Последний Патито

V.

На другой день я не заставил старого аббата ждать себя и явился к нему ровно в условленный час; а он уже ждал меня у окна, и сошел ко мне на улицу, чтобы избавить меня от труда взбираться по его стремянке.

На руках у него была его кошка, которая соскучилась бы дома одна.

"А каков день? Сказал аббат, поглядывая на небо, которое было ярко и глубоко, и поглаживая кошку. Говорят, к нашему небу можно привыкнуть: я доживаю седьмой десяток, а всё еще не отвык восхищаться им.

"А эта громадина? тут он указал на Пантеон, мимо которого мы проходили.

"Всё это для вас новинка, и должно поражать вас слишком сильно, как всё новое; и потому, хотя я и уверен, что вы восторгаетесь нашим небом и нашими памятниками, да иначе и быть не может, -- но это чувство восторга далеко не так отчетливо приятно, как то, с которым я сроднился с тех пор, как себя помню. Это -- разница между новым ослепительным приятелем и старым неизменным другом. Я говорю неизменным, потому что не проходит ни одного дня, даже в самую глубокую и дождливую зиму, чтоб наше римское солнце, хотя на минуту, не выглянуло из-за туч. Это факт. Спросите у старожилов.

"Но, вот и Паломбелло, единственный в Риме кабачек, где можно найти настоящее орвьэтское вино, известное под именем: Est. Est. Содержатель -- сам хозяин виноградника в Орвьэто. И какой здесь свежий погреб! градусов 15 тепла, не более. Вы улыбаетесь? -- а 15 градусов достаточно, чтобы фляжку покрыть каплями xoлодного пота, когда ее вынесут из погреба. Ведь на дворе теперь около сорока.

За ставкой в Паломбелло, дремал толстейший осто (хозяин); в зале было около десятка молодых паинов (щеголей) и художников в бархатных черных кварточентах. Они шумно разговаривали о какой-то картине, выставленной на пиацца дель-пСполо. В Риме уж так заведено: с чего бы ни начался разговор, а под конец непременно сойдет на искусство.

Аббат разбудил осто, попотчивал его табаком и спросил особую горницу, где мы и поместились за огромным дубовым столом, покрытым вчерашнею скатертью.

Мы заказали две фляжки орвьэта и корзинку неаполитанских сухарей, таких воздушных, несмотря на величину свою, что покойный Ставассер прозвал их: под носом много, во рту ничего.

Вино было для нас, а сухари для нас и для кошки.

Пока сам осто ходил в погреб за вином, аббат успел мне показать висевший на стене план и фасад орвьэтского собора, -- и при этом случае резко выказал мнение человека, оригинально и эстетически смотрящего на вещи.

"Чтобы хорошенько войти во вкус Италии, сказал он, советую вам не заживаться в больших городах, как то делает бСльшая часть путешественников, а объездить, или, еще лучше, обойти ее туристом: большие города всегда, более или менее, схожи друг с другом - а в провинциях на против, что ни город - то новый обычай, и везде мало известные и прелюбопытные памятники древности искусства. В Филино, напр., в катухе поставщика птицы, мне привелось видеть фреску Джиованни ди Сан-Джиованни; да еще какую фреску! А у бедного священника в Вольтерре -- я нашел, чтС вы думаете?.... картон Снятие со креста, руки самого Вольтерры.

-- А вы, почтенный друг мой, -- я думаю и спрашивать нечего,--знаете Италию, как свои пять пальцев?

"Еще бы! я объездил и обошел ее вдоль и поперег ех оfficiо.

-- Ех оfficiо! вы верно принадлежали к ордену братьев проповедников?

"Нет! я принадлежал к труппе странствующих актеров.

Вот она штука-то! подумал я -- зверь на ловца бежит. И сердце у меня забилось, и глаза заблистали...

"ЧтС вы на меня глядите так странно, как будто я вам сказал, что был атаманом шайки разбойников! сказал усмехаясь старик, подливая вина в мой стакан. Что? вот вам и стало, как будто не совсем ловко пить вино с отставным актером... признайтесь, любезный казак! Ведь ваша братья аристократы....

-- Полноте! как вам не стыдно? Если б вы знали, как я обрадовался, напротив, узнав, что вы были актёром! а скажите, пожалуйста, какие роли занимали вы в труппе?

"Когда я вам сказал, что был кочующим актером-- я, по крайней мере, на целую октаву поднялся выше. Я был, просто... как бы этак выразиться поучтивее? -- балаганщиком, что ли? т-е. я, с позволения вашего сказать, играл в арлекинадах, и всего удачнее и соn amorе исполнял роли Патита в пьесах, которые сам писал для своей роли. А что ж вы не пьете?

-- Я вас слушаю. Ваша жизнь должна быть богата приключениями? пожалуйста расскажите что-нибудь....

"Пожалуй! когда-нибудь на досуге, расскажу вам, как я попал в актеры, и, говоря слогом Жиль-Блаза, чтС потом со мною приключилось.

"Да зачем же когда-нибудь? почему ж не теперь? сказал я умоляющим голосом; право бы теперь! я же нынче! поутру получил из России письмо, и должен на днях ехать из Рима. (Я лгал!) Бог знает, придется ли когда свидеться!....

Аббат держал в руке стакан вина, и смотрел на него задумчиво. На высоком лбу его множились морщины.

-- К-тому же здесь так свежо! продолжал я, вино отличное, становится поздно, театров нынче нет, делать нам нечего...

"В том-то и сила, сказал старик, что здесь так свежо и так хорошо: не хотелось бы мне портить этого приятного вечера. -- Ну, да вы, кажется, человек добрый и сору из избы не вынесетe, -- к-тому же, чтР было -- то было, а чтС было - то прошло. Слушайте...

Вдруг в зале раздались веселые звуки скрипки и мандолины.

Аббат, выпил залпом стакан, и с такою силою поставил его на стол, что он чуть не разлетелся в дребезги, а кошка вздрогнула с просонья, открыла глаза и замяукала.

"Рer Васcho! (клянусь Бахусом!) вскричал старик. Вот вам живое вступление в мой рассказ: этот скрипач, был товарищем моей кочующей жизни. Гей! Джиджи! (уменьшительное Луиджи) Джиджи, поди сюда старина! да выпей с нами стакан орвьэта!

Голос, громко затянувший речитатив, под звуки скрипки и мандолины, умолк, -- и послышались тяжелые шаги по направлению к нашей двери.

Я инстинктивно угадал походку слепого. Дверь отворилась, и в горницу вошел старик лет 60-ти, большого роста, в плисовой куртке контадина, со скрипкою под мышкой. Его, под руку, осторожно, вела молодая синьора, недурная собой, в коротком платье, занимавшем что-то середнее между платьем римской паники (щеголихи) второй руки и туники танцовщицы по канату; на ней была поношенная атласная шляпка с измятыми перьями и цветами.

За ними вошел горбун, в транстеверинском костюме. Новая бархатная куртка его было небрежно брошена на левое плечо, голубые панталоны в обтяжку, красный кушак был так широк, что закрывал почти третью часть его маленького туловища, в черные длинные пейсики было заткнуто по камелии, а шляпа конусом до того заломлена на бекрень, что я решительно не мог понять, каким фокусом она держалась у него на голове. В руке у него была мандолина драгоценной отделки. Одним словом -- по всему было заметно, что этот синьор, не смотря на свое безобразие, не отчаивался понравиться прекрасному полу.

Да он и прав; -- это был всем известный Пьетро Такони, первый игрок на мандолине в Риме.

Слепой остановился посреди комнаты, снял шляпу и громко сказал: "дружище! как же я рад, что наконец мы увидались! т.-е. я хотел сказать; сошлись! я всё еще не привык объясняться как прилично слепому. Ну синьора супруга моя! ведите меня прямо к нему в объятия!

Аббат встал, пожал ему руку, и бережно подал стакан вина. Пока слепой пил за его здоровье -- он грустно смотрел на его открытые и, увы! невидящие глаза.

"Ну, Омирос! как идут делишки? спросил аббат приняв из рук слепого пустой стакан.

-- Так себе, любезный Патито! живем себе припеваючи, отвечал он, смеючись. С тех пор, как я тебя не видал.... опять глупость! я хотел сказал -- не встречал, -- я успел жениться... вот на этой милой синьоре, которая и принесла уже мне наследника.

"Да где ты пропадал?

-- Где? Спроси лучше, куда меня не заносила нелегкая! обошел всю Италию, как, помнишь, во время оно, когда мы с тобой. ..

"Ну хорошо! хорошо! выпьем-ка еще по стаканчику -- да и ступай себе в залу; -- синьоры, я чай, давно тебя дожидаются.

.............................................................................................................................................................

"Это была наша первая скрипка, сказал мне аббат, усаживаясь опять за стол; он играет отлично и с большим чувством, как вы сей-час это услышите.

"Но, когда он еще не был слеп, за ним водился грешок: он беспрестанно заглядывался на сцену. Игра наша до того его занимала, что он забывал нам аккомпанировать, и, часто, бросив скрипку, хлопал в ладоши. Это было бы простительно для второй скрипки, но он, по итальянскому обычаю, дирижировал всем оркестром -- и вы понимаете, что этакие выходки с его стороны мешали ходу пьесы.

"Раз, как теперь помню, давали мою пьесу: Раtitо un imbrogliо (Патито в хлопотах), -- музыку писал сам Мартини. И что ж вы думаете? в самом патетическом месте, когда Арлекин и Коломбина начали петь дуэт: oh рer semрre... дуэт, который мертвого поднимет из гроба -- проклятый Джиджи начал орать: be-е-е-ne! и хлопать так неистово что вся зала лопнула со смеху - и пьеса была освистана.

-- А от чего он ослеп?

"Дело было любопытное! Мы были в Чивита-Веккио, и у Джиджи заболели глаза. Приезжает туда какой-то Индеец, выдававший себя за доктора Султана Типоо-Саиба; а я так имею сильные причины думать, что этот индейский доктор был не кто иной, как известный дулькамара, шарлатан и зубодер ТСфани, который, за разные проделки, был года два на галерах в Порто-Феррайо. Только он рожу мазал кофеем, да притворялся, что не умеет говорить по-итальянски. Нелегкая и сунь Джиджи к Индейцу полечить глаза; дал он ему какой-то примочки; он помочил - лучше! пришел благодарить Индейца, тот даром ему дал еще стклянку -- и уехал, а Джиджи взял, да и ослеп.

"Дело-то в том, что во Флоренции одна богатая и молодая вдовушка влюбилась по уши в нашу первую скрипку, а за вдовушкой ухаживал ТСфани, и ему не удалось и понюхать ее червонцев.

"Теперь вы понимаете, почему я думаю, что Индеец и ТСфани -- одно и то же лице?

...............................................................................................................................................................

А в зале раздавался звонкий голос слепого, которому слегка аккомпанировали скрипка и мандолина; последняя выделывала такие штучки, что просто -- прелесть!

"Он поет куплеты, tutti dа ridere, (все смешные), которые он сочинил по случаю своей женитьбы, сказал мне со вздохом аббат. Эти куплеты ходят по Риму, и вы верно их слышали.

-- Так он и поэт?

"Не только поэт -- но даже импровизатор.

Хохот пирующих беспрестанно прерывал куплеты слепого.

Вдруг инструменты взяли минерный аккорд, и слепой певец жалобно запел о том, как он несчастлив, потому что жена его, при нем, может свободно целоваться с любовником. Тут он перестал петь и спросил sottо-vосе: не целуется ли жена его с красавцем Пьетро!

Я смеялся от души - а старый мой собеседник молча нюхал табак, пил залпом орвьэто, одним словом, был, чтС называется, не в своей тарелке.

Слепой кончил петь, и мы услыхали звук мелких денег, падавших в тарелку.

"С старого друга не смей брать ни байона! Закричал слепой своей жене, которая с тарелочкой в руке показалась в наших дверях. Для него я пел, играл и буду всегда петь и играть даром.

"Прощай, старина! закричал аббат, и продолжал, обращаясь ко мне:

"Если б мой старый Джиджи знал, как он меня не кстати угостил нынче своими куплетами! Я был в отличном расположении духа, и намерен был пощеголять перед вами моим знанием древностей Рима. Я даже, признаюсь вам откровенно, нынче ночью, нарочно для вас, перечел кое-что из Валери и Нибби - а вышло, что Джиджи испортил все дело -- да и вы хороши! пристали ко мне с ножом к горлу; расскажи да расскажи!...

Я молчал и посылал к чорту слепого скрипача, который, совсем некстати, помешал рассказу аббата.

Он сидел задумчиво и машинально гладил кошку. Наше взаимное положение становилось неловким. Он это заметил, протянул мне руку и сказал:

"Оgni rosa ha lа sua spinа, оgni сorро Ка lа suа оmbra!

Эти две пословицы можно перевести одной: человек не без греха.

"Это значит, продолжал аббат, что моя жизнь прошла не совсем безупречно, а кому приятно говорить о себе дурное? Но -- так и быть!... я же обещал.... слушайте - но прежде, выпьемте!