Повесть о помощнике препаратора с несколькими отступлениями, в прошлое и настоящее и путешествиями в дальние земли

Глава третья ЭКСПЕДИЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Через месяц по приезде Вознесенский отправился на юг, в Калифорнию. В планы экспедиционные поездка эта не входила, да шкипер промысловой шхуны согласился принять Илью на борт — как уж таким случаем не воспользоваться?

Два года Илья по Калифорнии колесил. Загорел, в плечах раздался. Жил среди индейцев, едва под испанскую пулю не попал.

В Петербурге от Вознесенского никаких вестей. То ли пропал помощник препаратора, то ли с поручением не справился, а сознаться боится. Покровителю Вознесенского, академику Брандту, при встречах коллеги злые шутки отпускают.

Но вечером как-то в сорок втором году прибежал к академику курьер. Корабль пришел из Америки, ящики там какие-то. Написано: для Академии. Сто ящиков, не меньше.

А еще через два дня, на заседании Академии, Брандт героем ходил. Не обманул его надежд унтер-офицерский сын. Каждый экспонат с описанием, да еще по-латыни. Чучела набитые, камни, одежда. Как только препаратор успевал?

А он успевал. Готовился в то время в первую экспедицию по Алеутским островам и времени даром не терял. Коллекции сортировал, со знакомыми промышленниками к индейцам ездил. Уже не как новичок, как старожил и настоящий ученый. Много лет пройдет и напишет один из добровольных учеников Ильи Загоскин: «Зоологический же препаратор Вознесенский независимо от своих трудов на пользу Императорской Академии наук успел во многих из нас вдохнуть страсть к собирательству естественных предметов в стране до того времени столь мало известной ученому свету».

Пришло письмо из Академии. Разрешение продлить путешествие еще на три года, если есть охота к дальнейшим странствиям. А Вознесенский письмо только через полгода увидел. С алеутами на промысел ходил, все острова излазил, по-алеутски так говорить научился, что старики удивлялись, не верили, что не с малых лет здесь проживает.

Как-то в переделку попал. На морского бобра охотились, в море ушли.

Шли по морю цепью. Байдарка за байдаркой. Кто первый бобра увидит — весло поднимет. Все в круг съезжаются и ждут, пока бобр вынырнет. Первый раз он под водой двадцать минут пробыть может — Илья проверял по часам, потом уже меньше. На пятом-шестом нырке бобра и закалывают гарпуном. Илья размахнулся — неудачно. Байдара под волну попала, перевернулась. Вода ледяная, одежда книзу тянет. Хорошо, подоспели другие охотники. Смеялись, правда, но на берегу Илье долю выделили. Как настоящему охотнику.

Потом больше уважать стали. Кита-полосатика, алямака — по-алеутски, загарпунил. Через три дня выбросило кита у соседнего селения — нашли в нем отравленный гарпун с меткой Ильи. Обе деревни три дня пировали.

За весну Илья такую коллекцию у алеутов набрал — ни в одном музее не сыщешь. Ему просто было — уважали Илью, знали, что не обманет, цену настоящую даст, и за шапку деревянную с козырьком, и за гарпун, и за байдару. Была у Вознесенского мысль — скупить все типы лодок и байдар, какие только есть на севере. Но не удалось — Академия на это денег не выделила. Но потом ему друзья-охотники модели маленькие всех лодок сделали.

На следующий год отправился Вознесенский еще севернее, к эскимосам. Там тоже коллекцию славную собрал. По лесным индейцам вояж совершил. На Курилы ездил. И все это то на попутной шхуне китобойной, то на боте промысловом, то пешком, на лыжах, на собаках. Из года в год. И уже почти легендарной стала коренастая фигура помощника препаратора. Он возвращался из плавания, обветренный, высохший, ученый без степеней, славный землепроходец, преданный солдат науки.

В 1845 году Вознесенский перебирается на Камчатку. Три года без передышки меряет он тайгу, и пороги камчатских рек, и берега Охотского моря. Возвращается к алеутам, снова к эскимосам, снова посещает Курилы.

В 1848 году постаревший академик Брандт сообщает на заседании Академии, что вот уже больше года нет вестей от Вознесенского. Есть опасения, что путешественник погиб. Известие это было встречено на заседании довольно равнодушно. Мало кто из академиков помнил безродного парня, посланного на край света.

Но Илья и не думал погибать. Добралось до Петербурга через Якутск запоздалое письмо. Оказывается, Вознесенский в Новоархангельске. Правда, болен он. Десять лет беспрерывных странствий подорвали здоровье. Но если Академия сочтет нужным, пишет он, то он продолжит свой путь.

Академия ответила — можно вернуться. Да и денег больше нет.

Десять лет с лишним не был Илья в Петербурге. Мало кто узнал его. Отец умер, друзья либо разъехались, либо забыли. Да и как дать тридцать лет этому усталому, рано постаревшему человеку, в кожу которого так глубоко въелся таежный загар.

А когда академики увидели коллекции, что собрал Вознесенский, то даже и не знали поначалу, как к ним подступиться. Да и посудите сами:

Зоологических предметов — чучел, скелетов, шкур и насекомых — более шести тысяч. В том числе скелет кита.

Ботанических гербариев — две тысячи листов.

Минералогических образцов — более тысячи.

Рисунков — полтысячи.

Дневников — несколько десятков толстых тетрадей. В них и словари многих индейских племен и этнографические описания, которым цены нет.

Этнографический музей получил триста ящиков. Число экспонатов было настолько велико, что и по сей день в Музее этнографии более двух третей американских коллекций — собрание Вознесенского.