Последний Патито

VI.

"Я родился в Неаполе не от бедных, но честных родителей, как говорят Французы, а от богатых и честных, да ..... с левой стороны. Вы понимаете? Отец мой был каноником в базилике Пантеона, а мать - его экономка, которой он, по смерти своей, и оставил все свое состояние.

"Их давно нет на свете, а потому мы об них с вами не будем распространяться, по старой пословице: dе mortuis nihil aut bene.

"Я воспитывался в Риме, у братьев Иезуитов, и не на медные гроши, так что на 17-м году я лихо выдержал экзамен и поступил в студенты в Пизский университет по отделению словесных и богословских наук. Покойная матушка непременно хотела, чтоб я, по выходе из университета, поступил в духовное звание, чтобы со временем занять место моего отца. Бедная женщина выше этого места ничего и вообразить себе не могла.

"Но судьба готовила для меня другое поприще....

"А славная была тогда жизнь в Пизе! и почти ничего не стоила. Вообразите, что за горницу с освещением, завтраком, обедом и ужином -- мы платили не более 4-х скуди в месяц! и эту сумму платили мы, дети богатых родителей, -- иные жили и на половину; место в оперном театре стоило пол-павла! (25 к. асс.),

"Все это не мешало мне заниматься делом и заниматься им серьезно. Я уже получил степень баккалавра и оставался еще на год в университете, чтобы держать экзамен на доктора богословия и словесности -- вдруг.... любезный казак! своей судьбы не избежишь! -- в наш город приехала труппа странствующих актеров.

"...Я, как теперь, все вижу и вижу до самых мелких подробностей.

"Это было накануне пасхи. Я с приятелями гулял в Кашинах (Парк на берегу Арны.); вдруг, видим мы, по дороге из Эмполи, тянется поезд, который мы давно уже заслышали по скрипу колес, и который тотчас напомнил мне известную гравюру Калота: Цыганский табор.

"Это была труппа синьоры Форкетти, ехавшая в Пизу давать представления на театре Веккио.

"Поезд состоял из пол-дюжины огромных, неподмазанных фур, в одну лошадь, и нагруженных.... Боже ты мой! чем не нагруженных! В них, в беспорядке были наброшены и кулисы, и женщины, и дети, и подушки, и ученые собаки, и кошки, и сундуки, и мешки со всякою дрянью, и музыкальные инструменты-- и чорт знает, чего тут не было! и все это болталось и толкалось при каждом толчке; а на клеенчатых покрышках фур красовались корзины с салатом, яицами, чесноком, -- и клетки с курами, которые кудахтали и драли горло на весь мир.

"Из-за пазухи одного из возниц, усевшегося на оглобле и одетого в изношенный испанский колет: -- выглядывала рожа маленькой обезьяны.

"Мужчины, кто в пальто, потерявшем цвет и форму, кто во фраке, покроя прошлого столетия, а кто в дырявой куртке контадина -- шли около фур, громко разговаривали между собой и хохотали во все горло.

"Один из них, малый, сложенный Геркулесом, ни с того ни с сего, вдруг принялся вертеться колесом по дороге -- и проколесил, таким образом, до самых городских ворСт.

"Это, как я после узнал, был кловн честной компании. Он всегда прибегал к этому средству, чтобы поразмять свои члены, уставшие от долгой ходьбы.

"Впереди ехала двух-колесная одноколка, с клеенчатым навесом, из-под которого выглядывали два женских лица. Одно из них -- было лице самой содержательницы труппы, синьоры Форкетти, моей теперешней хозяйки. Оно нисколько не изменилось, хотя тому прошло более тридцати лет; все также было сморщено и также походило на печеное яблоко.

"Другое личико, выглядывавшее с любопытством из под клеенчатого навеса...

....Тут аббат понюхал табаку и потупил глаза.

"Хоть убейте меня, сказал он помолчав, а я не могу решиться выговорить ее имени - язык не слушается!...

"Знаете ли что? Так как она была примадонною труппы и играла роли Коломбины -- то и станемте называть ее Коломбиною....

"Ей тогда было лет шестнадцать, и, когда после играла здесь на театре мальтийских кавалеров -- то все пайны провозгласили ее первой красавицей Рима; а здесь, сами вы знаете, красавицам и счету нет -- и одна другой лучше.

"Покойная матушка, не смотря на небольшую слабость, единственную в своей жизни, была старуха набожная, и воспитала меня в правилах веры и целомудрия. Добрый ли ангел мой хранил меня от греха, или в исполнении твердой воли я находил наслаждение -- только, смешно сказать, -- когда я в первый раз увидел Коломбину, -- а мне тогда было за двадцать, -- я был чист и непорочен, как -- как голубь.

"Если скажу вам, что, с первого взгляда на Коломбину, я влюбился в нее по уши, я не солгу. ЧтС со мной сделалось? я и сам этого не знаю и пересказать не могу.

"Не выпить ли?

Он призадумался, погладил машинально кошку и произнес со вздохом: Fаtum!

"Эта встреча решила мою участь. Коротко сказать, я бросил университет, почти вовсе не писал к матушке, а если и писал - то лгал: хорошего про себя нечего было сказать... Да и когда писать было? все торчал за кулисами, да любезничал с Коломбиной, да писал для нее роли, а иногда и сам, под маской Арлекина или Пульчинелло, играл на сцене -- и производил фуррор. Но этим фуррором я был обязан не столько врожденному таланту моему, сколько крепким рукам и звонким голосам университетских товарищей, которые все любили меня.

"Так прошел целый год. Матушка, узнав от добрых людей, чем я занимаюсь, скончалась с горя, оставив бедным все свое движимое и недвижимое.

"Мне пришлось плохо; хоть жизнь в Пизе, как я вам говорил, и очень дешева, да ресурсы мои истощились на покупку для Коломбины цветов, конфект и атласных башмаков, которые я нарочно выписывал из Флоренции от первого мастера.

"Странная была эта женщина! я никогда не мог разгадать ее хорошенько. Бывало, после представления, войду к ней в ложу, она бросится ко мне на шею как ребенок, и ну меня обнимать, и слезы на глазах.... Саrinо miо! Аnimа miа! дай я тебя поцелую в твой умный лоб, за роль, что ты нынче написал для меня....

"ЧтС со мной тогда делалось - и пересказать не сумею. Уйду, бывало, к себе, запрусь, брошусь в постель, уткну нос в подушки -- и проплачу всю ночь, да так сладко, так сладко, что у меня и теперь, как вспомню об этих бессонных ночах, слезы навертываются на глазах.

"А иногда приду к ней, (жила она с хозяйкой труппы), и не глядит на меня, а взглянет, то как будто взглянет на нашего режиссера, которого никто из нас в грош не ставил. Хоть бы дулась на меня! и того не было. Чорт знает, чтС такое!

"Так прошел еще год. В университет я и носу показать не смел. Старые проффессора мои и хорошие студенты смотрели на меня с презрением, не с презрением, -- я бы этого не перенес, - а с каким-то унизительным сожалением. Diamini! как это было скверно!

"Оставались, правда, у меня кой-какие старые приятели, да и те рассчитывали на мои последние паоли -- а паолов-то оставалось не много, да и вперед получить их не предвиделось.

"Переехал я жить куда-то в погреб, где и летом было так сыро, что у меня под кроватью росли грибы.

Дело становилось неловко.

"Я подумал, подумал -- да и выдумал: Вe оr nоt tо bе? И в один прекраснейший вечер, гуляя с Коломбиной в Кашинах, на берегу Арны, где она очень глубока и быстра (а я плавать не умею)-предложил ей мое сердце и руку....

"Надо сказать правду: она не была корыстолюбива; знала, что я нищий, и все таки не отказалась выйти за меня за-муж с условием, чтоб я окончательно пошел в актеры и сочинял для ней роли.

"Поздно ночью я привел ее домой. Старушка хозяйка обняла нас и благословила от души. На другой же день, -- мы были обвенчаны в церкви Св. Магдалины, которую по справедливости называют самою красивою церковью во всей Италии - и, с этого дня началась для меня новая жизнь.

"Меня перестала трепать сердечная лихорадка, которая ни днем, ни ночью не давала мне отдыха. Я стал спокойно счастлив, и, взглянув в первый раз на жизнь серьезно, я снова и соn аmоre принялся за работу; только я дал ей другое, исключительное направление: я начал изучать историю театра, и решительно посвятил себя драматическому искусству. Товарищ мой, покойный Мартини, помогал мне своими советами; он занимал у нас роли арлекина, и, сверх этого, был нашим постоянным маэстро ди капелла.

"Я уже говорил вам вчера, что в мое время на арлекинаду смотрели иначе, чем смотрят теперь. Многие думают, что она не, что иное, как балаганный фарс, парад, которых очищенный вкус нашего века вынести не может.

"Это жалкое заблуждение.

"Арлекинада есть чисто-народная итальянская комедия, которая соединила театр древних с нашим новым театром.

"Потрудитесь прочесть собрание комических итальянских пьес, за два последние столетия, изданное Геральди -- сколько ума! сколько оригинальности, сколько таланта! -- и как бессовестно черпают из этого собрания наши нынешние драматурги.

"В мое время актер должен был быть вместе и актером и поэтом и импровизатором. Автор, большею частью, писал только канву пьесы и постепенный порядок явлений (сценарио).

"Актеры сами довершали остальное. Фиорелли, Доминик, Бeртинацци, Мартини были неподражаемы в этих импровизированных пьесах.

"Пускай-ка нынче, наши лучшие актеры попробуют сыграть, хоть самый ничтожный водевилишка, без другого пособия, кроме сценариа, повешенного за кулисами!

"Сколько требовалось знания сцены, сколько присутствия духа, сколько ума, чтобы не впадать беспрестанно в аффектацию, и, предавшись всем капризам своего вдохновения, -- не выйти из предназначенного сценариом положения, и тем не повредить ходу и развитию интриги.

"Геральди уверяет, что первое представление Мольеровой комедии: Limрromрtu de Versailles -- было дано по одному сценарио, по примеру итальянских актеров, игравших тогда на театре С.-Лаврентьевской ярмарки -- и сошло с рук так неудачно, что было ошикано в присутствии самого короля, который так любил своего Мольера. Уже впоследствии Мольер из этого сделал образцовое произведение.

"А холодный Гримм говорил: если вы хотите знать, кто у вас в Париже лучшие актеры, я вам не назову ни Лекеня, ни мамзель Клерон -- а пошлю вас посмотреть на Камилла и актера, который играет роли Патита в театре С.-Лаврентьевской ярмарки. - Вот так актеры! . . . .

...............................................................................................................................................................

"Я нарочно так долго распространялся об арлекинаде, чтобы отдалить рассказ о моей катастрофе. Вы уже верно догадались, что в моем рассказе не без катастрофы?

"Но, прежде чем приступлю к ней-я вас попрошу со мной чокнуться.

"Не вышей я этого стакана орвьэто, я бы, право, не досказал вам моей истории! Теперь, как будто стало полегче на душе и я продолжаю:

"Прежде женитьбы моей, я мало знал Италию, но, прожив два года в Пизе - на третий труппа снялась с лагеря, и пустилась странствовать. Уверяю вас, что от Пьемонта до Калабрии не было городка, в котором бы мы не давали представлении.

"Я был молод, счастлив, и кочующая жизнь пришлась мне по сердцу. К тому же, и вы, я думаю, испытали над собой влияние нашего итальянского неба? От него так и веет -- не сладким ветерком, как говорит Гёте -- а благодатною беспечностью и ленью. Заботы о будущем редко терзают нас. -- Все мы, и бедные и богатые, живем, как говорят Французы: аu jоuг -- le jour.

"Вот и приехали мы в Сиeнну. Вы были в Сиeнне?

-- Был.

"Дивный город!

"Гонфалоньер города (голова) уступил нам, на площади Гран-Дука, большой театр, который выстроен над городской тюрьмой. Место центральное, сцена огромная, декорации великолепные.

"Для открытия нашего театрального сезона я написал либретто; Тайный брак или любовь в колодце. Мартини положил на музыку, публика была в восторге. Я сам видел в партере одного аббата, который, для вящаго шуму, снял с себя башмаки и ими аплодировал. Нас забросали цветами, и, к концу спектакля, под театром поднялся такой рев, такой вой, что волосы у меня поднялись дыбом: это каторжники нам аплодировали. А бедный Джиджи, уронив в попыхах своего страдивариуса, разбил его в дребезги, отбил себе ладони и охрип крича: bе-ее-nе!! до того, что за ужином слова не мог проговорить.

"В Сиeнне мы пробыли несколько месяцев; в кассе всегда были деньги; жена моя, Мартини и ваш покорный слуга, постоянно производили фуроре, одним словом -- все шло как по маслу.

"Вдруг заболей у нас кловн! тот самый, что, для размятия усталых своих членов, вертелся колесом. Надо вам сказать, что в мое время итальянская комедия никогда не могла обойтись без кловна. Бедный малой неудачно выкинул sаltо mortale (смертный прыжок), и чуть не переломил себе спинной хребет.

"На другой же день, чтоб занять место больного клoвна, отъявился к нам один синьор...."

Тут старик опять призадумался, - вдруг хлопнул кулаком по столу, вскочил со стула и начал шагать по горнице; кошка в испуге также соскочила на пол и принялась ходить за своим хозяином.

"Странное дело! сказал он наконец, садясь опять за стол, и наливая, дрожащею рукою, вино в стаканы. -- Тому уже очень давно.... а вся моя старая кровь так и закипит в жилах, когда вспомню об этом человеке!

"И его не могу решиться назвать по имени - и его назовем -- хоть кловном...

"Он был, чтС называется, писаный красавец - сложен как Антиной, с лицем антично-правильным, но без всякого выражения, как лица почти всех статуй древнего резца -- да он и был простоват.

"Старый наш кловн удачно выполнял роли арлекинов, Мартини становился стар, и, уступая ему эти роли, сам играл роли Пульчинелло, которые не требуют большой развязности. Вот и этот новичок вздумал сунуться в арлекины, и был бы непременно освистан, если бы не выкупал своих умственных недостатков удивительными прыжками и разными гимнастическими выходками.

"Вот раз, играли мы пьесу Доминика: Возвращение Патита из Индии, пьесу старинную, но превеселую, которую публика всегда принимала с восторгом.

"Патито возвращается из-за моря, оставив воспитанницу свою Коломбину под надзором слуги своего Пульчинелло. Само собою разумеется, что, во время его отсутствия, Арлекин, под разными переодеваньями, ходит в дом Патита, и любезничает с Коломбиною. Перед самым приездом Патита, Арлекин вздумал залезть в мешок и лечь посереди улицы. Пульчинелло натыкается на мешок, думает, что в нем сокровище, взваливает его на плечи и вносит в дом.

"Я, по обыкновению, играл Патита, и явился на сцену к самой развязке. Появление мое встречено было, также по обыкновению, громким рукоплесканием партера и воем наших подземных слушателей.

"В этот вечер, я был чрезвычайно в духе, и, вместо того, чтобы, после короткого монолога, войти в дом и вытащить оттуда Арлекина за ворот и накормить его пинками как следовало -- я вздумал позвать на сцену Пульчинелло, чтобы импровизировать с ним комическую сцену.

"Мартини был также в ударе.

"Незаметно напали мы с ним на тему обманутых мужей, (говорите после этого, что предчувствие -- вздор!) друг перед другом мы щеголяли лазигами, остротами, импровизировали даже куплеты, словом, мы никогда так дружно и так удачно не играли, как в этот раз.

"Но всему бывает конец. Боясь пересолить, я подмигнул Мартини, дал ему звонкую пощечину, он бросился бежать от меня со всех ног - а я, преследуемый оглушительными плесками и сердечным хохотом, упоенный успехом, подошел к двери своего дома и начал в неё стучать, вот самого этого палкою -- мне, никто не отвечал: так следовало в пьесе.

"Это подало мне повод к новому, также очень удачному импровизированному монологу. Наконец, я вышибаю картонную дверь кулаком, и дуя на пальцы, выхожу за кулисы.

"Там вижу, идет страшная суматоха; долго я ни от кого не мог добиться путного слова, а сцена, не забудьте оставалась пуста; все бегали, суетились, и, чтС меня более всего поразило, все говорили громко, чтС у нас строго запрещается.

"Уж не пожар ли? подумал я.

"Вдруг Мартини бросается ко мне на шею и говорит, задыхаясь от усталости:

"Удрали!

"Кто?

"Жена твоя с клоном!

"Что-о? куда? за чем?

"Куда? чорт их знает куда, а зачем -- ты сам понимаешь, дружище. Только теперь не время падать в обморок, потолкуем об этом после. Они удрали в почтовой карете в то самое время, как мы с тобой там славно отличались на сцене. Чорт их теперь догонит! да и пускай улепетывают!... Но... слышишь как в партере стучат? надо спасать честь труппы, идем и соврем что-нибудь. Ведь не в первый раз, никто и не заметит!

"Ноги у меня подкашивались, я чуть не упал. Мартини не дал мне времени образумиться, схватил меня за плечи, повернул к кулисе лицем, дал пинка -- и я снова очутился на сцене.

"ЧтР я там говорил, уж этого не помню. Узнал я после, что сначала все помирали со смеху, а кончилось тем, что из лож начали выносить дам, и весь партер плакал на взрыд....

"В ту же ночь, как следует, я занемог жестокою горячкой. Добрая хозяйка труппы ходила за мною как за сыном. Провалялся я месяца два, и, признаюсь вам, не хотел и выздоравливать; к -- чему?...

...............................................................................................................................................................

"Вот моя история и приведена к вожделенному концу, и за это следует нам выпить.

"Да! я, кажется, обещал вам рассказать и о том, чтС и после катастрофы со мной приключилось? а в самом то деле, после со мной ровно ничего не приключилось.

"Сцена мне опротивела, и я решился оставить ее навсегда. С несколькими пиастрами в кармане и с котомкой на плечах, которую старая директриса сшила мне на дорогу из клеенки, покрывавшей прежде известную мне одноколку, я отправился в Неаполь.

"Хотелось умереть на родной стороне.

"Там, старые знакомые моего отца приняли меня как собаку, а капуцин, душеприкащик моей матушки, так удачно распорядился, что, в одну прекрасную ночь, сбиры отвезли меня в Кастель дель-Уoво, где и продержали меня около года на пище Св. Антония. Там я поседел, и сгнил бы непременно, если б не отец кардинала Г*, мой старый школьный товарищ, который взял меня к себе на поруки.

"Долго спустя узнал я, что падре капуцин взвел на меня перед буон-говeрно (полиция), что будто бы я отчаянный карбонар.

"Скажите пожалуйста; похож ли я на заговорщика, я, который от роду не брал газет в руки?

"Прошло несколько лет, и я преспокойно жил в Риме, в доме моего старого товарища кардинала, в звании библиотекаря, как вдруг получаю, из нашего посольства в Лондоне, метрическое свидетельство о смерти жены моей. Она умерла в.... в не очень-то хорошем доме, брошенная синьором кловном, который женился на какой-то пребогатой мисс и ударился в спорт.

"Все это было в порядке вещей.

"Тут я, не думая долго, вступил -- в духовное звание.

"Раз, в Дженесано, куда, по старой страсти к искусству, я ездил на ярмарку посмотреть арлекинаду, я встретил старую мою директрису. Ее дела шли плохо: Мартини умер в госпитале в Венеции, старый кловн, переломив себе где-то ногу, занимал место режиссера, новая Коломбина была дурна собой, глупа и пела в нос.

"Я уговорил старушку бросить ремесло, и на скопленные деньжонки нанять домик в Риме, отдавать его в наймы и жить синьорой. Старый товарищ мой Г* умер, мне захотелось опять пожить на свободе, я и переехал к старой моей хозяйке, работаю по душе, вожусь со старыми фолиантами -- и счастлив как царь; одним словом: живу себе и не тужу.... а иногда, вот хоть, напр., теперь, выпив фляжку орвьэта, спрашиваю себя: чего бы такого недоставало мне, и чего бы такого пожелать?... одного разве.... забвения...."

* * *

Года четыре тому назад, во Флоренции, за завтраком в каффе Доне, я прочел в журнале Lа Rivistа следующую статью: "Наполь. В настоящем году, на конгрессе ученых по части Археологии и Эстетики, недоставало нашего соотечественника, известного изыскателя древностей, аббата К. П.

" Он скончался в больнице С. Джакобо в декабре месяце, от Lesione сori, болезни, которая была следствием его беспрерывных ученых трудов"

М. Бибиков,

Москвитянин, Том 1, No 1, 1854г.