем нечего там читать!

Писатель Толя.

(Приписка). Да веди себя в Индии хорошо, не позорь имени индуса. Ни в коем случае не ругайся с Радживом. Возвращайся и пиши.

4.01.1989. Одесса

Дорогой Геннадий Мартович!

Мне пришло письмо из Литфонда. О том, что я должен крупную сумму денег. Затем поздравление с Новым годом. Сопоставив факты и заглянув в карту Индии, склоняюсь к мысли, что это проделки одного и того же человека. Идентифицировать его можно по машинописному почерку, а также по шизоидной неумолимости, с которой он пишет на конвертах слова «прашкевич» и «гланц» с больших букв.

12 декабря, как обычно, мне исполнилось сорок лет. Я подвёл некоторые итоги и обнаружил, что 88-й год, начавшийся для меня мощными литературными авансами, не оправдал надежд, а наоборот, ознаменовался разочарованиями. Надо же мне было встрять в московско-новосибирские дрязги, написать непонятный «Семинар людоедов» и потерять уверенность в своих литературных исканиях.

Закончил двухминутный сценарий для киножурнала «Хочу всё знать!» По заказу студии документальных фильмов. Это всё-таки бодрит.

Хотелось увидеться, а вы все встречаетесь без меня.

А я дичаю и дичаю.

Твой Гланц.

Март 1989

Здравствуй, дорогой!

Получил твоё письмо, с тех пор хожу и удивляюсь: мерила он захотел!

Мало его, что ли, мерили — вдоль и поперёк, так ему ещё и самому дайте этот инструмент в руки, чтобы он его к каждой своей мыслишке прикладывал — подходит или не подходит. Или это тайный замысел: у врагов своих дубинку украсть?

Так, может, самое бесценное, что в этом мире есть, это именно святая неопределённость, зачем всё это и что из этого выйдет (а если всё ясно, так это не жизнь, а учебное занятие по теме «Стрелковая рота после преодоления первой полосы обороны противника» — там всё заранее известно, кто куда бежит и кто кого подавляет, как по Уставу положено). Поэтому и в литературе, которая не по Уставу живёт, тоже ничего не понятно: герой он или не герой, дала она или сама взяла, отец ли я моему сыну или он меня воспитывает? Правда, граждане фантасты, стремясь обуздать этот хаос, не раз уже говорили о внеземном происхождении существа по имени человек, и, стало быть, о его внеземном предназначении (сиди и дожидайся, пока позовут). Версии этой уже несколько тысяч лет, и час тоже назначался не раз, однако, не зовут что-то, и так и не дождёмся, наверное.

А что бьют…

Ну, так ты представь себе на минуту ситуацию, когда никто никого не ест, всё можно и бери всё, что хочешь. Это же такой кошмар будет! — полный развал общества и каждой его клеточки, торжество (и гибель) каждого Я в мире. Потому не надо ему, наверное, растворяться, а лучше бы шкуру свою наращивать.

Мне вдруг захотелось жить в большом-большом доме, где комнат тридцать или сорок, а живут, ну, человек пять-шесть, не больше, и чтобы я, когда захочу или позовут, мог долго-долго идти куда-то, приближаясь постепенно. А моя трёхкомнатная квартира сейчас кажется мне крошечным бугорком, на котором торчу я трусливой евражкой и бежать мне некуда.

Это я — о самочувствии.

А занимаюсь я тем, что пишу роман-монографию («Всё, — скажет добрый Прашкевич, — совсем Бирюков тронулся»), историю одной-единственной женщины — от её младенчества до тридцатилетия, написал 9 л., героине моей уже 19, живёт она дерзко и трудно — для себя и окружающих, впереди — через листик примерно — кульминация этой дерзости, а дальше будет всё прочнее и прочнее устраиваться, чтобы потом лететь, как электровоз (однако всё это слова, я очень плохо знаю, как там будет дальше, то и дело сажусь за стол, даже не зная, что она у меня сотворит сегодня). Называться это будет «Свобода в широких пределах или Современная Амазонка». Уйдёт у меня на это ещё, наверное, полгода.

Остальных дел, хотя на работу уходит не более трёх часов в день, просто нет. Совершено свободен от отношений с издательствами, коллегами, женщинами, иностранными разведками… Есть у меня Санька (сын), да вот эта история — не так уж мало, правда?.. Ах, ну ещё книги, конечно! Читаю без особой системы, хотя и очень стараюсь не шибко разбрасываться (но разбрасываюсь, конечно). Вот сейчас, через двадцать лет, взялся за «Люди. Годы. Жизнь». Горькое, но, в общем-то, помогающее чтение. А кроме того, ещё несколько разделов чтения, в каждом из которых читать и читать. Видишь, как хорошо? Может, особенно хорошо потому, что я, оказывается, очень ленив. И разве не благо для такого человека, что его никто не торопит, никуда не тянет, что просто не надо никуда идти, кроме как за сигаретами. Чего те же Эренбург с Маршаком ломали себе головы над пушкинской фразой «На свете счастья нет, а есть покой и воля»? Чего тут неясного. Мне, например, всё тут ясно. На работу не надо идти, значит.

Пиши, голубчик. Лиде привет.

Твой Бирюков.

12.04.1989

Далёкий Гена!

Как ни пытался я добиться твоего понимания при помощи прозы — увы, не получилось. Может быть, эти прекрасные стихи дойдут, наконец, до твоего чёрствого заснеженного сердца?

Прощаюсь — стремительно.

Звонок в дверь.

Думаю, что за мной приехали.

Остаюсь твой

Толик.

28 августа 1989, Одесса

Ох, здравствуй, Гена! Сплошные неудачи.

Книжку детскую зарубили, сценарий научно-популярный всем понравился, но редактор, который мне его заказал, увольняется. Первая книжная публикация появилась не в Новосибирске, а в Одессе — рассказ о коллекционере океанов…

Продолжаю ламентации.

В отпуск взял жену, дитя, машинку, поехал к самому морю, есть у нас такая коса — Каролина-бугаз. Думал, закончу три-четыре начатых рассказа — ничего. Трофеи, с которыми вернулся — пять страниц бредовых стихотворений и цветной семейный выходной портрет на корточках в волнах прибоя.

При моей неприязни к выдумыванию сюжета, неспособности его построить — вещи валятся. Как «Семинар». Перебираю черновики. Убожество, как ты любишь говорить (и не только о себе), и только кое-где удачно вставленный пустяк мысли, зелёная листва стиля, нитяная сумятица словесных нагромождений…

А хочется считать себя писателем.

Но не дают: а) лень, б) круглое резвое море неподалёку, в) возможность свободно публиковаться, г) предчувствие смерти в ближайшие сто лет, д) огурцы), е) возможность быть поэтом, а не писателем. Необязательность моего пребывания в литературе прямо-таки бесит меня. Пробовал бросать. Но тоже не получается. Были у тебя такие же проблемы, нет?

Зато я написал в этом году такие строчки:

Гена, я тяжело переживаю очередной закат своей литературной деятельности. Поэтому прости, если в моих письмах всё меньше и меньше весёлых шарад, красочных метафор, едких и точных замечаний — словом всего того, чем славятся умудрённые городской жизнью местечковые евреи.

И ещё вот что я надумал. Пришли мне, пожалуйста, «Семинар людоедов», а я тебе лучше вышлю что-нибудь другое, а то, представь, остался без экземпляров.

Есть у тебя новости? Что слышно на фронте вдохновения? За что тебя любит муза (из Советского Союза)?

А ещё, Гена, я по тебе скучаю.

Толик.

14 февраля, 1990, Одесса

Посылаю тебе сборник фантастики, собранной с уважением к тебе и с любовью.

Рекомендую к чтению новые для тебя: «Туман в ботинке», «В гуще абсурда», «Рабочий день писателя». Сборников я ещё не составлял — это первый. Поэтому не знал, что делать с нумерацией. Если можешь, укажи, как надо.

Закончил вчерне маленькую повесть «Володя». Привожу эпиграф к ней:

«В повести «Володя» ничего не придумано. Автор с поразительной точностью описывает изменения, которые произойдут в нашей Солнечной системе через тридцать два года. Академик Недзеведский, 16 июня, Сыктывкар».

Как ты понимаешь, ничего о Солнечной системе там нет. Зато каждый второй персонаж — Степан или Степанович. Все пьют и все занимаются наукой. Должен, к своей чести сказать, что пьют только шампанское и коньяк. Других напитков в повести не продают.

Напиши, как у тебя дела, что написал нового, что где выходит.

Либкин, как общий друг, подарил мне две книги: весёлую и грустную, «Приглашение к столу» и «Посёлок на краю Галактики». Через месяц у меня кое-что кое-где должно выйти. Как только — пришлю.

Остаюсь твой Толя Гланц

4.07.1989

Здравствуй, Геннадий!

У меня уйма новостей. Ты всё странствуешь по миру, к японцам, малайцам, папуасам и индусам, а я сижу дома, читаю, пишу. Как уже сообщал, с 1-го февраля нигде не работаю, хочу вовремя закончить начатую книгу, а это даётся довольно трудно (об автогонщиках). Но понемножку привыкаю к новой квартире. В семье боролся с болезнями, домашними проблемами и т. д. В понедельник на несколько дней еду в Москву. Всё остальное — книги, быт, перестройка. Перестройка в самых разных цветах, как радуга. Слава богу, у нас опять появились идеалы, вера в будущее, смысл жизни. Все смотрят вперёд. А твоя книга уже отредактирована (были некоторые сложности). Она в планах следующего года, а, если найдётся бумага, возможно, выйдет и в этом^{173}. А бумагу (как и многое другое) нам сейчас отказываются продавать — из-за перемен в Литве. Самое грустное (и смешное), что лучшую бумагу в Союзе изготавливаем мы, но у нас остаются жалкие проценты. Но будем надеяться, что все кончится благополучно.

Вот и всё.

Пиши.

Rimas.

4.09.1990. Вильнюс

Здравствуй, Геннадий!

Спасибо за письмо. На этот раз мне немножко веселее писать, так как есть некоторые новости.

На прошлой неделе был в издательстве. Твоя книга уже набрана, гранки прошли, скоро будет вёрстка. Так что, до лета книга должна появиться.

Насчёт твоего приглашения — в Новосибирск.

Спасибо! Несколько лет назад я бы обрадовался такому предложению, а сейчас, боюсь, ничего такого просто не успею. Для того, чтобы ехать в такую даль, необходима неделя. А месяц май всегда перегружен всякими мероприятиями: проходит традиционная весна поэзии, а каждый уик-энд мы проводим в Аникщяй, где ждут нас огородные бесконечные работы. А самое главное… невозможно так просто рассказать того, что происходило у нас целых 50 лет и вот как теперь образовалось. Чисто политическая сторона дела меня самого не так интересует, но, если браться за корни, то есть, за мораль, тут вообще трудно всё изложить. Лично я не участвую в движении Саюдис^{174}, но душой поддерживаю его — как движение в сторону истины, правды. Партия (КП) меня тоже не очень сильно волнует — слишком много вреда она принесла — и горя — для литовского народа. По твоему предложению^{175} — предлагаю компромисс: я согласен письменно ответить на твои вопросы — как писатель, как публицист, как человек, и, если вы сможете напечатать этот материал, я даже поблагодарю вас. В то же время я мог бы задать 10 подобных вопросов новосибирскому писателю Г. Прашкевичу и его ответ напечатать в любой нашей газете или журнале. Если, конечно, мы не будем говорить на разных языках и о разных вещах. Подумай над этим; по-моему, это сделать проще, да и пользы будет больше.

То, что сейчас творится у нас — тоже трудно коротко объяснить.

Против Литвы ведётся наглейшая дезинформация, военное давление, шантаж; это говорю со всей ответственностью. Вот и сейчас над Вильнюсом гудят военные вертолёты, ночами — танки, броневики, захват зданий и людей. Всё это очень напоминает сценарий 1940 года. Москва ищет предлога, под которым могла бы ввести президентское правление. Каждый день — провокации, но ведь у нас нет оружия или другой силы — только моральная. Пока Литва держится: по сведениям последнего соц. опроса — 91 % жителей поддерживают объявление Независимости. А ЦТ… Старые люди говорят, что такими же методами действовала пропаганда Геббельса. Сколько это будет продолжаться? Наша сторона с утра до вечера стучится в Москву, требует, просит, умоляет сесть за общий стол — а советская пресса всё передаёт в обратном свете. Ну неужели люди верят, что маленькая Литва хочет воевать с СССР? Но может и верят… как верили в 1939-м году, что Финляндия напала на СССР…

Ну хватит о политике.

Сейчас я пишу книгу о своих прадедах, которых никогда не видел — сижу в архивах, встречаюсь со старыми людьми. Лично мне очень и очень интересно.

А ещё жду, когда начнут редактировать мою книгу о ралли, — и в Москве, и в Вильнюсе.

Собирались с семьей поехать в Польшу, но нам закрыли границу.

Вот в общем всё.

Всего доброго!

Rimas.

Киев, 17.01.90

Гена!

Славомир (который Кендзиерский^{176}) прислал мне открытку.

Пишет, что наша с тобой книжка должна появиться в Варшаве уже в январе. Возникает естественная мысль — а не съездить ли нам в Варшаву за гонораром?

Конкретно вот что получается: Людочка Козинец сейчас уехала на семинар ВТО в Ислочь. Как видно, Славомир там тоже будет (Пищенко его пригласил). Я попросил Людмилу поговорить со Славомиром насчет задержки нашего гонорара в Польше и насчет нашего приезда. Она это сделает, но — она в сентябре была в Польше, и говорит, что из-за инфляции все эти гонорары становятся настолько копеечными, что нет никакого смысла за ними ездить — на ресторан не хватит. А сейчас инфляция еще пуще.

В общем, пусть Славомир скажет свое весомое слово на этот счет.

Киевская газета «Великое кольцо», которая на все 100 % (по сентябрьским прогнозам) должна была выходить с Нового года — выходить не собирается. Нет помещения, нет счета, нет бумаги, нет закона о печати, а есть суета и пустое место. М. б. к весне-лету все же газета появится.

«Игрушки»^{177} у меня.

Кроме этой газеты, я хочу показать твои «Игрушки» Иванченко в симферопольском «Варианте» — опять же, херня в том состоит, что и сие колесо очень медленно и туго раскручивается. С превеликими трудами ушли в печать две книжки (одна — Чейза, вторая — сборник НФ «Огонь в колыбели» (Иванченко, Астахова, Клугер, Козинец, Тибилова, Логинов и еще три-четыре автора). Забыл, Штерн тоже… Сборник этот очень неровный, но сильнее ВТОшных), третья книжка зависла между небом и землей (между издательством и типографией — бумаги нет), а четвертая и пятая (Шекли и что-то еще) вообще не могут выйти из состояния грязных машинописных экземпляров. Принята (её сейчас сокращают!!!) повесть Шекли. Вот народ.

Гена, мы с тобой очень хорошие писатели! — это ужасно.

Гланц молчит. Она (из Вильнюса) молчит. Что-то будет с нашими туманами в ботинках?^{178} Зря трудились?

Обнимаю.

Подождем польских новостей.

Твой

Б. Штерн.

18.10.1990

Дорогой Гена!

С нетерпением жду твой «Апрель»^{179}, но пока его нет. А ещё я упорно напоминаю тебе о твоей замечательной фантастической книге, которая так же была обещана мне когда-то — или не сохранилось ничего?

Пребываю в каком-то мрачном промежуточном состоянии — только что закончил пьесу, которая, по всей вероятности, не получилась. Перечитал тут одну давно оставленную тягомотину листов на 12 — жуть, а я-то думал, что там что-то путное. Перечитал ещё одну — ещё больший кошмар. Увы мне, увы! И не знаю, чем заняться, так как в издательстве родном уже лежит рукопись листов на 25, а больше и посылать некуда. Видно, придётся за новую пьесу садиться, хотя и она никому не нужна. Но делать-то что-то надо. И в такой вот невесёлой ситуации приходят твои нежные письма. Такое спасибо тебе за них, дорогой. А все твои стихи, присланные мне, я храню. И рад буду, если пришлёшь что-то ещё. Пришли голубчик, а?

А вообще, как мы будем жить дальше, не знаешь? У нас в области ничего своего, кроме золота, олова и рыбы. Нам так легко кислород перекрыть. Вот пишут в газетах, что Приморье отказывает нам в угле (а городская ТЭЦ работает только на привозном угле), с будущего года якобы замерзать начнём. Тебе не напоминает это год 17-й, 18-й и дальше. Много дальше. Ах, дядя, бедный дядя! — так, кажется, у Чехова. — Мы будем долго и упорно работать, а потом увидим небо в алмазах, и нам станет хорошо. Так будем жить, а то что нам ещё остаётся?

Поклоны твоей семье.

Твой Бирюков.

Белград, 20, V, 1990

Дорогой Геннадий,

Огромную радость мне доставило ваше письмо — и последнее, и вообще каждое. Когда читаю ваши нежные, ласковые слова, чувствую себя совсем как в молодости. Вы или такой оптимист, или нарочно, только для меня, делаете себя оптимистом, уверяете, что я ещё, может быть, прилечу в Новосибирск, или вы побываете у нас в Белграде. Но это звучит так, что будто мы ещё встретимся… на какой-то другой планете…

Шлю вам журнал с напечатанными в нём стихотворениями новосибирских поэтов (ваших там — два). А вам спасибо, что мои стихи любите и стараетесь перевести на свой прекрасный русский язык.

Прошу вас, дорогой Геннадий, переписать своей рукой (от руки) одно свое стихотворение с посвящением: «югославским молодым поэтам» Я это стихотворение переведу и напечатаю в нашем факсимильном «Журнале поэтов». И пришлёте своё фото.

Хорошо, что советская делегация приехала на похороны нашего председателя.

Думаю о вас часто.

Ваша

Десанка.

29.06.1990

Дорогой Гена!

Прости, что в безумии и круговерти нашей жизни не смог сразу ответить на твои «Посвящения»^{180}. Я рад их появлению — уже потому, что тебе удалось издать их. Ведь сейчас это почти невозможно. Я всерьёз думаю, что у меня, наверное, книг уже не будет. Ну, может, одна, случайная, чудом выскочившая, да и то под большим сомнением. Самое страшное (и странное), что не так уж страстно и хочется. Другие правила игры, другая конкуренция, в которых не очень тянет участвовать. Не говорю, что прежние правила были идеальны — куда там! Но я их по крайней мере знал. А стихи, между прочим, пишутся, даже выскакивают на страницах наших умирающих, еле дышащих журналов.

Твою книгу прочёл с удовольствием. Ты знаешь, что прозу твою (и переводы!) я всегда ставил выше твоих стихов. На сей раз не то, чтобы заколебался, но… как-то заново почувствовал, что в самой сути своей, в сердцевине ты всё-таки поэт, а прочее — производное. Порадовало разнообразие ритмов, даже внешнего рисунка стихов — это очень свежо глядится сейчас, когда у многих всё так окоченело и стандартизировалось. И есть тепло, есть романтика чувств, — оказывается, без неё, пресловутой, очень трудно жить на свете.

Желаю тебе всяческого добра.

Искренне твой

Илья.

PS. Замира Ибрагимова^{181} кое-что рассказывала мне о нынешнем новосибирском литературном круге. Сочувствую и понимаю.

Вильнюс, 6.06.1990.

Уважаемый Геннадий Мартович!

Приятно чувствовать плечо друга в нелёгкую минуту. Сердечно благодарим Вас за благородный поступок. Ваше желание перевести причитающийся Вам гонорар детскому дому исполнено. Желаем Вам новых творческих успехов.

Директор

Ю. Вайткус.

Вильнюс. 25.07.1990

Уважаемый пан Геннадий!

Не знаю, какими словами просить у Вас прощения за столь длительное молчание. Должна сказать, что в этом никакой Вашей вины. Это, если честно, давила вся обстановка, и было, как в старом анекдоте, не до грибов. Теперь как-то стало спокойнее, назад возврата уже нет. Надеемся, что с большевизмом покончено.

Но не об этом хочу говорить.

Во-первых, Вы уже знаете, что вышла Ваша книга «Вилколакис», только не знаю, получили Вы её или нет. Если нет, то смогу выслать, но мне кажется, что моё бывшее издательство «Витурис» само должно было Вам вашу книгу (5 экз.) выслать. Надеюсь, что они так и поступили. А может, Римантас выслал…

Во-вторых, собираетесь ли Вы на Соцкон-90 в Болгарию?

Думается, это будет последний «кон» «развитого социализма», интересно посмотреть. Я бы очень хотела, но не знаю, как будут обстоять дела с левами. И ещё — начнётся у нас переход к литовским деньгам… Так что, не знаю, на какие шиши придется ехать и чем взнос платить…

Ну, что Вам рассказать?

Улицы у нас воняют газом, сами понимаете. Блокада вроде бы закончилась, но фактически продолжается. А так мы живём нормально, всё нормализуется, есть правительство, есть законы, новая полиция, положение стабилизируется, будем надеяться, что военный переворот в России не произойдёт. У нас все в восторге от Ельцина, что он ушёл из Компартии, вышла его книга на литовском и — огромным тиражом — на русском. Он часть своего гонорара передал в фонд восстановления экономики Литвы. И вообще, как у нас говорят, мы дружим и будем дружить с Россией Ельцина, а не с Москвой капеесевцев. Наши местные «еесеевцы» усиленно мутят воду, ведут чёрную пропаганду, их послушать, так улицы Литвы полны трупов — и всё русских; но на самом деле ведут себя нахально, вызывающе и злобно именно русские, а особенно — военные. Митингуют, печатают листовки, агитируют, призывают с оружием в руках защищать достижения социализма и партии. Известно, что военные организуют группировки, раздают ворованное с военных складов оружие «надёжным людям». Так что, ещё не ясно, на что и кто их может толкнуть, если захочет.

Самое главное, что от нас много людей уезжают, и как раз уезжают умные толковые люди, которые не хотят, чтобы к ним плохо относились, а плохо-то относятся не из-за поведения их, а тех, о которых я писала, эти-то не уедут, они «с оружием». Вот так вот нам интересно жить: тут и «дружба народов» и ещё много прекрасного. Стараемся не обращать внимания на всякие провокации, мило улыбаемся, редко даём в морду тем, кто заслуживает этого.

Да ладно, что я Вам рассказываю, сами понимаете.

Лучше расскажите мне в письме, как там перестройка у Вас происходит. Дошла ли она до Вашей родной Сибири? А до литературы? У нас образовалась куча хороших газет и журналов, восстановлены старые «Северные Афины», «Северный Ерусалим» (на четырёх языках), выходит много книг и переиздания довоенной литовской классики и эмигрантской литературы, и залежавшиеся в столах рукописи. Чтива — хоть отбавляй. Знаю, что и в России происходит то же самое. А у Вас? Если есть какое-то оригинальное издание — газета, к примеру — мне было бы интересно что-нибудь такое получить и прочитать. Если, конечно, Вам это не составит труда.

И ещё — я хотела Вас покритиковать. У Вас настоящий талант, а пишете Вы, извините, в угоду родной большевистской пропаганде, во всяком случае, то, что вышло на литовском, у человека, который ничего больше Вашего не читал, может сложиться такое впечатление, что Вы прекрасный слуга ненарода. Критикую (видите, какая вредная), но честно признаюсь — любя… Просто хотелось бы, чтобы умные, талантливые люди не тратили энергию и талант попусту… Только не сердитесь, что такая (по сравнению с Вами) зелёная пытается Вас учить. Честно признаюсь, если человек мне безразличен, то мне и его моральная, и этическая позиция безразлична, а вот по отношению к Вам ничего такого сказать не могу. Вы какой-то большой и хороший, и Ваша подпись шутливая мне нравится…

Это письмо буду писать длинное-длинное, чтобы Вы простили меня за молчание.

Что вам ещё рассказать… Ну, вот наш клуб собирается издавать настоящий фантастический журнал. В общем — стали хозрасчетной фирмой, собираемся брать ссуду, покупать бумагу и издавать сборники и журнал. У нас теперь, как на западе: если сможем, сделаем, будут покупать, выдержим конкуренцию, будем жить, а если окажемся ослами, то туда нам и дорога. Планы есть интересные, но некому работать, ведь все мы, фантасты и сочувствующие им товарищи, имеем свои занятия, работу, семьи, некогда — да и нет опыта такой работы.

Ну, что ещё? Сегодня Литва потеряла одного фантаста. Уехал писавший на русском языке Ефим Плавин. Еврей. Эмигрировал в Израиль. Говорят, что в этой стране нет писателей-фантастов. Удивляюсь, разве такое бывает, они что — мечтать не умеют? Но есть сведения, что с фантастикой там плохо. Все евреи — реалисты. Теперь у нас остался только один русский фантаст — Станислав Соловьёв, пишет бойко и много, но мало публикует, он инженер, ему некогда заниматься литературой. Он у нас в клубе фантастов, а еще рекомендовали его в секцию молодых писателей при русской группе писателей Литвы. Он ездил куда-то в Ленинград, может, зацепится…

Так вот и живём.

Недавно выяснила, что меня приняли в Союз журналистов Литвы — как-никак работница печати. Теперь придётся платить взносы, а толку-то — кот наплакал. Этих журналистов у нас, как собак нерезаных. Будет ещё одна.

Ну, будем надеяться, что я Вам ещё не надоела.

Будьте здоровы, всяческих Вам благ, творческих успехов.

Если есть желание, прошу мне написать, обязательно отвечу, и безотлагательно.

С уважением,

Она.

14.09.1990

Привет!

Вот и закончилось лето.

Вот всё опять возвращается в старое русло.

Летний хаос, выезды, приезды, гости, свадьбы — позади.

Заканчиваю перевод прекрасной повести В. Ерофеева «Москва — Петушки». Для меня она — шедевр. Чуть не перешёл на другую работу — вовремя остановился. Решил: зачем мне деньги? Лучше буду писать то, что ближе к сердцу. Наш журнал уже давненько опубликовал моё интервью с тобой, только я, как всегда, всё не находил возможность выслать номер. Наконец, высылаю.

Положение у нас весьма странное. Как, кстати, и во всей Европе, во всём мире.

Собираюсь ехать на Ближний восток, но, когда получу билеты — неизвестно.

Вот на сей раз всё.

Живи — и пиши!

Rimas.

Ноябрь,1990

Здравствуй, дорогой товарищ Гена!

Прими мои, как всегда, запоздавшие поздравления и всегда самые горячие пожелания. Что-то и по телефону голос у тебя был невесёлый, да и письмо — записка усталого человека. Что там тебя так укатало? Надеюсь на подробное изложение успехов, побед и поражений, конечно. А без них — как? Даже странно представить, что их, последних, может не быть. Тем более нет оснований грустить, что и пишешь ты, и издаёшься.

Я, значит, уже больше года веду вольный образ жизни. И очень им доволен. Главным образом потому, что за один оный год я написал в два раза больше, чем за все семь лет работы в издательстве. Написал повесть (эскиз к роману — жанр определён так) «Сладкая отрава, лёгкая болезнь», для себя рекордную по объёму — 12 л., написал несколько больших рассказов, и маленькие тоже писал. В общем, тут вроде порядок, хотя повесть не читала ещё ни одна душа и что там получилось — бог весть.

Немаловажно, что досуг и необремененность службой позволили покончить со многими иллюзиями, освободить голову, но с ней, свободной, иногда так тошно бывает, такая жуть встаёт изо всех углов, и никаких надежд — ни на что. А ведь ещё и порохом воняет просто. И тогда думаешь: «Господи, а зачем тогда всё? И кому это несчастная повестуха моя нужна сейчас? Ну, жили мальчики и девочки тридцать лет назад, ставили какой-то спектакль, выступали на каких-то концертах, примеривались к этому миру. Ну и что? Об этом ли думать сейчас?»

В общем, есть у меня листов тридцать, которые, как говорится, и ни туды и ни сюды. Про себя думаю, что так и надо, а вот со стороны-то как…

В общем, твой

А. Бирюков.

Декабрь 1990, Магадан

Дорогой мой Геночка!

Я готов жить в нищете, не пить, не есть и не видать красивых женщин. И пусть меня даже вообще не печатают. Только бы получать твои замечательные письма. Нет, конечно, не такой уж я безудержный фантаст, чтобы не понимать, что и на десять процентов не соответствую твоим вдохновенным строкам, но… хожу, как дурак, целый день по квартире, благо в соплях и на улицу хода нет, перечитываю твоё письмо, и счастлив.

Спасибо тебе!

Мы с тобой должны были прорваться, потому что умеем работать. Это главное, а всё остальное — проходит. Пусть наши добрые читатели судят, что у нас получилось, а энное количество томов мы для них припасли. Не правда ли? И тут я очень скорблю (а не только оправдываюсь), что всё ещё не получил я «Апрель жизни», как это ни странно, до этого ведь всё доходило. Да, ещё видел недавно в «Сибирских огнях» начало твоей какой-то исторической повести^{182}, и, подивившись необузданности твоих устремлений, отложил, чтобы читать, когда уже придёт всё до конца. А вот «Апреля» нет. Так что, дошли, голубчик! И ещё за тобой, княгиня, карточный должок! — та самая, пущенная под нож книга с «Великим Краббеном». Поди, надеялся, что я забыл?

Отнёс я в издательство ещё год назад новую рукопись и ещё одна завершается листов под тридцать. А, кроме того, несколько лет назад я начал писать пьесы. Написал уже три с половиной (половина — инсценировка повести, да ещё под двумя фамилиями, она поставлена весной этого года на нашей сцене, но сделана плохо).

Но это всё сейчас не главное. А главное то, что уже месяца три с лишним я сижу в архивах нашего НКВД над старыми уголовными делами — делами бывших наших литераторов. Я тебе об этом рассказывал, кажется. И даже просил поискать в Вашей областной партийной газете следы Ханы Прониной, она работала в «Сов. Сибири» с 1946 года. У них должны быть старые дела на сотрудников. А мне про эту тётку всё интересно, потому что её судьба странным образом пересекалась с судьбами В. Португалова и Е. Владимировой. Посмотри или попроси замечательную Фролу^{183} (мне почему-то кажется, что она лучше сумеет к кому надо подлизаться). Томе я книжку пошлю, как только разделаюсь со своей простудой.

А пока я тебя горячо обнимаю,

кланяюсь твоим домашним,

будь здоров, мой дорогой, спасибо тебе —

Бирюков.

13.01.91^{184}

Дорогой Генка!

Мы тебя любим.

А.Стругацкий

Лена

新年明けましてお目出度う！

С Новым годом!

7.01.91

Дорогой Гена!

Сегодня — Рождество Христово, праздник, снова входящий в нашу жизнь. На душе как-то печально, и в то же время просветлено. Давно уже душа освободилась от осточертевших догматов, а ведь для ее наполнения заново нужна еще одна жизнь — где же ее взять? Надо что-то делать с той, что осталось дожить. После смерти моей Лиды я не надеялся выжить. Полвека любви — не шутка, не каждому человеку такое выпадает. И, конечно, правильнее было бы уйти вместе с ней (как когда-то вместе ушли Цвейги). Не хватило духу. Нам хотелось состариться вместе. Но с судьбой не поспоришь. Что же делать с остатком жизни, да еще в разваливающейся стране среди ожесточившихся людей? Не знаю.

Внешне — как-то наладилась жизнь. Я женился на женщине немолодой, любящей меня. Снова начал работать, то есть писать. Но душа постоянно полна печали. Год назад, когда я лежал на операционном столе и меня взрезали, как консервную банку, я отчетливо увидел в черной космической пустоте ярко освещенное пятно и поднялся к нему, там были люди, вернее, неясные фигуры в белом, и я знал, что там — моя Лида, и я не то чтобы услышал ее голос, а просто до меня дошло: нет, еще рано. И тут я услышал уже явственно: «Е. Л., проснитесь, операция давно закончена». И я проснулся.

Был ли это просто сон? Или не просто? Не знаю.

Наверное, я пишу Вам все это потому, что Ваше письмо очень меня тронуло. Хорошее, искреннее письмо. И я от всей души благодарен Вам за него, хотя понимаю, конечно, что Вы несколько «пережимаете» в оценке моего романа^{188}. Но в главном — в понимании треугольника главных событий (я их определяю, как «трое в одной лодке») Вы совершено правы.

Да, Лида прочла всю рукопись. Успела. Ей нравился роман.

Будет ли еще книга? Если Бог даст время и силы, то, возможно, будет. Сейчас у меня в работе повесть, которую надеюсь закончить к лету. А потом — потом надо приниматься за третью книгу. Полвека нашей любви взывают к ней. Чувствую необходимость для этой огромной работы наполнения души, но много, много еще надо обдумать — в частности, форму…

Мне еще потому так дорого Ваше письмо о моей книге, что теперь почти никто книг не читает. Читают газеты, журналы, «горяченькое». А толстую книгу мало кто раскрывает. Такие времена.

А от Вас жду обещанную книгу. Мне запомнились люди Огненного кольца, и Колька Зырянов очень запомнился^{189}. Вы равно хорошо и живо пишете и фантастику, и реальную прозу. И я от Вас многого жду.

Еще раз спасибо за прекрасное письмо. Привет Вашей семье.

Обнимаю дружески —

Е. Войскунский.

Варшава. 12.02.1991

Дорогой Гена!

Мне очень стыдно, что ты так долго ждал моего письма, но работа захлестнула меня с головой и честно сказать, даже Рождество и Новый год были у меня чуть ли не рабочими днями. Но всё равно между друзьями это непростительно. Всё-таки, надеюсь, простишь. Как видишь, я уже наловчился писать на моём компьютере и даже научил его писать по-русски. Работы у меня, слава богу, много, но немножко поменялась моя специальность и теперь я, прежде всего, перевожу с английского для частного издательства. Прежде всего, это детективы и приключенческие вещи — с фантастикой пока дело обстоит хуже. Даже на переводы из английского спрос стал не таким, каким был несколько лет назад. Заработок неплохой и платят быстро, но жмут со сроками страшно. Но книгу издают молниеносно. Получив книгу на перевод в середине января, перевод начал в феврале, а книга вышла уже в августе. Вышло пять моих переводов и три в «кооперативе» (это когда одну книгу переводят несколько человек). Заработал неплохо: купил несколько нужных вещей, в том числе компьютер, но и налог заплатил — дай Бог здоровье.

Но вижу, что хвастаюсь до неприличия, а ведь не всё получилось так, как хотел. Прежде всего, оборвалась связь с Союзом. Мы теперь редко переводим с русского, книг и в помине нет, приглашать к себе в редакцию не можем, так как в гостиницах обдерут как липку, а ведь мы на своём расчёте, и пока редакция живёт по принципу — из руки в рот. Конечно, жалко, но что поделаешь?

Что у тебя? Как живёшь? Что делаешь?

Честно сказать, я очень переживаю за всех вас. Ситуация напоминает мне восемьдесят первый у нас, когда я сидел в Великобритании и по телевидению смотрел известия из Польши. И снова боюсь за близких мне людей и ничем не могу помочь.

А к тому же и на связь положиться нельзя. Ведь до твоего письма к Рождеству, которое, кстати, получил во второй половине января, я не получал от тебя писем очень долго. Ты меня очень обрадовал тем, что мой перевод понравился^{190}. Надеюсь, придёт пора и будет следующий. Но смотри, какая дурацкая история, я бы хотел получить от тебя и от Бори ваши новые книги, но снова получается, что если их кто-то не привезёт, то я их не получу. Ведь я даже не получил книгу со своим очерком о польских привидениях…

А вообще у меня есть предложение к тебе. Сможешь посылать раз в четыре месяца в наш журнал^{191} несколько слов? — две-три странички — о советской фантастике. Конечно, гонорар будет. Если захочешь, переведём на валюту.

Не обижайся на меня. Моё молчание — от переутомления. Пиши.

Обнимаю.

Славомир Кендзерский.

Минусинск. 30 июня 1991

Добрый день, Геннадий Мартович!

Считаю своим долгом поделиться с вами некоторым опытом в реализации нашей с вами общей мечты. А главное, спросить совета — а что дальше?

Перед Вами книга о третьем тысячелетии. Первая глава в ней — ваша^{192}. Я издал её за свои деньги. Отдал 15 млн. и получил на руки все 3000 экз. И лично продал большую часть. Всего за полгода. Продал здесь в крохотном захолустном Минусинске, где всего 60 000 жителей. В городе пенсионеров, которые уже два месяца не получают пенсии. В городе, где основные работающие — врачи, учителя и прочие бюджетники — уже 5 месяцев не получали зарплаты.

Рискну привести ещё несколько цифр. Если поделить 60 000 жителей на 3 000 экземпляров, то получится, что книгу купил каждый двадцатый житель Минусинска. Представьте себе, если бы такой же результат достигнуть в миллионном Новосибирске? А если представить себе УЛУЧШЕННЫЙ вариант книги? Если под одной обложкой будут сразу все три книги «Третьего витка спирали», что резко улучшит художественные достоинства моих опусов? Точнее — общее впечатление от книги. А если к тому же вместо вот этого дерьма, что вы видите перед собой, сделать настоящую обложку, чтобы придать изданию товарный вид?..

Впрочем, сначала о том, КАК, какими приёмами был достигнут тот результат в Минусинске. Я довольно эффективно использовал великолепный приём АО МММ. То есть выпустил по местному ТВ в программе «Новости» несколько неплохо сыгранных местными артистами картинок. Только вместо Лёни Голубкова и Марины Сергеевны фигурировал куда более впечатливший обывательское воображение персонаж. А именно — Альвиан Афанасьев. Но не я реальный — старый минусинский дворник, а тот придуманный вами провозвестник будущего, трагичный и гениальный исследователь глубинных знаков истории, не признанный миром.

Сценки были трёх типов.

СЦЕНА ПЕРВАЯ. Трогательная встреча Альвиана со своим престарелым учителем профессором Остоженским. Слезы умиления и раскаяния на глазах престарелого учёного. Искренняя радость на моём лице — радость первого признания моей работы. Сама работа — крупным планом.

СЦЕНА ВТОРАЯ. Встреча А. Афанасьева с Денисом Медоузом — корифеем мировой прогностики, членом Римского клуба. (К слову, у меня с Медоузом старые счёты. Подробнее о них в прилагаемой газетной вырезке. Но сохранилось кое-что и от моей переписки с Римом). Родители Медоуза выходцы из России — он вполне сходно говорит по-русски. Встреча в строго академичном стиле. Точные оценки достоинств и недостатков использованной научной методики. Сдержанные, хотя и с любезной улыбкой, поздравления с успехом. Экземпляр книги я вручаю ему на память. Обложка — крупным планом.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ. Встреча с Ельциным во время его предвыборной поездки в Красноярск. (Есть у нас очень похожий на Ельцина артист). Шумная толпа вокруг. Ельцин традиционно жмёт мне руку. Что-то говорит о большом практическом значении умения предвидеть и рассчитать пути России в будущее. Один экземпляр моей книги я Ельцину посылал. Но для подстраховки отдаю книжку и при личной встрече. (Книжка — крупным планом).

Все эти три типа оценок повторили на экране раза по три. По вечерам. А днём на улицах Минусинска появлялся я сам. Голос левитанского тембра у меня поставлен хорошо. «Люди города! Не могу ли я быть вам полезен в ваших устремлениях понять и осмыслить ЧТО нас ожидает?» Эффект срабатывал. Сам Альвиан Афанасьев! Тот самый! В руке ручка для раздачи автографов на купленных экземплярах. А экземпляры ТОЙ САМОЙ книги высятся рядом. Пользуйтесь моментом, люди города!

И торговля идёт полным ходом.

Вот такая вот кухня.

Как вы думаете, Геннадий Мартович, если тот же самый приём повторить в Новосибирске? И, конечно же, в упомянутом выше улучшенном варианте. То есть, объединение обеих наших книг и улучшенное качество издания. Конечно, всю организацию издания и рекламы вам придется взять на себя — я в Новосибирске никто. Могу взять на себя только исполнение роли Альвиана Афанасьева и продажу книг на улицах Новосибирска, а если вы найдёте возможным, то и в других городах при аналогичной рекламной артподготовке. Для этого я готов приехать, пожить и поработать там, где это потребуется для дела и столько, сколько потребуется.

На всякий случай высылаю вам экземпляр нашей книги, хотя Борисов должен был вам выслать. Вторая и третья книга тоже написаны. («24-й век» и «36-й век»). Объём и качество их приблизительно такие же. А поскольку действие в обеих происходят ВНУТРИ родовых общин, они будут великолепно дополнять ваши — не противореча ни в чём.

Буду рад узнать, как обстоят ваши дела. Как ваши творческие планы? Не смогу ли быть в чем-нибудь полезен?

А. Афанасьев.

Минусинск, июль 1991

Добрый день, Геннадий Мартович!

Знаю, что не следует Вас беспокоить на заключительном этапе работы. И всё-таки пишу. Затем, чтобы не потянуло после этого заключительного этапа, облегчённо вздохнув, поставить крест на этой адской теме и зажить как все добрые люди на Земле — думая о следующем дне, но уж никак не о следующем тысячелетии.

Боюсь, что сегодня в июле 1992 года Вам вероятнее всего захочется меня послать ко всем чертям со всем моими тысячелетиями и больше не связываться с выжившим из ума минусинским дворником, которого одолела забота о грядущем человечества. Что ж, тогда отложите это моё письмо до момента, когда вы всё закончите и сдадите в издательство. И отдохнув от писанины, пожив как все добрые люди в засасывающей трясине текущих забот, вы наверно задумаетесь помимо всего прочего и о том — а кому и зачем она была нужна вся эта тяжкая работа? Политикам, уверенным, что лично они и делают будущее? Нет. Они слишком заняты текущей мелочёвкой настоящего, чтобы ещё читать о будущем. Учёным-прогнозистам или обществоведам? Ну нет. Они слишком сурьёзные люди, чтобы читать всякие там фантазии. Пожалуй, самые массовые наши читатели — пенсионеры и школьники. Потому что у них свободного времени больше. Выходит, вот для чего мы годами выматывали душу — чтобы поразвлечь в минуты досуга старичков и мальчиков.

Ну, а чего ж тогда не достаёт в нашей задумке для того, чтобы стать бестселлером, властителем дум поколений? Недостаёт одного малого: вразумительного ответа — а зачем человеку надо знать будущее? Чтобы избежать его (такого будущего), если прогноз предвещает нечто печальное? Тогда этот прогноз будет ложным. Чтобы осуществить его (такое будущее), если прогноз предвещает нечто радостное? А разве опыт построения коммунизма нас ничему не научил?

Логика конструктивного ответа на вопрос — «зачем?», по-моему, может быть только одна: затем, чтобы знать, к чему нам следует готовиться как к неизбежному и неотвратимому, название которого — судьба. Логическая схема ответа обязательно должна отталкиваться от самого жгучего вопроса, сверлящего сейчас все умы — чем кончится эта свистопляска российских перестроек и реформ. Точнее, чем она ДОЛЖНА кончиться, если есть хоть какая-то логическая закономерность в хаосе, называемом всемирной историей?

И ответить мы с вами можем, только наращивая масштаб времени, выводя массовое сознание от масштаба «день, месяц, год», в котором закономерностей истории не существует, к масштабам «век-тысячелетие», где ЕДИНСТВЕННО только и возможно зафиксировать самую чёткую и самую надёжную и достоверную закономерность истории.

Сделать это можно примерно так.

Когда и чем кончатся реформы Гайдара —Ельцина (хотя бы по задумке авторов) мы слава Богу наконец-то узнали — со слов Ельцина журналистам. Ориентировочные этапы будущего намечены им не только до конца нынешнего года, но даже аж на весь 1993 год и даже немножко на 1994. Теперь я лично почти уверен, что задуманное реально. Но это прогноз на пару лет.

Судьба России на ближайшую пару десятилетий тоже определилась довольно однозначно, после фактического её вступления в «семёрку» и МВФ. Это путь интеграции России в европейскую и общемировую систему экономических и политических связей, в мировую цивилизацию.

А вот судьба самой этой мировой цивилизации на ближайшую пару столетий всерьёз тревожит крупнейшие политические умы планеты. Так не получится ли, что мы, Россия, на ходу вскочили в поезд, который уже в ближайшей по меркам истории перспективе обречён на крушение?

Но допустим, России крупно повезло: её успели вовремя предупредить об опасности. Талантливейший новосибирский писатель Г. Прашкевич с предельной доказательностью и неотразимой убедительностью описал потрясённым россиянам картину грядущего ужасного крушения поезда мировой цивилизации. Ярко художественный, зримый, как сама реальность, прогноз поражал воображение. И пассажиры того поезда, в том числе и россияне, с огромным удовольствием прочли его на сон грядущий. И закрыв последнюю страницу, сладко зевнув, стали укладываться спать в своих наконец-то обретённых уютных купе. А поезд с оглушительным грохотом мчался, сверкая огнями во мраке ночи. И вот за поворотом в лучах прожектора призрачно вздыбились роковые пролёты моста через пропасть, отделяющие две эпохи… и только в последний момент машинист замечает, что до того края пропасти пролёты не достают…

Вот примерно так я представляю себе роль нашего с вами предупреждающего прогноза — в него никто всерьёз не поверит. А что сделать, чтобы поверили? Да ничего. На то он и прогноз, чтобы сбыться в ЛЮБОМ случае и при любом повороте событий.

Ведь вообразите-ка иное — что Прашкевичу поверили все, весь народ. И обыватели, и мыслители, политики и учёные. И взялись все как один предотвращать тёмное будущее 22–24-го веков, о которых предупреждал сам Прашкевич. И строить светлое будущее 36-го века, которое предначертал человечеству великий гений Прашкевич. Это мировое признание было бы кошмарно. Потому что прогноз есть описание естественного исторического процесса, то есть того, который сбывается ЕСТЕСТВЕННЫМ путём, то есть в силу объективных, а не придуманным парламентом законов истории. ЕСТЕСТВЕННЫМ — это когда каждый, как я, во всей естественной природе делает только СВОЁ дело, причём только в интересах собственного, а не мирового благополучия. И отнюдь не ставит себе никаких эпохальных целей. Это очень плохо, когда такая мировая и эпохальная устремлённость где-нибудь возникает. Две мировые войны возникли именно от того что люди по обе стороны фронтов боролись за (или против) претворения глобальных германских целей нового мирового порядка. И третья тотально самоубийственная для человечества война тоже готовилась за (или против) претворения в жизнь коммунистических идеалов светлого будущего.

Но для чего же тогда все наши с вами исследования будущего?

Для того, чтобы совершенно точно знать, где и в какой точке исторической спирали мы в данный момент находимся, и знать, куда движется наше общество и принимать это движение по спирали точно так же, как, скажем, движение Земли по орбите и чередование времён года. Ведь наступление эпохи сверхурбанизации и мировой империи, как и последующая смена её на эпоху деревенских кланов, точно так же объективно неизбежны как смена зимы и лета. Надо просто ЗНАТЬ, что осенью следует готовиться к холодам, а весной — к теплу. И готовить СЕБЯ. А не других. В этом и только в этом задача нашего прогноза.

Я хорошо помню, с каким внутренним сопротивлением воспринимали эту абстрактно-философскую направленность даже вы — вас все время заносило на мечту о светлом будущем человечества. Даже Вам эта идея давалась очень трудно. А каково будет её донести до массового читателя…

А впрочем кому и зачем это нужно — доносить до читателя такую неподъёмную идею?

Я думаю, что это прежде всего нужно нам с вами. Без этого философского осмысления наших прогнозов они именно вот так вот, как я описал, и попадут в разряд чисто развлекательной литературы. И это будет очень жаль. Не для того мы мучились, чтобы развлекать обывателя. И сделать это философское осмысление подъёмным для читателя можете только Вы.

Как?

* * *

Я уже писал вам про задумку воплотить эту идею в сюжет четвёртого крестового похода. После того я много думал об этом и чем далее, тем сильней убеждаюсь, что более идеального сюжета, чем этот совершенно уникальный и вместе с тем совершенно реальный факт мировой истории не выдумать никакой самой смелой истории. Ведь это сюжет, где в совершенно конкретном 1204 году в совершенно конкретном Константинополе по инициативе реальных и конкретных политических деятелей в прямом военном конфликте Рима и Константинополя столкнулись две эпохи — античность и средневековье. То есть фактически столкнулись прошлое и настоящее.

Мало того, решающую роль в этом драматическом изменении направления крестового похода сыграла Венеция. А Венеция — это город-уникум Средневековья. Это лидер Северной Италии, той самой, где через три столетия начнётся эпоха Возрождения старой, а по сути рождения новой городской цивилизации мира. Поэтому тут легко, просто и органично можно внести в строгую фактологию одну крохотную дольку домысла — что Энрико Дондоло, дож Венеции и главный инициатор рокового изменения ЗНАЛ какую роль станет (или сможет) сыграть Северная Италия спустя три столетия. А может быть ЗНАЛ и большее — знал будущую роль Возрождения в исторических судьбах мира, ЗНАЛ, куда именно к какой сверхцивилизации эти судьбы приведут мир. И как апологет первого и главного города Европы СОЗНАТЕЛЬНО сделал всё возможное, чтобы подготовить почву для той будущей исторической роли Северной Италии. Допущение такое сделать тем легче что Энрико Дондоло действительно был масштабно мыслящей личностью, по уровню знаний стоял на голову выше своих главных противников в той трагической эпопее.

И вот ведь какая любопытная раскладка получается из одного только этого совершенно органически вписывающегося в контекст допущения. Получается классический треугольник классического сюжета. Только на вершинах треугольника стоят не Он, ОНА и ею ЛЮБОВНИК. На вершинах этого треугольника стоят ПРОШЛАЯ, НАСТОЯЩАЯ и БУДУЩАЯ исторические эпохи.

Впрочем, давайте рассмотрим сначала личности главных героев, стоящих на вершинах этого треугольника.

ПЕРВАЯ ВЕРШИНА. Византийский император Алексей Ангел неистовый мечтатель на троне. Это он поставил во главу угла своей политики совершенно нереальную для тех исторических условий великую мечту — восстановление былой «всемирной» античной империи. По всем статьям Алексей Ангел — это живой и активно действующий символ цивилизации МИНУВШЕГО.

ВТОРАЯ ВЕРШИНА. Папа Иннокентий. Фанатик и идеолог крестоносного движения, вдохновитель и организатор четвёртого крестового похода. Иннокентий — это живая классика махрового средневековья — НАСТОЯЩЕГО, нынешнего.

ТРЕТЬЯ ВЕРШИНА. Дож Венеции Энрико Дондоло. Опытнейший и искусный политик, крупный мыслитель, предприниматель и купец одновременно. Уже по этим перечисленным показателям Дондоло — это воплощённый прототип эпохи будущей урбанизации. Добавим одну крохотную деталь — какого-нибудь информатора краем уха услыхавшего отзвук далёкого 22-го века — и Дондоло будет в сюжетном треугольнике представлять БУДУЩЕЕ.

Где ещё в мировой истории вы найдёте живой сюжет с такими возможностями для художественного воплощения наших философских абстракций?

Теперь, когда мы представляем действующих лиц, давайте припомним ещё раз, какую именно конкретную идею мы должны реализовывать? МОЖЕТ ЛИ ЗНАНИЕ БУДУЩЕГО ПОМОЧЬ В РЕШЕНИИ ПРОБЛЕМ НАСТОЯЩЕГО? — не так ли? (Начиная это письмо я, правда, ставил вопрос несколько иначе: нужны ли будут все наши тяжкие труды кому-нибудь в будущем?) И строгие такты изложенной нами истории дадут на этот вопрос совершенно однозначный ответ — ЗНАНИЯ БУДУЩЕГО НЕ В СИЛАХ ИЗМЕНИТЬ ТЕЧЕНИЕ НАСТОЯЩЕГО. Более того — любые попытки перевести и реализовать в настоящем хотя бы часть информации о будущем всегда и в любом случае оборачиваются великим бедствием для людей и мало что меняют в естественном ходе мировой истории.

Эти факты, которые мы подробно и художественно изложили, будут такие:

Всё без исключения удаётся Дондоло. Он не допускает разгрома крестоносцами Саллах эд Дина и тем самым на целое столетие обеспечивает Венеции благодатный транзитный торговый путь в Индию. Он подорвал авторитет Иннокентия, разгромившего вместо мусульман одноверное христианское государство, и тем самым надолго обеспечил Венеции возможность не считаться с папским престолом. И наконец он чужими руками с блеском уничтожил главного соперника и конкурента на всех направлениях — Византию. Казалось бы, куда уж лучше? Но в конечном итоге всё каким-то роковым образом обращается в свою прямую противоположность и возвращается на круги своя. Разгромленная Византия становится лёгкой добычей турок-сельджуков, которые перекроют вообще все торговые сношения Европы с Азией. А церковь никогда не простит Венеции её коварств и сделает всё возможное, чтобы кто угодно, но только не Венеция стала лидером Северной Италии. Город-уникум окажется в полной изоляции и потеряет былое значение… Эх, не знать бы ей лучше ни о каком великом будущем, и оставить всё как было до похода… Всё было бы куда лучше… И перспектив развития больше…

Далековато я увёл вас, Геннадий Мартович, от реформ Ельцина и Гайдара?

Да. Пожалуй, уже пора перебросить мостик некоторых актуальных исторических параллелей.

Перенесёмся из Венеции обратно в Византию 14-го века.

Вот здесь-то разыгрывается величайшая трагедия. Здесь в кровавом хаосе погибает чудом сохранявшаяся великая античная империя. Тяжкие муки несут стране и друг другу хлынувшие сюда со всех сторон абсолютно несовместимые потоки — европейских рыцарей-грабителей, славян и турок, никогда не имевших или давно позабывших какие бы ни было цивилизованные навыки управления государством и обществом. И как результат — смертные муки рухнувшей цивилизации. С ужасом смотрит на результат своих усилий тот самый информатор, что донёс дожу Венеции знание о великом и ослепительном 22-м веке. И в уме его возникают странные мысли: неужели то же самое творится и в Европе 22-го века, которой он, по-видимому, никогда больше не увидит. Ведь это он знал и утаил от дожа те самые признаки гангренозного разложения культуры (убивающие теперь Византию), какие видел и в том 22-м веке. Видел почти адекватный во всех отношениях глубочайший кризис духа, культуры, совести и морали, тот же самый зловещий и разлагающий культ секса, разврата и насилия. Точно также и там и здесь происходил распад семьи, катастрофически падала рождаемость. Вполне естественно и логично предположит, что и в Европу 23-го века, в её опустевшие мегаполисы точно так же, как сейчас в Византию, хлынули тёмные и мутные потоки неевропейских иммигрантов. То, что творится в Византии просто не может быть результатом единственного военного поражения под Константинополем. Это историческая закономерность, которую поражение Византии просто подтолкнуло. Великой евразийской державе, раскинувшейся от Атлантического до Тихого океана, теперь грозит гораздо худшее — смерть от гангрены культуры. Да, конечно, увы, — история четвёртого крестового похода не донесла таких вот нюансов до далёкого двадцать третьего века. Их надо видеть и пережить самому, чтобы дать им истинную великую и страшную оценку. Ну а если бы всё-таки донесла? Если бы предполагаемому информатору каким-то чудом удалось бы вернуться в своё время? Тогда смог бы он что-либо сделать такое, чтобы ввести катастрофический процесс крушения цивилизации в спокойное русло мирной эволюции или, говоря вообще, МОЖЕТ ЛИ ТАКОЕ ЗНАНИЕ ИЗМЕНИТЬ ХОД ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА?

Вот над этим вопросом читатель пусть поразмышляет сам… Как вам представляется эта моя идея, над которой я продолжаю работать?^{193}

С уважением

Афанасьев.

Октябрь 1991, Бухарест

Дорогой Геннадий Мартович!

Наконец-то хорошие вести, дорогой друг!

«Костры миров» скоро появятся на румынском языке. В добрый час! Надеюсь, что это только начало. Повесть будет напечатана в альманахе «Anticipate» («Предвиденье»). Несколько лет тому назад в этом же альманахе были опубликованы романы братьев Стругацких в моём переводе («Малыш», «Пикник на обочине», «Второе нашествие марсиан»). Альманах пользуется успехом у любителей НФ. С главным редактором я в хороших отношениях, мы — друзья вот уже более семи лет. Если всё будет хорошо, мы опубликуем ваши работы отдельной книгой. Кстати, я жду с нетерпением Ваш новый роман. И ещё, не забудьте, пожалуйста, прислать мне «копирайт» для публикации остальных работ, ведь разрешение у меня только на повесть «Костры миров». Причитающиеся Вам деньги будут положены на особый счёт. Если пожелаете поменять их на доллары, то это можно сделать. Напишите, как вам удобнее.

Геннадий Мартович, разрешите мне обращаться к Вам менее официально. Конечно, между нами разница в возрасте, Вы — настоящий, профессиональный опытнейший писатель, но ведь мы — друзья и находимся на одной стороне баррикад научной фантастики. И когда Вы называете меня «господин Стойческу», мне просто неудобно. Я для Вас просто Валерий.

Я надеюсь, что наше эпистолярное знакомство перейдёт в личное в очень скором времени. 1993 год не так уж далёк. А до тех пор мы постараемся познакомиться ближе. Читая ваши работы, я пытаюсь представить себе Ваш характер, — ведь они (работы) в какой-то мере отражают автора и Сибирь, которой пугают людей — необъятная, таинственная, замороженная, уснувшая, она должно быть сильно повлила на Вас. Я пытаюсь представить себе, что Вы любите, какие писатели НФ Вам ближе — рафинированный Рей Бредбери, Артур Кларк с его чёткой научностью или самый популярный в наше время Вильям Гибсон с его шок-описаниями? Лично меня больше всего привлекает ирония братьев Стругацких. Герои, техника письма — всё это ставит их в ряд наилучших писателей-фантастов в мире. И, конечно, мне было обидно слышать, когда говорили: «русские слабы в фантастике, читайте лучше американцев». И вот я, назло им, стал переводить, чтобы познакомить румынских читателей с советской фантастикой. Шесть романов Стругацких (они переведены мной) считаются у нас в Румынии самыми ценными. А теперь вот будете известны и Вы. Альманах, надеюсь, выйдет вовремя (декабрь 91, или январь 92 г). Кстати, я слышал, что в Новосибирске выходит исключительно интересный альманах «Феномен», издаваемый под руководством академика Казначеева. Нельзя ли мне получить хотя бы один экземпляр для ознакомления?

Жду от Вас вестей

Валерий

PS Получил известие, что Аркадий Натанович Стругацкий скончался. Ужасно обидно и несправедливо. Такие люди должны жить долго. Мне обещали прислать газеты с некрологами. Авторские права перешли к брату Борису Натановичу и для получения «копирайта» для меня надо всё начинать сначала. Может, Вы за меня замолвите Борису Натановичу словечко?

С уважением,

Валерий Стойческу.

Малеевка. 4.03.91

Дорогой Гена!

Получил Ваше письмо: на днях ездил домой и забрал накопившуюся почту.

Мы с женой с 10 января в Малеевке. Вот кончается второй «срок», послезавтра вернемся домой, и после малеевской беззаботности я просто не знаю, как будем добывать пропитание в полуголодной Москве. Жутковато заканчивается 73-летний эксперимент. Мне, знающему, что значит настоящий голод, особенно жутко. Вдруг — без войны, без чумы — разваливается огромная страна. И как быстро!

Мне кажется, я пережил несколько жизней. Первая — довоенная, так сказать, щенячья, бакинское детство, полудетская влюбленность (в Лиду!). Вторая — война, огонь, гибель, блокада, случайное выживание. Третья — большой и счастливый массив жизни вместе с моей любимой. (Сюда входят и послевоенная флотская служба, и демобилизация, и Баку — город, полный друзей, и переезд в Москву.) Затем — московский период тоже счастливый — до кончины Лиды. Опять выживание, может быть тоже случайное. Страшная катастрофа. И вот пошла последняя из моих жизней. Как-то наладилась она, я уже не погибаю от одиночества, но — рушится жизнь вокруг, все больше приобретая отчетливый апокалиптический рисунок.

А в Малеевке — хорошо! Лес, тишина, скрип снега под ногами. До неприличия хорошее питание (надо наесться впрок!). Ситуация «Декамерона»: во Флоренции чума, а мы сидим на загородной вилле и рассказываем друг другу байки. Мне тут хорошо работается. За полтора месяца написал больше двух листов. Для меня это очень много (я пишу медленно). Новая вещь понемногу подвигается. Как всегда, полон сомнений…

Ваши письма я люблю, они очень живые.

Дай Вам бог не терять интерес к жизни — и работать, работать.

Жду Ваших книг. Привет жене. Обнимаю сердечно,

Е. Войскунский.

Москва, 12.10.91

Дорогой Гена!

Уже неделю или больше ловлю себя на мысли: давно нет писем от Прашкевича, давно не видно милого динозаврика, коего Вы ставите в конце письма (вместо vale). И вдруг вспомнил, что, кажется, не ответил на Ваше письмо и не отозвался на присланные книги. Извините, Геночка. Такая жизнь крученая, со всякими неожиданностями, такое ощущение всеобщего развала… Конечно, это меня не оправдывает… Связи между спесивыми республиками — это одно, связи между людьми — совсем другое, и не дай Бог разорвать их.

Итак, возобновили переписку.

Спасибо за присланные журнал и книгу.

«Кота на дереве» я прочел не сразу, а в два приема.

У Вас хорошее, острое перо, нет неработающих фраз. А по значимости (социальной и художественной) лучшая вещь сборника, конечно, «Другой». У меня когда-то были мысли (не ставшие замыслами) о повести или романе (фантастическом), в основу которого надо положить страшные преступления красных кхмеров в «Демократической Кампучии». Выстраивается такой ряд: нарастающая по мере движения на Восток коммунистическая ярость в истреблении людей. Мы. Потом Китай — времён «культурной революции». И как апогей — Камбоджа. В самой истории XX века выстроился этот ужасный, восходящий к апокалиптическим событиям ряд. И вот вопрос: не заверчивается ли этот ряд, эта прямая — в спираль, и не придется ли новый виток эскалации опять на нашу несчастную страну?..

Так вот. Ваш «Другой» мне интересен не только потому, что хорошо написан, но и потому, что перекликается с моими мыслями. Очень точно — художественно точно — написан Кай — «новый человек», искусственно созданный в тоталитарном государстве, обрекающем свое население на массовую гибель. Ваши братья Кай и Тавель как бы поменялись своими библейскими местами, — запоминающиеся персонажи человеческой трагедии XX века.

Гена, а где обещанный исторический роман?^{194}

Трудные времена. И поражает ускорение, с которым движется XX век к своему концу. В 70-е, 80-е годы время тянулось, тянулось, ничего не происходило — и вдруг лавинообразное ускорение. Ни дня передышки.

Вру, передышка у меня была. В конце июня я с группой ветеранов обороны Ханко был — по приглашению финского общества ветеранов Ханко — там, на Гангуте, где полвека назад девятнадцатилетним юнцом начинал войну. Четыре дня мы провели в этом благословенном, тихом, безмятежном уголке Финляндии. Господи, есть же такая жизнь — благополучная, без ненависти, без надрыва, то есть истинно человеческая… Ну, понятно, нахлынули воспоминания… Четыре дня в раю земном…

Ну, ладно, Гена. Пишите.

Привет Вашему семейству.

Дружески — Е. Войскунский.

1991, Киев

Гена, дорогой!

Вот «Рыба любви». И опять с упоминанием имени Прашкевича (в «Шестой главе «Дон Кихота»») — в моих книгах без тебя ну никак не обходится!) Прошу любить и жаловать. Вторая моя книга. Она не очень плохая. Голая девка на обложке — ну и что? Она соответствует содержанию. Вот Миша Веллер, говорят, издал книжку, на которой женская грудь из забора торчит — и никто не знает, причём тут грудь и забор, в тексте этого не наблюдается.

Мои все уехали. Старшая дочь из Одессы, младший брат из Киева. Оставили мне старенькую маму. Грустно всё это. А жена с малой дочкой уехала под Полтаву в город Гадяч на целый месяц, и я буду сидеть дома и чего-то писать, может, рассказ, а может старую повестушку незаконченную вытащу. А может Клугер появится, мы с ним сюжет придумали, может вместе попишем.

Гена, если всерьёз, то дела хреноватые пошли. Нам надо что-то думать. Вроде бы, есть где публиковаться и издаваться, но везде хаос и неуверенность. Я уже в «Интербуке» начинаю сомневаться, затянули они с нашими книгами, плюс события в Югославии (до книг ли сейчас югославам?) Надо будет заново подумать, поговорить с ними. Если хотят подписать новые договора с нами, то пусть повысят гонорар по старому договору (в два раза! — сейчас три тысячи за лист смотрятся нормально), пусть думают о валюте, нет, пусть платят нам какую-то часть валютой! Вообще, договор должен быть конкретным по сроку: книга должна выходить не позже чем через год после подписания. И т. д. Авансы должны быть очень хорошими. И т. д. И ещё надо поговорить с «Интербуком», что мы имеем право издаваться в небольших периферийных издательствах и вообще в коллективных сборниках. Ни о какой полной продажи прав в таких условиях не может идти речи.

Надо встретиться в Москве и решать с «Интербуком».

Надо встретиться с Бакановым и Геворкяном, они затеяли сразу два журнала (фантастика и странная проза). Клугеру передам твоих шпионов в юрском периоде, он мечется между Симферополем и Киевом, начал уже издавать юношескую фантастику. Я ему в «Молоди» помогаю.

Жара, середина лета. Завгородний приглашает на Волгокон. Оно хорошо бы съездить на Волгу, но неизвестно, что будет в сентябре.

Лежат мои гонорары и авансы в разных бухгалтериях СССР, и ни хрена нельзя получить. К началу следующего года привалит, а сейчас лапу сосём, одалживаем. Ну, это в порядке вещей. В Ленинграде ютановская «Нова волна» рухнула и вряд ли восстановится (бумага, налоги, типографии и т. д.). ВТО и «Текст» оченно неплохо себя чувствуют. Но что мы им, а они нам? Что им Гертруда, то есть, Гекуба?

Мда, как бы придумать какой-нибудь постоянный доход — но не входя во всякие кооперативы и объединения? Чтобы сидеть и писать, а доход чтобы каждый месяц приходил? И рыбку съесть, и на это сесть.

Я заказал на октябрь в СП путёвку в Ялту. Говорят, что дадут.

Жму руку и обнимаю!

Твой Штерн.

1991. 1 ноября. Ночь.

Гена, дорогой, привет!

Письмо из Переделкино получил.

Я пару раз звонил тебе в Новосибирск, м. б., ты уже вернулся, но…

Значит, новости в «Ренессансе» такие вот… Понимаешь… Нельзя сказать, чтобы очень хорошие новости. Но хорошо, что не обескураживающие. Прошло два с половиной года, а наших книг нет. Мать их! Дурак я — был в августе в Москве, надо было пойти и взять ещё авансу. Ну да ладно. С «Текстом» у меня полная фигня — потребовали, чтобы я разорвал договор с «Ренессансом», а я послал им в середине сентября сердитое письмо на предмет: «а что я буду кушать, если начну рвать договоры?» Они не ответили до сих пор. Думаю, деловые отношения мы прервём (или уже прервали), а это потащит за собой уже и полную нестыковку. Жаль, конечно. Но заметь, в «Тексте» нет никого из малеевско-дубултовских семинаров, и ни с кем из нас он, «Текст», не сотрудничает. Это что-то да значит. А что это значит? Покровский определяет сие явление словом «пр-редательство», которое и сказал в глаза Бабенке. Я не склонен так уж сурово… но, безусловно, текстовики заняты собой и только собой, ну и Аксеновыми-Войновичами — это понятно, это значит: тоже собой.

У меня такое: жить без зарплаты стало совсем уж невмоготу, я тут в сентябре взвыл и потолковал с киевско-украинскими любителями НФ — мол, хлопцы, если вы любите фантастику, то уж полюбите и писателя-фантаста и придумайте что-нибудь. Подумали и придумали заочный семинар молодых писателей-фантастов Украины, а меня сделали руководителем — будем собираться два-три раза в году в Виннице, в Николаеве, или в Харькове. Буду с ними водку пить, а писать всё равно ведь не научу… Назначили зарплату в 3 тыс. купонов в месяц. Это сейчас 50–60 брежневских рублей. Плюс Спилка Письменныкив даёт 900 купонов. Вот. Эти же любители подкинули мне халтуру — литературно обработать пару жутких переводов какой-то английской фантастки Ле Бреккет. Половину сократил, половину сочинил. В общем, как-то подрабатываю. Они же, любители, установили у меня дома компьютер — не самый-самый, советский, но в рабочем состоянии, и я тут с большим увлечением осваиваю это дело^{195}. Это письмо я сейчас набираю на компьютере — ночь, тишина, утром перепечатаю на машинке (принтер ещё не установили).

Вот такие мои дела.

Перестал я верить в «Ренессанс». Не верю я издателям. Не люблю я издателей. Все издатели — дерьмо. Они живут за счёт наших с тобой мучений. Они кровососы, шакалы и глисты. Суки они.

Лена Клокова приглашала на Сахалин — не полетел, очень уж утомительное путешествие, особенно сейчас — гонять через всю страну (какую страну? где страну? просрали страну!). Завгородний приглашал в Волгоград на своё сорокалетие — тоже не поехал, испугался жуткой пьянки, каковая и состоялась.

Вот такое.

Пишу потихоньку.

Повесть оставил, пишу рассказ «Мишель и Маша или Да здравствует Ленин!» Опять лезу в политику. Скучно, грустно…

Давненько чего-то мы с тобой не виделись — со Владимира.

Обнимаю! Твой Штерн.

20 февраля 1992

Дорогой Гена!

В общем, вернулся из Питера и Москвы. В голове какая-то каша от всех этих фэновско-издательских дней. Попробую как-то что-то рассказать.

Москва. Приехал из Питера и сразу к Саркитову. Все там были. Всё у них в порядке, никаких изменений к худшему с декабря, всё идёт по плану. Твою книгу собираются издать в марте-апреле, мою — к июню. Саркитов только что из Минска, как я понял, наши книги будут печататься там; у них там основная типография. Попросил денег. Десяти тысяч у них не было, дали четыре. Прочитал, наконец, свою вёрстку. Порядок. С твоим предисловием тоже порядок. Накормили меня обедом. Савенков взял на работу повара (наверно, как-то совмещает) и прямо в «Ренессансе» все сотрудники едят бесплатные обеды. И все являются к часу дня не опаздывая. Разумно. Хорошие они ребята, и всё же остаётся у меня к ним какое-то недоверие. Тягомотность какая-то. Пока не увижу книгу и не получу весь гонорарий — до конца не поверю. (Гена, и всё-таки: я опять наслушался и здесь, и в Питере разных издательских разговоров, и все говорят, что нормальный гонорар — это 7–7.5 % от номинала. Я молчу в тряпочку. Но, м. б., это только разговоры, а на деле…) Вышел от них, всё сделавши, огляделся по сторонам. Москва передо мною… И время есть… И никому неохота звонить, о чём-то говорить… Поехал на Киевский вокзал, а там и поезд через десять минут. И бегом уехал. И никого из «Текста» не видел. И в Питере никого из них не было. И не соскучился что-то. Значит, так тому и быть.

Питер, Интерпресскон в Репино. Стругацкий, Михайлов, Балабуха. Заезжали Ларионова и Снегов, на полдня, Михайлов в знакомом тебе состоянии. Когда я приехал и читал список участников, то прочитал вот что: «№ 38. Прашкевич. Штерн». (То есть, номер проживания). Я тут же спросил: а где Прашкевич? А организаторы отвечали, что списки готовили давно, что-то планировали, что-то решали, куда кого поселить, нас уже по привычке поселили в один номер, ещё не зная, кто приедет, кто не приедет… Так вы послали приглашение Прашкевичу?.. Вроде послали…

Неразбериха, как всегда…

Веллер, Успенский и Переслегин получили от Стругацкого «Бронзовые улитки» за повесть, рассказ и крит. статью. Приятные такие призы, бронзовые улитки, с цитатой из братьев. В общем, ленинградцы как-то со скрипом, но что-то делают. Вышел альманах «МиФ» (года три не выходил). Ютанов всё же собирается продолжать эту застрявшую серию «Новая фантастика» и всё-таки доиздать Веллера и меня (3 года!).

В общем, куча очередных ничего не решающих разговоров. Планы, планы, планы… Обещания, обещания… То-сё…

Слухи всякие. «Текст» затевает против Веллера какой-то судебный процесс — о 150 тыс. рублей. Суркис под следствием. Все путаются в деньгах, как в соплях.

Такое всё…

На Украине — жуть. Купоны. На деньги нельзя в магазине ничего купить. Только на базаре. Меняют 25% зарплаты, обещают менять больше, а потом и вовсе выдавать всю зарплату купонами. Будет установлен какой-то грабительский курс рубля к купону… Введут гривны. Получится, в самом деле, какая-то заграница… Наверно мне стоит съездить во Владимир в конце марта, и с тобой в Москву. Я напомнил Саркитову и Савенко о предложении оплачивать нам командировки по делам «Ренессанса». Никаких возражений. Согласны. Как это делать практически? Звонить им перед отъездом, договариваться?

В общем, какие-то новости я наверно забываю тебе отписать, но несущественные.

А настроение плохое, тяжёлое. Всё нестабильно. Болото. СП Украины на ладан дышит. Издательство «Молодь» полным составом ушло в отпуск на два месяца — бумаги нет. Ничего у них нет.

Вот. Меня тут достал Лубенский из Черкасс. Задолбал, заставил написать «Автобиографию» для какой-то своей фэн-ской энциклопедии (он всех, кажется, достаёт). Я показал её Саркитову, он вставит во 2-й том (ох, неуверен я в этих томах). Посмотри, может, и ты напишешь нечто вроде…

Вот всё, обнимаю! Лиде привет!

Твой Штерн.

Наверно надо чаще писать друг другу: телефон становится дорогим, недоступным.

23.04.1992, Томск

Дорогой Гена-Златоуст!

Виноват я перед тобой за своё столь долгое молчание. Сидел в подполье. Только что вот вылез. И, наверное, и другого-то выхода у меня не было. Закончил я «болванку» «Единой теории поля» (кодовое название) или, что то же самое: «Пространство и время. К вопросу об основаниях физики». «Болванка» эта весит 1600 страниц. Теперь из них надо сделать страниц 500, да ещё чтобы получилось удобочитаемо.

Всё! Тайна пространства и времени разгадана.

Труд вполне научный, ну, может, научно-популярный. Включает он в себя анализ трудностей в классической механике, классической электродинамике, специальной и общей теории относительности, квантовой механике, теории элементарных частиц, квантовой электродинамике, квантовой механике, вариационных принципах, симметрии и законов сохранения. Проанализировано около сотни решающих экспериментов. Предложено нечто новое. И в итоге построена новая физика. Мне нужно ещё месяцев шесть чистого времени, но начинается посевная, а там борьба с сорняками и т. д. и т. п., словом, летом времени будет мало. Но в этом году всё равно закончу эту свою работу, которая мучила меня более 40 лет.

Ну вот, вылез я из подполья, отдышался, и пришло мне в голову, что жрать, оказывается, нечего, писатели никому не нужны, «Анжелики» у меня в столе нет, и вообще ничего нет, а тут ещё под ногами крутится Джуна (собака; 1 год) и требует мяса, не понимая, так же как и я, что мир очень шибко сильно изменился. Ну, закончу я свой труд, а кому он нужен? Да и дожить ещё надо. Так что, сижу и принимаю советы. И ты, Дион, советуй. Нового из фантастики ничего нет. Заинтересуется ли кто старым — сомневаюсь. Года полтора назад обнадёжил меня некто Носов Евгений, из Новосибирска, фантаст и предприниматель, что издаст в каком-то сборнике «Дзяпиков», но что-то припух. Ты его наверняка знаешь. Может у тебя имеется его адрес или телефон (лучше адрес, не люблю говорить по телефону), а может ты даже знаешь, что это дело гиблое. ВААП, говорят, лопнул, да и на бывшие соцстраны надежды нет, им самим не до нас. Может, в бывшие кап. (а нынче свободные) страны? А? Так у меня ни одного адреса, да и вообще никакой информации. А ты всё знаешь! Вот и советуй!

И вообще поскольку ты опытнее меня, советуй, как жить дальше, ну, может там на травоедение или лечебное голодание перейти, или в астрал, или ещё куда подальше.

Книги твои я, конечно, все прочитал. Причём с удовольствием. Стиль у тебя прекрасный, это уже без шуток. Спасибо за посвящение к рассказу. Теперь моё имя останется в литературе. Правда, я что-то похожее читал, но тот рассказ уж не помню, скучный и нудный, а твой хорош, весел. И откуда только в тебе столько жизнерадостности?

Ну, ещё раз прости за молчание. Такую работу я провернул! Теперь вместе с Российской федерацией, синоним, Россией, буду возрождаться, если удастся, к жизни.

Привет всем твоим родственникам и нашим общим друзьям. По-прежнему Плиний Младший.

Москва, 21.5.92

Дорогой Геннадий Мартович… зигзаги пространства и времени… и потому не скоро дошла до меня Ваша книга «Посвящения»^{196}. Я знал, что она вышла — из «Книжного обозрения», но и тогда огорчился, что тираж такой малый. Тем более — большое спасибо.

А стихотворцы всегда стесняются говорить о себе — поэт, как советовал говорить Пристли. Мы с Вами разные; наверное, так и надо. В моих стихах (которые я уже закончил писать) преобладают настроение, в Ваших — непререкаемая афористичность. «Кожу сморщило время» — куда ни шло, на слуху. А вот, что оно «валуны превратило в песок» — это уже говорит о гигантской способности представления об неисчерпаемости времени.

Стихи Ваши набраны в отдельные строки, а читаются слитно. В Справочнике СП сказано, что Вы прозаик. А вот Андрей Белый писал рифмованной прозой, он-то наверняка не «поэт». «Как говорил Заратустра» написана вроде бы обыкновенной прозой, но Ницше безусловно поэт. Вы, по-моему, ближе к нему, а не к Белому.

Был бы рад (если так и не придется увидеться), получить от Вас вести — как живется (трудно), как публикуется (сложно). В этих вопросах и мои ответы.

С огромным уважением

А. Палей.

4.04.1992

Гена, привет!

Вот обнаружил, что бумаги в доме почти нет. Экономлю.

Уезжал из Москвы 31 марта, подзастрял в этот день у Корже-невского, счёт в Москве не успел открыть. Жаль. Опять будут сложности с получением гонораров. Но, опять же, со счётом в Москве для меня неясности: нужны ли мне рубли в Москве, если мне нужны будут гривны в Киеве? Они (гривны) обещаются ввестись в конце лета — начале осени, а «Ренессанс» к тому времени ничего не издаст, факты на рыло. Они сейчас стали имтентами, как и все остальные крупные издательства. Слишком велик оборот, штат, количество бумаги. ВТО заваливается. В «Тексте», кажется, не лучше. Сейчас, вроде, могут тянуть небольшие предприятия из одного-двух человек, издающие немного названий. Трудно сказать. В общем, до июня-июля денег хватит, потом опять заболит голова.

Хорошо съездили во Владимир!

Опять царствовал Зелёный Змей!

Теперь писать надо.

Собирались, чтобы ты написал аннотацию своих «шпионско-динозаврских» повестей для Бори Сидюка, но, конечно, забыли. Он перед отъездом в Германию собирается позвонить тебе; и я ему сказал, пусть сам напишет эту рекламу и продаёт — мол, ты согласен. И правильно: кто хочет, пусть берёт, продаёт, издаёт и платит гонорары (10% им за литагентство). Пусть!

Вчера с удовольствием пребольшим прочитал «Калькутту». Очень, очень и очень пришлась. Одна из лучших твоих вещей, может, и лучшая, потому что последняя. Вряд ли Бабенко будет её издавать (ты говорил, что он собирался). Не верится. С Мишей Веллером у него сложные финансовые отношения, чуть не до суда доходит — и вот именно потому: вряд ли он будет издавать «анти-веллеровскую» вещь. А «Технология рассказа» — это у Миши (Веллера) не просто так, не случайность. Он писал дипломную работу с таким названием. Это в нем засело: так надоть писать рассказы. Он об этом много думает. Все мы об этом думаем, но об этом понимать должно в меру и с юмором. Да, можно короткой фразой писать, можно восклицательный знак ставить посредине фразы, можно без точек, без запятых. Вот Миша и конструирует свои рассказы. Читал я его книжки. Все его рассказы СДЕЛАНЫ. Задуманы, продуманы, исполнены. Один как-то был крик души в «Огоньке» о похоронах литератора — так этот крик опять же о «литераторе». Он не пишет «животом». Ты говоришь о чувстве, я о животе — одно и то же. Вот и получается: всегда видно, как написано, что где расставлено. Конечно, и «технологию» надо просекать, но технология — второ-, третьестепенна. А искусство, талант, то, что необъяснимо биномом Ньютона — тут Миша молчит. Знаешь, кстати, я заметил умение технологничать у братьев^{197} в ихних поздних вещах (и сценариях). Они как будто разучились животом писать, и поскучнели. Ладно, братья тут ни при чём. На тему «технологии» есть неплохая книга Парандовского «Алхимия слова» — но там не о технологии рассказа, а о писательском труде — там и о животе, и о чувстве. С Мишей не сравниваю.

Ну и две цитаты из себя я нашёл — смеялся. Спасибо.

Моя фантазия — прилететь в Новосибирск за гонораром «Лишь бы не было войны…» — глупость. Сколько там того гонорара за три листа и сколько стоит дорога? Самочувствие после Владимира плохое, нерабочее, но уже усаживаю себя за стол. Продолжу рассказ-повестушку «Допросы при ясной Луне». Хочу в апреле дописать — значит, не даром хлеб ем.

Получил ли моё «довладимирское» письмо?

Я выслал тебе автобиографию и «Остров Змеиный»!

Знаешь, «Остров Змеиный» как вещичка — хорош. Так думаю. Вот вдруг пришло в голову: а не придумать ли нам сборник НФ о «морских змеях»? (Твой «Краббен», мой «Остров» — в общем, всякая морская фантастика, но без одиозного Щербакова).

У меня ещё один есть морской рассказ про бычка.

Если бы Ткачук был в Одессе посильнее, то издать бы там — но сейчас и там всё стоит.

Жму руку!

Лиде привет!

Твой Штерн.

Гена! Чуть не забыл: давай попробуем написать что-нибудь вместе!

Ты только начни…

14.08.1992

Здравствуй, дорогой Гена!

Большое спасибо за письмо и поддержку.

Сижу дома 3-й месяц, недавно прописался, потом пошёл записываться на войну, потом струсил («что будет с мамой?», «что будет с мировой литературой?», «с моей шкурой?», «не обгонят ли на жизненной почве те, кто был «умнее» и остался дома?», «не дурак ли я?», «а почему так мало добровольцев?» (т. е. опять — «не дурак ли я?»), и не пошёл, и вот сижу дальше с поганой, ещё более поганой душой; «близкие» и «друзья» с удивлением поглядывают и подсоветывают «устроиться куда-нибудь»; сижу, смеюсь, веду бессмысленный и бессвязный дневник (не дай бог увидеть потомкам); писать — не пишу уже 3-й год в связи с различными бредовыми причинами (поскольку причина у писания тоже бредовая); в общем, анекдот из жизни интеллигента литературного толка времён постперестройки. Вызов высшего мира сейчас у всех сильнее, чем раньше, и чем у меня это было в Новосибирске, литература тут пока топчется на дообщечеловеческом, национальном (и закономерно общественном) этапе, а мне подавай «общечеловеческую», «надэтническую», «современную», по-другому «не могу и не хочу» и т. д.

Страшно скучаю по Сибири, городку, даже по той омерзительной моей общаге; вот получу нобелевскую — куплю коттедж в городке и буду наезжать на оставшиеся доллары, пока не кончатся и не придётся идти в жулики и спекулянты (у меня всё наоборот, чем у других).

Обстановка тут такая — жизнь идёт от одной военной сводки до другой, а так война не чувствуется; бегают машины, играют дети (правда, в войну), по-советски работают трудящиеся, «умные» открывают комиссионные магазины.

Пока вот всё. Извини за поздний ответ — письмо твоё шло 18 дней, да ещё и сам долго тянул.

Жму руку.

Рауф.

22.01.1992

Vivat Вам в новом году!

Несравненный, неотделимый теперь для меня от Софии, Геннадий Мартович! «Возьми меня в Калькутте» прочитала на одном дыхании, более того, взять захотелось немедленно, да простит мне эти слова Ваша «мудрая жена» (кавычки не потому, что сомнительно, а потому, что цитата из Вас). Вот теперь и думаю, как бы исхитриться, как бы напечатать в этом году, да так, чтобы не заподозрили в особых пристрастиях (каждый год его предлагает!), в протекционизме и прочих вещах, хорошо знакомым бессмертным П. и К.^{199}. Но искушение — сильнейшее! Как только возникнет «окно» — попытаюсь рукопись воткнуть.

Вы, как основной герой повести, нравитесь мне чрезвычайно — именно таким я и хотела Вас видеть и вот увидела. Правда, заробела ещё сильнее: как же, Вы прикасались к Ахматовой, беседовали с Ефремовым, Вам писали доверительные письма Юлиан Семёнов и Пикуль, Вас знает мировая общественность, Вас поили без всякой передышки болгарские классики и при Вас занимались любовью шведские девушки — что я могу показать Вам после этого и чем поразить?! Я даже ни одного болгарского слова не знаю. Правда, в пионерском возрасте переписывалась с болгаркой из Варны Евкой Тодоровой. Она меня учила разным словам (хорошим), но всё равно я оказалась совершенно бестолковой.

«Возьми меня в Калькутте» — по-моему, самая раскованная Ваша повесть (или это всё же роман?), в ней купаешься, как в Чёрном море. Вы в ней вытворяете всё, что хотите, легко переходя от рассказа к анекдоту, от анекдота к фантастическому сюжету, к мемуарам, к очеркам нравов, к юмористическому портрету и просто к хорошей выпивке.

Больше всего Вы мне понравились, когда под конвоем П. и К. шли без плавок к морю в обществе Петра Алипиева (тоже славный мужик!).

Представляю, как Вы кайфовали, сочиняя эту вещь.

Теперь о других рукописях и гонораре.

Другие тоже прочитаю — в ближайшее время (Ваших друзей), ибо сейчас занята по горло. О гонораре можно спросить по телефону: 33-89-72 (бухгалтерия «Простора» по гонорару, бухгалтер Олжас — это она, а не он). Все авторы звонят туда.

15 января отпраздновала своё 45-летие и теперь прихожу в себя: друзья взяли меня живьем, пели под гитару и плясали половецкие пляски.

Короче: пир во время чумы, чего и Вам желаю.

Всегда — N.

25.02.1992

О, несравненный Геннадий Мартович!

Получила и на одном дыхании прочитала Ваше «Посвящение», где столько совершенно хороших стихов. Отдала должное я и культуре издания. Книга оформлена на ять. И снова — в который раз — всё пронизано Болгарией. Я полюбила её с Ваших восхищенных слов (и после «Калькутты» тоже). Как у России есть Беловодье, а у казахов Жер Уюк — Земля обетованная, так и Болгария в Вашей поэтической фантазии представляется таким заповедным и счастливым краем, где солнце, море, красивые, странные люди, счастье, много любви и вина, где — Поэзия. И если говорить о пресловутой «поэтической родине», то Ваша, несомненно, где-то там, в Болгарии, хоть Вы и живёте постоянно в Сибири, хоть и объехали чуть ли не весь свет, хоть и залетаете в воображении в заоблачные миры. И ещё я подумала о Вашем универсализме. Вам в полной мере подходит это очень почётное в прошлом веке звание: литератор, ибо Вы умеете почти всё — и стихи, и беллетристику, и фантастику, и критику, и журналистику, и перевод. Думаю, я назвала не всё — в Вас чувствуется некая бездонность и неожиданные фонтаны таланта, которые бьют произвольно и сильно.

Как сказала бы Ваша мудрая жена, я пою Вам дифирамбы — и это тоже, конечно, но и думаю о Вас совершенно искренне. Я люблю талантливых людей — и это моя неисправимая слабость. Когда встречаются мне бесталанные либо недостаточно одарённые, я начинаю томиться и быстро устаю от общения с ними. Это — пытка! В «Простор» — увы! — такой народ ходит косяками.

Подписала соглашение с новым журналом фантастики, который открывается здесь молодыми ребятами, на редактирование прозы. Поглядим, что это будет за дитя! Со временем надеюсь и Вас привлечь для публикаций — только на своих рассказиках журнал не выплывет. Это уже теперь ясно.

У нас вовсю пахнет весной, в горах есть подснежники.

А в организме — авитаминоз.

Надежда.

27.9.1992. Стрежевой

Здравствуйте еще раз, Геннадий Мартович!

Дома не оказалось конвертов, потом оказалось, что их нет в киосках, а потом два дня подряд не работала почта. Завтра она будет работать, а сегодня я перечёл своё письмо и решил, что его стоит дополнить.

Существует ли научная фантастика? Коммунизм — это хорошо или плохо? Нужен ли человеку Бог? У меня нет однозначных ответов на эти вопросы. Можно, конечно, приискать такую формулировку вопросов, которая подошла бы под имеющийся ответ, но это будут поддавки с самим собой. Ответы неоднозначны. «Истина белая». Попытка выразить ответ словами чревата упрощением и ложью. Это раздражает.

Однажды я преодолел раздражение и попытался составить свод однозначных ответов. И вот ведь какая штука вышла: в списке однозначных «да» и «нет» отразились не столько мои убеждения, сколько симпатии и антипатии — зачастую сиюминутные. Мне это показалось забавным. Так и получились «Мысли без повода».

Похоже на то, что я оправдываюсь?

Похоже: так тень похожа на освещённый предмет.

А писать повести я, видимо, разучился. Мне противно перечитывать то, что я пишу сейчас. Однозначно. Злобно. Предвзято. В лучшем случае — подготовка вопроса под готовый ответ. Как в недавнем славной памяти референдуме^{200}.

Почему «хорошие парни побеждают плохих парней?» Потому что они хорошие? Или потому, что они побеждают? В однозначности — ложь. Можно, правда, уйти от ответа. Но не от вопроса.

А может, пошизую и пройдёт?

Дожди у нас беспрерывные, картошка уродила плохо, огурцы вообще никакие, зато в «Томском вестнике» опубликован чертёж простейшего самогонного аппарата.

Будьте здоровы.

Ваш

Саша.

Белград, 6.VI.93

Дорогой Геннадий!

Вот минуло уже десять лет, как мы встретились в твоем незабвенном Академгородке. Многие изменились, и много изменилось, хотелось бы снова встретиться, тем более что в самом мире многое изменилось… Рассекли нас на две земли… Но я надеюсь, что мы остались такими, какими были…

Не так давно, в феврале этого года, умерла наша великая Десанка Максимович.

Она всегда надеялась, и говорила, что ты однажды приедешь из Сибири и посетишь ее родной город, где она теперь похоронена. Возле нее лежит и ее покойный супруг, он был русский — Сергей Калюжанин, детский поэт. И вот в этом году мы собираем международную встречу писателей в Белграде, а также в Бранковине, где пройдет традиционный фестиваль «Славянская поэзия Десанки».

Мы очень хотели бы, чтобы наконец в этом году ты был нашим дорогим гостем.

С Союзом писателей в Москве мы продолжаем поддерживать отношения и надеемся, что все будет, как и раньше. Боюсь, они не смогут, как прежде, сильно помочь тебе с этой поездкой и облегчить получение визы и прочих формальностей, мы сами будем пытаться, сколько можно, сделать это отсюда, от нас, тем более что есть в России несколько благожелательно настроенных фирм, например «Брача Карич» и другие, которые помогут с билетами до границы, потому что до Белграда самолетом сейчас невозможно добраться из-за воздушной блокады; только поездом, автобусом или авто.

Ты должен увидеть, что такое блокада.

Напиши нам, сможешь ли ты к нам приехать?

Хорошо бы получить подробности о твоих новых книгах, чтобы заранее знать о них и объявить о них у нас здесь. Я сам издал несколько новых книг, в одной даже описал путешествие в Сибирь. Она осталась для меня настоящей большой любовью и великой тайной. Одна глава так и называется: «Неожиданное путешествие в Сибирь», там, кстати, рассказано о тебе.

Ест ли у тебя проблемы в том, что пишу тебе на сербском? Или писать на английском? Мне пиши на мой домашний адрес или на адрес Союза сербских писателей. Очень надеюсь тебя увидеть.

Привет!

Мома Димич.

11.10.1993. п. Пионерный

Здравствуйте, Геннадий Мартович!

Две недели пытался написать вам письмо, но сначала думал, что скоро увидимся (на 30-летии Томской пис. организации), потом откладывал на завтра, а теперь — первая ночь вахты, и завтра Шкаликов едет домой, где и опустит конверт. Почти полгода живу в Томске и наконец-то чувствую себя провинциалом. В Стрежевом — не чувствовал, наверное, потому, что, живя в Стрежевом, с кем я общался? С вами, со Шкаликовым, с Сашей Эйпуром, с Чижом, с Бугровым и даже с Лёней Моргуном — столичным, как сама «Столичная». И общение было редким, но чистым — т. е. не разбавленным, ничем не замутнённым. А став томичом, я немедленно окунулся в бурную политическую борьбу писательской организации с Осокиным, я наблюдаю сгорбленного Афонина, который не здоровается с Вен. Колыхаловым, полагает себя классиком и ходит обиженный, поскольку одинок в своём мнении, и вместе со всеми живу в ожидании мешка сахара, обещанного городской администрацией каждому члену творческих союзов… и так далее.

30-летие отмечали поздним вечером 3 октября, в ТЮЗе. Колупаев слёг с радикулитом и правильно сделал, а то и его бы выволокли на сцену, сунули среди нас и стали бы говорить примерно такое:

— В нашем коллективе тридцать процентов наших учащихся пишут стихи, десять процентов — прозу, а остальные ничего не пишут, но тоже очень любят томских писателей…

Сказав сие, дама из колледжа (бывшего ПТУ) одарила книжками Казанцева и Вен. Колыхалова, которые с колледжем сотрудничают. Не углядел, что досталось Казанцеву, а Колыхалову досталась романизация незабвенного сериала с однофамилицей Фиделя на обложке. Потом мы довольно пресно пьянствовали и ждали, когда подадут автобусы — развозить нас по домам. В это самое время в Москве стреляли. Люди в людей.

Я Вам завидую, как вы быстро пишете. Совсем недавно замышляли 4-й Крестовый поход — и вот уже написано, и продаёте. Уже, наверное, продали. Кому?

А я вернулся к своему «Русскому Марсу» (бывшее «Тайнозвучие»). Пишу по страничке в ночь. Получается всё так же зло, но по крайней мере весело. Сегодня перед сменой видел во сне Петра Первого. Это, наверное, потому, что мой герой ведёт происхождение от Рюрика, вот и приходится вчитываться в Карамзина. Точнее, не от Рюрика, а от Святополка Окаянного, который бежал не на запад, в Богемию, как утверждает Карамзин, а на восток, к Яику. Его потомки будут всплывать во времена смут и междуцарствий, и предъявлять права.

Мой «Сон войны» появится (тьфу-тьфу) в пятом номере «Фантакрима» — недавно дозвонился до Минска и узнал. А в России эту рукопись никто не покупает.

Российская история отвратительна — как, впрочем, любая история. Славные предки славны лишь тем, что славно мочили друг друга. И такое впечатление, что потомки стараются соответствовать.

А вот слово «патриот» — это ругательство, или диагноз?

Недавно перепечатывал для Лиды (жены) новую программу по литературе для 5 класса, при этом шипел и плевался, как чайник. А. К. Толстой в программе облаян за ироничное снижение образа Ильи Муромца, Карамзин — за велеречивость и отход от сур-р-овой пр-р-ростоты нар-р-родной поэзии, а Бунин обласкан за правильное понимание и адекватное отражение. «Песни западных славян», оказывается, написал Пушкин — про Мериме ни слова. Вся индейская мифология дана Гайаватой, а скандинавская даже не упомянута. Не было её. Русские богатыри на Лонгфеловским пустом месте возникли. Из величия своего духа.

И вот такой вот патриотической белиберды — пять журнальных страниц мелким шрифтом. На середине третьей страницы оказалось, что Лида этого ещё не читала, а просто ей надо вернуть журнал — и побыстрее. Слава Богу.

Шкаликов проснулся, побрился, наодеколонился и передаёт вам привет.

Саша.

Минусинск, 1994

Дорогой Геннадий Мартович!

Получил ваше письмо и рукопись^{201}. Прочёл залпом. Великолепно!

И до чего же красиво и органично вошло сюда все, что было задумано и дополнено. Действительно, вы сделали все, что в человеческих силах. В конце я сам буквально плакал и терзался вместе с Зитой, потерявшей ребёнка. Вот, больше пока ничего переделывать не надо. Чтобы не нарушить достигнутой гармонии. Вы совершенно правы в своих планах — с месяц капитальный отдых, а потом дальше — ко второй и к третьей книгам. Работу над первой книгой на данном этапе можно считать законченной, вплоть до полного завершения всего сериала третьего витка спирали.

Вы спросите — а почему «пока»? Почему «можно считать законченной»? А разве она представляется в чем-то незаконченной? Вопрос естественный, но к ответу я приступаю с величайшим смущением. Дело в том, что только сейчас, увидев целиком уже готовую картину, я понял, что именно в ней недостаёт. Но говорить об этом уже поздно. Доделка и переделки сейчас пока ещё психологически невозможны. Пусть вылежится. У вас получилось вполне совершенное творение с целостной конструкцией и ценной стержневой идеей. Пока что эту изящную конструкцию абсолютно нельзя дополнять ничем тяжёлым. Она не выдержит крупных дополнений. Следовательно, всё, что я вам скажу ниже, отнесите к тому далёкому времени, когда вы поставите последнюю точку в последней книге этого цикла и, спустя парочку месяцев, лёжа, закрыв глаза, в шезлонге на берегу Чёрного моря, задумаетесь над объединением этого цикла в величественную эпопею истории третьего витка исторической спирали.

Начну с того, что «Стрелу Аримана» я, как обычно, читал вслух вместе с Надей — женой. Она для меня всегда была и есть живой эталон здравого практического смысла — такая среднестатистическая реакция массового читателя. Любую свою писанину — статьи, письма, статистические измышления — я всегда читаю ей и твёрдо убедился в том, что её восприятие можно принимать за эталон восприятия середняка-обывателя. Книга ей очень понравилась. Мы отложили все домашние дела и даже не включали телевизор — пока не прочитали всё от корки до корки.

И вот в каких, дословно, фразах выразилось горячее её одобрение.

«Действительно, так ведь, наверное, всё и будет. Вот ведь взаправду, до чего люди могут дойти. Живут, как у Христа за пазухой, любые прихоти им по щучьему велению исполняются. Вот они с жиру-то да от лютого безделья и бесятся. Родных детей не воспитывают! Не знают уж куда и кинуться, как эти ли-беры. Это он верно всё изобразил. Молодец!»

Это была решительная и, пожалуй, даже восторженная похвала.

22-й век — это отнюдь не воплощённый рай на Земле. Иначе эта форма не рухнула бы в одно историческое мгновение под собственной чудовищной тяжестью. Для меня мегаполис — это скорее преддверие ада. А говоря точней — это один из самых труднейших переломных моментов истории. Он страшен своими социальными и психологическими перегрузками, которые обрушиваются, зажимают в тиски и давят на ослабленное массовой культурой сознание обывателя. Именно от этого невыносимого для сознания пресса, а отнюдь не от описанных вами райских благ цивилизации обыватель готов бежать без оглядки куда глаза глядят, готов голодать и мучиться, но лишь бы жить собственным мозгом, а не его электронным заменителем. Жить плача и радуясь, злясь или восторгаясь, но только бы собственными чувствами, только бы не туманами запахов или искусственной квазижизнью МНЕМО.

Геннадий Мартович, если и массовый читатель поймёт вас так же, как моя Надя, значит, надо очень серьёзно нам с вами подумать — а ТАК ЛИ мы преподнесли людям наше представление о тех конкретных проявлениях всеобщего закона исторической спирали? Поймёт ли наш массовый читатель, что там, на пике урбанизации, где в корне, в принципе переламывается пятитысячелетний способ производства (причём переламывается в считанные десятилетия — мгновение на шкале всемирной истории) и острота общественных противоречий должна быть катастрофически предельной. Именно катастрофически, то есть слишком для многих, в том числе и для главных наших героев, она должна быть уже запредельной. Ведь согласно второму закону диалектики борьба противоречий — единственная движущая сила любого развития и, следовательно, скорость развития прямо пропорциональна остроте противоречий. Здесь же скорость изменений предельно возможная, бешеная, мгновенная по меркам истории.

Разумеется, мы, в художественном произведении, оперируем не законами диалектики. Мы рисуем исторически обусловленные типы, портреты живых людей. Точнее, их рисуете вы. Я лишь предлагаю вам некие весьма условные схемы, не более. Но давайте посмотрим, совпадают ли ваши портреты с моими схемами по своей смысловой нагрузке?

Скажем, в моем «Витке спирали» Агасфер кончает, точнее пытается кончить жизнь САМОУБИЙСТВОМ, ибо не в силах больше переносить такого «благополучия», установившегося, как ему кажется, навечно, а ваш Ага Сафар попадает в переплёт по дурости. Но шут с ним — с такой скорости какой спрос. Идём выше. У меня Арон Санд бешено ищет любого, какого угодно, даже самого отчаянного выхода из духовного тупика, и погибает, убедившись, что выхода нет. Ваш Ждан вполне удовлетворён этим до очевидности иллюзорным миром МНЕМО, и более того — дальше этого мира иллюзий в своём поиске идти не намерен. Мой профессор Санд ВИДИТ выход в кардинальной революции способа производства. Но он видит и то, что это объективно неотвратимая революция несёт крах цивилизации. И он насмерть загоняет сам себя в поисках решения этой неразрешимой дилеммы. Ваш профессор Хайдари вполне согласен, что мир возможно претерпит в будущем значительные изменения. Но для него это не более чем оригинальная гипотеза древних, не лишённая чисто академического интереса и в настоящем. В моих художественных потугах люди низов, последняя надежда Арона Санда, раздавлены невыносимым психологическим прессом жизни (как и всё остальное — это у меня никак не выражено в действиях, осталось голой декларацией), а вот ваши либеры, судя по их сентенциям действительно с жиру бесятся. «Нам всё дано, но нам ничего не надо!» А жрать-то им надо? Жратву-то они, поди-ка, из тех же общественных источников берут, что так рьяно отрицают. Чай, не добывают в поте лица хлеб свой. У Индийского-то океана можно и в пещере дурака валять. А вот если б на такого либера для убедительности идеи посмотреть у нас в Сибири — в однокомнатной пещере без туалета и ванной…

Поймите меня правильно, Геннадий Мартович. Я искренне восхищаюсь вашей книгой, и многие из этих запоздалых мыслей возникли у меня уже ПОСЛЕ прочтения вашей работы. Значит, то, что я сам прозрел — в этом ваша заслуга. Но все же, как раз то, что осталось за бортом «Стрелы Аримана», как раз и представляется мне тем самым ключом, без которого ИСТИННОЕ понимание механизма исторического процесса, понимание самой сути ожидающего нас будущего является для массового читателя за семью печатями. Этот ключ — революция средств производства, революция способа производства и вытекающая отсюда революция производственных отношений. Это только и есть основа основ понимания истории.

Без этого ключика история непознаваема.

Ваш А. Афанасьев.

5.3.1994, Томск

Здравствуйте, Геннадий Мартович!

Простите, что не ответил сразу — закрутился. Восьмого марта близко-близко, завтра ко мне из-за границы приезжает папа, у Лиды (жены) по случаю весны скачет давление, а сам я, оскальзываясь, бегаю по Томску, ищу спонсора. Поиски обещают быть интересными.

Томские писатели живут… разнообразно.

Колыхалов Владимир издал «Когти дьявола» — жутик про Лигачёва в мягкой обложке. Колупаев, кажется, тьфу-тьфу, нашёл спонсора для издания своей научной работы о пространстве и времени (популярное изложение). Принципиально хочет издать не более двух тысяч экземпляров. Казанцев, кажется, нашёл спонсора для своей поэмы про Ивана Грозного и евойных жён. В фантастическом журнале Юрия Петухова издался… забыл его фамилию, но тоже томич. Сергей Заплавный предложил нефтяникам, а нефтяники с радостью ухватились за предложение — издать в новой Стрежевской типографии книгу про геолога Ильина. Автором книги случайно оказался Сергей Заплавный. Умеют же люди писать нужные книги! Шкаликов начал новую грандиозную вещь. Он мне прочитал прелюдию, а я тащился, одновременно терзаясь чёрной завистью: я никогда не смогу написать ТАК. Только по-другому. А хочется — иногда — ТАК. Что делать… Бог не дал… Бери, что дают.

Я начал новую повесть. О любви.

Хотя пока что получается о войне.

Чёрт бы их всех подрал, настоящих мужчин с квадратными подбородками — что им дома не сидится?

А много ли вулканов на Парамушире, и сколько нужно небольших подземных атомных взрывов, чтобы разбудить их и превратить этот довольно обширный остров в не менее обширный ад? Или, может быть, хватит одного хор-р-рошего артобстрела? Но ад мне нужен позарез, и именно на Парамушире, чтобы Корякия могла из-за угла наблюдать и приговаривать: «Это не я!» — в ответ на запросы Миротворческого департамента. Впрочем, я ещё не знаю, существенно ли это. И вообще это будет «Белый слон. Сказка о неизбежном». Шкаликов пишет «Сагу о невозможном» и напишет, конечно, быстрее — ну и пускай себе. А я не торопясь.

И всё это напоминает мне берестяные туеса.

Я очень радовался, когда учился их делать, у меня стало легко и сразу получаться, я сам придумывал и осуществлял новые конструкции, разработал и внедрил функционально-красивую шишечку-ручку для крышки, и пр., и т. п. А потом стало скучно. Хотя высот ремесла я, разумеется, не достиг, никого не превзошёл и многих секретов туесоделания не раскрыл. Я даже в бересте остался дилетантом. И стоят на кухне мои туеса, как свидетельство моих больших возможностей. Бог дал, а я не взял.

А Шкаликов и туеса быстрее лепил, полнее освоил и до сих пор не бросает.

Он умеет преодолевать, в особенности — себя, и делает это с большим удовольствием. Так что, пока он рядом со мною — этот живой упрёк с пытливыми глазами и слегка натужной жизнерадостностью.

Но свои туеса я люблю. Полезные вещи. Функциональные. Сам делал.

Наши вахты скоро удлиняться вдвое: будем работать по месяцу через месяц. «Томскнефть» решила сэкономить на самолётах. Капиталисты! Кровопийцы! Эксплуататоры трудового народа! Они ещё понюхают наши пролетарские булыжники.

Всего Вам доброго.

Саша.

Красноярск, 21 апреля 1994 г.

Дорогой Геннадий!

В настоящее время я нахожусь в больнице, а рукопись романа «Прокляты и убиты» (вторая книга — «Плацдарм») в «Новом мире» читается, и что из этой читки получится, пока не знаю, но что будет еще работа — несомненно.

«Плацдарм» взял все мое здоровье и силы, более я ничего не писал и написать был не в состоянии так что прислать вам нечего. А чего «Сибирские огни» достигли? А «Земля-Сибирь» жива ли? Надо было бы сократить старейший сибирский журнал с давней хорошей репутацией «Сибирские огни», а уж потом, наверное, в лучшие времена начинать новый журнал. Или я неправ? У нас в Красноярске выходит журнал для семейного чтения «День и ночь», но держится он на подачках богатых людей. Я не уверен, что долго продержится^{202}.

Доброго вам всем здоровья, успехов.

В. Астафьев.

5 апреля 1994. Киев.

Гена, дорогой!

Да, приезжала Ольга^{203}, да, получил я твоё письмо, всё это было зимой, а сейчас уже апрель. Птички блестят, солнышко поёт. А литературная жизнь в глубокой дупе. Особенно на Украине. Что и следовало ожидать — на Украине две тысячи писателей, что им кушать?

Пройдусь по новостям.

Книга у меня в Одессе вышла, в январе, мне должны привезти 2000 экземпляров — это гонорар, книгами. Это неплохо, это 7-9 процентов от тиража, надо будет продать получше, мне ребята помогут. А планы у Онула и Борянского (издатели) такие: а хрен его знает, что делать дальше, потому что инфляция сейчас рванёт ещё выше. Говорят, что надо «погодить». Боюсь, что надолго их не хватит.

Интересные новости из «Северо-Запада». Впервые в жизни на пути моей книги встала стихия — в Питере сгорел к чёртовой матери Дом союза писателей, а в нём на четвёртом этаже этот самый «Северо-Запад». Остались голые стены. И десяток авторов, с которыми «С-З» заключил договоры и выплатил гонорары — Рыбаков, Логинов и другие. Я в их числе^{204}. Книга, значит, насмерть застряла. Там застревание, конечно, не только из-за пожара (кстати, явный поджог, загоралось два раза), но и из-за их собственного издательского банкротства — склады у них затоварены, ничего не продаётся и т. д. Смотри, что делается: «Ренессанс» меня не издал, «Северо-Запад» не издал, Ютанов не издал, «Текст» не издал, но… Но все в своё время чего-то заплатили! Кто немного заплатил («Текст», Ютанов), а кто даже неплохо («Ренессанс», «Северо-Запад»). И на эти шальные издательские деньги я с семьёй эти годы живу. С 86го, уже восемь лет. (Ещё две книги в «Молоди», ещё несколько авансов, гонорары от Ярушкина, из Симферополя…) Удивительно.

Зимой Клугер два раза приезжал. В израильское консульство. Останавливался у меня. Решился, собрался в Израиль с матерью и сестрой. Как видно, осенью уедет. Крым (а Клугер там обитает) всю зиму сидел без газа и электричества. Рассказывает о делах в «Тексте». Разбегается народ. Недовольство. Миша Гуревич ушёл, организовал какую-то свою фирму. Многие ушли. Гера и Виталий что-то делают.

Такое вот.

Не пью. Правда, недавно на похоронах подруги сорвался с крючка, скушал бутылки две самогона, но дальше не поехал. Пишу, пишу. Небольшую повестушку написал о Чехове (!), о том, как Чехов не умер в 1904 году, а прожил до 1944-го. То ли повестушка, то ли «фантастическо-литературоведческая статья». И неплохо вроде, нескучно. А куда пристроить, не знаю, как всегда.

А письма стало трудно писать. Какое-то не эпистолярное настроение в воздухе.

Фэны пригласили меня на «Интерпресскон» в Питер, но я не поеду. И настроения нет, и на дорогу нужно потратить долларов 40–50. Это два миллиона карбованцев. Это пять-шесть среднеукраинских зарплат. Откуда? Не поеду.

Генка, обнимаю. Всем приветы! Жаль, что Миркес так и не издал «Лишь бы не было войны». Так и лежит.

Жму руку.

Твой Штерн.

Киев, 21 апреля 1994.

Гена, дорогой!

Новость о твоем журнале^{205} очень об-на-де-жи-ва-ю-ща-я и во-о-ду-шев-ля-ю-ща-я! Я очень впечатлился (суммой предполагаемого гонорара тоже). Вот было бы здорово, если бы журнал состоялся! Готов отдаться журналу с потрохами — специально писать для тебя («специально» в том смысле, чтобы попадать в тональность журнала) и отдавать в первопечать все, что тебе подойдет.

Теперь — вопли. Не советы, а именно вопли. Не публикуй эту дурную фантастику. Ни малеевскую, ни текстовскую, ни молодогвардейскую, ни петербургскую! Никакую! Михайлов уже пытался сделать из «Даугавы» журнал фантастики — неудачно, и не только из-за политики. Не нужно это. Нормальная крепкая литература нужна — а если она будет со странностями, с уклоном в фантастику — вот и отлично. Хорошие писатели нужны — а если появятся рукописи вроде «Человека-невидимки» или «Пикника на обочине» — публиковать, не разбирая, «фантастика» это или «не фантастика».

И ещё. За последние пятнадцать лет мы прекрасно увидели, кто чего стоит, кто писатель, кто неписатель, кто издатель, кто делец, кто книгопродавец, кто вообще никто. Всё расчудесно раскрылось, всё очень понятно стало, хотя я и прежде не особенно заблуждался. Ну их всех в дупу! Недавно показали по РТР семинар Бориса. Стругацкий — он в порядке, он при исполнении, но вокруг него сидели все те же известные тебе семинаристы — всем далеко за сорок — и всерьез рассуждали о том: «Поэт в России больше чем поэт, или меньше?» Стыдоба!

Отсылаю тебе три рукописи.

О Чехове.

Это фантастическая биография Чехова.

Писал ее с удовольствием и считаю, что получилось удачно.

Чехов — он Чехов, о нем всегда интересно и читать, и писать. У Моэма в статье «Искусство рассказа» есть изложение чеховской биографии. Я вначале прицепил свой вагон к паровозу Моэма, а потом сам поехал. Возможна хорошая литературная мистификация — неопубликованный текст Моэма, найденный под подушкой. Можно несколько строк от редакции: мол, неизвестный текст Моэма, но редакция ответственности не несет. Я бы сыграл в такую игру. Материал интересный, литературный, юбилейный — в этом году девяносто лет со дня смерти Чехова; может вызывать всякие забавные волны и разговоры. Но можно и не мистифицировать, публиковать под моим именем. На твое усмотрение. Но я бы поиграл. Чтобы жить стало веселее. Обрати внимание: Чехов о Ленине, Чехов о Владимире Сорокине…

Мишель Шлиман.

Эта повестушка под вопросом.

Тоже как бы биография двойника знаменитого Генриха Шлимана.

Кажется, я перехулиганил Мишель. Не знаю, сам посмотри. Там, кстати, есть твой анекдот о монахах в тайге, и мои старые нижневартовские впечатления. Вообще, если будут конкретные деловые соображения насчет чего-то «добавить», «переделать», «сократить», «развить», я никогда не против, могу повкалывать — но только не давай никому текст редактировать без меня. Хотя, конечно, я иногда перебираю со всякими смехуечками и недобираю в серьезе, меня надо немного «доворачивать», немного со мной «работать».

Моцарт и Сальери.

Правда, эта «пиеса» уже издана в моей одесской книжке, но…

Кто эту мою книжку видел и увидит? Даже у меня ее до сих пор нет. Если понравится — бери для журнала.

Да, еще о «Чехове».

Эта рукопись сейчас находится в Москве.

В газете «Литературные новости». Возможно, они даже решат опубликовать ее, но в июле — хотя она для них большая, не газетная, на два листа. Потом, я месяц назад послал ее Стругацкому — он может предложить ее в ленинградскую (питерскую, то бишь) «Звезду».

Если возьмешь «Чехова» в свой журнал — ответь, и я зарублю все эти планы.

Как журнал называется? Откуда такие великолепные гонорары? Он кем-то спонсируется? Будет ли какое-то определенное («сформулированное») направление?

Поздравляю от всей души с «Аэлитой»^{206}.

Все правильно, им давно надо было это сделать.

Я говорил когда-то в Свердловске (кажется, Сергею Казанцеву): почему дали «Аэлиту» Корабельникову, а не Прашкевичу? В ответ что-то невразумительное — мол, молодому надо дать. И вот дозрели. Я очень рад.

Насчет моего приезда на «Аэлиту» — наверно не нужно говорить об этом с Бугровым. Дорога очень уж дорого стоит. Надо поездом пилить в Москву, потом в Екатеринбург — а один лишь билет из Киева в Москву стоит 20-25 долларов (у спекулянтов, в кассах билетов нет). И потом, я уже почти год не пью, а на твоей «Аэлите», конечно же, сорвусь с крючка…

Нельзя…

Жаль, очень хочется повидаться… но что же делать?

Сейчас включаю принтер, перепечатываю тексты и иду на почту.

Гена, пусть твои журнальные спонсоры купят компьютеры для журнала, и всякие принтеры и ксероксы. Один компьютер забери домой и освой простой русский редактор «Лексикон» — это несложно, через неделю-вторую забудешь о машинке, уже не сможешь к ней вернуться. Очень уж удобная штука, особенно в саморедактуре — исчезают черновики, все тексты всегда на экране, очень облегчает, убыстряет, исчезает механическая работа.

Тьфу, черт, только что Сидорович звонил с Николаевым. Прямо-таки требует, чтобы я приехал в Питер. Ой. И отказывать неудобно, и ехать нельзя. Что-то я стареть стал, боюсь поездов и пьянок.

Все. Жму руку! Жду новостей.

Очень-очень нужны хорошие новости.

Твой Штерн.

23.XI.1994

Ослепительный Геннадий Мартович!

Давным-давно я получила и прочитала «Шкатулку рыцаря», но дозвониться по Вашему рабочему телефону мне ни разу не удалось: возмущались какие-то чужие люди, а с письмом получилась проволочка из-за суеты сует, как-то: лечение зубов, барахление сердца, засолка капусты — у нас в эту осень тьма капусты и прочих овощей, и всё ещё тепло. Ну, ладно, к делу это отношения не имеет. Прочитала Вашу рукопись на одном дыхании (снова), хотя, конечно, после «Тайного брата» она кажется несколько лёгкой. Вероятно, «Тайный брат» — Ваша вершинная вещь (пока!), хотя и «Шкатулка» написана хорошо, приятно узнавать Ваш стиль, Ваши интонации, а этим не всякий, даже порой маститый, может похвастать. Мой муж, барон фон Кнорринг, по достоинству оценил Ваш юмор и с братской нежностью относится к кабану Барону, чьё присутствие красной нитью проходит через всё повествование. Это приятно.

«Тайный брат» напечатан, но никак не могут выйти номера — задерживает типография из-за наших долгов: они теперь уже приблизились к двум миллионам тенге. Учредителя нашего, Союз писателей, с нового года перестают финансировать, а значит — и нас, и надо как-то продаваться, но вот вопрос: кому? Фирмы прогорают одна за другой. Банкир Смагулов, обобрав вкладчиков, смылся на личном самолёте в неизвестном направлении. Так что, и у нас есть свои Мавроди! Плоховато с собственными Невтонами и Платонами, но кому они теперь нужны на фиг? Денег нет нигде и ни у кого, но все хотят дивидентов, премий и юбилеев. Вот, например, в нашем Союзе писателей, который не может командировать делегацию в Акмолу на юбилей Сакена Сейффулина — касса пуста, но не так давно произошло бурное деление писательских премий года: целых 20 премий присудили, учитывая, конечно, равное представительство жузов и кланов. Присудили — и разошлись: денег-то нет и делили по сути шкуру неубитого медведя, а может и вовсе воздух. Но зато все лауреаты! Или один претендент на Госпремию хвастал, что его в Польше издают и вот, мол, буклет оттуда прислали рекламный. Красивый, яркий. Все завидуют. Но когда специалист (польский язык) ознакомился с этим буклетом, то оказалось, что всё перепутано и прислали нашему лауреату рекламу кулинарной книги, посвящённой пирожкам. А для казаха-то изображение дастархана всегда почётно и радует сердце. Вот он и радовался. Так что в жизни поистине всегда есть место веселью.

Мы надеемся, что нас не закроют — правительство не посмеет, будет финансировать, а жить на краю пропасти уже привыкли: ну пропасть и пропасть, подумаешь! У кого за окном луг зелёный, а у нас — пропасть, так что? Ещё туда не упали… Я когда-то стихи написала о нашей такой психологии, о моих предках по отцу — курянах.

Есть и новые стихи, немного, но всё же, но о них в другой раз.

Очень интересует меня Ваша рукопись об авантюристе^{207}. Как он?

А вот личная рукопись Вашего посыльного мне, к сожалению, не приглянулась. Очень жаль, но… скучновато и не ново. Сам же он человек, по-моему, вполне симпатичный. Может, у него другое что-то есть, более удачное? Просто такой фантастики, как у него, у нас хоть отбавляй — приходится выбирать. Пусть уж он не обижается. Как ваша служба? Не слишком ли опасна и сложна? А главное — прибыльна ли? В надежде, что все дойдёт и от Вас тоже,

ваша Надежда.

PS. Барон Вам кланяется и готов служить Вам прототипом всегда.

Москва, 12 июля 1994

Дорогой Геннадий!

Во-первых, поздравляю с «Аэлитой».

Это приятно и почетно. Теперь навек Вы внесены в список лучших фантастов всех 12 разобщенных государств (12-кратный лауреат).

«Аэлита» по-прежнему так же красива и основательна?

И родонит есть, и черный мрамор?

Ужасно жалко Бугрова^{208}. И почему это лучшие люди умирают раньше? Я глубоко уважал его. Бугров был Великим Работягой. Я уверен, что мир спасет не красота, а работяги.

«Приключения мысли»^{209} написаны все двенадцать глав (русел). Проходит стадия подчистки. Надеюсь послать Вам числа 25–30 июля. Прошу простить мне некоторые незаконченные чистые страницы. На перепечатку нет сил, лишнего месяца и денег. Две ленты за перепечатку для меня уже слишком много.

Вам разрешается сокращать слова, абзацы и даты 1–2 главы, если покажутся лишними. Вписывать никакому редактору я никогда не разрешал ни глав, ни абзацев, ни слов. Сейчас живу в Переделкине, и, если верить Нелечке, буду жить до середины августа. Живу, как всегда, в корпусе и с каждым годом все меньше общаюсь. В столовую хожу раз в день на обед — трудно, ноги не желают. Сдаю, постепенно гасну. Вовремя успел написать отчет — «Приключения мысли». А за дверью — до балкона — великолепная пышная зелень, сияющая на Солнце. Буйная жизнь идет своим чередом. Желаю Вам бурного (не буйного) успеха в создании подлинно литературного журнала.

Привет Лиде, Лене и Гомбоджапу. Есть ли у него сейчас какая-нибудь должность, например, Хранитель спокойствия и равновесия главного редактора?

С самыми лучшими пожеланиями всегда,

Гуревич.

Москва, 23.I.95

Дорогой Геннадий!

«Прозу Сибири» я получил.

Спасибо, и еще раз поздравляю. Это великое дело в наше время — не только затеять, но и выпустить журнал. Общее впечатление — добротно. Литература, ни одной халтурной вещи. Больше других понравились Другаль, Декельбаум и Момерсет.^{210} «Дни по Фрейду»^{211} прочел просто с увлечением, а на «Мифологии детства»^{212} заскучал. Мастерски описано, литературно, но скучно. Скучны мне детские впечатления будущей домашней хозяйки. Может быть она и стала писателем, но все равно круг интересов домашний.

Из этого перечня видите, что вкус у меня, как и был — средне читательский. Меня интересует действие и развитие. Я хочу знать, что мне хотел сказать автор, и как он это говорит. С чего началось, к чему привело? «Что вы хотели сказать?» — ужасно мучил я своих семинаристов. Они не могли ответить и затаили на меня обиду.

О Прашкевиче^{213}.

Я перечитал дважды.

Это здорово. Это красочно, картинно. И по-моему — это стихи в прозе, целая поэма жизни; такой язык, такая манера. И, как всякие стихи, можно толковать по-разному, потому что многое автор оставляет про себя. Как толковать долину черных альпинистов? Судьба? Призвание? Талант? Невыносимость одиночества? Или утомительность выбора катящихся по конвейеру апельсинов? Хороший образ. Вообще вы богаты образами.

Себя я спрашиваю, моя долина где?

Боюсь, что в натурфилософии. И качусь в нее неудержимо.

Так вот, о натурсоциофилософии, которую я обозвал омнеологией.

Вопрос у меня к Вам, биопалеонтологический. Сами меня натолкнули на стр. 174.

Дарвин со своим естественным отбором великолепно объяснил, как природа отбирает рациональные виды, но не смог объяснить, как возникают изменения. К тому же осталось недоумение: если изменения происходят понемножечку, тогда и выгода немножечная. У мириадов бактерий она скажется рано или поздно. А как у тысячи мастодонтов? Клык чуть подлиннее, и он всех победит?

Генетики ответили на вопрос, как возникают изменения, но с отбором у них получается еще хуже. У человека сотни тысяч генов, на сто тысяч поломок 99.9% вредных. Как-то не видим мы такого количества уродов. И шевелится у меня в голове вредная мысль: «А может быть всё-таки изменения-то направленные?» Так я и написал в своей «Лоции». Представим себе две планеты: на одной мутации случайные, на другой направленные. Где жизнь будет развиваться лучше? А если лучше развивается на второй, неужели природа не выберет лучший вариант?

И последнее, главное, о промежуточных звеньях.

Уверены ли мы, что виды возникают понемножечку?

Вот существует закон Кювье: по одной косточке можно восстановить весь облик животного. Не означает ли это, что изменение одной косточки меняет весь скелет разом? Недавно я вычитал, что человек произошел от обезьяны, у которой появились прямые ноги. А полусогнутые, слегка выпрямленные, не давали бы никакого преимущества? Нужны сразу прямые?

Не от того ли и не нашли эпоху промежуточных форм?

Вот на такие размышления трачу я немногочисленные оставшиеся мне годы.

Кстати о годах. Палей умер 11-го. Ужасно мучился и замучил добросовестную свою, героически добросовестную жену. Эх, кто бы сказал мне, что пришла пора помирать. Не скажут же. И врачам запрещена эвтаназия.

От этих мрачных мыслей вернемся к перспективам.

Я очень болею за перспективы «Прозы Сибири». Разошелся ли нулевой номер? И не стоит ли Вам для привлечения покупателей и будущих подписчиков делать тематические номера? В свое время я посоветовал это изд-ву «Мир», они меня послушались и не проиграли. Выпускали сборники — фантастика планетная, фантастика изобретений и т. д. А у Вас диапазон шире: номер, посвященный фантастике, номер, посвященный Сибири, номер молодых… Извините, что даю советы, но это от эгоистического интереса.

На этом всё.

Желаю успеха. Ни пуха Вам, ни пера!

Ангелиде^{214} привет и поклон нижайший.

Всегда Ваш

Гуревич.

27 октября 1994

Дорогой Геннадий!

Прости, что я всё вожу тебя за нос, ты этого не заслужил. Но я искренне думал, что сделаю серьёзную повесть, но обстоятельства заставили меня зарабатывать деньги и всякие хворобы тем более отвлекали от полезных дел.

Но после твоего последнего звонка я, движимый раскаянием, решил, что паршивый клок паршивой шерсти всё же лучше, чем благие намерения. И раз уж я написал рассказ, в котором есть присутствие иронии, то я решил, что твоему серьёзному журналу ирония может пригодиться на закуску.

Всё это не освобождает меня от прочих обязательств и обещаний.

Я тебе благодарен за хорошее ко мне отношение. И терпение.

Краткое изложение этого рассказа может пройти в «Литера-турке», просил Волин на 16-ю полосу. Но всего страничек пять-шесть. Так что, в полном виде рассказ совершенно новый и нигде не печатался и, пока ты его не напечатаешь (или не откажешься от него), он — твой^{215}.

Обнимаю,

Игорь.

Москва

22 декабря 1994

Дорогой Геннадий!

Спасибо за письмо. Я рад, что нулевой номер твоего журнала вышел, но почему-то письмо ко мне написано не на фирменном бланке журнала — этого себе не позволил бы ни один Твардовский!

Вчера мне звонил некогда милый, а ныне, кажется, совсем спившийся Костя Тихомиров и сказал, что твой журнал получился очень хороший. Главное — выжить. Например, в Москве в последнее время жуткий кризис с бумагой, так как комбинаты разрывают заключенные договора и гонят демпинг на Запад.

Ты попал в мою больную точку, когда упомянул о питерском центре отечественной фантастики (к которому морально принадлежит и Арбитман, так как это для меня понятие не географическое, а идеологическое). Мне кажется, что оттуда исходят волны страшного самодовольства и превосходства над нами смертными. Я уже в этом году не поехал участвовать в их посиделках, не участвую и в будущем — они придумали премии, жюри которых состоит из соискателей. Бред какой-то! И не то любопытно, что они держат знаменем над собой Борю Стругацкого, и пользуются его авторитетом для собственного величия (надеюсь, я тебе пишу конфиденциальное письмо), а то, что он, на мой взгляд, согласен на роль знамени.

Что касается дел издательских, то у нас с тобой судьба схожая. Твое собрание оборвалось, моё — тоже. Правда, вышли четыре тома, но ни за один я не получил ни копейки — издатель всё скушал. Мы с тобой оба периодически бросаемся в историю или в приключения, не знаю, как у тебя, а у меня издателей нет. Мне хотелось довести до ума некоторые прошлые книги — и о второй мировой войне, и о наградах и т. п. И ещё лежат так и не изданные «Фантастический бестиарий» и «Падчерица эпохи» (история советской фантастики). Так что, я тебя понимаю, а ты меня понимай, однако.

Я поздравляю тебя с Новым годом!

Желаю счастья и успехов с журналом.

Твой Игорь.

Москва, 18 августа 1995

Вот и лето пролетело!

Это я вместо обращения, чтобы было эмоциональнее.

Вчера я получил от тебя письмо и журнал. Очень рад и тому и другому.

Честно говоря, зная нашу ситуацию, я не очень верил в то, что ты доживёшь до второго номера. А ты дожил и даже сделал второй номер (на мой взгляд) разнообразнее и богаче, чем первый. Второй номер уже может поспорить с любым толстым столичным журналом, хотя и не имеет таких громких имён, которых нынче отправляют на премию Букера. Надеюсь, что скоро твой журнал станет обычным чтением в Оксфорде. Как только я сделаю что-то достойное твоего журнала, сразу тебе пришлю.

Сочту за честь печататься в таком хорошем журнале.

Прости за ложку дёгтя, но я категорически не согласен с внешним видом журнала. Он непривлекателен. Он мясного цвета и с грязной наляпкой посредине. Нет, скажут вам гагау-зы^{216}, нет, и еще раз нет.

Второе: я убеждён, что в конце номера надо непременно давать биографические данные об авторах. Это делают в любом культурном европейском издании.

Пойми, сейчас люди растеряли друг друга.

Я хочу узнать, как можно больше об Ульяне Глебовой^{217} и других авторах.

Я пока не настаиваю на критике и библиографии — это дело будущего, но нельзя, чтобы писатели были анонимными! Прости, что вмешиваюсь, но я тебя люблю и считаю журнал как бы немножко своим.

Что касается ленинградских дел, то они происходят от того, что Борис слишком серьёзно поверил в своё величие. Мы с тобой не спорим, что он велик и отдаём ему должное, но его окружение прыгает вокруг, как вокруг Перуна, и Перун начинает терять чувство юмора. Это видно даже в интервью, которое он тебе дал.

Пускай у тебя будет альтернативный центр — ты ведь не потеряешь чувства юмора?

Сижу дома с тёщей, её мне оставили, пока все разъехались в отпуска, ей 90 лет, и она по утрам забывает, как меня зовут, но отличается завидным аппетитом. Четыре раза в день её кормлю и еще мои болячки ноют.

И ещё у меня горе — умер мой котик. От рака. Я его лечил и мучил три месяца, потому что врачи придумывали ему разные болезни. Это очень плохо, потому что он был родной^{218}.

Разумеется, даже если ты и намеревался мне что-то платить, платить не нужно. Не хочу зарабатывать на твоём горбу. Но, если можно, пришли хотя бы номер, я его отправлю знакомым в Штаты, и, может быть, какая польза от этого возникнет.

Вот и всё пока,

Обнимаю,

Игорь.

Томск, 23.08.1995

Здравствуй, Гена!

Каждое мое письмо к тебе в последнее время — это вопль о помощи. Потому и не пишу. Но сил больше нет. Издательство «Флокс» в Н.-Новгороде в феврале 95 г. прислало мне договор на издание двухтомника. С гл. редактором Людмилой Михайловной Мартьяновой мы договорились, что изд-во вышлет аванс через месяц. Затем начались телефонные переговоры, смысл которых заключался в том, что аванс, видимо, будет выслан через неделю. Теперь у меня уже нет денег на телефонные переговоры, а на мои письма ни Мартьянова, ни директор не отвечают. Просьба моя, может, не очень затруднит тебя. Что всё это может означать? Может издательство уже лопнуло?

А я еще отправил им и третий том («Фирменный поезд» и рассказы). Просил вернуть, не возвращают. Да и кому теперь этот том предложить?

Теперь о «Пространстве и времени»^{219}. Тут тоже какая-то странность. Все, кто интересовался моей работой, получив ее, переставали звонить и заходить ко мне. Экземпляров пятьдесят я разослал по различным популярным и научным журналам (даже на конференцию по проблемам пространства и времени в Ярославле — в июне этого года). В ответ — молчание. В итоге я пришел к печальному выводу — я идиот. Людям просто неудобно говорить это мне, потому что раньше они ошибочно принимали меня за нормального человека. Но тут уже ничего не поделаешь: я продолжаю работу, и она будет, видимо, ещё идиотичней первой.

Вот кончу огородные работы^{220} и отпечатаю первую часть нашего с Марушкиным^{221} романа. А куда послать? У тебя, я слышал, портфель редакции лопается от предложений. Кстати, так ни одного номера твоего журнала я ещё и не видел…

Надеюсь, что у тебя все хорошо: и со здоровьем, и в семье, и в литературе, и с журналом. Привет Лиде! Настроение у меня хорошее, как это ни удивительно. (Впрочем, разве может быть плохое настроение у идиота?)

Всего тебе доброго.

В. Колупаев.

16.08.1995

Здравствуй, Гена, дорогой!

Даже изрядно подначитавшись твоих творений, не догадывался, что ты столь великий мастер литературной и сценической интриги.

Начну с того, что я с нетерпением ждал твоего письма. Решил, что ты получишь дискеты где-то в двадцатых числах июля и, учитывая наши отношения, прочтёшь за пару дней, чтобы сразу сформулировать приговор. Вот я его и получу к своему дню рождения, который, как известно прогрессивному человечеству, каждый год выпадает на 6 августа, к чему приурочен сброс атомной бомбы на Хиросиму, а ещё, обычно, День железнодорожника, ознаменуемый по русскому обычаю крушениями поездов.

Вот я и бегал каждый день до завтрака, до первой чашки кофе, до первой трубки, до прогулки с Трофимом, чей хвост ты с тупым упорством меряешь преступно неверно, — до всего этого я бегал к почтовому ящику, вынимал из него «Московский комсомолец» и «Известия», из которых черпаю сведения о жизни, столь необходимые хорошему русскому писателю, а также кучу рекламной трухи, телефонные счета, записки от бухгалтера кооператива, конверты с рукописями. Потом я прямо у ящика перетряхивал его содержимое, но письма не было. И вот 14 августа я его наконец получил и всплыл. Не стану утруждать тебя рассказом о чувствах, которые я испытывал в последние секунды перед прочтением. Скажу только, что набил и разжёг трубку, чтобы приятное чувство — втайне я рассчитывал на твоё сдержанное одобрение — было ещё приятней. И, как пишете вы, провинциальные литераторы, углубился в чтение.

И что же я читаю?

Я, дорогой мой, всегда был невысокого мнения о своих писаниях, но числил себя неплохим ремесленником, поэтому рассчитывал на серьёзный разбор недостатков, после которого должно последовать снисходительное: скорее «плюс», чем «минус». У тебя же я мог ожидать: читайте побольше Лескова, и у вас когда-нибудь получится.

А тут такое! Безжалостный, язвительный, не снисходящий до сути разнос. Ладно, пусть действительно херово, но снизойди до авторского честолюбия, пожалей человека, не то кондрашка его хватит — годы всё же. А потом я подумал: может, он и прав… Может, между друзьями так и надо: без всякой х… (некоторые филологические изыскания автора письма опускаем. — Г. П.) взять и сказать: у тебя, старик, извини, канцер, и медицина тут бессильна. Брось всё это и займись в оставшееся тебе время чем-нибудь полезным…

Я читал и грустно размышлял обо всём этом, пока не добрался до третьей твоей страницы, до бессмертной твоей фразы: «Перейдём к делу».

И потекли адреналиновые реки в обратном направлении.

Гена, спасибо за добрые слова о моём шедевре, хотя без всякого кокетства торжественно заявляю, что он вряд ли заслуживает и малой толики их. Я знаю недостатки содеянного и с благодарностью выслушаю самую суровую критику (с общей оценкой «+»), особливо если это состоится за столом, о чём ты сам пишешь. В Одессу я не еду, не знаю даже, что такое фанкон, но догадываюсь, что это что-то такое важное, куда приглашают знаменитых писателей, ставших классиками при жизни. Но что бы это ни означало, буду до крайности рад встретить тебя окончательно офанкомленного на вокзале или в аэропорту и сесть с тобой за стол.

А я плотно сижу в столице и никуда не уезжаю.

Во-первых, надо добиться прижизненного издания своего «Бюста», а во-вторых, кажется, писал тебе, что делаю срочную договорную работу: переписываю для юношества «Государство и эволюцию» Егора Гайдара. Я эту работу называю «Чук и Гек». Так что жду тебя с тем же нетерпением, что и письмо. До той поры я бы оставил литературоведческие темы и мой рассказ о хождениях по издательствам с «Бюстом». Очень, кстати, интересная сторона жизни.

А вот о х… (некоторые филологические изыскания автора письма мы и тут опускаем. — Г. П.) хотел бы сказать несколько слов.

Абсолютно серьёзно, я убеждён, что российский матюжок, впрочем, как и нецензурщина других народов, составляют неотъемлемую часть языка, а значит, и культуры. Мы ведь с тобою, люди вполне цивилизованные, этими словами пользуемся за милую душу. Так почему они запретны? Ссылка на детку для меня неубедительна, не для детки пишу, для нормального читателя, для нас с тобою, для баб, с которыми мы общаемся. И не хочу никого обманывать, не хочу прикидываться, что этих слов не существует.

Это не эпатаж, это, как я её понимаю, русская речь…

А насчёт Тургенева с Буниным и Толстого с Булгаковым — особый разговор. Как и почему они обходились без матюжка в своих текстах, об этом имею мнение, которое изложу после факома (прости, фанкома). Пока же ограничусь тем, что напомню тебе об известном: и Лев Николаевич, и Александр Сергеевич, и многие другие великие были ещё теми охальниками. А Юзу Алешковскому и другим хорошим писателям, которые ввели в нашу литературу прежде запретное, кланяюсь в ножки.

Ладно, обо всем этом мы ещё поговорим. Пока же спасибо тебе за добрые слова, большинство из которых моя рукопись не заслуживает, и поддержку. Для меня это очень важно. Прости, что всё пространное письмо посвятил себе любимому. Ты меня интересуешь не меньше. И очень хочу наконец увидеть, подержать в руках «Прозу Сибири», не говоря уже о твоих последних творениях. Я ведь что ни день непременно беру какую-нибудь книгу в руки. А твоих давно не держал. Пришли. Привези. Чтобы у меня был выбор между булгаковыми, картасарами, сорокиными, прашкевичами. Как писал один поэт: «Я выберу. Мой выбор будет внятен».

Обнимаю.

М. Гуревич.

Алма-Ата, 1995

Геннадий Мартович, свет очей моих!

О, как рыдал Барон, когда я зачитала ему то место в письме, где Вы пишете о том, как написали бы обо мне — «…о первом дуновении с моря, об этой давящей стене ветра…» и т. д. Он с Вами совершенно согласен, особенно что касается «давящей стены ветра», ибо давление сие испытывает на себе довольно часто, спасаясь в своем кабинете, в кресле, которому была бы рада любая уважающая себя помойка, в клубах табачного дыма из вишневой трубки, привезенной из Парижа (табак, увы, наш, натуральный самосад!) — стена этого ветра всюду его достает и в разгар самых сладостных медитаций требует к заветной жертве, например, пылесосить ужасный туркменский ковер, который нам подарила мама и мы подыхаем от пыли. Правда, ковер исправно дерет наш кот Степан Бек-Софиев, но работы там еще много — ковер необъятен и кроваво-багров. Поскольку мой муж не только барон (есть в Германии, в Швабии, станция Кнорринген — оттуда и его предки родом), но еще и очень восточный человек (другие его предки носили очень длинную фамилию Кули Бек Софиевы оглы и служили у Шамиля (они, вероятно, лезгины), то, как очень восточный человек, он обожает всяческие трубки, ковры, жён, лень и т. д. Но на всякого ленивого восточного человека, склонного к бесплодной философии, всегда найдется «давящая стена ветра с моря», в данном случае, в лице меня, т. е. столбовой внучки казачьего есаула, который когда-то участвовал в антисоветском мятеже и крепко уважал питие. Уф! Ну и фразу я закатила — вот как меня взволновали прекрасные Ваши слова и стихи о таинственной незнакомке, которую Вы ревновали «ко всему и ко всем». Это божественно! Вы прекрасны в каждой строке и не дай Бог нам однажды встретиться вживе. Что может быть лучше тумана (поэтического), воображения и т. д. Виртуальный мир уже назван реальностью, и потому с радостью сообщаю Вам электронный адрес журнала «Простор» (у меня лично такого адреса нет, да и компьютер сломан) — я люблю пиш. машинку и никогда ей не изменю. Вы это должны прочитывать так: и никогда не изменю также Вам!

Адрес таков… Нас читает даже Эфиопия!

Дискеты с названными Вами вещами я не получала, её не было в бандероли, клянусь нашим туркменским ковром! Книги были, фото были, а дискет — не было. Вероятно, Вы их забыли вложить, не могли же их вынуть на таможне? К нам спокойно приходят дискеты и из России, и из Киргизии, и т. д. Может в самом деле попробовать по электронной почте? Нам таким макаром присылали рукописи из Америки, из Иркутска, из Израиля. Боже мой, я бьюсь о Ваше письмо от отчаяния, что не получу ни роман «Русская мечта», ни повесть «Царь-Ужас», ни Ваши воспоминания!

Но ведь эта потеря не навсегда, и Вы всё пришлете мне, да?

Говорила ли я Вам, что я тоже теперь бабушка? Моей внучке Алёне уже три месяца (козерог и змея). Обожает стриптиз и гуляние, а также когда я ей пою всякую белиберду. Хоть я и бабушка, но внешне юна, как «ветер с моря» и «вспышка на фиолетовом небе», потому что молоды Ваши губы, выдыхающие эти слова!

Барон снова рыдает,

а я Вас обнимаю,

N.

14.XI.1995

Геннадий Мартович! Ave!

С «Тайным братом» всё по-прежнему остаётся тайной: номер арестован за долги, на нас типография подала в суд, но иск не принят, после чего, не известив нас, стали набирать и выпускать журнал, но он остался без обложки и не вышел. Теперь же создано Агентство по печати, куда, видимо, присоединят и нас, сделав государственным органом окончательно. За ним надзирает сам Президент. Возвращена снова цензура, но зато станут финансировать и, может быть, прикажут типографии выпустить арестованные номера. Мы на это надеемся. Что же касается «Шкатулки рыцаря», то она в производстве и может выйти уже в этом году, если не будет землетрясения от переноса столицы или исполнения заветов фонвизинского Скалозуба: «Собрать все книги, да и сжечь!»

С огромным интересом читала номера Вашего журнала. Это впечатляет! И то, что напечатано, и главное, то, что обещано. Весьма остроумно придумала вступление к № 1 Замира Ибрагимова «Все смуты похожи одна на другую…». Читается очень современно и, выходит, мало что меняется на этом свете, и вообще видишь, как история в самом деле развивается по спирали, правда, в действительности больше похожей на смерч, на дьявольский волчок.

Имеете ли Вы связь с Александром Казанцевым? Вам ведь это легче, ибо ближе. Мы были бы рады получить от него ещё что-то. Прошлая публикация замечательная, по-моему. Кстати, Гуревича мы тоже напечатали, хотя очень совестно, что не могли сделать этого до сих пор — журнал сидел в большой яме и теперь ещё не выплыл вполне. У нас вышел только № 6, а уже ноябрь. Правда, надо сказать, Гуревич прислал нам не самую лучшую рукопись — она растянута и скучновата, она из вчерашнего дня, но имя, конечно, легендарное и делает нам честь. Успокойте старика, если будете с ним общаться. Для нас теперь проблема даже это: почта редко куда доходит, звонить мы тоже не можем: телефонные счета приходят такие, будто мы всякий раз звонили по меньшей мере в Созвездие Гончих Псов. Редактор запретил нам международные переговоры — мы экономим на всём. И всё же с нетерпением ждём Ваше, как Вы пишете, «чудовищное повествование о брате Игнатии». В «Просторе» Вас любят и для этого есть все основания. И я благодарю Господа, что однажды он свёл нас.

В Томск эмигрировала от нас писательница Руфь Тамарина^{222}.

Она автор многих книг стихов, недавно у нас вышло «Избранное». Коме того, она написала недурную книгу прозы «Щёлка в потолке» и заканчивает продолжение этой книги. Книга автобиографическая, а это — предвоенная Москва, война, Степлаг. Эти книги написаны бесхитростно и без гнева на судьбу.

Я дала ей Ваш адрес и телефон (по её просьбе), так что простите мою наглость и не удивляйтесь. А если она Вам не приглянется, то уж извините, но хочется ей помочь: она там совсем одна. В алма-атинском бытие она была своеобразным центром и помогла встать на крыло многим молодым поэтам, в том числе, и мне. Она порою невыносима, она часто пишет плохие стихи, она со сталинских времён боится стука в дверь, боится еврейских погромов, она любит зелёный цвет и маслины, но при всех своих недостатках она прекрасна, я её люблю, и дай Бог ей не очень тосковать на новой родине.

Там у неё сын, потому и уехала.

Но литературно она пока одинока.

Вас любит с моих слов, имейте в виду и не обманывайте девушку.

Барон кланяется Вам.

N

Киев, 20.12.95.

Гена, дорогой!

Я тут огляделся по сторонам, оказывается, Новый год скоро. Кажется, единственный праздник остался, который имеет какой-то смысл праздновать.

С Новым годом! 95-й вроде был неплохой, вроде попривыкли жить в бедламе.

ЧТОБ НОВЫЙ БЫЛ ЛУЧШЕ!

После Одессы я две недели приходил в себя. Наконец пришел. Совсем трудно стало на конах, пьянка забивает всё. В поездах — пьянка, в нумерах — пьянка, в перерывах — все равно пьянка. Вроде держишься на этом горючем, а приезжаешь домой — ни черта не помнишь. Третий месяц держусь, пишу «Эфиопа»^{223}, в нем уже страниц 500 (грязных), и никак не заканчивается. Для меня такой объем — кошмар, обвал. И тема (пушкинско-генетическая) сложная. И всякие сюжетные линии запутаны. И здорово надоело. Хочу зимой дописать, к апрелю. Как раз два года от начала будет. Пришлю тебе. Если допишу. Как дела с журналом? Появились ли 2-й и 3-й номера?

Так. Звонил я недавно Диме Громову в Харьков. Новости такие: пятитомник (Громов, Прашкевич, Штерн, Рыбаков, Лазарчук) нормально проходит очередную свою стадию, ожидается в феврале. Очень даже неплохо было бы.

А «Флокс» заплатил мне аванс и опять заткнулся. В апреле срок договора закончится, а там ничего не делается. Странно всё это. Напоминает «Ренессанс» — авансы платят, книг не издают.

А в апреле хочу всё-таки поднять задницу и съездить в Израиль, посмотреть на внучку. Дедом я стал, старшая дочь дочку родила. Такое вот.

С НОВЫМ ГОДОМ!

С ПОСЛЕДНЕЙ ПЯТИЛЕТКОЙ В ЭТОМ ТЫСЯЧЕЛЕТИИ! УСПЕХОВ НА НАШЕМ МНОГОТРУДНОМ ПОПРИЩЕ (чтоб его)!

Твой Штерн.

19.02.1996

Дорогой Гена!

Получил Вашу посылку благополучно. Спасибо большое!

Действительно, «Проза Сибири» уверенно выходит в первые ряды, и можно только пожалеть, что «Улитка» не предусматривает такую номинацию — «Журналы», а то бы, конечно… всенепременнейше! Впрочем, совсем не исключено, что «Странник» обратит на вас свой благосклонный взор.

Павла Кузьменко^{224} и его роман я знаю давно, читал еще в рукописи, даже делал какие-то конвульсионные попытки пробить в печать, но — куда там! Очень рад, что Вам это удалось. Роман нетривиальный.

Желаю дальнейшего процветания.

Ваш Б. Стругацкий.

Минусинск, 1996

Добрый день, Геннадий Мартович!

Как вам работается на посту главного редактора?

Вопрос отнюдь не праздный. Хотя ответ нетрудно предугадать. Ведь я заранее уверен, что в смутное время, когда литература ценится чуть выше макулатуры, редактору литературного журнала работается прямо-таки тяжко. Но мне просто подумалось — не захлёбываетесь ли вы в волнах этого накатившего на вас вала пустословия, пошлости и безволия? Не хочется ли вам найти средство воздействия на ситуацию, определить строгий и убедительный критерий убедительного для всех отбора, общепризнанного всеми важнейшего и безусловно значимого для всех направления? И если да, то не смогу ли быть вам полезным в этом деле?

Таким маяком, ориентируясь на который можно держать это магистральное направление может быть только БУДУЩЕЕ РОССИИ в надвигающемся 21-м веке.

Вспомните, Геннадий Мартович, именно раздумья о будущем России задали тот удивительный настрой и направление развития общественной мысли России. Именно благодаря этому русская культура 19-го века стала жемчужиной в сокровищнице мировой культуры, равноценной по значимости шедеврам Возрождения. И я уверен, что этот опыт русской истории может повториться в новых исторических условиях. Так вот не хочется ли вам стать камушком, который стронет лавину цепной реакции поиска исторического назначения России? Как вы смотрите на то, чтобы в серии точно направленных редакционных статей поставить именно этот вопрос во главу угла в развитии и стимулировании общественной мысли? И если вам этого захочется, то не смогу ли я быть вам в этом деле полезным?

Я представляю себе это сотрудничество точно таким же, как мы работали над «Стрелой Аримана» или над «Кормчей книгой»^{225}. То есть вы пишете мне письмо и возможно точнее формулируете очередной вопрос в задуманной серии попыток исследовать и продумать во всех возможных деталях предстоящий уникальный путь России в перипетиях наисложнейшей истории 21-го века. В ответном письме я даю развёрнутый и обстоятельный ответ — прогноз. Вы, работая над очередной редакционной статьёй по этому самому вопросу, используете моё письмо в своей обычной манере. То есть от моего текста не остаётся ни одной буквы, но зато моя абстрактная мысль, выраженная вашим образным языком, доходит до самого массового и тугодумного читателя.

А потом вы ставите передо мной очередной вопрос. И так далее.

Откуда у меня уверенность, что я смогу ответить на любые вопросы о будущем России, дать ответы, которые не может дать никто в мире?

Уверенность такая, как вы знаете, приходит и нарабатывается только как результат долгого и тяжёлого труда. Благодаря вам, я проделал такой путь. Дело в том, что весь этот год я вечерами сидел над вашим предложением — изложить свою концепцию будущего, точнее методику его прогнозирования по хронологическим этапам её возникновения, и со всеми драматическими перипетиями, встречами и т. п. И в результате у меня получился десятикратно разбухший вариант вашей великолепной новеллы обо мне, совершенно непригодный для восприятия массовым читателем. Конечно же, я не стал высылать свою писанину ни вам, ни Борисову, а отдал её знакомому аспиранту-историку — пусть делает кандидатскую диссертацию. Хоть на что-то годится.

Но когда долго изо всех сил стараешься объяснить что-то сложное предполагаемо непонятливому читателю, то обязательно начинаешь многое понимать сам.

Например, я только теперь понял, что вся эта столь тщательно расписанная кухня прогнозиста массовому читателю вовсе не нужна. Ему нужен только готовый результат. Практически реализуемый. Скажем, выкладки о том, как нам, несчастной России, выкарабкаться из того непроходимого болота, в которое мы ухитрились в конце концов влезть по самые уши, целое столетие выбирая самые что ни на есть непроходимые пути.

И вот теперь я, кажется, знаю, какой великой ценности опыт мы приобрели в этих муках. Теперь я уверен, что этот опыт может быть превращён в бесценное знание оптимальной траектории перехода через опасную вершину сверх урбанизации, которую придётся преодолеть человечеству в 21–22-м веках. Я уверен, что благодаря этому опыту Россия не просто может войти в восьмёрку или там десятку лидеров — она может стать единоличным лидером исторического процесса на всём этапе. Но при одном обязательном условии — если обретёт методику научного обобщения и использования собственного опыта. Вот только как донести до неё эту методику? Есть только один испытанный путь — вы. И ваш журнал.

Если вас моё предложение заинтересует — напишите. И если ответ будет положительный, то сразу ставьте ваши вопросы. Только поточнее и как можно более развёрнуто, чтобы я мог максимально соответствовать тому направлению, к которому у вас более всего лежит душа.

Ваш А. Афанасьев.

21 января 1996, Томск

Здравствуйте, Геннадий Мартович!

И на письме повторю Вам то, что говорил по телефону: после прочтения Вашей стихотворной книжки и «Чёрных альпинистов» (за дарение которых ещё раз спасибо Вам) Вы стали мне понятнее и по-человечески ближе. Можно сказать, учитывая и наши личные встречи, что осенью поздней 1995 года мы как бы заново познакомились. «Чёрные альпинисты» из трёх номеров «Прозы Сибири», которые дошли до меня, — самое живое и человечное произведение. Есть в журнале ещё кое-какие вещи, но они либо слишком «головные» (типа опуса Клименко про крысу), либо слабоватые по форме и содержанию (таких много, да хотя бы «нашего» Макшеева взять — ну, тянет человека постоянно о чём-то рассказывать на бумаге, но читатель-то причём?). Впрочем, не будем о грустном. Тем более, что всё это субъективно, и дело вкуса… но, между нами говоря, я не знаю ни одного человека (даже в Томске), который встретил бы меня с расширенными глазами: «Читал новую повесть Макшеева? Ну, старик, ты чо?! Это класс!!!» А «Альпинистов» я порекомендовал (и вручил) Филимонову, а это парень ещё более радикальных вкусов, чем я, и… он отозвался с похвалою.

Повторю, опять же, что «Альпинисты» порадовали, кроме того, что дело происходит «в городе Т.» (дорогом каждому томичу) и, кроме того, что очень хорошо описан процесс морального, интеллектуального и культурного роста «героя повести», ещё и тем, что одним из «героев» повествования является Дмитрий Савицкий, с которым у меня связано много воспоминаний. Ну, не с ним, конечно, а с его произведениями. Когда-то давно я купил его книжку «Ниткуда с любовью». И стояла она у меня на полке, пока по ТВ я не увидел передачу с Савицким, где он, кроме всего прочего, сказал о том, что в армии служил в нашем «Почтовом». После этого я книжку прочитал, «закол-добился», перечитал ещё раз, и теперь постоянно её рекомендую всем, кто мало-мальски способен оценить хорошую литературу (какую из ныне здравствующих способны делать не так уж многие «авторы»). Попробую привести пример моей связи с Савицким через стих:

А если учитывать то, что стихи пишутся в основном не по заказу, то надо полагать, что сочинения Д. С. сильно меня зацепили. И поэтому я очень обрадовался, «встретившись» с ним на страницах «Альпинистов» — как бы от меня к нему через Вас тонкая ниточка протянулась.

А ещё разбередили душу южнославянские аллюзии.

Дело в том, что в нежном подростковом возрасте я покупал, выписывал и читал болгарские и югославские газеты, журналы и книги. Был влюблён в Болгарию и болгарский язык (хотя никогда там не был, и живых болгар никогда не видел). Собирал болгарские и албанские марки (серьёзно, по-взрослому — «хронологию», руководствуясь подержанным каталогом «Ивер» 1977 года, обменянном в «Букинисте» на целый чемодан разных книг — спасибо родителям!). Я очень хотел побывать в Болгарии, но пока что не получилось. Да сейчас и поуспокоился как-то — я её себе внутри хорошо представляю. Но всё же я завидовал Хоничеву^{226}, бывшему там. Даже не то, чтобы завидовал, а как бы вместе с ним радовался. Радовался и вместе с Вами. Болгария, Югославия — это какие-то тайные тёплые места души. А когда меня спрашивают, где бы я хотел побывать за границей, то я отвечаю, что только в Праге. Люблю её почему-то заочно и по фотографиям в альбомах. И по «бравому солдату Швейку».

Вот.

Жизнь сейчас происходит зимой.

В основном в административных помещениях.

Моя подруга, которая чуть больше года назад родила нам дочку Софию (не в честь Ротару и не в честь «Санты-Барбары»), собралась замуж по расчёту. Я занимаюсь в основном тем, что ради денег регистрирую и перерегистрирую предприятия любой формы собственности, возможно без внесения в банк уставного капитала. Творческая жизнь носит в основном внешний характер, правда, довольно бурно проистекает — выступления перед людьми, прямые эфиры и съемки на ТВ, интервью газетам (одно прилагаю для примера). 19 февраля в Омске открывается худвыставка (философский симпозиум «Человек в пространстве времени»). Будет там наш томский друг художник Пётр Гавриленко, патриарх сибирской живописи из Красноярска Андрей Поздеев, наш друг из Новокузнецка замечательный художник Александр Суслов (который, пожалуй, чуть ли не единственный из иногородних людей состоит со мной в переписке, кстати, ему тоже надо письмо написать). Я созвонился с Омском, и я, и Филимонов, и Лисицын приглашены выступить на открытии. Готовим программу «Человек и его рот».

Вяло бродит идея издания сборника «на троих». Издатели готовы. Но вот художники не спешат с иллюстрациями, да денег нет.

Есть планы поучаствовать в намечающемся на июнь в Красноярске фестивале аудиовизуального искусства. Наработки есть, только обобщить нужно. Кстати, на тему «хорошая мысля приходит опосля»: имеем массу знакомых на ТВ, Филимоныч там даже работает — и не сделали с Вами, человеком из внешнего литературного мира, способным сказать слово разнообразное и интересное, хоть небольшое интервью. Ну, думаю, не всё ещё в этом смысле потеряно.

На этом заканчиваю повествовательную часть письма.

Как писал Хармс, «о многом нужно сказать, но буквально нет времени. Что смог, написал тебе в этом письме, а остальное напишу потом».

Теперь просьбы:

а) не поминать лихом,

б) как бы отправить мне книжечку в солнечную Францию Дмитрию Савицкому? Можно ли получить его адрес и написать ему, или лучше Вы сами?

Вот, в общем, и всё.

Постепенно созреваю к повтору подвига по собиранию всяких сочинений на дискету для Вас. Даст Бог, повторю. И Вам переправлю. Тем более, что один компьютерный друг давно уже просит для себя такую дискету — по сетям благотворительно распространить хочет. Дело хорошее. А то в жизни часто встречаются люди, которые знают меня, знают обо мне, либо слышали или читали имя, но ничего или почти ничего не читали. А такие перегибы на местах нужно исправлять.

А если не мы, то кто же?

Пишу Вам под очень громко поющего солиста группы «Назарет» Дэна МакКаферти, потому очень бодр и, возможно, не вполне адекватен (чему?).

В связи со всем этим актуален повтор просьбы — а).

Всего Вам хорошего, и всем Вашим.

Пишите.

Привет от Филимонова.

Макс Батурин.

22 августа 1997. Киев.

Гена, дорогой!

Меня тут быт заел.

С мая уныло продаём мою квартиру, чтобы купить другую квартиру, потому что надоело десять лет жить с женой и с дочкой через три длинных квартала. А вот сейчас, вроде, наклюнулось нужное жильё, и я надеюсь прислать тебе в сентябре свой новый адрес и телефон. (После этой сделки, конечно, придётся доплачивать — опять стану гол и нищ.)

Что говорить, ты видел печальный сон. Ну да, мы шли по длинной пыльной дороге — ещё идём, ещё не ползём — и за горизонтом нас что-то ждало, что-то мы ожидали увидеть, — и что-то разное нас ожидало, и что-то разное мы ожидали, — мы ведь разные (даже в росте — у тебя под два метра, а у меня аж метр с кепкой!), но тут главное «дорога», процесс ходьбы. Да, грустно. Я почувствовал возраст. И ту самую «амортизацию тела и души». Но кусок жизни ещё есть, надеюсь. Давай идти — или ползти дальше. Тащить свой крест — каждый свой — дальше. Вспомнил хорошую, но грустную шутку о Марке Шагале: «Шагал один, а пришли другие». Впрочем, Шагал вполне куда-то пришёл^{227}.

У меня крепкое раздражение от литературных клоунов. Говорят, что Перумов (не знаком) запланировано пишет 20 листов в месяц. Это что же? — 12 романов в год? Я пытался читать… Зачем это читать?..^{228}

Да, «Эфиоп» появился. А ощущения мои… амортизационные.

Впервые у меня вышла книга «сразу» — вот написал, а вот через три месяца вышла. Как и положено быть. Ну, вяло радуюсь. Ну, доволен тем, что написал и издал «толстый» роман. Но совсем нет того удовольствия, когда появлялись рассказы в «Химии» или «Дом» у тебя в «Дебюте». Тогда надежды юношу питали, а теперь чем питаться?

Наверно я зря дал дискеты тебе и Стругацкому — не подумал, что неудобоваримо читать с монитора такой толстый роман. Читать надо книгу, и лёжа на диване. Я буду в Питере 21 сентября и возьму у Ютанова авторские экземпляры. Если тебя в Питере не будет (ты, кажется, говорил, что будешь в дальних отъездах), я вышлю тебе «Эфиопа» прямо из Питера, потому что в Киеве придётся идти на таможню, торчать в очереди, получать разрешение, а потом уже идти на почту. Мы в разных странах.

Гена, какие у тебя отношения с Ютановым? Коля с этого года затеял серию «Вертикаль» и собирается издавать в ней то, что не влезает в ворота жанровой фантастики. Уже вышли три книги — Успенский с Лазарчуком («Посмотри в глаза чудовищ»), Рыбаков, ну, и я («Эфиоп»). Поговорить с ним о твоей книге?

В Одессе Вершинин созывает «Фанкон». Не поеду. И не могу из-за размена квартиры, и времени жалко. Оказывается, после 50-ти возникает ощущение какого-то «спёртого» времени. Затеял новый роман и попробую не затягивать его на три-четыре года, как «Эфиопа», а написать к следующей весне. (Он и поменьше будет, листов 12–13, и уже 5 листов написал).

Привет Лиде.

Твой Штерн.

Киев. 4 июня 1998.

Гена, дорогой, привет!

Ох!.. Одним словом, ох… Я вчера роман закончил. «Вперёд, конюшня!» называется. 17 листов. Ровно год писал, не разгибаясь. Задыхался. Изнервничался. Работал на Ютанова^{229}, на срок. Должен был закинуть в марте, но взял еще два месяца, не успевал. Пару раз крепко запивал. Танька злилась. Вот закончил — удовольствия никакого. Нельзя работать «на срок». Спешишь, калечишь, идёшь по верхам, нервничаешь. Кажется, роман получился не скучным, но я в этом не совсем уверен. «Футбольно-астро-физический» роман о Бел Аморе^{230}. Не знаю. Посмотрим.

Я в Питере не был в мае. Не успевал с романом, вот и не поехал. И в прошлом сентябре не был. Паспорт был сдан на прописку, а ехать без паспорта — в Белоруссии высадят из поезда и завернут обратно. В другом государстве живу. Иностранец.

Я не был в Питере, а мне Стругач за «Эфиопа» улитку дал. Я даже не знал, что «Эфиоп» был в номинации. Ни черта не знаю. У меня такое ощущение, что «Эфиопа» почти никто и не читал. Разбросали тираж 10 тысяч по городам и весям — как в бездонную бочку. Надо было рекламную компанию провести, как это многие делают, но у меня на это ни сил, ни желания, ни возможностей… Ладно. «Эфиоп» для тебя с зимы лежит, но выслать по почте нельзя — надо ехать в таможню за разрешением. Сил нет на такие подвиги. Хочу подарить Войскунскому, Берковой, ребятам — на таможню в очередь. Каждую книгу они проверят, я при них заверну, поставят печать, заплати пошлину, потом уж на почту.

Гена, как бы мне прочитать твой исторический роман, который в Москве вышел?^{231} Здесь, в Киеве, мне его не достать. Ничего тут нет. «Только Маринина с Корецким на каждом шагу валяются» — кто-то пошутил в местной газете. Раньше Брежнев с Лениным валялись, теперь Маринина с Корецким. Завидую тебе — будешь в Москве, с ребятами пообщаешься, свою новую книгу увидишь. Привет всем! И Мише Гуревичу, и Бабенке, и кого увидишь. Хоть и расстроили они нас в «Тексте» в начале 90-х годов, книг не издали, да и сами перессорились — ну да ладно, не держим зла. Пришли мне книгу — в России ведь нет этих таможенных зверств. Зашел на почту и выслал.

Теперь такие дела. Мой сосед Боря Сидюк нашел спонсора и начал издавать журнал «Империя фантастики». Первый нумер уже вышел, прилично выглядит, о содержании умолчу. (Есть несколько неплохих рассказов и статей, есть и чушь перумовская). В общем, я в этом журнале «литературный консультант» (Борю Сидюка на кухне консультирую, рассказываю ему, где там чушь, а где «ничего»). Сейчас он второй номер собирает. Нет ли у тебя неопубликованных рассказов или статей о фантастике? Размером плюс-минус один лист. Ну, полтора. Два листа многовато. Боря платит — 50 долларов за лист. Не так, чтобы, но все же. Всем авторам заплатил сразу, не кобенясь. Если есть рассказы, если есть охота — пришли. Будет ли журнал жить — темна вода в облацех. Как к тебе гонорар попадет — придумаем что-нибудь.

Умолкаю. Запоздало: с Днем рождения! Здоровья и удач!

Лиде привет! Всем привет! Твой Штерн.

Алма-Ата. 20.I.2000

Геннадий Мартович, изумительный!

Фото, где Вы у окна и в Америке, впечатляет, но вид у Вас, к счастью, совершенно домашний, наш, а не пресыщенный западной цивилизацией. «А что такое Соединённые Штаты? — вопрошал Пушкин. — Мертвечина. Человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит…» Уже тогда «выветрился», а теперь-то, наверное, ещё больше… Но, впрочем, я, как и сам Александр Сергеевич, в США не была, мне судить трудно. А Вы вполне можете писать «Путешествие из Сибири в Нью-Йорк», тем более, что Новосибирск с обретением генерал-губернатора снова становится своего рода столицей.

В Алма-Ате раннее лето, зной +30, но он перемежается исправно дождями и грозами. За два года неурожая подохла вся плодожорка и ягоды зреют чистые и рясные. Бомжи греются на солнышке и ждут нашего урожая. Моя соседка укорила подругу, которая ничего не сажает, потому что всё равно украдут: «Как тебе не стыдно, Люба, кто же, кроме нас, бомжей кормить будет?» Наш дачный сторож Виктор, обворовавший всех соседей зимой, теперь замаливает грехи: кому корень хрена подарил (мне!), кому ведро навоза, а Любе, не пекущейся о бомжах, притащил откуда-то хорошее корыто (зимой у неё спёрли ёмкость для воды). Наш народ потусторонний, упавший с неба, но, похоже, когда падал, сильно ударился одним местом, потому-то и не понять Россию умом и аршином общим не измерить. Только один аршин его может угомонить — на погосте. Погост у нас рядом — на холмах, за дачами: мусульманское кладбище «Кенсай», что означает «Широкая щель», ущелье, то есть. По дну ущелья идёт дорога, а на склонах холмов — кладбище и дачи. Водятся фазаны, но их стреляют, и они встречаются редко. Есть родники с хорошей минеральной водой. Мы набираем по 6–12 бутылок и пьём вместо магазинной. Таково моё бытие на сегодняшний день: землю попашем, попишем Вам письмо. Теперь у меня сенокос. Я бы и не косила, да соседи велят, а то мол вредные семена к ним летят. Ругаются за собак, которых я прикармливаю, а они потом топчут в округе грядки. Меня почему-то все воспитывают, один Вы хороший.

Журнал наш, как всегда, дышит на ладан.

Урезали его до безобразия, замучили проверками — то Минфин, то Налоговая, не дают гонорара, а теперь ещё и подписчиков нет! Народ вконец обнищал, не на что подписываться. И что будет — не знаем^{232}.

Редактор опять новый (из старых, Ростислав Петров).

Но мы не унываем, по понедельникам пьём водку — кто-нибудь из авторов да принесёт, а то день рождения кого-нибудь или церковный праздник. Рукописи нам шлют, авторы терпеливо ждут своего часа, и мы им всем страшно благодарны, а то бы точно пропали.

И Вы, Геннадий Мартович, хороший, а в том числе и Александр Казанцев.

Живите. Пишите. Любите.

А мы непременно будем.

Надежда.

PS На вашем конверте роскошные американские марки!

Я их оценила.

22.08.2000

Всё та же Москва

Дорогой Гена,

как всегда, рад твоему письму.

На сей раз получил его, когда возвращался с Трофимом с ранней утренней прогулки и встретил у почтового ящика знакомую милую почтальоншу. Она сказала, что только-только опустила в мой ящик письмо. Я сразу же понял — от тебя.

И сердце-вещун не обмануло.

Твоя постоянно действующая Болдинская осень меня радует, потрясает и вызывает добрую зависть. Мне бы её частицу!

Что же касается задуманного тобою романа о Шамбале, то буду рад принять участие в обсуждении: может быть, хоть таким, не прямым, путём войду в историю литературы XX века.

А вообще буду страшно рад тебя видеть в своём родном городе, уже окутанном осенними туманами и ужасом от текущих событий.

Особых радостей нет.

Всё кручусь и кручусь в бесплодных попытках вылезти из издательских долгов и прийти наконец-то к спокойной уравновешенной жизни, полагающейся мне в силу моего уже преклонного возраста — 6 августа пошел 63-й. А всё наоборот: приступил недавно к работе ещё на одной службе — теперь я советник по культуре (и отдыху) в одной немаленькой промышленнофинансовой группе.

Оттуда я сейчас тебе и пишу.

Помимо дополнительной нагрузки есть и положительное: нехудой материал для современного романа собирается. Написать бы…

Три дня назад отгуляли четвёртый юбилей внука Паши.

Чудесно провели время — всласть пошмаляли из подаренного ему дедом автоматического оружия. Пусть, пусть он с малых лет приобщается к реалиям нового XXI века.

Вот и все мои дела.

Кстати, что за тюремный портрет ты мне прислал?

Вроде бы где-то я это изображение уже видел. Обнимаю, твой

М. Гуревич.