После развода. Кризис 40 лет

Глава 4

Мы замолчали, глядя друг на друга. Наверное, он пытался понять, всерьёз ли я.

— Давай не будем вот так сгоряча? — проговорил хмуро. — Это слишком серьёзное решение. Из-за одной ошибки…

— Это не ошибка! И ты всегда знал, что измену я не прощу. А сейчас ещё и хочешь, чтобы я ждала, пока ты нагуляешься? Ты вдумайся, что говоришь!

Он скривился, увидев, что я не просто так словами разбрасываюсь.

— Давай к психологу сходим? Я не знаю, обсудим всё, поговорим, как взрослые люди. Я понимаю, что облажался…

— Чтобы вы вдвоём убедили меня, как важно сохранить семью? Нет, Жень, об этом раньше нужно было думать, — я отвернулась, чтобы скрыть дрожь в руках. — Не понимаю, на что ты вообще рассчитывал. Думал, извинишься и заживём, как раньше?

— Думал, ты меня поймёшь.

Я резко обернулась.

— А ты бы понял? Поставь себя на моё место. Ты бы понял?!

Он зло сверкнул глазами.

— Ты не знаешь, каково это, — его голос прозвучал надтреснуто. — Проснуться и не мочь пошевелиться. Стать жене обузой. Помолчи! Выслушай. Я не так себе свой сороковник представлял. Под себя ходить, лежать и в потолок смотреть. Мечтать, чтобы он на меня обрушился. Чтобы всё это дерьмо закончилось.

Слёзы текли по щекам, я не пыталась их остановить.

— Это унизительно, понимаешь? То, что ты видела меня таким. То, что терпела всё это дерьмо. Я был крепким, здоровым мужиком. Я тебя на руках из загса на седьмой этаж поднимал. А стал тем, кому ты зад подтираешь и улыбаешься, как будто ничего страшного не происходит!

Я отшатнулась от яда в его словах. Он не просто страдал, он ненавидел ту заботу, что была моей любовью. Мои руки, которые его спасали, стали для него символом позора.

В памяти слишком ярко оживали кошмарные образы. О том, как мы узнали его диагноз и перспективы навсегда остаться инвалидом. Как переживала Соня и вся семья.

Как я сама ночей не спала, беззвучно рыдала в подушку, а потом делала всё, что от меня зависит, и даже больше. Лишь бы вернуть любимого мужа к жизни.

— Почему? — безжизненно проговорила я, не обращая внимания на гнев, который из него рвётся. — Почему она? Это твоя компенсация?

— Потому что она не видела меня таким, — ответил он, тяжело дыша. — Не выносила из-под меня утки. Для неё я просто успешный мужчина. Она смотрит на меня с восхищением, а не с жалостью.

Прекрасно. Его мужское эго задето, он больше не видит во мне женщину. Я для него, скорее, заботливая мать, наблюдавшая его «позор». Но мне-то каково это слышать?

— Всё, чего я прошу, это время, — он словно просил не о прощении, а об отсрочке приговора. — Это много. И несправедливо. И ты не заслуживаешь, чтобы я так с тобой поступал. Но если дашь мне шанс, я попробую… Я верну твоё доверие.

В его словах не было ни жизни, ни правды. Он хотел не этого. Он хотел жить на полную катушку с той, кто не видела его слабости и теперь смотрит, как на бога.

И это его «попробую», как какое-то горькое лекарство… Он не боролся за нас. Он просто ждал, когда я его отпущу.

— Знаешь, как говорят, в болезни и в здравии? — горько улыбнулась я, смахнув слёзы. — Если бы ты пришёл и рассказал мне всё это тогда… Если бы в тот момент мы пошли к психологу.

Он промолчал, сказать ему было нечего.

— Но ты нашёл другой способ, как почувствовать себя мужиком, — я выдохнула, успокаивая себя, хватит с меня этой некрасивой правды. — И теперь уже поздно, ущерб нанесён, и я не хочу тебя рядом.

Хоть и люблю. Я не сказала этого, гордость не позволила. Переболеть придётся мне, не ему.

Женя мотнул головой.

— Какого чёрта, Юль? Это правда происходит? Мы, что, правда разбегаемся? — он грязно выругался, запустив руку в волосы. — А если это ошибка?

— Ты меня спрашиваешь? Иди и пробуй свою новую жизнь. Со старой покончено.

Я отвернулась, смотреть на его метания было слишком болезненно. Вопреки всему хотелось, чтобы он сказал: «Нет. Не уйду». Остался за нас бороться. А он вместо этого подошёл и резко обнял меня сзади.

— Я тебя не заслуживаю.

Я застыла в его руках, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке. Прикрыла глаза, из них катились слёзы. Он выбрал, но не меня.

— Что мы скажем Соне?

— Правду, — сдавленно проговорила я. — Папа полюбил другую.

— Юль.

— Что «Юль»? Это не так? — я вывернулась из его объятий. — Извини, фантазии я поддерживать не стану. Проклинать тебя тоже. Это между мной и тобой. В остальном, сам с ней контакт налаживай.

Я в этот момент умирала внутри, а он камень с души сбросил. Это было заметно по эйфории, которая мелькнула во взгляде. Как будто решение принято, и оно лучше, чем он ожидал.

Больно.

— Хорошо. Я заберу вещи, — он старался радоваться не слишком открыто, но весь уже был не здесь. — С Соней поговорю, когда вернётся.

Пошёл за чемоданами, а я прикрыла рот рукой, чтобы не заорать от боли. Прикусила ребро ладони, зажмурилась, дрожа всем телом. Господи, пусть это всё поскорее закончится.

— Я не хочу, чтобы ты волновалась, насчёт условий. Квартира останется вам с Соней, алименты, всё будет, как полагается. Юль? Ты плачешь?

— Ты всё собрал? — я встряхнулась и, едва удерживая, маску холода на лице, прошла в прихожую.

Женя застыл на пороге, как будто опомнившись. Обвёл взглядом квартиру и меня вместе с ней.

— Иди.

Он посмотрел на меня виновато, хотел взять за руку, но сам себя остановил.

— Прости меня, ладно? Пройдёт время, и будет не так больно.

Твою ж… Только его доморощенной психологии не хватало. Этих дурацких дежурных слов, которые говорят все, кому не хватает духу признать, что они ломают другому человеку жизнь.

— Жень, уйди, пожалуйста.

Внутри меня взрывались бомбы, и я держалась из последних сил.

Он кивнул и, помедлив, вышел. Я хлопнула за ним дверью, привалилась к ней спиной и, дождавшись звука лифта, медленно сползла на пол.

Рыдания рвались наружу, от них сводило живот. Я билась головой о дверь, не в силах вынести боль предательства, всю эту жестокую несправедливость.

Я боролась за него, за нас. Момент, когда наступила ремиссия, стал самым счастливым… Я сделала всё, чтобы он поднялся и пошёл. От меня.

Дура. Какая же я дура. Я для него всего лишь свидетель слабости. Позора. Я вынесла всё, а он ушёл.

Ушёл, а я осталась сидеть на полу в полной тишине. Истощенная и пустая, как выпотрошенная рыба.