Повесть о днях моей жизни - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Иван Егорович Вольнов (ч. 5)

-- Я уж и от себя что-нибудь прибавлю,-- проговорил он.-- Ведь не в одной деревне людям плохо... Я вот жизнь прожил, а не видал радости...

-- Пиши, деда, пиши и ты,-- прошептал Лопатин.

Неудачи облепили нас, как паршь голодную собаку. Над нами смеялись, грозили полицией, с бранью выгоняли из квартир, вздыхали, многозначительно переглядывались, а мы, как шальные, ходили из улицы в улицу, из двора во двор: искали студентов. Взятые из дома деньги вышли, хлеб ели не досыта, отравой въедалось в душу сомнение: нам ли за это дело браться?..

Я стал, неразговорчив, по малейшему поводу трясся и сучил кулаками, ночи напролет не спал,-- измучил Лопатина.

На шестой день странствований, вечером, по пути на вокзал, где мы устроились с бесплатной ночевкой, на перекрестке двух улиц мы встретили Осипа Поддевкина. Поддевкин шел по улице, часто нагибался к мостовой, будто отыскивая окурки, а на самом деле сгребал конский навоз и, крадучись, бросал его в почтовые ящики.

-- Это ты что же выдумал? -- спросил я, разглядев его занятие.-- Тебе за это башку проломят!

Он прищурил маленькие белобровые глаза, ехидно кривя рот.

-- Я вот сейчас с Марьевского моста швырнул в прорубь собачонку купчихи Усовой, за это тоже башку проломят?

Плоскогрудый, со втянутыми грязношафранными щеками, поросшими колючей щетиной, большеголовый, он широко расставил свои кривые ноги в стоптанных галошах, откинул на крестцы полы желтенького ватного пиджака, подперся руками в бедра.

-- Я, может, нынче архиерею дерзил, ну? -- Поддевкин оттопырил сковородником губы.-- Вы знаете, кто есть Осип Аверьянович Поддевкин? Что? Я, может, с Николай Иванычем -- студентом -- печатал все дни запрещенные листки!

-- Про что, милачок, про что ты? -- подпрыгнул, хватая его за руку, Илья Микитич.-- Про какого ты Миколая Иваныча? Где он?

-- Цыц! -- крикнул на него Поддевкин.-- Нишкии. Это дело запрещенное!

Он петухом налетел на Илью Микитича -- нос к носу; как крылья, расставил красные руки.

-- Может быть, вы переряженные крючки, чего у меня выпытываете? Не вижу по харям?

Осип запахнул пиджак, оправил барашковую шапку, круто обернулся к нам спиной.

-- Идите своей дорогой, а я своей.

-- Этого оставить нельзя! -- испуганно завопил Илья Микитич, хватая Поддевкина опять за руку.-- Расскажи, пожалуйста, кто это Миколай Иваныч! Мы тебя без этого не отпустим!

Осип Аверьянович вспылил.

-- Ну, студент! Ну, подметные письма печатал!..-- вытянув шею, задергал он подбородком; как челнок -- вверх и вниз заходил его острый, искусанный блохами кадык.-- Ну, не признает начальства!

-- Где он, Ося? Где? -- тормошил Поддевкина задыхающийся Лопатин.-- Эко, господи!.. Насилушку наткнулись!.. Где он, голубеночек?..

-- Вы, видно, тоже из таких? -- равнодушно спросил Поддевкин, глядя куда-то поверх наших голов.

-- Из их же! Из их же! -- воскрикнул Лопатин.-- Говори скорей, где Миколай Иваныч? Другу неделю его ищем...

-- Посадили его онамедни в каменный мешок,-- с удовольствием ответил Осип.-- К тройному расстрелу поведут... Ну?

-- Постой, не ври, это ты следы заметаешь! -- завизжал Лопатин.-- Коли намекнул, досказывай, а то у нас с тобой драка будет... я человек горячий!..

Илья Микитич уже тряс Поддевкина за "жабры".

Мимо проехал водовоз.

-- Будошника-то сзади разве не видите? -- спросил он, вытираясь полою полушубка.-- Он вас сейчас помирит.

-- Николай Иваныча теперь не достанете,-- сказал Осип, когда мы спрятались от будочника за угол,-- Был, да сплыл... А если вам надо таких, ищите по ночлежкам -- там всякий народ водится... Это неправда, что я был в одной компании с ним.-- Поддевкин усмехнулся.-- Не взяли они меня через характер: по пьяной лавочке я хуже свиньи...

Помолчав, он глубоко надвинул на лоб шапку, опустил красивейшие девичьи ресницы, так не подходившие к его цыганскому лицу, махнул рукой.

-- Уходите-ка, друзья, от меня к черту, да право!.. Вы, может, в самом деле переодетые крючки!..

Заложив руки в карманы, не попрощавшись, широко зашагал, хрустя снегом, по пустынным улицам пригорода.

Большая станционная зала, где мы с Лопатиным устроились, прокопченная гарью, с удушливым запахом пота и дыма, с паутиной по карнизу и высоко подвешенными газовыми рожками, была битком набита народом. Ехали в отпуск солдаты, мужики-белорусы в Сибирь, мастеровщина, шахтеры. Все это беспорядочными, скверно-пахнущими серыми кучами разбросалось на заплеванном асфальтовом полу, покрытом мусором, окурками, лоскутками бумаги, обсосанными селедочными головками, галдело, плакало, молилось, со свистом и хрипом кашляло, не в меру громко гоготало. Как пастух среди овец, меж узлов, постелей, сундуков, корзин, спящих детей и женщин, мирно беседующих групп ходил русый красавец жандарм в белых перчатках.

Закусив, мы выбрали себе место в углу; приглядевшись к соседям, начали совещаться о том, что делать завтра, куда пойти, кого спросить. Встреча с Осипом, его рассказ про Николая Ивановича, даже не самый рассказ, а его последние слова, что студент не один, что в городе есть еще люди, подобные ему, окрылил нас, раздул слабую искорку веры в живой огонек. Ласково поглаживая меня по плечу, Илья Микитич, наклонившись, шептал:

-- Ничего, Петрович, не дается без труда... Другой раз дуешься, дуешься, того гляди -- пупок лопнет!..

-- Он вот говорил: по ночлежкам надо искать... Там будто бы того... Мы завтра туда?

-- Видишь ли...

В это время лежавший сзади человек в вылинявшем картузе и бобриковом пальтишке, из-под которого виднелась серая сарпинковая рубаха с тесемками вместо пуговиц, с виду лет двадцати семи, потрогал его за руку.

-- Товарищ, у вас нет ли спички?

-- Я не курю,-- сухо ответил Илья Микитич.

Человек поднялся и попросил спичку у солдата.

-- Товарищем меня обозвал,-- подмигнул Лопатин.-- Спасибо, денег с собой нет, а то, по-товарищески-то, обчистил бы, лахарь!..

Илья Микитич знал, что я курю и что у меня вышел табак. Помявшись, взглянул украдкой несколько раз на соседа, не вытерпел:

-- У вас, извините, нет ли лишней штучки для Петровича?

Он кивнул на папироску, потом на меня.

-- Добились мы с ним, даже на табачишко не уберегли...

-- Есть,-- с готовностью ответил тот.-- Пожалуйста.

Разговорились. Видим: парень сметливый, балагур, с головой. Рассказал нам, что из Питера, слесарь, ждет пересадки пятый час, зовут Платон Матвеич. Блестя темными выпуклыми глазами, неожиданно спросил Лопатина:

-- Почему вы засмеялись, когда я вас назвал товарищем?

Илья Микитич неловко завозился на своей сибирке, стал отнекиваться.

-- Нет, в самом деле почему? -- напирал Платон.

Тогда Лопатин сказал:

-- Чудным мне это показалось: видимся в первый раз, а вы на меня -- товарищ!.. Какой же, думаю, я товарищ?..

Незнакомец засмеялся.

-- Первейшие товарищи! -- воскликнул он.-- Оба голодны, спим на полу, в грязи, обоих могут выгнать отсюда, а почнем артачиться -- накладут в загривок. Чем не товарищи?

-- Это верно, браток,-- привскочил Илья Микитич.-- Слова твои, если хочешь знать правду,-- золото!.. Житья нам нет путного!..

Чем дальше говорил наш новый собеседник, тем увлекательнее. Пропало к нему недоверие. Пошептавшись, мы сказали:

-- Обожди-ка, слушай: ложись к нам в середку и рассказывай, будет сподручнее. Не ровен час, какая-нибудь собака подслушает...

-- Не из одной ли он компании с Николаем Иванычем, поласковее будь,-- предупредил я Лопатина.

Слесарь перелег к нам в середину и стал говорить о жизни на заводах, но мы перебили:

-- Это мы, друг, знаем: сами хватили горячего до слез!.. Расскажи, что делать?..

И мы передали ему свои похождения. -- Так, ребята, нельзя! -- со смехом воскликнул рабочий.-- Вы могли весь коленкор испортить... В ночлежки! Зачем вас идол понесет в ночлежки?.. К адвокатам на какой-то рожон шлялись!..

-- Как же, Платонушка, быть-то?

-- А вот надо сообразить: дело не шуточное... Взяли список товарищей-то от адвоката? Нет?.. Ведь вас же слопают! Надо секретно!.. Эх вы, гуси-лебеди!.. Надо обмозговать...

Утром он свел нас в трактир, напоил чаем и посоветовал ехать домой.

-- Недели, через две получите письмо: приезжайте, дескать, лыки покупать. На вокзале вас встретит человек в поддевке, спросит: "Вы откуда?" Скажите: "Осташковские, знакомые Платона". Будьте с синими платками под шеей. Дальше все само собою оборудуется.

Достав кошелек, слесарь подал три рубля денег на дорогу.

-- Как же так? -- растерялся Илья Микитич.-- Небось последние?

-- Последние не отдал бы,-- сказал он.

Илья Микитич повертел в руках кредитку, поглядел на меня: как ты, дескать, Иван, думаешь? Сложив ее вчетверо, осторожно положил на стол.

-- Оторопь берет, Платонушка! Может быть, ты жулик?

Рабочий нахмурился, искоса поглядел на Лопатина.

-- Не глупи,-- просто сказал он.-- Язык крепче держите за зубами, занимайтесь делом, деньги -- чепуха!

Шагая рядом с вагоном, Платон Матвеич уже ласково улыбался нам.

-- Счастливой дороги!

Галкин встретил нас сурово.

-- Вы чего-то, робятушки, долго прохлаждались -- али неудача?

-- Не совсем,-- сказал Илья Никитич, подмаргивая мне.-- Собери товарищев: доклад скажем.

Когда мы сообщили о всех злоключениях и подошли к истории с Платоном Матвеичем, шахтер не вытерпел:

-- У нас тут без вас тоже случай вышел...

-- А ты слушай похождения! -- закричали на него.-- Об этом после!

-- Боюсь, кабы не забыть.

-- Да не тебе, что ли, говорят? Вот балда! Успеешь!

-- Колоухий, ты мне тогда напомни!

-- Петра-а...

Рассказ о петербургских январских событиях, переданный со слов рабочего, произвел на слушателей потрясающее впечатление. Галкин, мать и Настя плакали, а остальные сидели убитыми.

-- Бросьте, милые, булгатиться,-- запричитала старуха,-- кабы и вам эдак не всыпали...

-- Типун ти на язык! -- цыкнул Прохор. Возбужденный, с красными глазами, он крикнул нам: -- Надо сейчас же чего-нибудь с урядником сделать. Так нельзя оставить.

-- Делать с ним ничего не надо,-- сказал Колоухий,-- толку от урядниковой смерти, как от клопа смеху... Окромя всего прочего, он нам никакого зла не принес...

-- Понимаешь ты, чертово отродье! -- налетел на него Петя.

-- Да уймись же, Петра, что ты всем глаза царапаешь! -- схватил его за руку Богач.-- Остынь...

Дольше всех возились с маньчжурцем: он лотошил, горячился, сыпал, как горохом, бранными словами, но и его кое-как успокоили.

-- Душа у меня не терпит... в ее все равно отравы влили...

Неожиданно всех удивила Настя.

-- Храбрец,-- обратилась она к брату,-- вы теперь и так на примете: Ваня, ты и этот вот -- разновер-то.-- Она указала на Лопатина.

-- Ну, и что ж из этого?

-- А то, что случись какая беда, на вас первых ткнут пальцем. Кто же дальше будет стараться?

-- Свои же и продадут. Это она правильно!

Вся пунцовая от смущения, от непривычки говорить равным голосом с мужчинами, от волновавших ее мыслей, девушка глядела своими добрыми серыми глазами в лицо Прохора, склонив русую голову набок.

-- Кто-нибудь найдется! -- буркнул маньчжурец,-- Свет не без добрых людей...

-- А ты мне укажи! -- настаивала Настя.

-- Штундист может! Можешь, Паша?

-- Не знаю... Если больше никого не найдется, могу,-- выдергивая из полы шерсть, низко склонившись к лавке, отозвался тот.

-- И народ собирать, и слова им говорить, и бумаги искать в городе...

-- Нет, я вон -- про что Прохор...-- тихонько вымолвил он.-- Урядника если.

-- Ему про Фому, а он про малиновый куст! -- досадливо махнула девушка рукой. -- Ты, шахтер, можешь?

-- Я? Я все могу! -- ответил Петя.

-- Ой ли?..

-- Все... У меня сердце от безделья лопается, а вы -- тары-бары, четыре пары... Слов хоть отбавляй, а дела ни на собачью слезу... Попов насобирали... в библии глядят...

-- Кто же еще есть? -- спрашивала Настя брата.-- Рылов -- молодое бя, сам не согласится в чужой пехтерь лезти, дядя Александр Богач -- малограмотен, у Колоухова -- семейство, мое, бабье дело -- тоже сторона... Кто еще?

-- Ну, ну, вали!..-- пристально вглядываясь, будто в первый раз различая ее настоящее лицо, одобрительно шептали мужики.

-- Вот вам и ну! Сами знаете, что надо, мне вас не учить...

Словно опомнившись, или проснувшись от сладкого сна, или испугавшись своей смелости, Настя еще больше зарделась и оборвала речь.

-- Хоть бы ты не лезла, мокрохвостая! -- опять заскулила старуха.-- Прешь дуром не знам куды!.. Чего-ка тебе, робенку, надоть?..

-- Мать,-- сказал ей Прохор,-- чужого человека я оконфузил бы до смерти, убей меня бог!.. Чего ты, зуда, зудишь? Чего тебе не сидится смирно?.. Мать, уйди от греха в чулан...

Губы у него затряслись. Старуха, наклонившись под шесток, начала заботливо сгребать золу в старое ведро.

-- Какой вострый,-- через значительный промежуток времени стала набирать она себе под нос: -- "Мать, поди в чулан"... На холод-то!.. Сидит-сидит, да и выдумат, чего не след... "Поди-ка в чулан..." Что ли, сейчас троица?..

Настины и наши доводы были основательными, возразить Галкину было нечего. Побарабанив пальцами по лавке, поглядев в промерзлое окно на улицу, ни с того ни с сего набросился на нас с Ильей Микитичем.

-- Почему вы, идолы, не прихватили с собой Платона Матвеича? У меня с ним должен быть сурьезный разговор по этому случаю. Почему он к нам не приехал?.. Деньги у человека брать руки не отвалились, а к себе позвать -- язык отвалился?..

-- Погоди-ка, парень, у нас адрец его есть,-- нашелся Илья Микитич.

-- Есть? -- обрадовался Прохор.-- Ну, и то хоть хорошо! Я ему нынче же напишу большое письмо, чтобы ехал в гости... Кстати, вас отругаю за ротозейство...

Илья Микитич обратился к шахтеру:

-- Про какую ты новость обмолвился, Петрушка?

Шахтер, осклабившись, ответил:

-- У нас тут пилатовская баба на днях черта родила... А-а, будь она трижды проклята, собака!

-- Чего ты городишь, пустомеля? -- рассердился Лопатин.

-- Ну, ей же богу! Весь в шерсти, как стерва, а голова человечья: уши, ноздри, голубые глаза...

Мы в недоумении переглядываемся, остальные ржут. У Рылова даже выступили слезы на глазах.

-- Слова его, робята, верны,-- поддержал Богач шахтера.-- Поп крестить не хочет чудину: "Ты, бат, видно, с лешим спуталась на старости, негодная блудница?.." Баба крестится на всех богов, что от мужа, а он: "Леший -- тебе муж, волчья отрава!.."

XII

На Парфена и Луку было получено письмо из города, на Федора Стратилата мы с Микитичем ездили туда, а три-четыре дня спустя по всему Осташкову читали листки.

В городе нас встретили очень приветливо, особенно стриженная по-солдатски барышня: не знает, на какое место посадить, надоела даже. Вместе с нею жили два человека: один из них, одетый в поддевку, продавал нам на вокзале лыки.

Когда мы рассказывали, с чего и как зародился в нашей деревне кружок, молодые люди ласково улыбались, барышня прыгала на стуле, громко хлопая в ладоши, Прохору велела передать поклон.

-- Интересно бы повидать его!..

Потом нас посадили вместе с собою обедать -- каждому в особой посуде, потом -- чай пить и все уговаривали:

-- А вы кушайте, пожалуйста... Не стесняйтесь!..

Зашла речь о подложных бумагах. Над ними посмеялись.

-- Вы кто же будете -- студенты? -- спросил я у барышни.

-- Это ты, Петрович, к делу,-- просиял Лопатин.-- Об этом надо узнать в первую голову!

-- Нет, я не студентка,-- ответила барышня,-- я уроки даю, а они вот,-- она указала на молодых людей,-- студенты.

Илья Микитич впился в нее глазами.

-- Это верно?

Барышня рассмеялась.

-- Почему же нет?

-- Нам надобно студентов,-- опустив глаза, сказал Лопатин.-- Петрович вот говорит, что в городах, только студенты до нас жалостливы, а остальные -- хоть бы пропали, и то не беда... Если, к слову, вы не студенты, мы искать обязаны. Говорите по совести, чтобы как перед богом...

Он покраснел, смутился.

-- Бог е знает... По лицу вы -- хорошие, а, между прочим, в чужую душу не залезешь...

-- Честное слово, студенты! -- воскликнула барышня.

-- Студенты, студенты! Товарищ говорит правду,-- подошел к нему один из молодых людей, тот, что нас встретил.-- Эх, вы, Фома неверующий!.. Хотите спросить у хозяйки?

-- Что вы! Бож-же сохрани!.. Ни за какие тыщи!..-- испугался Лопатин.-- Я вам верю!.. Я -- чтоб крепче было!.. Простите меня.

Когда дело уладилось, я спросил:

-- Расскажите, пожалуйста, что за фальшивые бумаги ходят по народу?

-- Таких бумаг нет,-- сказал мне второй парень, постарше. Он все время молчал, приглядываясь к нам через очки. -- Это выдумка.

-- Чья?

-- Н-не знаю... Может быть, сами же мужики выдумали.

Поднявшись с постели, на которой он сидел, парень вышел из комнаты.

-- Сурьезный,-- подмигнул Лопатин.

-- Да, фальшивых бумаг нет,-- подхватила барышня,-- есть дурные газеты...

-- Газеты нам ни к чему... Газет мы можем у мальчишек накупить... Нам надобны бумаги...

Очкастый -- Дмитрий, войдя в комнату, подал нам два продолговатых листика, говоря:

-- Вот прочитайте: сами увидите...

Усевшись в углу в другой комнате, мы просмотрели с Ильей Микитичем данные бумаги. С первых же строк у нас захватило дух от смелых слов. Каждому хотелось первому прочесть листки, мы вырывали их друг у друга; Лопатин разгорелся, ноздри у него раздувались, как у лошади, стал заикаться, трясти козлиной бородой...

Выйдя к студентам, мы сказали:

-- Фитки -- настоящие... Спасибо, дай вам, господи, здоровья!..

Илья Микитич обхватил барышню за голову, целуя ее в стриженую макушку, лезет целоваться к студентам. Те целуются, не брезгуют.

-- Давайте таких бумаг много! -- заявил Лопатин.-- На всю губернию!..

-- Есть еще лучше,-- ответила барышня.-- Вам, товарищ, понравились? -- обратилась она ко мне.

-- Да,-- смущенно сказал я.

Награждая нас листками, она предупредила, что, если мы попадемся с ними полиции, нас посадят в тюрьму, будут судить, хлопот не оберешься. О тройном расстреле, про который говорил нам Осип, умолчала.

-- Не боитесь?

-- Боимся, барышня, как не боимся! Один черт тюрьме рад... Что же делать?.. Будем действовать насколько осторожно...

Парни научили прятать листки под рубашкой -- на голом теле.

-- Если будет надобность, снова приезжайте.

Илья Микитич, усмехаясь, говорил им:

-- Теперь будем вас сильно тревожить. Рады не рады, а не открутитесь. Будьте здоровехоньки, соколики!..

-- Что-о? -- опять тревожно встретил Галкин. -- И нынче один адрец привезли?

Микитич перебил:

-- Пошто человека вводишь в грусть?

Попросив Настюшку отвернуться, мы вытащили целый ворох листков и книжек.

-- Беги за народом! -- завопил Галкин, увидя связки.-- Собирай всех подряд: Колоухого, Лексана Богача, еще собирай Петю-шахтера, Рылова... Бумаги, мол, получены...

-- А не лучше сначала самим разобрать? -- предложил я.-- Узнаем, что привезли, тогда соберем. Времени хватит.

-- Лучше,-- сказала Настя.

Даже старуха вставила слово:

-- Чего ты, шустрый, сразу! Надо толком... Потише-то будто пригляднее выйдет.

Подойдя к столу, она стала щупать корявыми пальцами тоненькие книжечки в цветных обложках, открывала их, внимательно разглядывая, крутила седой головой в замызганном повойнике.

-- Вы, робятушки, не бросайте, которые негодные, отдайте мне стены облепить.

Мы покатились со смеху.

Вчетвером -- Лопатин, Прохор, Настя, я -- мы читали без перерыва весь вечер и всю ночь. Галкин, слушая, выл, стучал по лавке костылями, приговаривал:

-- Все -- истинная правда!.. Все, как в аптеке!..

Настюня слушала молча, а Лопатин счастливо улыбался, изредка вставляя:

-- Вот утэти вот слова похожи на Исаю: "Народ мой..." Хороший, видать, составитель, дай ему, господи, здоровья!.. А утэто вот -- будто Амос-пророк писал: "Слушайте, вы!.. Придут и на вас дни!.."

Старуха сначала тоже прислушивалась, вздыхала, хлипала, потом отошла к печке, прикурнула на шестке и захрапела, разинув рот.

-- Что ж ты, мать, уснула? -- обидчиво окликнул ее Прохор.

-- А?.. А?.. Что ты, сынок?..

-- Уснула, мол, чего? Разве можно от таких слов спать?

-- Умаялась я за день, миленький... Спину ломит.

Солдат с досадою махнул рукой.

-- Прямо до ужасти удивительно! -- с искренним изумлением воскликнул он, указывая на старуху. -- Считается: люди, а? Ну, что тут скажешь?

Он посидел, помолчал, задумался. Встрепенувшись, опять сердито посмотрел на шесток:

-- Мать, да встань же, ради создателя, чего ты меня из себя выводишь?.. Ма-ать!.. Слушай!.. Это я не тебе говорю?.. А?.. Ну, крест господний, велю стащить за ноги!.. Ну, крест господний! Мать, да неужто мне с тобой баталиться?..

-- Ах ты, бож-же милостивый,-- заохала старуха.-- Что ты от меня желаешь?.. Пристал и пристал недуром!.. Ну, что тебе?.. Глядеться в меня?..

-- Садись к столу слушать писание.

-- Да оно мне не надобно, твое писание!.. Разве я смыслю?

-- Сиди смирно, слушай.

Жмурясь от света, старуха покорно села на лавку. Склонив на руки голову, таращила некоторое время больные, выплаканные глаза и снова уснула сидя.

Настя увела ее, как маленькую, на лежанку, прикрыла дерюгой, под голову бросила подушку.

Занималась заря. Пропели третьи петухи. Стала трещать и меркнуть выгоревшая лампа. Посерели, осунулись лица...

XIII

На второй день было собрание. Внимательно выслушав наше донесение о второй поездке, мужики пожелали посмотреть привезенное добро своими глазами.

Как и старуха, сперва ощупали книжечки, перелистали, осмотрели обложки и заглавия, подивились красным печатям:

-- Все в порядке... печати... полная форма!..

Три дня читали. Малограмотные и которые совсем не умели читать приходили ко мне с Галкиным, другие разбирались сами.

Шахтер рычал, читая книжки, выгнал всех домашних из избы, побил ни за что мокровыселскую дурочку нищую Наталью Ивановну Рассохину, в мелкие клочки изорвал на себе новую сатиновую рубаху. В тот же вечер повалил у попа ограду, в колодец бросил дохлую собаку.

Вздумал я прочитать листик отцу. Он внимательно выслушал, в упор поглядел мне в глаза.

-- Что ж ты молчишь? -- спросил я.-- Скажешь: тут неправда?

-- Н-не знаю. Есть еще?

-- Есть.

-- Прочитай.

Я прочитал ему еще несколько листков.

-- Ну, как?

Отец задумался, нахмурив брови.

-- Где ты их берешь?

-- Это тебе все равно! Говори: верно написано?

-- Глупости,-- сказал он,-- какой-нибудь дурак писал.

-- Что ты сказал? -- вскричал я.-- Вырази еще раз!

Отец с удивлением обернулся.

-- Такой же, мол, дурак, как ты, писал!.. За это можно пострадать, понял, откуда звон?.. Советую, брось... С жиру им, сволочам, нечего делать, вот и строят чертову склыку! -- с бешенством крикнул он, хлопая дверью.

Поздно вечером, отложив и спрятав то, что нам самим было надобно, мы разбросали прокламации и книжки по деревням. Клали на крыльца, завалинки, просовывали через трещины в сени, прилепляли жеваным хлебом на заборах, воротах, перекрестных столбах, церковной паперти, на дверях волостного правления. Одну Рылов ухитрился приладить уряднику на окно. Утром ждали с нетерпением, что будет.

Большинство мужиков, прочитав прокламации, сейчас же жгли их, некоторые отнесли в волость, более услужливые -- уряднику, который, никогда не видев прокламаций и не зная вообще об их существовании, принимал листки неохотно.

-- На кой они мне черт? Мне бы узнать, какой сукин сын у меня окошко выдавил... Я бы ему показал Москву с колоколами!

К обеду по деревне пошли слухи, что в Осташкове приехали "стюденты" с подметными письмами: будут наводить новые порядки. Первым делом расстригут попа, а на его место поставят своего, потом перепись: у кого сколько скотины, хлеба. Лишнее заберут, а что надо -- оставят на пропитание.

-- Сообрази-ка: восемь сотен! -- таинственно шептала мне соседка, прибежавшая к нам поделиться новостью. -- Во-семь сотен!.. Этакая махина!..

-- Неужто, Аксинья, восемь сотен? -- с ужасом спрашивал я.

-- Восемь со-тен!.. Прям, как стадо ходят, ажио жутко!

-- Где же они живут?

-- А я уж и сама не знаю, -- разводила она руками, -- по овинам, поди, в ометах, в старых ригах...

Слухи о студентах испугали урядника. Захватив листки, он поскакал в город и возвратился оттуда с приставом. В Осташкове начался переполох. По улице забегали простоволосые бабы; завизжали дети, старухи забивались в погреба. Человек двенадцать потащили на допрос. Они отвечали, что "письма" подбрасывают студенты.

-- Какие студенты?

-- Бог их знает, трудно углядеть: все до одного оборотни!

Наш успех был невелик, но мы все-таки были довольны и тем, что люди заговорили. Сойдутся ли, бывало, у колодца, или на крыльце где-нибудь, сторожко оглянутся, спросят о скотине, цене на хлеб, еще о чем-нибудь, потопчутся и таинственно зашепчут:

-- Читал?

-- Чего?

-- А "это"?

-- Как же, в одну завалященькую поглядел.

Начнут рассуждать: отчего, почему?..

Трофим Бычок, мужик с похабным прозвищем, прочитавший несколько раз библию, пустил было слух, что в городе Вязьме, -- а какой это губернии, он не знал, -- родился от блудливой девки Макриды антихрист, который "почал орудовать". Но оттого, что он не мог сказать, какой Вязьма губернии, ему не поверили и к похабному прозвищу приклепали новое: "Блудливая ведомость".

Когда волнение улеглось и становой уехал, мы повторили посев.

-- Ого! -- говорили на следующий день. -- "Они", змеи, настойчивы! Чево-ка нынче накакрячили?..

-- В Захаровке-то тоже! -- кричал, стоя средь улицы, дядя Левон Кила-с-горшок, бывший сотский. -- Сейчас зять у меня был: словно, бат, их черт ломает -- по всей улице метелью!.. Народ-то, бат, аж диву дался!.. Бросили работы!..

-- Ведь не в одной Захаровне, -- отвечал ему с гумна Прокоп Ленивцев, -- по всей округе прет!

-- Что, робятушки, ангили с небушка сеять золотом на наши деревянные головы!.. -- кричал во все горло Прохор, выползши на середину дороги, -- Что за слова, убей меня бог, ентаревые!.. И ни на макову росинку хвалыни!.. Читайте, православные, набирайтесь ума-разума!..

В полдень его вызвал урядник: он теперь уже уразумел, что за листки летают по Осташкову.

-- Ты это чего надумал, хромой дьявол?

-- Про что вы рассуждаете, Данил Акимыч?

-- Говорят: ты письма разбрасываешь!

Прохор, насколько мог, вылупил глаза, притворившись овцой.

-- Данил Акимыч, ягодка, скажите мне, Христа ради, кто это мутит: я пойду ему в бесстыжие бельма наплюю!.. Не таите, сделайте милость!..

-- Не могу сказать, лучше не спрашивай, -- крутил головой урядник: -- "Читай, православные!" Раз заставляешь читать, ты и подбросил... А за это -- Сибирь!..

Тогда Галкин показал на костыли, печально говоря:

-- Я ведь, Данил Акимыч, без ног: мне несподручно...

Урядник поглядел на его ноги, потер лоб, всполошился:

-- Это ты верно!.. Без ног ты не можешь по всей волости!.. Это какая-нибудь стерва другая!..

-- И потом, глядите, Данил Акимыч, -- поддакивал маньчжурец, -- "оно" ведь день ото дня все больше, тут не один, а шайка... -- Спохватившись, куда он прет, до пота испугавшись этого, Галкин повернул оглобли. -- Причем я ведь, Данила Акимыч, не какой-нибудь: я -- Егорьевский, на сражениях участвовал, дважды принимал присягу... Чудаки вы!

-- Ну, скакай домой, что уж там язык ломать, -- махнул рукой урядник. -- Черт бы их побрал, безживотных, мотаются с листками, а ты через них ночи не спи.

-- А вы спите, Данил Акимыч, -- советовал Прохор. -- Из-за плевого дела терпите беспокойство!..

-- Я начальник над вами, как же я буду спать?.. Сознайся, ведь читал "их"?

-- Господи, ну как же не читать? Читал, Данил Акимыч, читал! -- с готовностью ответил Прохор. -- Она у меня и сейчас в кармане, грешная! -- Маньчжурец подал листок уряднику. -- Сгоряча даже хотел на память заучить, ан опосля гляжу: белиберда! И так, извините, обидно стало!.. Эх, думаю, сучьего сына, убил бы я тебя!..

-- Правда, что ли, что студенты-то приехали? -- выпытывал урядник.

Галкин развел руками.

-- А чума их знает! Бабы по деревне вякают, что правда.

В это время дверь с шумом растворилась, в комнату, как полоумная, влетела Прохорова мать.

-- Ваше благородье!.. Кормилец!.. Ангел божий!.. Он не виноват!.. Может, это кто другие!.. Пожалейте мою старость!..

Прохор затрясся, побледнел.

"Выдаст... Пропало дело!"

Но, пересиливая волнение, беззаботно сказал:

-- Чего ты испугалась, деревня? Разве господин урядник не понимает, что я присяжный человек? Пойдем скорей к себе в хату.

-- Ваше благородье!.. Провались я на этом месте -- не он!.. Чтоб мне света белого не видеть!.. -- пуще выла старуха.

-- Э-э, какая ты несговорчивая, -- насильно тащил ее маньчжурец, -- я ж тебе говорю, пойдем скореича!..

На улице, впившись пальцами в ее руку, так, что женщина застонала от боли, он бешено прохрипел:

-- Зар-режу, дьявол старый!.. Только сделай еще раз!..

Старуха зарыдала.

-- Уходи! -- оттолкнул ее солдат. -- Скройся с глаз долой, сердобольная ворона!..

XIV

На пестрой неделе, за три дня до мясного заговенья, в округе произошли великие события, а в Осташкове опять заговорили о студентах.

Перед событиями к нам приезжала стриженая барышня. Чужие люди у нас диво, городские -- два. Барышня оделась в голубое шелковое платье, пальто на меху -- настоящая дворянка. На станции спросила Лопатина, ее послали в Захаровку, а Лопатин в этот день ушел с книжками в Мытищи, приказав жене молчать... Больше часа барышня стояла перед бабой, спрашивая, где Илья Микитич, а та резала корове бураки и молчала, даже не поздоровалась с приезжей. Барышня решила, что баба немая, пошла искать Лопатина по деревне, за ней набрался человек в двадцать пять хвост любопытных, никто не знал, где Илья Микитич. Было холодно, в тонких ботинках барышня промокла, посинела, чуть не плачет, а захаровцы, особенно бабы, пристают к ней с расспросами: по какому случаю ей понадобился Илья Микитич?

-- Ведь он у нас разновер, Ильюшка-то.

-- Поп-от его страсть как не любит, чихотку!

-- Может, тебе позвать Васютку Прокуду, лавопшика: у него всякий товар, какой душа желает...

Барышня спросила меня.

-- Не знаем, -- сказали ей,-- у нас таких нету. Поспрошай в Свирепине.

Человек пятнадцать вызвалось проводить ее: благо недалеко -- три версты. Она отказалась от провожатых, захватив с собой лишь одного мальчугана, уверявшего, что он меня хорошо знает, что я действительно живу в Свирепине. Но остальные тоже пошли провожать: мальчишка-то дуроломный, еще не в ту деревню заведет, не того мужика укажет!.. Барышня сказала, что она меня хорошо знает, не ошибется.

-- Ну, тогда провожать нечего, -- согласились захаровцы и пошли не вместе с нею, а поодаль, шагах в сорока, только чтобы не терять ее из вида. А когда сравнялись с рощей, которую дорога огибала полукругом, двинули напрямки через сугробы, прибежав в Свирепино раньше барышни.

-- А мы уж тут, -- добродушно улыбаясь, встретили они ее у свирепинской околицы. -- Видать, что не привычны ходить пешечком... Пока присядьте, ребята побежали искать Ивана... Присядьте...

В Свирепине меня не нашли. Старуха Прасковья Шитикова, прибежавшая последнею, печально сказала барышне:

-- Был он у меня, деточка, на прошлой неделе, а сейчас нету!.. Может, опять когда приедет, бог его знает... Вы с им на Украине, что ли, виделись?

-- Да, -- сказала барышня.

Свирепинцы переглянулись с захаровцами.

-- Полюбовница... Разыскивает!..

В избе у нас сидела Настя, Аксинья-соседка, Мотя с мальчиком. Говорили, конечно, о подметных письмах и студентах.

Мать, любительница святости, несмотря на язвительный смех отца, как и Трофим Бычок, утверждала, что "народился антихрист".

-- Ваньтя, Ваньтя, -- с треском влетел в избу Климка Щукин, пасынок Аксиньи. -- Беги скорей на улицу: к тебе приехала крымская полюбовница!.. Ей-богу!.. В дипломате!.. В мужиковской шапке!..; Хвостом-то так и мельтешит по снегу... Богатая!.. Беги!..

Не успел Климка закончить своей захлебывающейся речи, в двери, как лиса, просунула коргастую голову Чиказенчиха, смутьянка, помешавшаяся на сплетнях.

-- А к вам гости, -- сладенько пропела она, пряча блудливую улыбку. -- Тебя, Иван, ищет!.. Прямо с машины... С Совастопали!..

Я в недоумении поглядел на мать, на отца, на Мотю. У них вытянулись лица. Настя густо, виновато покраснела.

-- Ее свирепинские парни провожают!.. -- продолжал, прыская, Климка. -- Которые свистят во след-от, глаза лопни!."

Толпа захаровцев, свирепинцев, осташковцев подошла, гудя, к нашей избе.

-- Хоз-зява!.. Дома ай нет?

В раму застучали палки, кулаки, к стеклу прилипли расплющенные рожи.

Вместе с домашними я выскочил на крыльцо, столкнувшись на пороге с барышней.

-- Наконец-то! -- чуть не со слезами воскликнула она, протягивая ко мне руки.

И по тому, как измученная поисками и любопытными расспросами барышня обрадовалась мне, как бросилась навстречу и как крепко сжала мои руки, все окончательно уверились в том, что приехавшая -- моя крымская полюбовница.

-- Не с брюхом ли?.. Петре Лаврентьичу внучка!.. -- фыркали из сеней.

-- Он, поди, как змей теперь шипит!.. Мужик сурьезный, взбаломошный, горячий...

-- К вечеру беспременно произойдет сраженье!..

-- Ваньтя-то! -- моталась в толпе Чиказенчиха. -- Услыхал, что прикатила, в лице переменился, побледнел, глазами туды-суды, сам не знает куды!.. Пришпилила молодчика!..

-- Шахтер, -- увидал я Петю, -- разгони их, сволочей!.. Что они, как собаки, лезут?

-- Да я, Вань, не могу, -- смущенно замялся Петя. -- Их дьяволов, полна улица... Чего ты, скажут, задаешься? Свою ждешь? -- Он осклабился.

-- Это же городская барышня!.. Осел!.. "Свою ждешь"!

-- Как? -- разинул шахтер рот. -- Это которая бумаги составляет? -- Лицо его побагровело, ноздри раздулись. -- На какую, право, беду без соображенья можно напороться... Ведь это даже удивительно!..

Схватив дубовый пест, он зверем выпрыгнул из сеней в середину толпы.

-- Марш!..

Полетели пинки, затрещины, поднялся визг; через минуту под окнами на измятом снегу валялась только кем-то оброненная сандального цвета однопалая варежка.

-- Скажи Прохору, что приехала стриженая барышня, -- шепнул я Насте. -- Беги одним духом... Это неправда, что полюбовница!..

Когда барышня сняла шапку и все увидали, что она по-солдатски стрижена, мать горько заплакала.

-- Ваня!.. Милый!.. Что же ты наделал?.. Стыдобушка моя!..

-- Отстань, мать! -- досадливо закричал я. -- Что ты в наших делах смыслишь?.. Чайку бы вот надо... Отец, ты не сходишь за водой?

-- Нет, не схожу, -- с глубоким презрением глядя на барышню, ответил он. -- У меня для вас чаю не наготовлено. Да, -- стукнул отец по лавке кулаком, -- не наготовлено! Богат -- в трактир веди свою дворянку, а в моем доме не имеешь правов распоряжаться!.. Наш-шел курву!.. -- Сжимая кулаки, он шагнул вперед. -- Вон из моей хаты!.. Я х-хозяин!..

Если бы не Прохор с Настей, с шумом влетевшие в этот момент в избу, у нас бы действительно загорелось такое сражение, что от отцовской хаты не осталось бы и щепок.

-- Поглядим, какую ты правду говоришь! -- по-детски захлебываясь, еще из сеней визжал Прохор. -- Ежели ты, кляча крученая, обманула, косу оторву! Где она тут, мошенница?.. Ваня, жив-здоров? Где барышня?.. Ах ты, мать чесная, отец праведный!..

Перебравшись через порог, маньчжурец столкнулся нос к носу с барышней.

-- Так и есть, -- промолвил он, роняя костыли. -- Как же это?..

Смущенный, посеревший, он прижался в дверях к Пете.

-- Ты уж, Петруш, здесь? Успел? Какой ты хитрый!.. Здравствуйте, барышня!.. Проведать нас приехали? Все ли живы-здоровы?..

Глядя на шахтера, на меня, на Настю, он счастливо хихикал, морща испитое лицо свое.

-- Пойдем, Галкин, к тебе в избу, -- сказал я, одеваясь. -- На наших черт насел, чтоб им лопнуть!.. Барышня, захватите свой дипломатик!..

А по деревне звонили:

-- Петрушке-то Володимерову счастье: деньги, поди, приперла -- несусветную силу!

-- Где он ее, шельму, подцепил? Вот тебе и Ваньтя!

-- Нет, та-то дура: на мужика полестилась!.. Привередница!..

До глубокой полночи барышня беседовала с нами... Устала, охрипла, язык не ворочается, бесперечь пила воду, а мы все приставали:

-- Еще немного, барышня, еще чуть-чуть.

-- Не зовите меня барышней, -- просила она, -- зовите товарищем.

Мы поправлялись:

-- Ну-к, еще про что-нибудь, товарищ-барышня!

-- Какие вы все странные, -- смеялась она.

И мы смеялись.

-- Главная статья: нет привычки... Барышня -- это постоянно, кого ни встретишь в дипломате, а товарищ... Мужик мужика, конечно... это дело десятое!..

-- Мужик мужика променял на быка, -- передразнивал Галкин. -- Нет привычки, надобно стараться!

Он всеми силами старался помочь барышне, в особо интересных местах рассказа гладил ее по голове, заставил сесть на подушку, чтобы было мягче, как ребенок, смеялся, когда она улыбалась чему-нибудь, шипел на всех.

Было поздно. Сквозь забитые одеждой окна мягко гудел колокол: церковный сторож отбивал часы; скрипел снег под ногами колотушечника. Лица товарищей возбужденно счастливы.

Через день-два после отъезда барышни по Осташкову разнеслась весть, что в смежном с нами уезде "началось".

С отрядами казаков и стражников по деревням ездил губернатор, драл мужиков розгами. В одной деревне наводил суд и расправу, а "это", как головня, перебрасывалось в соседнюю: там и тут зловеще вспыхивали зарева. Ульяныч, мещанин-щетинник, рассказывая, только крутил головою от изумления.

-- Теперь никогда не поеду торговать туда, а то и мне достанется.

-- Там уж тебя ждут! -- смеялись над ним.

В Пилатовке по поводу событий говорили:

-- "Они" смикитили, что из середки уезда начинать -- никто не делат. Приехал набольший, собрал их у нас в Роговике...

-- Кого?

-- Дыть стюдентов, кого же!.. Ваньтя тоже был, шахтеришко. Собрал в Роговике на сход... Ну, как?.. Как прикажете!.. Давайте перебросимся на вьюжный край, а оттелева -- холстом... А ты, Ваньть, тут буторажь!.. "Они"-- хитрые, жабы!..

Сладкодеревенцы, горлопяты, бахвалились:

-- Скоро нас соборовать начнут, дай вот только губернатор приедет, он нам привьет воспу!..

Шахтер самолично созвал группу, предлагая "подтереть слюни и -- за дело"... Того же мнения были Штундист, Богач, маньчжурец и Рылов, а Лопатин, я, Максим Колоухий и другие растерялись: может быть, еще не время?..

Первый раз наше собрание носило бурный характер; все переругались, как враги, а разошлись ни с чем.

На следующий день написали в город письмо, а пока решили разбросать "литературу".

-- Сигнал! -- кричали осташковцы, бегая с листками по деревне.

Но пришла другая весть: у князя казаки. Наиболее жидкие под разными предлогами разбежались, куда глаза глядят. Остальные даже днем держали двери на запирке.

Вызванный из города товарищ приехал ночью. Как и барышня, не зная расположения деревни, он долго плутал, отыскивая избу Галкина. Счастливый случай помог ему постучаться к дяде Саше Астатую. Тот, трясущийся, привел его ко мне.

Товарищ Лыко, -- он нам лыки продавал на вокзале, -- собрав компанию, сказал:

-- Делать ничего не надо, вы попусту спешите... Дожидайтесь от нас знака. Зачем сейчас губить себя?..

-- А если не сгубим? -- зло выкрикнул шахтер. -- Ты тоже с библией приехал?

Опершись, локтем на стол, покусывая русый ус, Лыко несколько минут внимательно разглядывал Петрушу. Тот, выпятив грудь, стоял посередь избы, не опуская глаз. Горожанин улыбнулся.

-- Ничего не боитесь?

-- Нет! -- Петя даже надул щеки. -- Еще не родился, кто меня напугает!

-- Ого!..

-- А все-таки начинать не надо, -- твердо сказал Лыко.

-- Мы с вами, Нилушко, в один голос, -- расцвел Лопатин, -- только разве с ими сговоришь!..

Хрустя пальцами, шахтер с презрением следил за ним.

Лыко привез с собою снадобьев, научил печатать на гектографе.

Уезжая, Лыко набросал несколько черновиков, но мы после его отъезда переделали черновики по-своему, более понятно, выбросив все "литературы" и "гектографы", мужицкому уху чужие.

Много спорили о том, как подписаться. Прохор, первый затирала в сварах, настаивал на том, чтобы подписались: "Беспощадный Осташковский Комитет из мужиков".

-- Ты, служба, в уме или выжил? -- урезонивал его Илья Микитич. -- Чего ты городишь? Разве можно на себя идти с доносом?

-- Так подпишитесь, что, мол, кому надо, узнает, кто составляет бумаги, -- вяло отозвался из кутника Максим Колоухий. -- Что, мол, мы бы свои фамилии проставили, но почему -- опасно: могут забрать...

Большинством голосов решено было подписаться: "студенты".

Работа кипела. Каждую ночь дороги и улицы пестрели синими листками. Становой переехал на житье в Осташкове; в домах -- то там, то здесь -- производились обыски. Тщетно искали главарей: ни один ничего не знал или как бык глядел в землю.

Расширялась и внутренняя работа: главный кружок пополнился, и от него пошли отростки, товарищества и братства.

-- Вчера сметану воровали из чужих погребов, а нынче урядник нехорош, -- гнусавили старики.

В субботу на масленой зять с Мотей пришли к нам в гости. После обеда я запряг лошадь и, усадив сестру с Ильюшей в сани, повез их кататься в соседнюю деревню, где был базар.

С разноцветными лентами на дугах, в светло вычищенной упряжи по улице разъезжали "молодые". Женщины, одетые по-праздничному, пели песни, вдоль дороги, по обеим ее сторонам, шеренгою стояли любопытные, глядя на катающихся, делились замечаниями о лошадях, сбруе. Под ногами, как котята, с счастливыми рожицами, шмыгали ребятишки; длинные карманы их сибирок набиты сластями. В крепких зубах трещат орехи, семечки, у трактира задорно пиликает ливенка, пляшут, присвистывая. Заезжий шарманщик с полудохлой морской свинкой гадает девкам на "билетиках".

Сделав пять-шесть кругов, мы заехали в трактир погреться и выпить чаю.

-- Хорошо, Ильюша, на базаре?

-- Да.

Ему -- четвертый год. В новом полушубочке и белых валенках, в круглой барашковой шапке, из-под которой выбиваются колечки светлых волос, чистенький, с розовым румянцем на щеках, он широкими глазами рассматривает трактирную обстановку, поминутно дергая мать за рукав:

-- Мама, это кто? А вон этот -- с бородой?

-- Мама, а самовара у них нету? У нас дома есть... Да, мама?

Мотя смеется.

К столу подошел Федька Почтик, мой приятель, и Калиныч; оба -- новые члены главной организации.

Федька рассказал, что вчера захаровская баба, стиравшая на казаков белье, была опозорена ими и полумертвою брошена в овраге. Подняли ехавшие на базар торгаши. Сейчас еле жива.

-- Кабы чего нынче не было,-- шепчет Федька на ухо,-- ребята рвут и мечут... Увези сестру с ребенком... кто знает!..

Допив чай, мы с сестрой поехали домой.

-- Ваня, почему вы секретничаете от меня? -- спросила Мотя дорогою.-- Неужто вы, глупые, думаете, что я пойду на вас с ябедой?

Я придержал лошадь.

-- Секретничаем, Мотя, потому, что надо секретничать. Ты -- женщина...

-- Стюня -- тоже девушка.

-- У тебя ребенок, хозяйство... Для только любопытства об этом не говорят.

-- А ну-ка, я не из любопытства?

-- Тоже не следует мешаться: ты -- женщина, у тебя ребенок, хозяйство...

-- Перестань об этом! -- досадливо воскликнула она: -- Ребенок, хозяйство... Почему не следует мешаться?

-- Так, вообще...

-- Напрасно, брат!.. -- Мотя нахмурилась, прикрыв глаза длинными ресницами.

Минут двадцать ехали, не говоря ни слова.

-- Знаешь, что? -- встрепенулась сестра.-- Ты все-таки дай мне книжек-то... Ладно?.. В жизни что-то новое, а я не смыслю... Почему только вы, мужики, должны знать?.. Хотите себе лучшего, а бабу -- опять под лапоть?..

Дорога -- вереница непрерывных ухабов -- шла о бок с фруктовым садом князя Осташкова-Корытова, отделенная от него рвом, обсаженным по гребню сплошными рядами акаций, сирени, жимолости. Над деревьями кружились стаи галок; в теплом, золотистом навозе копались грачи. Перемежающееся небо то ярко по-весеннему голубело, то подергивалось серыми лохмами туч, белокудрявых по краям; оттого снег казался то искристо розовым, мягким, то, как сахар, бледно-синим, крупичатым.

-- Гляди-ка, мама: робята! -- Ильюша весело засмеялся, хлопая в ладоши.

Навстречу из-за садовой караулки вышло человек семь казаков. Здоровые, сильные, с залихватскими, закрученными усами, в высоких бараньих шапках -- они раскатисто хохотали.

Один, поровнявшись с нами, отдал честь, вычурно расставив ноги, другие засмеялись над Мотей.

"Кабы чего не случилось нынче",-- вспомнились слова Почтика.-- Прав он, рано еще...

Но другой голос, злой и настойчивый, шептал иное.

Отец и Сорочинский лежали на полу, обнявшись. Мать пугливо жалась в кутнике.

-- Стащить бы куда-нибудь эту стерву,-- брезгливо вымолвила Мотя, глядя на мужа.

-- Не трогай, деточка, пускай дрыхнут! -- отчаянно замахала мать руками.-- Весь вечер баталились, хуже стюдентов!.. Я уж топоры от греха спрятала... Ты у нас ночуй, а то, боюсь, опять раздерутся!..

Прикрывшись с головой сибиркой, мать ткнулась на лавку, Я принес из сарая "Липочку-поповну". Загородив от пьяных свет, мы стали читать с сестрой.

Тихо. Жидкий свет прыгает по стенам и столу, по мелко набранным страницам книги и платку низко склонившейся сестры. Сонно трещат сверчки. Изредка раздается чавканье и придушенный храп пьяных; часто, срывами дышит мать; раскидавшись, розовенький, с закинутыми за голову руками, спит Илыоша. Мотя плачет. Тени медленно качаются и тают на лице ее.

Слабо вскрикнув, мать поднимает голову, долго, бессмысленно смотрит на лампу,

-- С нами бог... с нами бог... Прасковея-пятница, Сергий преподобный.-- Устало зевает, крестится.-- Довольно бы, сынок, над книжкой: карасин береги...

-- Сейчас, мама, кончим.

Щуря дикие глаза, отец привстал на локоть. Запустил пятерню в всклокоченные патлы, попросил напиться.

-- Вы еще...-- громко откашлялся, сплевывая, засопел,-- не спите?

-- Нет, не спим.

Охая, мать поднялась с постели, зачерпнула воды.

-- Что ты, дьявол, в морду суешь! -- крикнул на нее отец.

-- Еще не угодишь, родимцам,-- заворчала мать.-- Нахватаются пьянее грязи да куражатся, паршивцы!.. Сам бы в таком разе брал!..

Отец швырнул в мать кружкой, ругаясь скверными словами, стал шарить около себя, чтобы еще чем-нибудь ударить ее.

Завозился Ильюша.

-- Тять, потише, пожалуйста: мальчика разбудишь,-- попросила Мотя.

-- А ты что? "Мальчика разбудишь"! Сахарный у нее мальчик!.. Енерала выплеснула?.. "Мальчика"?.. Я в своей избе, учить меня нечего!.. Не глянется, лети ко всем чертям! "Мальчика разбудишь", свинья грязная!..

Мотя виновато посмотрела на меня и опустила голову.

-- Пошла теперь музыка на всю ночь!.. Эх ты, старый, бессовестный кобылятник!..-- заплакала мать.-- В кои-то веки пришла дочь в гости, и то ты ее гонишь со двора долой, пьяный дурак!

-- Вот я тебе сейчас покажу дурака! -- затрясся отец.-- Я т-те-бя украшу!..

Я не вытерпел.

-- Ты когда же, негодяй, бросишь нас мучить? -- сквозь слезы закричал я, вскакивая из-за стола.

-- Это отца-то? -- изумленно спросил он, тараща красные глаза. -- К примеру, жили вместе, я тебя растил, оберегал, заботился, а к чему пошло -- негодяем?.. Родного отца?..

Голос его понизился, захрипел, шея вытянулась, веревками на ней вздулись жилы.

-- Отца родного негодяем?

Со сжатыми кулаками, ополоумевший, он бросился к столу, чтобы ударить меня, но с лавки вскочила Мотя и, схватив его за руки, припала к ним.

-- Тятя, не нужно!.. Родимый, не бей!..

Мальчик поднялся с постели и заплакал; Мишка, забиваясь под лавку, ругался матерщиной; стоя у шестка, мать верещала во весь голос.

-- Отпусти! -- мотая сестру из стороны в сторону, кричал отец.-- Брось, а то расшибу!..

-- Уйди с глаз долой, детенычек,-- умоляла мать, махая на меня руками.-- Уйди, Христа ради, пожалей меня!..

Я вышел из хаты.

-- Ваня, где твои бумаги? -- выскочила па крыльцо сестра, хватая меня за руки.-- Он собирается пойти к уряднику... Скорее прибери!..

Отыскав в сенях топор, я отворил в избу двери. Отец сидел, обуваясь, на кутнике. Увидев топор, мать ахнула, завопила не своим голосом, бросаясь ко мне; Ильюша забился в угол и охрип там от плача, сестра ловила меня сзади за локти.

-- Если ты, старый черт, пойдешь к уряднику,-- сказал я, останавливаясь перед отцом,-- я тебе голову отсеку на пороге.

-- Ловко,-- ответил он. Лицо его словно обрюзгло.-- Спасибо, милый сынок!

Отец молча полез на печь.

XVI

-- Мамочка, дай напиться!

-- Что ты все пьешь, мой голубчик, третий раз просишь?.. Головка не болит? Весь горячий...

-- Нет, не болит, дай напиться.

В окна глядит темная весенняя ночь. Порою ее непроницаемую пелену режет треск ломающегося льда: тогда из ветвей, с вершин осокорей, с шумом поднимаются уснувшие вороны, беспорядочно каркают, хлопая мокрыми крыльями, и снова затихают. Мелкий дождь забивает в стены гвозди: молоток стучит без перерыва, стены плачут от боли.

-- Дай еще пить,-- просит мальчик.-- Мама, почему вороны кричат? Они не любят спать?

Лицо у Ильюши красное, дыханье горячо и часто, серые глаза возбужденно блестят.

-- Мама, скоро рассветет?

-- Скоро, детка, скоро! Не пей больше, ляг усни!.. Усни!..

Ребенок обхватил руками шею Моти.

-- Я завтра опять пойду с тятей по рыбу... Пойдешь с нами, мама?

-- Пойду, родной, усни... И я пойду, и крестный, и бабушка!.. Приляжь!..

Мальчик положил головку на подушку, но тотчас же привстал, улыбаясь.

-- Я, мама, теперь не боюсь лягушек: они не кусаются... Тятя спит? Тятя, помнишь? У нас вечор в сачок залезло три... правда, тятя? А рыбка еще плавает?.. Покажи мне рыбку!..

Сестра вывернула фитиль, принесла с лавки ведро с водой, в котором шевелилось несколько гольтявок.

Ильюша запустил туда руку: поймав одну, засмеялся.

-- Мама -- живая! Видишь?.. Дай им хлеба.

-- Они не едят его, сыночек.

-- А чего же?

-- Травку, червячков, песочек...

-- Ну, дай им травки.

-- Хорошо, детка, я потом накормлю.

-- Дай сейчас!

-- Сейчас нету...

-- Дай сейчас! -- заплакал и закапризничал он.

Мотя сходила на улицу и принесла оттуда несколько голых веток акации. Ильюша дремал.

Вся ночь прошла тревожно. Ребенок часто просыпался, стонал во сне, звал отца, мать, просил пить. Мотя сидела, склонившись над ним, до рассвета, прислушиваясь к дыханию, укрывая и кутая в одеяло.

Утром как будто прошло. Ильюша встал веселый, сейчас же спросил: не пора ли идти по рыбу?

-- Сейчас, парень, полетим,-- отозвался Сорочинский, хватавший из чугуна горячие картошки.

Достав с печи лапти, мальчик подозвал к себе мать.

-- Обуй-ка меня, Петровна...

Засмеялся.

-- Тебя тятя так зовет!.. "Петровна, доставай-ка шти",-- передразнил он отца.-- Почему он не зовет тебя мамой?

-- Он, детка, большой...

-- А я, когда вырасту, тоже буду звать: Петровна?

-- Да, крошечка.

-- Петровна -- лучше?

-- Лучше.

-- Мамой -- только маленькие?

-- Только маленькие, милый...

-- Не-ет, -- Ильюша отрицательно покачал головою.-- Так нехорошо!.. Я буду -- мама, ладно?

-- Ладно, ягодка.

-- Мы нынче рыбы принесем еще больше, правда?

Лукаво сморщившись, он толкнул ручонкой склонившуюся перед ним Мотю в голову, спрашивая:

-- Это тебя кто? Бука?

Сестра притворялась испуганной, Ильюша звонко смеялся. Но вскоре возбуждение прошло, он попросился в постель.

-- Я немного полежу, -- устало глядя поблекшими глазами на мать, проговорил он. -- Разбуди меня, когда отец пойдет по рыбу...

Встревоженная сестра, прибежав к нам, сказала, что ребенок болен.

Мать испугалась, стала ругать Мотю.

-- Простыл, сейчас время опасное -- полая вода... Куда ты бельма пялила, дуреха рыжая?.. Не могла приглядеть за мальчонкой!..

Мотя плакала. Она не пускала его к реке, но его уволок подлец-мужишка! Он пришел домой с промоченными ножками, весь синий!.. Она запуталась в работе... А тот бродит день-деньской с наметкой!..

-- Пойдем к нам,-- просит сестра,-- надо лечить!..

Ребенок метался, бредил, кричал. Он то схватывался ручонками за подушку и громко стонал, то прижимался к Моте, тоскливо спрашивая:

-- Мама тут? Со мною?.. Больно!.. Не ходи, мамочка, я боюсь... Где тятя?

Ночью все тело его покрылось темными пятнами, глаза ввалились, нос заострился. Приходя в сознание, он еле лепетал:

-- Болит головка... Поцелуй меня...

Мотя вся почернела, лицо сморщилось, стало сразу старым, щеки втянулись, под глазами легли синие круги; растрепанные волосы, кое-как подобранные под повойник, то и дело выбивались, в беспорядке падая на плечи. Сидя у постели сына, она всеми силами крепилась, и ни один мускул не дрогнул на ее окаменевшем лице. А когда пытка была невмоготу, поспешно выбегала в сени, с размаху падала на сырую, холодную землю и стонала, стискивая челюсти и скрипя в отчаянии зубами. В избу возвращалась с тем же каменным лицом.

Тепла ночь, темно-сине небо, ярко горят звезды. Весенний воздух густ, насыщен запахами влажной земли, прелой соломы, набухающих древесных почек. Матово-золотистой полоской лунный осколок протянул через тихо плещущую реку ломаную полосу. Под окнами избы в размытом глинистом овраге булькает ручей.

Звенит капель. Мигает, щурится светец на подоконнике. Сжав ладонями виски, около постели стоит на коленях Мотя.

-- Спи, мой желанный, спи, родненький мой!.. Усни!.. Я тебе буду рассказывать сказки... Про царевну, про мальчика с пальчик, про жар-птицу... Спи...

Жадно глядит в прозрачно-полумертвое лицо Ильюши и бормочет, бормочет, сама не зная что...

-- Вырастешь большой, будешь красивый, сильный... Спи спокойно, мой родимый, спи, дорогой!.. Единственный мой, желанный...

Припадет к горячей голове его и ласково смеется...

-- Буду рассказывать тебе сказки... Расскажу про царевну, про мальчика с пальчик, жар-птицу...

...Через четыре дня, на рассвете, Ильюша, не приходя в сознание, умер.

Мотя сидела на лавке, безучастно смотря на хлопоты бабушки, обмывавшей на полу худенькое тельце.

Подостлав в переднем углу соломы, прикрыв ее новой дерюжкой, мальчика -- чистенького, с расчесанными льняными кудерьками и восковым личиком -- положили под образ. Мертвый, он длиннее, тоньше, кисти рук и пальцы прозрачные. Пришла тетка.

-- Убрался, батюшка? -- тоскливо сказала она, глядя на ребенка.-- Не захотел с нами жить? -- И горько заплакала.

Мать моя тоже заплакала, а Мотя молчала. Она сегодня и одета была лучше обыкновенного, и если бы не красные, воспаленные глаза и горячечный взгляд, можно было бы подумать, что она покорно равнодушна к смерти сына.

В избу вошел Сорочинский, посмотрел исподлобья на мальчика, сморщил по-старушечьи лицо, заморгал глазами.

-- Михаила, досок бы надо на гроб, -- обратилась к нему тетка.

Он вскинул голову.

-- Деньжонок...

-- Оставайся дома, я сама поеду,-- ответила Мотя и, набросив на плечи сибирку, вышла из хаты.

Стали сходиться соседи. Они тихо здоровались, целовали покойника в лоб и в иконку, стоящую в ногах его, потом шепотом передавали друг другу новости: сколько у кого объягнилось ягнят, в какое бердо ткутся красна, кто вчера дрался, давно ли несутся куры.

Над изголовьем Ильюши горела тоненькая свечка, в избе было сыро и душно: пахло печеным хлебом, потом, грязной постелью, а за окном смеялось весеннее солнце, набухали и лопались древесные почки, верба стояла, унизанная желтенькими гусачками, от земли шел сизый пар.

Радостно звенела детвора, вырвавшаяся из зимних логовищ, весело кувыркаясь, хохоча и прыгая, как молодые разыгравшиеся ягнята. Их писк мешается с блеянием овец, топотом лошадиных копыт, задорно-пронзительным ревом тощих телят. А день ясный, свежий, тихий, пропитанный ароматами просыпающейся жизни, -- и солнце, солнце, солнце без конца...

Вынос тела был на следующий день. Чисто выструганный гробик, с мягким запахом свежей смолы, обвязали полотенцами, накрыв сверху черным коленкором.

Несли дети.

День и сегодня все так же солнечный, так же парит земля, и весна все так же радостно поет, разбрасывая пригоршни цветов и зелени, звенит, ликует, молится...

Стоном стонут похоронные колокола. Твердой походкой, немного сгорбившись, идет за гробом Мотя, за нею -- мать, Сорочинский, Перфильевна, тетка.

Увидав меня, сестра повернула голову, собираясь что-то сказать, но забыла и, только когда мы подошли к церковной ограде, опять остановилась.

-- Ваня, могилка-то хороша будет, глубокая? Поглубже надо.

-- Глубокая, Мотя... Я и крест уже привез.

-- Ага, вот славно, спасибо, милый!.. Камешек бы надо побольше... У нас, кажется, был где-то...

-- Есть и камень.

-- Есть?

Отслужили в церкви панихиду, крышку забили гвоздями, процессия тронулась на кладбище.

Под высокой березой, между сестрой Дуней, умершей двух лет, и дедушкой Андреем Ивановичем вырыта могила Ильюше.

Гроб опустили.

Синею струйкой вьется кадильный дым, скорбно несутся последние песнопения, рыдает мать, припав к корням березы, рыдают тетка и Перфильевна, тихими, печальными нотами звучит голос священника.

И, как далекое эхо, ему вторит клир:

-- Покой, господи, душу усопшего раба твоего...

Когда комья земли ударились о крышку маленького гроба, сестра рванулась вперед:

-- Ему же больно, тише!.. -- вскрикнула она и потеряла сознание.

XVII

Прошла пасха, Фомина неделя, засеяли овсы, пшеницу-ярь, принялись за огороды: возили на конопляники навоз, перепахивали под картофель и просо, сеяли рассаду, окапывали в садах деревья.

Отец, еще с поста заговоривший о моей женитьбе, стал теперь настаивать, торопить:

-- Видишь: мать старая, ей пора и покой знать, а она везде за девочку бегает!.. Брось-ка, молодец, ерничать, и так уж призыв отбыл.

-- У меня, сынок, все руки отбились, у одной-то, в один голос ныла мать: -- и дома я, и в огороде я, и на речке с рубахами -- я, все я да я!.. У добрых людей старухи шерстку прядут, а у меня овцы не стрижены!.. Женись, Ваня, дай мне помочь!..

На примете у них была Катюша Лапша из Столбецкого и Маша Кара -- своя, осташковская.. Потолковав между собой, родители сказали:

-- Вот из этих двух любую выбирай, которая приглянется, та и наша мамаша!.. Гляди лучше: тебе с нею век вековать!..

Я ответил, что глядеть мне нечего: обе не по нраву.

-- Ну, так как же? -- насупился отец.-- Будешь ждать, когда именитая купчиха на паре приедет?

-- Охота взять Настасью Галкину,-- сказал я.

-- Ты -- хитрый, домовой! -- засмеялся отец, подмаргивая.-- Ну, что ж, валяй: девка -- дай бог всякому!

Перед вечером я пошел к Прохору.

-- Когда же вы, друзья, соберетесь в собрание? -- встретил он меня.-- Пора бы уж!..

-- Погоди, Сергеич, соберемся как-нибудь; сейчас есть другая забота.

Я рассказал ему, в чем дело.

-- Эх ты, голова садовая! -- воскликнул Галкин.-- Да я сам бы за тебя замуж пошел, верная старуха!.. А он: "Как Анастасе-ея! Как Анастасе-ея!.." Ты мне черт или первый друг? Говори сразу!.. "Как Анастасе-ея!.." Слушай, коли хочешь по правде,-- маньчжурец стал трясти меня за воротник.-- Сволочи несчастной за мешок золота не отдам девки, потому -- ей цены нету, а тебе, товарищ, можно!.. С великим моим удовольствием можно, не погляжу, что отец у тебя -- аспид и василиск!..

-- Что тебе дался мой отец? -- с досадой перебил я солдата.-- На каждом шагу ты меня попрекаешь им!.. Я ведь не за отца сватаю.

-- Понимаю, друг, что не за отца. А кабы за отца, я тебе башку, гадине, проломил бы, честное слово, не лгу!.. Я разве не чую, что за себя... Эх, и чего ты только заступаешься за Ирода! -- с искренним огорчением закрутил Прохор головою.-- Бил бы его, домового, хуже собаки, а он туда же -- Филарет милостивый...

Повернувшись к окну, маньчжурец закричал:

-- Настюша-а! Стюнька!

-- Ты что? -- спросил я.

-- А вот мы сейчас все узнаем, ну-ко, сядь вон за грубку.

Вошла Настя.

-- Ты зачем звал?

-- Дело есть,-- строго ответил Галкин.-- Слушай, твои года какие? То-то вот и оно... Молодые девки в эту пору плохо спят... Замуж за Ивана хочешь?

-- За какого Ивана?

-- За слепого; у нас их не сорок: за Ивана Петровича Володимерова?

Девушка долго не отвечала.

-- Та-ак,-- наконец, сказала она,-- сидел и надумал, славно!.. Прокламацию бы лучше сочинил, хромой сват!.. Больше ничего не скажешь?

У меня упало сердце.

-- Ты не смейся,-- рассердился Галкин,-- я тебя всурьез расспрашиваю.

-- Какой тут смех!.. Сейчас али после?.. Расстегай бы надо сменить, а то -- видишь: весь картошкой выпачкан. Поди, и вино будем брать на свадьбу, а? Братух?

-- Настасья, брось глупить, говори: пошла бы за Ванюшку?

-- Пошла.

-- Правда?

-- Правда, клади в мешок.

-- Эй, сокол, вылетай, го-го-го! -- весело залился Прохор.-- Сичас же станови магарыч, а то костыли обломаю!..

Я вышел из засады.

-- Ай, ведь вы вправду! -- испуганно метнулась Настя.-- Да зачем же? Да не надо!..

-- А то что же, шутить, что ли, с вами? -- дергался на лавке солдат, оглушительно стуча по столу костылями.-- Попалась, плеха, а? Попалась? Теперь, девка, от своего слова отказываться нельзя!.. Как хошь, а запрещается на попятный двор!.. А ты, грач, что рот разинул: обалдел? Говори ей слова!.. Цыпа, цыпа, цыпа!.. Ишь дьяволы, цыплята-то опять к амбару побежали!.. Пойду отгоню пока!.. Повадились, холерные, будьте вы трижды прокляты!..

Мы остались вдвоем с девушкой.

-- Так как же, Настя, ты в самом деле пошла бы за меня? -- спросил я.-- Отец хочет женить меня: в доме нужен лишний человек, а девушек, которых он мне сватает, я не знаю, или они мне не по сердцу... А тебя бы я крепко любил... Пойдешь, Настя?

Она стояла, потупившись, с ярким румянцем на щеках, и то схватывала в руки передник, перебирая кромку дрожащими руками, то щипала концы головного платка, не поднимая на меня глаз.

-- Я не знаю... Как мама и братец...

Казалось, что она вот-вот расплачется.

-- Прохор согласен, я с ним говорил. Если я тебе не нравлюсь, так и скажи... С матерью поговорить или не нужно?

-- Как хочешь.

-- А тебе, значит, все равно: за кого не идти, только бы не в девках?

-- Поговори.

И девушка поспешно вышла из избы.

Через минуту в окна ударился хохот, послышалась возня, прерываемая полусердитыми, полушутливыми криками Прохора:

-- Брось, ведьма, ты с ума спятила? Перестань, слышишь?

Галкин сидел посередь улицы на земле, костыли его были отброшены далеко в сторону, а Настя, наклонившись, теребила его за голову, потом, схватив в охапку, поволокла по земле.

-- Брось, окаянная, чтоб тебе лопнуть! -- барахтался маньчжурец.-- Обрадовалась, телка, не знает, что делать... Еще погоди -- не завтра свадьба-то: возьмет да и откажется!..

-- Да что-о ты?!

Она дала брату шлепка под затылок, ткнула в руки костыли и убежала к амбару.

-- Вот чумовая девка -- вконец замучила! -- ввалился запыхавшийся Галкин.-- Обрадовалась, кляча, здорово, аж вся горит!.. Ну как, дружок, поладили?

-- Как будто поладили, с матерью надо потолковать.

-- Ну, слава богу. Старуха согласится: она любит тебя... Давай, браток, поцелуемся!..

XVIII

После небольшого перерыва в работе поле вновь покрылось серыми фигурами людей, там и сям задымились костры, по дорогам потянулись вереницы телег с нагроможденными на них сохами, лукошками, скрипучими боронами. Дети с мешками хлеба за плечами, как жуки, ползли по межам.

Осташково вымерло: не слышно ни песен, ни смеха. Кое-где раздаются окрики на лошадей, доносятся хозяйственные разговоры, стучит топор.

На Задней Лощине, перепахивая арендаторскую, я встретился с Мотей. Она осунулась, губы потрескались, лицо -- в загаре и пыли.

-- Здравствуй, Ваня,-- вяло поздоровалась она,-- Много еще пашни?

-- Нет, скоро кончу. Ты, знать, все плачешь, сестра?

Мотя привязала лошадь к крючьям телеги, бросила ей под ноги кошель с сеном.

-- Плачу? Чего ж плакать?.. Плакать поздно... Как там мать поживает -- шерсть, поди, прядет?

-- Да, с шерстью копается... Мы новую лошадь собираемся купить.

-- Новую лошадь? Это хорошо... Да... Не помогут теперь слезы!.. Плачь не плачь -- толк один!..

Облокотившись о грядку, она смотрела на меня потухшими глазами.

-- Не воротишь, что прошло... Ты что-то не бываешь у меня?.. Приди, поговорим... Дело не в слезах: слезы -- вода!.. Придешь?

-- Приду.

В первое же воскресенье я пошел к сестре.

-- Что, кум, ломит небось спину-то от пашни? -- встретил меня на пороге ухмыляющийся Сорочинский. Глядясь в осколок зеркальца, прилепленного к притолоке, он старательно расчесывал себе прямой ряд на жирно намасленной деревянным маслом голове. -- То ли дело открыть бакалейку: сама деньга в карман прет, холера ее задави, а то гнись, как черт, весь век, а сядешь за стол -- жрать нечего!.. Собачья склыка -- эта затея, пропади она пропадом!.. Кабы где перехватить две красных...

Когда Мишка ушел из хаты, сестра начала расспрашивать, подвигается ли наше дело, есть ли новые книги, просила принести что-нибудь.

-- Я к тебе с нуждишкой: перешли кой-что ребятам в город...

Она положила на стол с десяток полотенец, несколько пар мужского белья, холстины, вареные яйца, пять-шесть сдобных лепешек.

-- Денег вот немного. Подала рублевую бумажку.

Драка на масленой состоялась: одному казаку пробили кирпичом голову, и он через несколько дней умер в больнице. Шестеро наших парней, в том числе Федька Почтик, сидели в остроге.

-- Мотя, много это,-- сказал я,-- себе поберегла бы: еще, может, дети будут...

Она сурово перебила:

-- Какие дети?.. У меня? Не будет, Ваня, детей, довольно!..

-- Да ведь кто знает...

-- Брось об этом! -- раздраженно сказала она.

Мы вышли на улицу.

Июньские тихие зори зажглись на небе. Пышным заревом подернулись облака, еще кое-где пролизанные светом. Блекли, теряя резкость красок и очертаний, предметы. Бесшумно спускалась на землю летняя звездная ночь.

Кутаясь в теплый платок, худая, как скелет, сестра села на порог, безучастно смотря на вечерние блескавицы, широким размахом полосовавшие небо.

-- Вот видишь: и жизнь почти прожита,-- проговорила она печально.-- Давно ли была совсем маленькой, таскалась к князю на поденщину, читала с тобой... Помнишь, хотели стать преподобными?.. Будто вчера все это... В другой раз -- будто давно-давно... И жила не я, а кто-то другой... чужой мне...

Она облокотилась на колени, пряча лицо.

-- Гляжу вот, думаю... жизни еще много, а она -- темная, как ночь... Скучно это, тошно!.. Нутро болит от дум!.. Куда пойти -- знаю и не знаю... Помоги мне, Ваня, выпутаться,-- моляще прошептала она.

-- Я сам, Мотя, ищу дорогу... Плохой я поводырь...

-- Вот Ильюша... может быть, не умер бы... Сидели бы вот так же у хаты, и он рядом... играет, смеется... Часто и теперь чудится, что живой он, зовет меня... Ночью просыпаюсь, ищу на постели -- не скатился, спит ли...

Сестра зарылась еще глубже, и плечи ее затряслись Серо-пурпуровые тени сменились бледными пятнами потухшей зари. Ярче выступили звезды. С востока небо почернело и надвинулось.

-- Не надо отчаиваться, сестра: жизнь тяжела только временем. Нет такого горя, чтобы оно могло замотать человека!..

Я обнял ее, целуя волосы.

-- Обожди, Ваня... -- Сестра подняла голову.-- Брось слова, послушай меня сердцем.

Словно взвешивая свои мысли или выбирая нужные из них, она медленно покачивалась, то сжимая мою руку, то едва притрагиваясь к ней.

-- Видишь ли... Ты вот все сторонишься меня... и других подбиваешь... а я была бы вам нужна. Возьмите меня к себе. Я не пожалею себя, Ваня!.. Возьми меня с собою!..

Часть вторая

В первых числах октября мещанский сынишка Санька Шмаков привез нам из города записку от Прохора.

"Я в темничном заключении сижу, а знаю, что делается на белом свете, -- писал маньчжурец,-- знаете ли вы?"

"Знаем,-- ответили ему,-- крепись, друг!"

Галкина схватили за иконы. Недели через две после нашей свадьбы в Осташково приехал становой, допросил старуху -- Прохорову мать, Настю, меня, еще кое-кого из мужиков, после вытребовал солдата.

-- Как тебе не стыдно, молодец,-- с упреком сказал становой, глядя на маньчжурца,-- еще называешься военный!.. Скоро тебя следователь позовет...

-- Хоть черт! -- воскликнул Прохор.-- Для меня все едино с кем баталиться!..

-- Заткни хайло! -- стукнул по столу становой.

Галкин насмешливо повел плечом.

-- Слушаю-с, да только не исполняю вашей команды.

Маньчжурцу почему-то захотелось показать перед нами всю свою прыть.

-- А это видал? -- налился кровью пристав, суча кулаками.

-- Кулак-то?-- спросил маньчжурец.-- Видал!

-- Ну, так помалкивай!

-- Позвольте узнать почему?

-- Так уж... Лучше будет!.. Посади его, Петров, под арест,-- обратился полицейский к старшине.

Галкин храбрился: пел в каморке песни, ругался, обзывая всех несчастными лизоблюдами, стучал скамейкой в переборку, жалел, что не захватил с собой с Дальнего Востока ружья и патронов.

-- Вы бы у меня тут, черти, на карачках ползали!..

Потом ему стало скучно.

-- Я,-- говорит,-- есть хочу... Нет такого закона, чтобы не жравши, я не цыганская лошадь!.. Скажите маме, чтобы принесла обедать.

Старуха пришла в слезах: с горя растеряла по дороге вареные картошки.

-- Говорила тебе, Прохор, будь посмирнее, будь посмирнее!.. Ты меня ни во что не ставишь, а вот вышло по-моему...

-- Вышло -- хомут да дышло... Не ныла бы!..

Солдат -- хмурый, злой, лицо воротит в сторону.

-- Петька-шахтер дома?

-- А то где же? Он, поди-ка, не попался, жеребец!..

-- Вели ему меня проведать...

Шахтер вихрем влетел в волость, выругал всех, кто только находился в присутствии, отнял у сторожа ключ и выпустил маньчжурца из чижовки.

-- Вы, сволочи, проливали кровь на Дальнем Востоке? -- спрашивал он, подходя с кулаками то к одному, то к другому.-- Егория имеете за храбрость? Нет? А он имеет! Покажи им, Прош, Егория!..

-- Он у меня дома лежит...

-- Все равно -- хоть дома, да есть!.. А как же вы держите мужика под стражей? Цыц!..

Писарь встал на носки, хотел внушительно сказать что-то, но Петя заорал снова:

-- Не я сказал -- цыц?!

Писарь пугливо замолчал.

Старшина убежал, сторож и десятский жмутся в угол, ласково глядят в шахтеровы глаза, с готовностью поддакивают, а Петруха, стоя губернатором, куражится:

-- Я, если захочу, всех вас могу в полон взять: я ничего не боюсь.

-- Главное дело, Петр Григорьевич,-- становой! -- ласковой собачкой крутится около него судья Малохлебов.-- Они, начальство, придирчиво: вякнул, -- значит, делай по-ейному...

-- А я все-таки и станового не боюсь,-- бахвалится и задирает голову шахтер.-- Пойдем, Прохор, восвояси, ну их к черту на репицу!..

И все же, как ни крутился маньчжурец, а в капкан попал. Вскоре после первого допроса нас потребовали в город. Пока то да се, как твоя фамилия, да род занятий, я сижу у ворот, дожидаюсь. Смотрю, выходит Прохор -- взволнованный, бледный, за плечами городовой при оружии.

-- Ванюш, несчастье,-- лопочет солдат,-- следователь в острог сажает, гадина!

-- Ты бы не ругался, -- советует городовой,-- много хуже будет.

-- Да-а, тебя бы, толсторылого, забякать! -- огрызается на него Прохор.-- "Хуже будет!.." Чай, там не жамками с конпасеем кормят!..

-- Я тоже при власти... Не имеешь права и меня ругать,-- отвечает полицейский...

-- Аа-а, иди ты к черту!.. Власть!.. Ванюш, скажи матери, что, мол, на время... Вроде как бы для пробы... Мол, недельки через полторы прикатит... Потом, пожалуйста, привези мне костыли полегче...

Упросив городового посидеть в трактире, я побежал к следователю.

-- Не за что же, ваше благородие! Выпустите на поруки...

-- А ты кто?

Напустив в мундштук докуренной папиросы слюны, следователь выбросил ее за окно, на светло-зеленую куртинку подорожника.

-- Зять его, Иван Володимеров.

-- Закон,-- сказал следователь.-- Ступай отсюда, мне некогда...

Так и потел Галкин третий месяц на казенных хлебах.

За лето наше дело было приумолкло. Страдная пора, молотьба, огороды, пахота, домашние работы на время отвлекли товарищей от собраний, только маньчжурец, когда он еще был на воле, да Мотя, совершенно забросившая мужа, дом, хозяйство, держали в руках дело.

В июне загремел "Потемкин".

Маньчжурец самолично написал штук двадцать прокламаций от руки:

"Говорили вам, неслухам, али нет? Наша правда вышла! Корабль называется господин Потемкин, это по всем газетам известно, а матросы -- наши деревенские парни, которые на военной службе. Ура!..

Студенты".

Несколько дней после известия он ходил как именинник, бормотал слова из евангелия, перенятые у Лопатина, Насте с матерью купил по новому платку.

-- Сваток,-- дразнил он отца,-- ребята-то на море, а?.. Фу-ты, ну-ты, палки гнуты!..

Потом опять все утихло. Последние всплески еще изредка доходили, но работа и нужда отвлекли внимание мужиков, сосредоточивая его на полях.

Арест Прохора заставил товарищей задуматься, но первая же записка, полученная от маньчжурца из тюрьмы, успокоила всех.

"Очень обидно, а еще очень совестно, что через собственную глупость кормлю вшей в остроге,-- писал Аника-воин.-- Теперь я бы сам не знаю, что над собой наделал за несуразные поступки, которыми поступил, приехавши с войны".

Дальше следовала крепкая брань.

Мы представляли, как беснуется мужик, кусая локти, говорит в оправдание нелепые слова, лает всех направо и налево.

-- Так ему и надо, кляче хромой! -- горячилась Мотя.-- К чему было? Совсем не нужное!..

-- Нельзя, Петровна, парня хаять без пути: он не последний из последних! -- заступался Илья Микитич.-- На всякую старуху бывает проруха.

-- У тебя-то, разновер, рыльце тоже в пуху! -- кричали ему товарищи.

-- Не в точку метитесь,-- опустив глада, отвечал Лопатин,-- живу, как душа велит. N.

Чем ни дальше, тем письма от маньчжурца были спокойнее; в конце сентября он уже писал:

"Я нашел себе хорошее дело в тюрьме: плету гарусные туфли. Матери сплету, себе сплету. Стюньке и городской барышне сплету. Все будут разных цветов, а фасон и лик одинаковый. По-моему, хорошее это дело, деньги можно заработать. Я тогда пришлю их вам на надобности".

Слухи, проникавшие в тюрьму о забастовке, вывели рабочего человека из спячки; парень заметался, заорал, чуть не каждый день гонял Саньку Шмакова с записками: знаем ли мы, дескать, то, что надо знать?

Перелетными птицами потянулись в Осташкове толки, слухи и догадки о новом, большом, что творилось в жизни.

Приехали мужики со станции, куда возили продавать овес, говорят:

-- Машина стала.

Смотрят исподлобья друг на друга, пожимают плечами.

-- Никак не ходит.

-- Надолго?

-- Это неизвестно... Разное толкуют...

-- Может быть, того...

-- По-настоящему?

-- Должно быть, что так.

Братство растерялось: ходят по деревне из конца в конец, блаженно растрепав губы, жмурятся, потирают руки.

-- Силища-то, а? До-рога стала! Слухай-ка: до-ро-га!..

Рылов на собрании сознался:

-- Я думал, мы первые зачинаем дело...

-- Эко! -- сказали ему.-- Сморозил, цыпленок,-- первые!.. Сказал бы: задние, самые никудышные!.. Там-то о-ого!..

Предлагая разные планы, никто не знал, с чего начать. Колоухий, Богач, Калиныч,-- люди постарше,-- говорили:

-- Обождать маленько следует, робята: тучи сползут, небо прочистится, при солнышке орудовать сподручнее.

Петруха-шахтер ладил:

-- Балбесы, прозеваете причастье!..

Дениска, меньшой брат Прохора, глядит влюбленными глазами на него и смеется, ерзая по лавке.

-- Горячий ты, холера!.. -- ласково треплет шахтера по плечу.-- С тобой можно в огонь и в воду!..

Остальные, как пни, молчат.

Дни идут бестолково, газет не получаем, в город съездить по распутице нельзя, сидим, крылья опустив.

-- Узнать бы, где надо... Ведь это что же такое!..

-- У кого?.. Министры телеграмму отобьют...

-- Иван, что ж трясешь портками? Шел бы выпытывать!

Я пошел на железную дорогу. Станция -- в степи, кругом -- верст на семь -- ни жилища. Было серо, грязно, моросил осенник. Дорогой то и дело лопались оборки на лаптях; пока дошел, ввалился в третий класс -- измучился, промок, закоченел хуже собаки.

Из окна, окутанного серою дождевою дымкой, виднелось ровное ржаное поле с бурым жнивьем: туманно, неприютно, нет полю конца и края, как бестолковой, бесцветной русской печали, как беспредельному горю мужицкому.

Пол в "зале" грязный, крашенные охрой наружные двери захватаны сальными пальцами, буфет пустой. Кто-то кашляет, сопит, стуча тяжелыми сапогами, переставляет с места на место мебель; из другого угла за стеною пищит больной ребенок; раздраженный женский голос со слезами и злостью уговаривает его:

-- Ну, замолчи же, Христа ради!.. Ну, уймись!.. Ну, замолчи!..

Баю-баюшки, баю,

Сынку песенку спою!

Приди, котик, ночевать,

Мово Колю покачать...

В двери высунулась девочка годов четырех-пяти, в нечесаных светлых кудряшках и замызганном розовом платьице, с надетым на одну ногу полинялым голубым чулком в полоску.

Котик серенький,

Хвостик беленький...

Засунув палец в рот, девочка исподлобья уставилась на меня большими черными глазами. Полное личико сморщилось, как у старушки, и застыло в жадном любопытстве.

-- Ни-инка! -- истерично взвизгнула из-за дверей женщина, качавшая ребенка.

В щели между притолокой и полуоткрытыми дверями на миг мелькнула рука, рванувшая девочку за платье, дверь сердито хлопнула, послышались шлепки ладони по голому телу и громкий плач: "Ай, мамочка! Ай, мамочка, не буду!.." Больной ребенок закатился. Орала Нинка. К двум голосам вскоре присоединился третий -- матери, которая кляла детей...

А через минуту опять:

Баю-баюшки, баю,

Сынку песенку спою!

Котик серенький,

Хвостик беленький...

Со двора в зал вошли сторож со стрелочником.

-- Это, брат, на какой, к примеру, сорт нападешь: в позапрошлом годе выменял у золотухииского телеграфиста пару голландок, а они подгадили...

Стрелочник досадливо поджимает губы.

-- Бывает, что не ко двору, ай кто сглазил,-- отвечает сторож.-- То ли -- кахетинские, хорошие!.. А, промежду прочим, надо завсегда быть осторожным...

Сторож шумно сбросил на диван непромокашку, потянулся, широко зевая.

-- Извините, что тут у вас делается? -- спросил я.

-- Крик-то? Скарлатина у мальчонки,-- ответил сторож.-- Одного уж бог прибрал, теперь другого хочет... Эх, у куракинского синильщика куры-то, вот так ку-ры! Все на подбор -- черные, большие, космоногие!..

-- Нет, я вот про дорогу... Не ходит ведь?..

-- Черт их знает,-- сказал сторож, почесывая нога об ногу.-- Ходили-ходили, да и доходились!

Стрелочник внимательно глядит на плакат "Нивы", шевеля губами; видно, что ему до смерти скучно, что это объявление он знает наизусть, читает же машинально, потому что больше нечем заняться, а разговор о породистых курах надоел.

Заскрипела на блоках дверь. Бутылка с песком, привязанная за шнур, ударилась о притолоку, отскочила и снова ударилась.

-- Вва-ах и до-шш, родные люди! -- проверещал ободранный мужичонка, проскальзывая в двери и по-собачьи отряхиваясь всем тщедушным телом, обмотанным в мокрое тряпье.-- Расслюнявилась, сударыня осень!

Сдернув рыжую шапку, мужик стал колотить ею по скамейке, невнятно бормоча что-то, очистил кнутовищем грязь с лаптей, перекрестился на швейную машину Зингера.

-- Здравствуйте вам.

-- Здравствуй, коль не шутишь,-- не оборачиваясь, ответил стрелочник.

-- Здорово, корова, где твой бык,-- сказал сторож.

Мужик ухмыльнулся.

-- Поезд из Белой Церковы скоро будет?

-- Тебе, может, из Америки? От самого Генрих Смит-компания?

Приезжий еще шире ухмыльнулся.

-- Кроме шуток -- скоро?

-- На лето об эту пору! -- сторож прищелкнул языком,

Распоясавшись, мужик снял мокрую свиту, садясь на лавку.

Сторож и стрелочник ушли в дворянскую. Опять спорили о курах.

-- Служишь тут или за кем приехал? -- обратился мужик ко мне.

-- Пришел узнать подробности.

Он весело затряс мочальной бородой.

-- Осень -- матушка!.. Без работы скучно!.. У нас в Застрялове не хуже этого, как вечер, только и музыки, что подробности: плетут не знамо что!.. Другой раз засидишься, лампа карасину выгорит...

-- Я про другое.

-- Тут, конечно, разговор другой: чугунка рядом, бряхни всякой -- сила!.. Не скоро еще с Белой Церковы, не знаешь?

-- Не дождешься, земляк: забастовка, поезда не ходят.

-- Ври больше! -- воскликнул он, прискакивая с лавки.

-- Не ходят, хоть кого спроси.

-- И с Белой Церковы?

-- Со всех местов не ходят.

Мужик, как заяц, зашевелил верхней губой, заморгал, постукивая кнутовищем об онучу.

-- Мать честная, как же мне быть-то, а?

-- А что?

-- А что, а что!.. -- вскинулся он на меня.-- Я из Застрялова, ай нет?

-- Ну, так что ж?

-- Сто!.. Чертей тебе сто в затылок!.. Сто с четью верст гнал, понял?.. А-а, чтоб вас лихоманка задушила!.. Еще спрашивает: "А что ж?" Вы тут крутитесь, как волки, а мне горе.

-- Не скули. Встречать, что ли, кого приехал?

-- Нет, разгуливаю!.. Прохлаждение вида собираю!.. Сын со службы должен быть... Тыщи верст! -- Он с испугом поднял грязный палец вверх. -- Тыщи, это тебе не что-нибудь!.. А-а, будь она проклята, забастовка ваша чертова!.. Машины, что ли, не в порядке, али как?

-- Рабочие бунтуют!

-- Что-о? -- Брови мужика, как черви, изогнулись, из морщин на лбу образовалась расплывчатая буква "м", тупо прищуренными водянисто-серыми глазами он смотрел в лицо мне.-- Это как же, например, бунтуют?

-- А так, не слушаются начальства, бросили работы, остановили железную дорогу.

-- Почему так?

В голосе проезжего, в глазах уже проскальзывала явная злоба ко мне.

-- Хотят, чтобы в России были лучшие порядки...

-- В какой это Расеи?

-- В нашей, где живем.

-- А я при чем? -- закричал мужик, вскакивая.-- А если ко мне сын идет на побывку, а я не могу его дождаться?.. Бить их некому, мошенников!..

Из боковой комнаты в зал просунул голову начальник.

-- Что вы тут орете? Там больной ребенок.

На нем форменная тужурка с малиновыми кантами, надетая поверх ночной сорочки. Распухшая правая щека подвязана носовым платком. Лицо желтое, кислое, небритое.

Мужик сдернул шапку, подбегая к нему.

-- Дурака они из меня строят, ваша милость. Не придет, говорят, машина с Белой Церковы, а ко мне сын должен быть в побывку, купил вина, овцу зарезал... Тыщи верст!.. Сто с четью ехал... Грязь-то!.. Лошадь измоталась, запряги-ка вас по этакой дороге!.. Не придет!.. Это как же не придет -- у меня письмо от сына!..

-- Василий,-- не обращая на мужика внимания, тоскливо протянул начальник,-- что ж ты, братец, самовар-то, а? Опять забыл?

Прикрыв глаза, потягиваясь, он протяжно зевнул; мужик, продолжавший жаловаться ему на забастовщиков, смолк, почесался и тоже зевнул; за ними -- я.

-- Сейчас, Роман Петрович,-- отозвался сторож из дворянской.-- В одночасье!..

Со двора вошла большая пегая собака. С боков и пушистого хвоста ее текла вода.

-- Султан, зачем? Пошел вон! -- вяло пробрюзжал начальник.-- Ишь, сколько грязи натащил!.. Пошел, пошел!..

Собака легла на живот и поползла к ногам начальника, заглядывая ему в глаза и хлопая, как вальком, мокрым хвостом по полу.

-- Ну, будет, нечего!.. Пошел отсюда! -- осторожно отстраняя ее, настаивал начальник.

Собака повернулась на спину, махая лапами.

-- Ишь ты как, сатана, ластится! -- громко засмеялся мужик.-- Что твой человек!..

Сторож поставил около грубки нечищеный, с прозеленью самовар; сняв с ноги сапог, стал с ожесточением раздувать им.

Начальник зевнул еще раз, почесал волосатую грудь, поправил объявление Шустова.

-- Гвоздик бы тут надо... Василий, прибей еще один гвоздик.

Вперевалку, загребая драными туфлями, он направился к дверям.

-- Как же мне быть-то, ваше благородие? -- подскочил к нему мужик. За мужиком -- собака.-- Ждать или не надо?

-- Не ходят поезда-то. Если хочешь, жди.

-- Докуда?

-- А я почем знаю!

Начальник хлопнул дверью.

Сторож, фыркая, отбросил сапог, наставил трубу, сел у самовара на корточки, вертя из телеграфного бланка "собачью ножку". Долго, упрямо пыхтел, зажигая через самоварную решетку лучину, чтобы закурить, не зажег и злобно выругался.

-- Тебе кого же из Белой Церквы? -- спросил он, шаркая о колено мокрым серником.

-- Сына жду в побывку... Шестнадцатой роты его величества ефретер,-- с готовностью ответил мужик.

-- Ишь ты как! Я тоже служил в Белой Церкве... младший унтер-фцер... Только в девятой роте... Там поляков много...

-- Вот, вот!.. И он нам то же самое: жиды да поляки, жиды да поляки... Поди, знал Васютку-то нашего? Василий Голубев... По батюшке -- Назарыч...

-- Нет, я давно... с девяносто третьего...

Сторож походил взад-вперед по залу, заметив собаку, презрительно сдвинул брови.

-- Растянулась, купчиха!.. Султан!..

Собака завиляла хвостом.

-- Нежишься?

Сторож больно ткнул ее сапогом под скулы. Та пронзительно взвыла, подняв морду вверх, и полезла под лавку, а сторож удивленно спрашивал:

-- Ну, чего ты, дура? Замолчи сейчас же!

Обратившись к мужику, он предложил, указывая на десятичные весы в углу:

-- Хочешь, узнаем, сколько в тебе весу? Становись вот на это место.

-- Нам это ни к чему! -- раздраженно сказал тот.

-- Понимаешь ты черта лысого, дурак,-- ответил сторож.

Собака продолжала тихонько выть.

-- Брось, убил, что ли? -- с упреком обернулся он к собаке.-- Стерва! Тронуть нельзя, избалованную!..

И вот что-то глухо загудело, потом раздались тревожные свистки паровоза, в телеграфной комнате мелко, испуганно затараторил колокольчик.

-- "Не придет! Не жди!" -- крикнул, передразнивая нас, мужик.-- На дурака напали! Так я вам и поверил, бряхунам!

Он опрометью бросился к дверям, а вслед за ним испуганно вскочили остальные, будто в том, что идет поезд, было не обыкновенное, привычное, повседневное, надоевшее, а что-то из ряда вон выходящее, жутко радостное, большое.

Беспокойной группой люди сбились на платформе, жадно, с вытянутыми лицами глядя вперед на штабель дров, в открытое поле, на быстро увеличивающуюся черную точку, выползавшую из серой мглы. Держа под мышкою сигнальные флажки, без фуражки, со сбитой за ухо повязкою, по платформе метался начальник. Молодой безусый телеграфист то выбегал на улицу, то прятался в дежурной комнате; второй -- постарше, рыжий, с бакенбардами -- суетливо выбивал в окне заржавевшие болты.

-- Комиссаров! Комиссаров! Подтолкни, пожалуйста, с платформы!.. Стой, бьешь по пальцу!.. Стой же, болван! Комиссаров!

Спотыкаясь о шпалы, на пост бежал стрелочник. Сторож, вцепившись обеими руками в семафорный рычаг, замер.

Свистки, совсем близкие, стали непрерывными.

-- Один паровоз!..

-- Разведочный!..

-- Будто с вагонами!..

-- Оди-ин!..

Задрожали стекла, заходила, запрыгала деревянная платформа. У трубы на черном, блестящем от дождя хребте котла развевалось красное знамя.

-- Това-рищи! -- молодо, звонко, захлебываясь, крикнул кто-то с тендера, мелькнуло несколько веселых, улыбающихся лиц, трепыхнулось белое -- платок или бумага, паровоз пронзительно засвистел, и все, как сон, пропало, Только в ушах продолжало сладко звенеть это сильное, молодое, радостное: това-рищи!..

Не знаю -- как, не помню -- почему, откуда -- в грудь хлынули восторг, какие-то слова, какая-то кровная близость к людям.

-- Братцы! -- закричал я, хватая за руку безусого телеграфиста.-- Братцы!..

А он -- светлый -- стоит с широко открытыми глазами, и чувствуется, что и в его душе этот крик неизвестного человека с паровоза родил тот же восторг, ту же радость.

-- Товарищи! -- взмахнув руками, не голосом, а сердцем, самым лучшим, святым и тайным, отозвался он и молодо, счастливо засмеялся.

И когда я оглянулся на других, то увидел, что нет уже, умерло -- может быть, только для этого момента, а может быть, навсегда -- умерло будничное, жалкое, надоевшее; умер начальник с зубной болью, больными детьми, тупой, скверно оплачиваемой службой; умер щипаный мужик -- злой, всего боящийся, неопрятный, нищий; умер сторож и его породистые куры; умерло прошлое. Передо много стояли, крепко пожимая друг другу и мне руки, люди!..

Еще рано, молочнеет утро, мы только что позавтракали. Я чиню за столом полушубок. Прибежала запыхавшаяся теща.

-- А ты, сынок, послушай только! -- Машет мне руками. Космы растрепаны. Глаза блестят.-- Антихрист-то ведь взаправду народился в городе!..

Теща словно выскочила из горячей бани.

Мать оставила донце с посконью, положила на окно веретено, как лиса, настораживается:

-- Про что ты, сватьюшка?

Теща залилась валдайцем:

-- Бабы на колодце болтают: антихрист народился... Надсмехались над Трофимкой-то, ан вышла правда!.. Которые его верные слуги, печать накладыват, кто от веры не откачивается, мучит... Неужто, матушка, до нас дойдет?

-- Вас первых будет драть,-- серьезно говорит отец,-- в писанье сказано: уже если антихрист, то на бабью погибель.

Теща испуганно глядит на меня.

-- Верно, верно! -- смеюсь я.-- Мы вот недавно с отцом вычитали в часослове.

Мать говорит:

-- Они всегда этак, мужики-то... А потом, к чему дело, утихнут, недоверчивые...

-- А то что же, стало быть, истинная правда,-- сложив блинчиками губы, набожно поддакивает теща.

Вошла Мотя. Посмотрела молча на работу.

-- Полушубочек чинишь?

Отвернулась.

-- Как там Прохор, жив-здоров? -- спросила у старухи.

-- Какое там жив-здоров? По улице пройти нельзя: всякая затычка хает: сын-то, бат, твой арестанец!.. Нажила беду на старости годов!..

-- Он -- не вор, чего ты плачешь? -- перебила ее сестра.-- Поди-ка, брат, на минутку.

Мотя вышла в сени. Там, сжав мои руки, зашептала:

-- Стыдно тебе, стыдно, парень бравый!.. Полушубочки-то бросил бы чинить!..

-- Матреша, милая, что же делать?

Сестра удивленно поглядела на меня.

-- Не знаешь, что де-лать?

-- Мы каждый день собираемся, ты же знаешь!.. Толкуем, горячимся, а что пользы?.. Ведь я не один!.. Если бы в город можно, мы же ничего не знаем!..

-- Придумывай, а полушубочки брось!.. Растяпы, только языком любите трепать!.. Сознательный! Эх вы, Аники-воины!..

Она с презрительной злостью метнула на меня глазами; порывисто оправив выбившиеся из-под платка волосы, вышла на улицу. Я стоял как оплеванный.

-- Сходил бы ты хоть к своему святому-то,-- воротилась Мотя.-- Авось ноги не отвалятся!..

Я пошел в Захаровну, к Илье Микитичу.

Раздор в группе за последнее время участился, все обвиняли меня, что я, затеяв дело, испугался, оттягиваю, распускаю слюни, говорю ни к черту не нужные слова о каком-то единении всех, когда и так едины; кроме Лопатина, горячо поддерживавшего меня, не с кем было сказать слова, посоветоваться, все на меня кричали, высмеивали на каждом шагу. Шахтер с Денискою целыми днями пропадали, все время о чем-то шушукались между собой, избегая меня; у Штундиста умерла мать, остальные метались как полоумные, приставали с дурацкими вопросами друг к другу, грызлись и -- как все -- бездействовали.

В избе Ильи Микитича сидело человек двадцать мужиков. На столе -- раскрытая на пророчестве Исайи библия.

-- "Народ мой! -- громко читал Лопатин. Он умыт, причесан, в полотняной, с вышивкой по вороту, рубахе, сидит в переднем углу, а на полу, по лавкам, даже на печи -- всклокоченные бороды, возбужденные глаза, грязно-красные плеши.-- Народ мой! Восстал господь на суд и стоит, чтобы судить народы. Что вы тесните народ мой и угнетаете бедных? -- говорит господь бог Саваоф..."

Увидя меня, Микитич кивнул головою:

-- Сейчас, Петрович, еще надо одно местечко прочитать. "Я накажу мир за зло и нечестивых за беззакония их... Шакалы будут выть в чертогах их!.."

Все внимательно слушали его; лица были суровы.

-- Меняются, сказать, времена-то,-- вымолвил седой грузный старик с окладистой бородой.-- Полета лет, сказать, нас батогами били, а теперь...

Отодвинув библию, Лопатин стал рассказывать о забастовке. Слушатели прильнули к нему еще плотнее, стараясь не проронить ни одного слова.

В середине речи молодой белобрысый парень со вздернутым широким носом и пухло-румяными щеками перебил Микитича:

-- Все это у тебя выходит правда,-- наставляя Лопатину палец в грудь, проговорил он,-- но как мы очень одинокий народ, то ты, например, об этом помнишь, ай забыл?

Илья Микитич экивоками, чтобы не запутаться и не выболтать лишнего, рассказал, что это только так думается, что мы одиноки, что в городе много людей, которые идут заодно с нами, черными, со всеми теми, кто в поте лица своего зарабатывает хлеб, для кого каждая копейка -- частица его крови.

Почин Лопатина -- собирать мужиков для собеседования -- принес нам огромную пользу. На следующий же день мы устроили сходку у волости.

-- Собираются господскую землю делить, есть такая бумага, пришла! -- бегали по деревне мужики и бабы.-- Всем надобно к волости!..

-- В городах-то будто поделили уж!..

-- А как -- на живые, али только на мужиковские души?

-- Разговор идет, что на живые, по едокам. Ведите ребятишек, чай, спрашивать будут -- у кого сколько.

-- Ваньтю бы надобно спросить? Куда он делся? Экий крученый, право слово!

-- Ваньтя побежал встречать студентов. Студенты хлынули.

Первым говорил на сходке Илья Микитич. Мужики не слушали, искали глазами студентов. Кричали Лопатину:

-- Переходил бы ты, Илюха, лучше опять в нашу православную веру, да право!

-- А то, к слову, в библию глядит, а лба не крестит!

Толпа шумела. Красные, возбужденные лица пронизывали Микитича сотнями испытующих взглядов, а он стоял на приступке крыльца, радостный, светлый, едва успевая отвечать.

После Лопатина говорил я. Пришло в голову: нарисовать картину крестьянской жизни с бесправием, нуждой, беспомощностью.

Но с первых же слов меня перебили.

-- Ты бы, Иван, помолчал об этом! Мы ведь и сами знаем, какая наша жизнь!

Я стал говорить о богатых -- запутался.

Тогда выскочил Алеша Хрусталев, сосед мой, взобрался на крыльцо и, размахивая шапкой, стал просить, чтобы замолчали. Мне сказал:

-- Подожди, кум, одну минутку, мы сейчас дело наладим.

-- Старики, это нам не известно, откуда к нам прилетают подметные письма, которые пишут студенты, но читать мы их читали... Те же самые слова говорил Лопатин-разновер и Ванюшка, верно?

-- Верно.

-- Неужто мы не знаем своей жизни?

-- Знаем.

-- А как живут другие -- тоже не знаем?

-- Тоже знаем!

-- Значит, вякать об этом нечего!

-- Вестимо!

-- Ну, теперь, Петрович, становись и расскажи нам чего-нибудь, как быть на белом свете. Кричи шибче, чтобы все слышали,-- обернулся ко мне Алеша.

-- Я скажу,-- громко отозвался кто-то из толпы.-- Меня послушайте: я все знаю.

Все обернулись на голос, а шахтер, расталкивая толпу, уже лез на крыльцо.

-- Тиш-ше!

-- Удалить старшину и писаря! -- махнул рукою Петя.-- Долой их к черту, вредоносов!..

-- Долой!.. Гони в шею!..

Писарь виновато жался у притолоки.

-- Уходи! -- сказал ему шахтер.

Писарь переступил с ноги на ногу.

-- Подлец! -- исступленно заорал шахтер, бросаясь на него с кулаками.-- Хам! Над братьями смеешься, сволочь!

Старшина убрался раньше писаря.

-- Баб долой! -- крикнул Петруха.

Прогнали баб.

-- Урядника!

-- Я по долгу службы.

-- Все равно уходи, нас это не касается.

Шахтер был бледен, губы его вздрагивали, волосатые крепкие руки сжимались в кулаки. Бросая в толпу бессвязные слова, перемешанные с бранью, он метался, рвал на себе одежду, упрашивал стоять грудью за правду. Лицо подергивала судорога, глаза помутнели, как у пьяного.

Будто из-под земли, с ним рядом вырос Дениска, еще какие-то. Дениска скалил белые зубы, рыжие вихры его топорщились, сбивая на затылок шапку, он нахально смеялся в лицо мужикам.

Лопатин, не менее Петруши возбужденный, отвел меня в сторону и сказал:

-- Петруха прав. Надо действовать.

-- Действовать? -- растерялся я.

Он значительно и сурово посмотрел на меня и потупил глаза.

-- Пришла пора...

Стиснув зубы, чтобы не выдать волнения, я поспешно замешался в толпе.

-- Вечером у тебя... Убери стариков! -- нагнал Лопатин.-- Чуешь?

-- Да-да...

III

С вечера ударил мороз, земля стала звонкой, а воздух после гнилого ненастья -- легким, прозрачным, бодрящим.

Из-за разорванных облаков радужными снопами брызнуло солнце. Все зацвело, заискрилось.

Я собирался в имение.

Со двора вошла Настя с подойником.

-- Там тебя какой-то человек спрашивает.

В широкой черной шляпе, надвинутой на самые уши, в драповом пальто с короткими рукавами и стоптанных, с чужой ноги, сапогах на пороге стоял Дмитрий, горожанин.

-- Вы, товарищ! -- с удивлением воскликнул я.

Дмитрий вздрогнул, но, узнав меня, бросился на шею.

-- Поздравляю! Поздравляю!..

Всегда сдержанный, сухой, немного черствый, он небрежно бросил под иконы большой сверток в кубовом платке.

-- Это, может быть, снести куда? -- кивнул я на сверток.

-- Ничего, пускай лежит, теперь все можно,-- весело отозвался Дмитрий.-- Читали манифест?

-- Манифест?

-- Ну да! Разве вы еще не знаете?

Достав из свертка номер газеты, он подал мне.

-- Читайте вслух.

-- Новая жизнь начинается!..-- звенели в моих ушах обрывки речи горожанина, обращавшегося то ко мне, то к матери с отцом, то к Насте.-- Великий акт, переживаемый единожды каждым народом!.. Да здравствует свобода! Алтарь любви!.. Единицы-страстотерпцы... Ответственность перед страной и перед будущими поколениями!.. Свобода распустилась гроздьями!.. Свобода -- солнце!..

Глаза Дмитрия разгорелись, на бледном лице выступила краска, лоб вспотел.

-- Вот так лупит! -- изумленно проговорил отец, оглядываясь на меня.-- Наговорил целую кучу!.. Откуда что берется?.. Как там у вас в городе -- не слышно, почем идет мука?

Я дернул отца за рукав, он удивленно уставился в лицо мне.

-- Ты что дергаешь? Хлеб-то, чай, все едят!

Горожанин оборвал, смущенно засмеялся.

-- Ты, видно, милый, из стюдентов? -- бросая горшки, подошла к нему мать.-- Говорить шибко любишь: та-та-та, та-та-та, вышла кошка за кота!..

Она весело залилась над своими словами, заглядывая Дмитрию в глаза.

-- Лез бы, деточка, на печь: нынче холодно, а одежонка-то на тебе не добрая. Полезай, желанный, не упрямься -- там хошь грязно, да тепло зимой-то: как в раю, лежишь!..

-- Нет, бабушка, спасибо, я не смерз,-- не зная, издеваются над ним, не понимают или от доброго сердца жалеют, моргал глазами Дмитрий.

-- Ну, не хочешь -- твое дело... Сейчас молодуха чайку погреет... Непривычны, поди, к нашей жизни-то? У нас серо!..

Я отогнал от приезжего мать, велел Насте следить, чтобы она опять не подскочила, сам побежал за товарищами.

Изба через минуту наполнилась. Рылов поехал верхом за Лопатиным в Захаровку, за Калинычем -- в Зазубрино. Возвратившись, вызвал меня в сени.

-- Гляди-ка, Петрович, что там делается!..-- схватил он меня за руку.

-- Где?

-- Там,-- ткнул Рылов на Захаровку.-- И там,-- ткнул он на Зазубрино.-- И по другим деревням!..-- Рылов сделал полукруг рукою.-- Собрание было у Микитича!.. Вся Захаровка!.. Стар и млад!.. Илья Микитич все говорит, руками в обе стороны размахивает, цепляет себя за волосья, и библия перед ним разложена... А мужики будто напились вина... Выбрали нового старосту, судьев, казначея... Теперь, бат, никому не хотим кланяться, будем, бат, жить своим порядком...

Я посвистел.

-- Это еще не все! -- воскликнул, захлебываясь, Рылов.-- Затевают чище!..

Едва переводя от волнения дух, он шептал мне на ухо:

-- В именье нынче ночью собираются...

-- Лопатин?

-- Он!.. Я же говорил тебе: как глумной, волосья на себе дерет!.. А у нас, Иван Петрович, когда?

-- Вот послушаем гостя. Обожди... Узнаем, что в городе... Должно быть, и нам не миновать...

-- Миновать никак нельзя, Петрович!.. Если миновать, так я лучше к шахтеру перейду в компанию не то к захаровским...

-- Ты дурак, Рылов!

-- Мы все будем дураки, Петрович, если миновать!..

Мальчишка упрямо наморщил лоб.

Лопатин приехал вместе с новым своим старостой, тем белобрысым парнем, которого я на днях видел у него, и двумя стариками -- выборными.

-- Пожалуйте, ребятушки, милости вас просим, -- говорил я им, таща Лопатина в сторону. -- Зачем ты их приволок? Они -- не к месту.

-- К месту! К месту! -- скороговоркою ответил он. -- Теперь все к месту... Голубята, лезьте в избу-то!..

Седобородые, шестидесяти-семидесятилетние "голубята", стуча батогами, полезли в избу.

Еще больше я удивился, увидя Калиныча с казенной бляхой. Вошел в избу важный, как губернатор, борода расчесана на две половинки, из-под свиты выглядывает праздничная, еще ни разу не стиранная рубаха, рожа -- как луженая.

-- Лукьян, чего ты надумал? -- засмеялся я.

Калиныч вопросительно поднял брови.

-- Медаль-то! -- кивнул я на грудь.

Высморкавшись в полу и степенно разгладив бороду, он торжественно ответил:

-- Мир велел мне быть старостой.

-- Вот черти! -- воскликнул Трынка. -- Напропалую народ осмелел!

-- Черти не черти, -- сказал ему Калиныч, -- а дело сделано, и на другой манер не желаем...

-- Ну, как? Вы уже готовы? -- подскочил к нему шахтер.

-- Все исполнено, -- ответил за Калиныча его провожатый -- новый мирской сотский Павел Кузьмич Хлебопеков.

-- Вот и здорово!.. Стараетесь лучше наших губошлепов!.. Вечером приду к вам!

Сотский искоса поглядел на Петю, недовольно проворчав:

-- Дорога не заказана.

-- Это -- наш, -- сказал Калиныч про шахтера.

Сотский расплылся в улыбку.

-- Коли охота, с нашим удовольствием... Всем гостям будем рады... Тебя еще ни на какую должность не выбрали?

-- Нет, я сам, брат, не желаю... Меня уже упрашивали... Должность -- это глупое дело.

-- Отчего же, я вот, к примеру, сотский числюсь...

Последнею вошла Мотя. Ни с кем не поздоровавшись, не поднимая глаз, она прошла меж гудевших мужиков к лежанке, крепко поцеловала Настю, издали кивнула головой матери.

Товарищ Дмитрий, уже приготовивший газету с манифестом, ждал, наблюдая за публикой.

Когда все собрались, он прочитал манифест, но члены братства, так же, как и я, как отец, Настя, не разделяли его восторга. Думая, что манифеста никто не понял, Дмитрий стал говорить о высоком значении свободы слова, собраний, союзов, о том новом, что внесет он в жизнь русского народа, но все, будто заранее сговорившись, упорно молчали.

Тогда горожанин начал сызнова, приноравливаясь к крестьянскому разговору.

-- Кабы стриженая барышня приехала, а этот чего-то лотошит, а без толку, -- прошептал мне на ухо Васин.

-- Прислали на кой-то ляд облупленного!..

-- Мы, товарищ, поняли вас... -- перебил я горожанина,-- между нами нет ни одного, не согласного с вами.

Дмитрий еще хуже сконфузился.

-- Мне лестно бы знать ваше мнение, ведь вы -- главная сила.

Выскочил шахтер.

-- Надо что-нибудь устроить, чтобы дым коромыслом пошел!..

-- Зачем же дым? -- поднял глаза товарищ Дмитрий.-- Надо вообще работать: манифест открывает широкое поле деятельности...

-- Поле!.. А про поле-то как раз ни слова! -- закричали все разом.

-- Чертова музыка -- разговоры ваши! -- выскочил шахтеров прихвостень -- Дениска. -- Лупи, кому сколько влезет!..

-- Эх, Денис, Денис! -- сокрушенно покачал головой Богач. -- Лучше бы слушал, что другие говорят, дурак великий!

-- Почему дурак? -- опешил Дениска.

-- Да еще полоротый, -- сказал Александр Николаевич.

Парень обиделся.

-- Ты не порочь меня при чужом человеке, -- ощетинился он, -- что ты мне -- отец?

-- Я тебе не отец, -- ответил Богач, -- а товарищ, а, между прочим, по летам гожусь и в отцы.

-- Заскрипели! -- оборвал их шахтер.

Дмитрий наблюдал.

-- А вы, братцы, как думаете насчет манифеста? -- обратился он к компании мужиков, молчаливо сидевшей в углу.

-- Ведь вот был разговор, что про землишку изъян, -- ответил Колоухий.

Протискался Калиныч к столу.

-- Как меня мир избрал старостой, а которого прежнего сместил, то я должен высказать вам... -- Лукьян вытянул руки по швам. -- Первым делом -- мы народ бедный, вторым делом -- у нас ничего нет, четвертым...

-- Третьим, а не четвертым...

-- Третьим -- у богатых много всего, четвертым -- без земли не обойдешься...

Сказал и отошел к окну, вытирая шапкою пот с лица.

-- Молодец, Лукьянушка, как псалтырь отчехвостил! -- шепнул ему приятель,-- И все -- истинная правда, как перед богом.

Калиныч просиял.

-- Это я еще без привычки, -- сказал он, -- вот наблошнюсь немного, лучше выскажу.

В избу вошел дядя Саша, Астатуй Лебастарный.

-- Эге народу-то: не прошибешь пушкой! -- воскликнул он, щурясь.

Все примолкли.

-- Как ты поживаешь, дядюня? -- спросил я. -- Ты зачем к нам?

-- Мы-то? -- засмеялся старичонка. -- День да ночь -- и сутки прочь!.. Жизнь наша известная. Солдаты в экономию пришли.

-- Солдаты? -- повскакали с мест товарищи.

-- Да, с ружьями... Идут по дороге-то и песни распевают, такие потешные!..

Никто не созывал народ, никто не говорил о том, что к нам приехал горожанин. Повинуясь необъяснимой внутренней силе, какому-то душевному велению быть вместе, люди сами шли на улицу, на мир. Огромная площадь перед волостным правлением запрудилась осташковцами и жителями окрестных деревень.

-- Прислали за оратором!.. Веди, Иван, своего гостя к волости, -- вбежал в избу Остафий Воробьев. -- Народ мечется, манифест, бат, об земле вышел.

Нас встретили без шапок. На крыльце, на том месте, где должен был стоять товарищ Дмитрий, разостлали ковер, начальству приказали скрыться.

Прошли у горожанина робость, недоумение, сами собой вылетели из головы, забылись перед этим морем людей "великие, единожды переживаемые акты", взволнованный жадными глазами, серо-землистыми лицами, он говорил просто, понятно, сердцем. Вытянув сухие шеи, как цыплята к квочке, жались к нему мужики, смотря неотрывно в рот и глаза.

Солнце зашло, брызнув последними искрами в лица. Мягким саваном легла на землю предвечерняя мгла.

При свете лампы был составлен приговор о присоединении к всероссийскому Крестьянскому союзу. Один по одному проходили мужики подписываться. Беря заскорузлыми руками перо, глубоко макали его в чернильницу, рассматривали на свет.

-- Где писать-то, -- спрашивали они, любовно глядя на бумагу, -- тут али тут? Не обмишулиться бы!

-- Кабы палицей или цепом писать, это -- наше дело. Лист за листом покрывались каракулями, крестами, закорючками.

Несколько богатеев пошли домой: не захотели подписываться. Шахтер и слободские парни нагнали их и насильно подтащили к столу.

-- Против мира? -- злобно кричал шахтер.

Севостьян Притыкин -- чернобородый, высокого роста, плечистый мужик лет сорока восьми -- досадливо отмахнулся от Петюхи.

-- Н-не желаю! Нет таких законов, чтобы насильно!

Сзади его стоял Утенок, снохач, еще сзади -- заверниховский Фарносый. Все трое упрямо глядели в землю.

-- Подпишешься? -- глухо спросил Петя у Притыкина.

-- Нет.

Шахтер подошел вплотную.

-- Подпишешься?

-- Не подпишусь.

-- Так на же!

Сцепив зубы, шахтер хляснул Притыкина по лицу. Тот екнул, хватаясь за подбородок: между пальцев брызнула густая черная кровь. Дениска сбил с ног Утенка, а зобастый рябой парень из Петрушиной дружины -- Колобок -- с одного удара опрокинул Фарносого.

-- Июды!.. Перевертни!.. Воры!.. -- ревела толпа, протягивая кулаки.

-- Резать их! Как против всех, так таких резать!

Ошеломленный Дмитрий бросился к богатеям на выручку. Выплевывая кровь, они хрипели, прижимаясь к столу:

-- Это что же, -- разбой, смертоубийство? Это вы где такой закон взяли?

-- Молчи! -- визжал Дениска, отталкивая Дмитрия и хватая Фарносого за горло. -- З-задушу, тварь несчастная!..

Подскочили Богач, Калиныч, Васин, штундистов отец -- Кузьма, окружили избитых плотным кольцом; Лопатин уговаривал рассвирепевшего шахтера, товарищ Дмитрий -- слободских парней, а другие держали за руки Дениску.

-- Уймись, Денис, ты еще глуп, не надо!..

-- Все меня за дурака считают! -- разразившись злыми, нервными слезами, кричал он, вырываясь из рук. -- З-заем, изменщики!..

Притыкина с приятелями увели домой. Мужики опять стали подписываться. Никто не расходился. Слободские парни, Дениска, шахтер, еще какие-то незнакомые парни шныряли по толпе, о чем-то таинственно шушукаясь.