Произведения 20-х — 30-х годов
Рассказ старой балалайки
Балалайка-то я балалайка, а сколько мне годов, угадай-ка!
Ежели, дядя комод, положить в твой круглый живот по ореху за каждый год, — нынешний в счет не идет, — ты расселся бы, дядя, по швам — нету счета моим годам.
Начинается рассказ мой просто, отсчитайте годов этак до ста, а когда подведете счет, угадайте, какой был год.
Так вот, в этом самом году попали мы с хозяином в беду.
Мой хозяин был дед Пантелей — не видали вы людей веселей!
Борода у него была, как новая стенка, бела, сколько лет без стрижки росла, чуть наклонится поближе ко мне — и запутались волосы в струне. Бродили мы с дедом и тут и там, по рынкам да по дворам. Пели да на окна глядели — подадут или нет нам с хозяином на обед. Бывало, что подавали, а бывало, что и выгоняли. Один не дает — даст другой, что-нибудь да принесем домой.
А дом у нас был свой, не так чтоб уж очень большой, стоял над самой Невой, любовался все лето собой, а зимой обижался на лед — поглядеться, мол, не дает.
Дочка у деда померла, а внучка у нас росла. Был ей без малого год. Не покормишь ее — ревет, а после обеда схватит за бороду деда и смеется как ни в чем не бывало, будто и не кричала.
Дед ей сделал ящик, чтоб спала послаще, и очень ловко привязал к потолку веревкой.
Бывало, ползает Анютка взад и вперед, — что на полу найдет, то и тянет в рот. Поймает ее дед, кряхтя, бородой половицы метя, положит в ящик на самое дно, поглядит в окно — «Пора, балалайка, пора зашагать от двора до двора. Прощайте, внучка и дом, придем, когда денег наберем».
Где теперь те дворы, да глазища детворы, что смотрели деду в рот, только старый запоет!
Глянет дед по сторонам да пройдется по струнам.
— Ну-ка, ну-ка, балалайка, выговаривай:
Что ты рот открыла, тетка,
Залетит ворона в глотку
И вперед не пройдет
И назад не повернет
Подходите ближе, братцы!
Что вам старика бояться?
Подходи, подходи,
Балалайка, гуди!
Говори, балалайка, уговаривай!
Пели, уговаривали, — люди нас одаривали: кто хлеба кусок нам бросит в мешок, кто кинет грош — намучишься, пока найдешь.
Так и шли дни за днями — пустые одни, другие с блинами.
И вот пришла беда — осердилась на город вода.
Осенью дело было, всю ночь в трубе выло. Дрожали стекла, крыша промокла, дождик накапал прямо на пол.
Утром глянули за окно — невесело, темно. Да и дома вряд ли веселей — стоит в луже Пантелей и смотрит в потолок, — как это он протек, а внучка с ветром спор ведет: кто кого переорет.
Пожал дед плечами, постоял перед нами, дал Анютке молока, а меня схватил за бока. Рады или не рады — все равно, идти надо. Потому что нужен обед да ужин.
Вышли, — сначала чуть бороду деду не оторвало. Хлестнуло волосами в глаза — даже прошибла слеза.
Поглядел с укоризною дед, — что ты, ветер, в уме или нет? Провел рукавом по глазам и, вздохнув, пошел по дворам.
Ну, и вода-водица, что на улицах творится!
Едет барыня в карете — есть же счастливые на свете!.. А сзади лакеи, льет с шапок за шеи, за мокрые ливреи. Спереди кучер — мрачнее тучи. Фыркают кони — вот-вот карета потонет.
Бежит старичок, распахнулся у него сюртучок, а под сюртучком у бедняги важные бумаги. Завертелся старичок, как волчок:
«Промокнут! Беда! Испортит бумаги вода».
А вот ведут солдат, в ниточку ряд, молодец к молодцу, лупит их дождь по лицу, бьет во всю мочь, прыгают капли прочь, а солдаты идут не моргнут, будто они не живые, а заводные.
Кричали, бренчали мы по дворам, и тут и там, и этак и так, только раздразнили собак.
А ветер все злее лупит по шее, бьет по щекам и орет еще жалобней деда, будто и сам просит обеда.
И вдруг бах! — раз, бах! — два, бах! бах! бах! — пять, — и пошло стрелять.
Сколько лет прошло, а помню — как глянул дед, как стал без движенья, говорит — наводненье!
Пушка! Пушка!
Чуть не сбила нас с ног старушка с большущим узлом, забегала кругом в тревоге — никак не найдет дороги.
Несется купец, бледный, как мертвец: «Пропала, — кричит, — моя голова, лезет из берегов Нева, как из бутылки пиво. Запирайте! Живо!»
Тут дед со мной — бегом домой.
Ну и вода водица, что на улицах творится!
Пушка бьет, бьет, бьет, мечется народ взад и вперед, волокут из подвалов корзины, узлы, подушки, перины, ищут ребят, ребята пищат, от перепуга давят друг друга — и смешно и жалко, будто ткнули в муравейник палкой.
Сидит в луже пьяный, обнимает тулуп рваный да помятый самовар и орет: «Пожар! Пожар!»
Подбежали к реке — затряслась я у деда в руке.
Вода черная, как в темную ночь, о берег бьет во всю мочь, тесно ей стало, места ей мало. Серый вал зашуршал, через дорогу перебежал, стал на дыбы от злости и нырнул в подвал к бедняге в гости.
Брызнули стекла, занавеска промокла, пискнул в клетке скворец — почуял бедняга конец, — и поплыли, качаясь, стулья, скамейка, стол.
Не в пору хозяин из дома ушел!
Вот наш дом, ветер стучит замком, суетится вода кругом. Еще немного — и дойдет до порога.
Дед за ключом — не может найти, потерял по пути. Тянет дед замок, прямо падает с ног, ломает, бьет — никак не оторвет. Расшиб стекло кулаком — и в дом, а за дедом ветер с дождем. И пошла суета да тревога. Мечется дед от окна до порога, машет рукой, говорит сам с собой, схватит то ящик, то подушки, а стекла звенят от пушки, пол шипит от воды — дожили мы до беды!
Струйки просочились через щели, на половицах заблестели, поползли, как змеи, все быстрее и быстрее, перепутались узлами, и закружилась вода под ногами.
Прицепил меня дед высоко на гвозде, а сам — по колено в воде.
«Знаю, — кричит, — как быть, надо скорее уплыть; возьму у соседа молоток, собью замок, стол вынесем, перевернем и на нем через Неву переплывем!»
Крикнул — и прыгнул в окно, а на улице уже темно. Пляшет вода кругом, подрагивает дом. Дребезжат стекла в окне, трещат бревна в стене. А кто-то орет во всю глотку: «Лодку! Лодку!»
Скорей, скорей, дедушка Пантелей!
Вода все ближе, вода все выше, а ну как зальет от пола до крыши?
Звякнули стекла — идет! Идет! Нет, вскочил на окошко лохматый кот, оглянулся и место посуше нашел, перепрыгнул с окна на стол.
И тут — как рванется дом! Матушки! Да никак мы плывем!
Сразу тише стало, закружило нас, закачало, чугуны на печи стучат, шлепнулся в воду ухват, и царапает по столу кот, боится, что упадет.
Эх, дедушка дед, натворил ты бед, не в добрый час ты ушел от нас!
Стало светло за окном, зачернела рама крестом; вот солнечный луч из-за туч, пожелтело, потеплело.
Матушки, беда! Кругом вода, одна вода!
Нет соседских домов, не слыхать голосов. Тихий плеск да белый блеск, и далеко, далеко, как черная точка, — бочка. И все... Куда же нас несет?
Прыгнул к Анютке кот, улегся и песенку поет. Анютка уснула от качки и гула, — только я, балалайка, тужу, только я, балалайка, в окошко гляжу.
Эх ты, дед Пантелей, не видать тебе внучки веселой своей.
Качаются у дома щепки да солома.
Взъерошился кот, поводит ушами, — плывет доска сплошь покрыта мышами. Пищат мыши, друг друга толкают, лезут к середине, — подальше от края.
Иные на задних лапках стоят, глаза их что капли блестят, шевелят усами, поводят носами, вертят головой туда и сюда: куда же, мол, несет нас вода?
А за ними в клетке зеленая птица, нахохлилась — видно, боится.
Поглядела птица кругом, увидала меня за окном и крикнула так: «Дурак! Дурак! Дурак!»
И не думала птица, что скоро нам с ней подружиться...
И опять у дома только щепки да солома, качаемся в тишине, одни стекла дребезжат в окне.
И вдруг гулко над самой водой голос и другой.
Говорит один: «Гляди — дом впереди!»
Говорит другой: «Да он пустой».
А первый в ответ. «А ежели нет?»
А ему другой: «Да ты что, слепой? Получше смотри — замок на двери. Значит, дом нежилой, поворачивай домой».
Эх, дедушка-дед, натворил ты бед, что же теперь будет с нами — не звенят мои струны сами... Как мне людей на помощь позвать?
А под окном разговор опять.
«Да что тебе лень проехать сажень?»
«Ну, ладно, верти рулем, держи на дом!»
«Стой! Кто-то бранится».
«Смотри-ка — птица».
«Вот это находка!»
— Ворочай лодку. Птица дорогая, а что в этом сарае? Спрячь ее за пазуху, согрей, да к берегу скорей.
И поплыли ребята прочь.
А я как стукнусь о стенку во всю мочь — и задребезжала на одной струне:
«Ко мне ребята! Ко мне!»
Сначала тишина у окна.
А потом говорит один: «Погоди, балалайка гудит!» А ему говорит другой: «А ежели там домовой?» А первый в ответ: «Ты в уме, али нет? Где же это бывает, что домовой на балалайке играет? Не дери даром глотку, поворачивай лодку!»
Вот шарит рука по стене, показался парень в окне.
Взглянул и покрутил головой: — «Дом-то и вправду пустой. Непонятное дело — почему же балалайка звенела?»
А снизу шепчет другой: «Я же тебе говорил — домовой!»
Тут Анютка как заревет — чуть не выпал из ящика кот.
Парня перекосило: «И впрямь нечистая сила. Кот человеческим голосом орет».
И оттолкнулся с размаха, чуть в воду не упал от страха.
Завели ребята спор под окном.
Один стоит на своем: «Давай этот дом подожжем!» А ему другой: «Да он сырой, не сгорит все равно: лучше пустим его на дно!»
Эх, дедушка-дед, без тебя я натворила бед! Позвать я людей сумела, а как им объяснить, в чем дело?
И тут я вижу — плывет челнок, а в челноке старичок, в шапке с большим козырьком, и тоже глядит на дом.
«Что, — хрипит, — случилось, ребята? Отчего пошел войной брат на брата?»
«Кузмич! — обрадовались ребята. — Ты много видал когда-то: и в солдатах служил и на турку ходил. Прожил лет сто примерно, а такого не видал наверно. Тут кот человеческим голосом орет. Балалайка бренчит сама собой... Ясное дело — домовой!»
«Сбей, — хрипит Кузмич, — замок веслом, загляну я в дом».
Слетел замок — и вошел старичок.
Кустами брови, нос красней моркови, морщины, как паутина, и такая на подбородке щетина — хоть чисть коня. Стоит да глядит на Анютку да на меня.
Постоял перед нами, пошевелил бровями и ухватился от смеха за живот — вот-вот упадет.
«Да, — говорит, — ребята! Много я видел когда-то, и в солдатах служил и на турку ходил, но чтоб люди от балалайки бежали, да перед младенцем дрожали — вижу впервой! Вот он, ваш домовой!»
И показал на меня и на Анютку.
«Везите, — говорит, — на берег малютку. От голоду девчонка кричала, от качки балалайка бренчала».
Привязали ребята лодки к страшной находке, на весла налегли да дом с собой и повезли.
А я на радостях бренчу: «Слава тебе, храброму солдату Кузьмичу!»
Показались заборы да крыши. Вот все тише мы едем да тише, вот стукнулись, стали, качаться перестали.
А ребята сбесились ровно! Понравились им наши бревна — никак не решат, кому брать дом. Орут — даже собрался народ кругом. И тут, как ни рассуждай, а только спас нас попугай.
Взбрело будочникам на ум — взглянуть, что это за шум.
Знаешь ты, например, что такое милиционер?
Красная шапка, черный козырек, на боку шашка, на груди свисток.
И ночью и днем озирается кругом, во все стороны глядит — за порядком следит.
А в то время будочники были, тоже за порядком следили.
Целые сутки не вылезали из будки. Вытянут изредка повидать знакомых или поискать насекомых.
А для устрашения воров было у них что-то вроде топоров, только топорище аршина в два, не годились рубить дрова. Прибежали будочники вчетвером, заглянули в дом, схватили за шиворот ребят, чего, мол, кричат? Но тут птица решила за ребят вступиться. И гаркнула из-за пазухи так: «Дурак!»
Ахнул народ кругом — будочника обругали дураком!
Будочник покраснел, как рак. «Это я, — говорит, — дурак?» Да как застучит топором: «Сейчас же к начальству идем!»
«Да это не я, птица!»
«А кто научил ее браниться? Да подлые вы люди, да вам такое будет, да вас мало повесить!»
Ребята ему — слово, а он им — десять.
Словом, как ни плакали ребята, а повели их куда-то, а с ними зараз забрали и нас.
Тут же и кот, и его будочник несет. «Есть, — говорит, — приказ на этот счет, забирать весь приблудный скот».
Тащат нас и тащат, а народ глаза таращит, иные следом бегут — «да кого ж это ведут?»
Догнала нас какая-то старушонка, пожалела, видно, ребенка; запыхалась — бежала издалека — и сует Анютке молока.
И сразу собрался народ — глядеть, как Анютка пьет. Наседают друг на друга, толкаются, разглядеть получше стараются.
И вдруг завертелся народ, как вода в воронке, — пробирается кто-то к девчонке, валит всех на пути, спешит пройти. «Давайте, — кричит, — ее сюда!» и прет из толпы борода.
Матушки, да это наш дед, в мешок какой-то одет, ободран, бос, желт, как воск, руки трясутся, во все стороны суются, слезы из глаз — вот-вот упадет сейчас, но все-таки орет, на помощь народ зовет.
И пошли они кричать друг на друга: дед — от испуга, будочник оттого, что привык смолоду, а девчонка — с голоду.
Гудит народ — ничего не поймет.
Полезли свидетели, на все вопросы ответили, врали, себя не жалея, будто знают давно Пантелея и всех его родных — и мертвых и живых. А две бабы сказали, что меня, балалайку, еще маленькую знали и что кот у нас от рожденья живет.
Перестали будочники сердиться и отдали деду и нас, и кота, и даже птицу.
После дед разводил руками: «А вы почему с нами?»
И отвечал попугай ему так: «Дурак!»
Что было потом? Ну, нашли новый дом да зажили впятером.
Бродили и тут и там, по рынкам и по дворам, пели да жалобно глядели, подадут нам или нет — внучке на обед?
И попугай был с нами, качался у деда за плечами и покрикивал следом за мной и за дедом: «Говори, балалайка, выговаривай!»
Эх, дедушка-дед! Сколько мы не виделись лет, а бывало — не было дня, чтоб ты дома оставил меня!
Давно меня в руки не брали, — неужели все играть перестали?
1924 г.
Петька-Петух, деревенский пастух
Петька-Петух, деревенский пастух, двенадцати лет, разут и раздет, а как щелкнет кнутом на пригорке крутом, да посмотрит вокруг на зеленый луг — экий, скажешь, орел в пастухи пошел.
Орел-то орел, а подвел его вол. Ох, буча пошла из-за пегого вола! Ох, вол ты мой вол, да куда ж ты ушел?
Кричит дядя Тарас — а ты где его пас? Там и ищи, а пропал — не взыщи. При всех разложу и кнутом накажу. А потом тебя в суд дурака отведут.
Петька-петух, деревенский пастух, двенадцати лет, разут и раздет, а как начал кричать, да палкой стучать, — я два года пас, что пропало у вас? Не доел, не доспал — кто спасибо сказал? А теперь ты за кнут? А теперь меня в суд? Это верно, что в суд — да кого поведут!
Сказал — и бегом, только пыль столбом.
Ну и ночка, видна каждая кочка, каждая травинка видна — такая на небе луна. Слыхать, как трава растет, слыхать, как жучок ползет, каждая мошка слышна — такая в степи тишина. А вола и не слышно и не видно — заплакал бы Петька, да стыдно.
Вышел Петух на бугор — вдруг видит внизу костер. Горит, полыхает, комаров пугает. Двое людей, тройка коней. Пошел было Петька-Петух, а костер зашипел и потух. И кто-то навстречу скачет — батюшки, что ж это значит? Разом погас костер. Кто-то скачет верхом на бугор — странное дело, братцы, есть от чего испугаться. Петька в траву головой — и замер живой-не-живой.
Покрутился кругом верховой и кричит:
— Эй ты, чумовой! Для чего ты костер залил, для чего ты кулеш загубил? А еще говорят, что ты старший конокрад. Конокрад нынче хуже зайца, каждого куста пугается. Ступай, дуралей, стреножь коней. Для того ли крали, чтоб они удрали.
Затих разговор, потух костер, конокрады спят, кони уздечками звенят. Трава шевелится, ползет как лисица Петька-Петух, деревенский пастух. Кнут в руках, нож в зубах, еле дышит, сам себя не слышит, ползет, ползет вперед и вперед.
Конокрады храпят каждый на свой лад, один со свистом, другой басисто. А конь стреноженный, дрожит — встревоженный. Петька у ног конских прилег: стой, Карий, минуту — разрежу путы. Тише ты, тише, конокрад услышит, и как взлетит верхом, одним прыжком, да как свистнет на коня, эх, потопчем зеленя!
Ну и ночка, видна каждая кочка, каждая травка — такая на небе луна. Горки да ямы, прямо да прямо. Карий — летит, ветер свистит. А конокрады наперерез, блестит под луной обрез. Ну и кони, вот-вот догонят. Эй, Петька-Петух, гони во весь дух!
А у Тарасовых ворот суетится народ, седлают коней — скорей, скорей! Сам Тарас босой, с непокрытой головой, прыгает вокруг коня — подсадите меня! Гоните за Карим, не теряйте времени даром!
И вдруг из-за угла сам Карий, как стрела, крутым поворотом подлетел к воротам, и встал, как влитой, и затряс головой — видно, твердая рука у лихого седока.
— Получай от меня за вола коня.
Ай да Петка-Петух, деревенский пастух!
Кричит дядя Тарас: — Как ты Карего спас? Это конь пяти лет, да ему цены нет! Ах ты парень бедовый, получай рупь-целковый. А беглец-то, вол, сам домой пришел!
Петька-петух, деревенский пастух, двенадцати лет, разут и раздет, а рукой взмахнул — и целковый швырнул.
— То про суд говоришь, то целковый даришь! Ничего мне не надо, прощай, мое стадо, прощайте, луга, — я вам на слуга!
И пошел Петька прочь, в лунную ночь. Взял да ушел Петька-орел.
Только его и видели — очень уж парня обидели!
1924 г.
Два друга: Хомут и Подпруга
Жили-были два друга — Хомут и Подпруга. Была у них кобыла да тетка Ненила. Кобыла сивая, а тетка красивая. Занедужилось тетке — щучья кость застряла в глотке. От косточки щучьей стал у нее голос страшный, хрипучий. Стали косточку тащить — поломали клещи.
— Ну, — хрипит Ненила, — без клещей мне могила. Накормлю я вас щами и езжайте в город за клещами.
И Подпруга и Хомут в один голос ревут, слезы льют на бороды, боятся они города. Ну, тетка Ненила ребят пристыдила, похлебали они щей — и в город скорей.
Пришел поезд на вокзал, носильщик толпой побежал, у каждого на груди бляха — затрясся Подпруга от страха: бегут люди нумерованные, бегут вещи запакованные. Караул! Это воры, больно на ногу скоры!
— Нет, — говорит Хомут, — они вещи при всех берут. А вот зачем у них номерки возле правой руки?
— А это, — говорит Подпруга, — чтобы знать, как позвать друг друга. Кажись, говорила Ненила, что на всех здесь имен не хватило. Ведь всего-то полсотни имен, а народу в городе мильон. Вот заместо имен номерки возле правой руки.
Вышли с вокзала — обоим жарко стало. Во все стороны улицы, извозчики кружатся. Зашептались Хомут и Подпруга, схватили под мышки друг друга. Очухался первым Хомут:
— Где же здесь клещи продают?
Идет мимо тетка, меха до подбородка, каблуки в аршин и юбкой шуршит.
— Тетя, — говорит Хомут, — где же здесь клещи продают?
А она лицо воротит:
— Какая я вам тетя?
Взял ее за локоть Подпруга: «Объясни, не сердись, будь другом!» А она: «Это что за за манера — поди да спроси милиционера!» Ткнула в площадь пальцем и поплыла с перевальцем.
Глянули ребята на площадь, а на площади лошадь залезла на ящик, глазища таращит, на лошади бородач, пудов в десять силач, в плечах широк, рука в бок — милиционер и есть — «Где же тут клещи, ваша честь?»
Молчит дядя, поверх ребят глядя.
Покричали с полчаса, надорвали голоса. Озлился Хомут:
— Ты хоть важный, а плут! Думаешь, дадим на чай? Так на, получай, вот тебе шиш за то, что молчишь!
Вдруг идет малец, панельный купец, сам с ноготок, на брюхе лоток.
— Кричать, — говорит, — бесполезно, бородач-то у нас железный. Дурья твоя голова — видишь на ящике слова: «Мой сын и мой отец при жизни казнены, а я пожал удел посмертного бесславья, торчу здесь пугалом чугунным для страны, навеки сбросившей ярмо самодержавья!»
— Прости, — говорит Хомут, — мы приезжие тут. А где бы нам купить клещи?
— А ты кузнечный ряд ищи.
— А где ж кузнечный ряд?
— А туда идут все трамваи подряд.
— Ваша честь, а как нам на трамвай сесть?
— Вы ступайте-ка на двор, там в конце двора забор, у забора станьте да на небо гляньте, ухватитесь за живот и орите во весь рот: «трамвай подавай, трамвай подавай!»
Вошли ребята во двор, отыскали забор, ухватились за живот, заорали во весь рот: «трамвай подавай», да «трамвай подавай!»
Дворник подбежал с метлой, а они ему: «Постой, не мешай, не замай, трамвай подавай!»
Дворник крякнул, метлу оземь брякнул, взял ребят за шиворот, за ворота выволок.
— Ну, — говорит Хомут, — коль трамваи не идут, значит дело неспроста, значит заняты места. Пойдем пешком, добредем шажком.
Орут друг на друга Хомут и Подпруга, стоят у машины, глядят на шины. А шофер молодой — в мех ушел бородой, с присвистом дышит, уснул и не слышит.
— Экой ты бестолковый! Говорят тебе, обод дубовый!
— Эх ты, неумытая рожа! Говорят тебе — это кожа.
— На вот тебе ножик, ткни-ка — дуб или кожа.
Ткнул ножом Подпруга, ошалел от испуга. Лопнула шина, дрогнула машина. Заорал шофер со сна. Ударил в сигнал. Зарычал гудок, а ребята наутек.
Дошли до угла — голова кругом пошла. Суета и давка, что ни шаг, то лавка. Ситец в цветочек — тетке на платочек!
— Купец, — говорит Хомут, — а почем у вас ситец продают?
— За этот полтина для хорошего гражданина...
— Отрежь аршин!
— Виноват, гражданин! Аршинов больше нет, продают у нас на метр.
— Ладно, — говорит Хомут, — продают — так продают.
Купил Хомут ситца, а Подпруга на сахар косится.
— Почем сахар?
— Двадцать пять.
— Так и быть, придется взять.
— Сколько прикажете отвесить?
— Да этак — метров десять!
Поглядел купец сурово, не сказал ни слова, погрозил приятелям и ушел к другим покупателям...
1925 г.
Война Петрушки и Степки-Растрепки
Смотрите на Степку, глядите на Растрепку!
В чернилах руки, в известке брюки, на рубашке пятна — смотреть неприятно. У Степкиного дома прелая солома, метлы торчат, галки кричат.
У крыльца стоит Степан, поднимает грязный чан, то сам отопьет, то свинье подает.
Вот стоит Петрушка, гладкая макушка. Вымыты руки, выглажены брюки, рубашка, как снег, — аккуратный человек. Стоит в саду Петрушкин дом, игрушки бегают кругом. Попадешь к нему в сад — не захочешь назад.
Бежит, как шелковый клубок, ученый пес его Пушок: «Тяф-тяф! Пожалуйте за мной, вас ждет давно хозяин мой!»
И говорит Петрушка, гладкая макушка:
— Войдите, мы вам рады. Хотите шоколаду?
Песенка Петрушки:
У меня родня — игрушки,
У меня звон и шум.
Медвежонок — брат Петрушки,
Ванька-Встанька — сват и кум.
Дзинь-бум!
Сват и кум!
Спать ложимся ровно в восемь,
Ровно в шесть встаем.
Пол метем и воду носим,
Щепки колем топором.
Дзинь-бом!
Топором!
Самый лучший дом на свете —
Светлый дом, Петрушкин дом!
Умывайтесь чаще, дети, —
Мы вас в гости позовем.
Дзинь-бом!
Позовем!
Песенка Стенка Растрепки:
Я Степка Растрепка
Хрю!
Я свиньям похлебку
Варю!
Нет в мире похлебки вкусней.
Не веришь — спроси у свиней!
Вся нечисть и грязь
Хрю!
Ко мне собралась,
К свинарю.
Нет в мире меня грязней.
Не веришь — спроси у свиней!
Я умник большой
Хрю!
«Ученье долой!» —
Говорю.
Нет в мире меня умней.
Не веришь — спроси у свиней!
Я первый герой
Хрю!
Пусть выйдет любой —
Поборю.
Нет в мире меня сильней.
Не веришь — спроси у свиней!
Была у Петрушки дочка Погремушка. Весь свет обойдешь — милей не найдешь.
Увидал ее Степка, грязный Растрепка, почесал свою гриву:
— Ничего, — говорит, — красива! Я сейчас на ней женюсь, либо в луже утоплюсь!
Побежал Степан домой, воротился со свиньей.
Земля задрожала, свинья задрожала, испугался Пушок, удрал со всех ног. Погремушка махнула рукой:
— Уходи, такой-сякой! Забирай подарок гадкий, удирай во все лопатки!
А Степан берет лягушку, угощает Погремушку:
— Кушайте, красавица, это вам понравится!
Квакнула лягушка, ахнула Погремушка, махнула рукой, убежала домой. Обиделся Степка, обиделся Растрепка.
— Я, — говорит, — не прощу, я, — говорит, — отомщу!
Взял Степан бутыль чернил да Пушка и окатил.
Пушок завизжал, к хозяину прибежал:
— Обидел меня Степка, запачкал меня Растрепка!
Рассердился Петрушка, гладкая макушка:
— Я, — говорит, — ему не прощу! Я, — говорит, — ему отомщу!
Развел Петрушка мелу кадушку и Растрепке отомстил — свинью мелом окатил.
Свинья завизжала, к хозяину побежала:
— Пожалей свою бедную свинку: побелил ей Петрушка спинку!
Топнул Растрепка ногой и пошел на Петрушку войной.
Свинья бежит, земля дрожит. На свинье Степка, грозный Растрепка, а за ним в ряд воины спешат — родственники Степки, младшие Растрепки.
Храбро за Петрушкой в бой пошли игрушки. Пушки новые палят, ядра — чистый шоколад!
Степкины солдаты, жадные ребята, увидали шоколад — и сражаться не хотят. Ядра ловят прямо в рот — вот прожорливый народ! Ловили да ели, пока не отяжелели. Повалились спать, — где уж там воевать!
Во дворе Петрушки пляшут все игрушки. Бьет Петрушка в барабан: нынче в плен попал Степан!
Идет Степка пленный, плачет Степка бедный:
— Прощайте, поросята, веселые ребята! Прощайте, мои свинки, щетинистые спинки! Я в плен попал, я навек пропал!
Подошел Петрушка, гладкая макушка, и крикнул страшным голосом:
— Остричь Растрепке волосы, свести в баню потом и держать под замком!
Пять мастеров над Степкой билось, двенадцать ножниц иступилось. Растрепкиных волос увезли целый воз. Постригли, помыли и в тюрьму посадили.
Служил у Петрушки лекарь, чинил любого калеку. Ногу, скажем, пришьет, йодом зальет — глядь! — нога и приросла, будто так и была.
Привели к нему раненых солдат: «Почини», — говорят. Скорее да скорее. Доктор рук не жалеет, то зашьет, то зальет, тратит бочками йод. Кончил шить — вот беда! — все пришито не туда.
Раненые воины все до слез расстроены. Один видит вдруг — ноги вместо рук. Убивается другой: «Не могу ходить рукой!»
А командиру — что за срам! — пришили голову к ногам. Утешает лекарь командира:
— Зато вам не надо мундира. А раз вам нужны только брюки — для чего вам туловище и руки?
Шла Погремушка домой, поравнялась с тюрьмой — что же это значит? Кто же это плачет?
Это Степка слезы льет, Степка песенку поет:
Я тихонько сижу,
На окно гляжу.
Как светло за окном.
Как темно кругом!
Никто меня не слышит,
Шуршат в подполе мыши,
Кричат часовые
Страшные да злые.
Не с кем мне поиграть,
Не с кем слова сказать!
Погремушка поглядела — арестанта пожалела: у него башка остриженная, у него лицо обиженное...
Голосил он так уныло, что она его простила.
Помчалась домой, ключ схватила большой, прибежала назад:
— Вылезай-ка, брат! Бежим со мной ко мне домой!
Говорит Погремушка:
— Не сердись на нас, Петрушка! Я видала, как в темнице Степка бедный томится. Одолела меня жалость, мое сердце так и сжалось, я обиды позабыла и его освободила.
Говорит Степка, бывший Растрепка:
— Ты меня прости и домой отпусти. Я помою всех знакомых, уничтожу насекомых, мелом выбелю дом и сюда бегом. Подари ты мне игрушки и жени на Погремушке. Я примусь тогда за чтенье, и возьмусь я за ученье!
Покачал Петрушка головой:
— Что же делать мне с тобой! Все прощу я, так и быть, если руки будешь мыть!
Мчится Степка домой с мочалкой большой, а за ним несется в ряд голых банщиков отряд.
Дома баню затопили и к работе приступили.
Две недели не пили, не ели, мыли да поливали, брили да подстригали.
Всех помыли, никого не забыли! Стали вымытые в ряд, банщиков благодарят.
Веселый задал пир Петрушка, на свадьбе Степки с Погремушкой.
Двадцать три торта разного сорта, яблоки с арбуз, как сахар на вкус, ташкентский виноград, конфеты, шоколад — гости еле-еле все это поели!
А пошли плясать, прямо ног не видать — так высоко прыгали, так ногами дрыгали.
А в оркестре у Степана два порвали барабана, чуть не лопнул трубач, а скрипач пустился вскачь:
На руках моих мозоли,
Нету больше канифоли,
Надоело мне играть,
Очень хочется плясать!
Три сапожника в зале к плясунам подбегали, зашивали башмаки, подбивали каблуки.
Раздавали повара сахарные веера; веерами обвевали, лимонадом угощали.
Сам Петрушка плясал, пока на пол не упал; полежал минут пять — и опять пошел плясать!
Есть еще на свете скверные дети, вроде Степки, неряхи и растрепки. Не хотят мыться, не хотят учиться.
Как пойдут по улице, прохожие хмурятся, собаки бросаются, лошади пугаются.
Кто боится воды — тот дождется беды. А кто любит мыться, любит учиться, тот скорее растет, веселее живет.
Здесь налево и направо нарисован мальчик Пава. Он растрепкой был сначала — мама плакала, рыдала. Посмотрите — стали птицы в голове его гнездиться.
Он узнал из нашей книжки, что нельзя прожить без стрижки.
Начал мальчик Пава мыться, и работать и учиться.
Глянь налево, глянь направо, где красивей мальчик Пава?
1925 г.
Ундервуд. Пьеса в 3-х действиях
Действующие лица
Мария Ивановна.
Иринка, Анька — ее дочери.
Варвара Константиновна Круглова, по прозвищу Варварка.
Маруся — ее падчерица, пионерка.
Маркушка-дурачок — нищий, безногий, в колясочке на роликах.
Крошкин — студент техникума сценических искусств.
Мячик — студент политехникума.
Антоша — старик-часовщик.
Действие первое
Двор в пригороде или в дачной местности. В глубине двора двухэтажный дом. Наверху живет Мария Ивановна с дочерьми — Иринкой и Анькой. Комнату она сдает студентам — Мячику и Крошкину. Внизу, налево, живут Варварка и Маруся. Направо, как раз под комнатой студентов, в бывшей лавчонке — Маркушка-дурачок. Лето. Часов пять вечера. Анька поливает траву из стакана.
Иринка. Анька!
Анька. Чего?
Иринка (шепотом). Что я видела!
Анька. Чего?
Иринка. Подойди сюда! Скажу.
Анька. Да-да!
Иринка. Что да-да?
Анька. Я подойду, а ты плюнешь.
Иринка. О! Есть мне время на всех плевать. Что я, дождик, что ли? Иди сюда!
Анька. А вчера ты зачем плюнула?
Иринка. Нечаянно! Да иди же сюда!
Анька. Нечаянно! Прямо в ленточку в новую. Нечаянно!
Иринка. Так ты же сейчас без ленточки. Иди! Интересное!
Анька. Мало ли что... Интересное! Я тебя знаю! Хочешь что сказать — иди ты сюда!
Иринка. Ну, тогда погоди. Я сейчас.
Анька (продолжает поливать траву). Погоди... И погожу! Я никуда не бегу. Куда бежать-то? Что я — лошадь? Мать, наверное, уснула. Куда же бежать-то?
Иринка (выбегает). Брось поливать!
Анька. Они пить хотят...
Иринка. Брось поливать! Послушай, что я знаю!
Анька. Наверное, ничего и не знаешь?
Иринка. Нет, знаю. Интересное! Про мачеху, про Марусину!
Анька. Про Варварку?
Иринка. Ну да! Интересное...
Анька. О?!
Иринка. Вот тебе и «о»!
Анька. Ну!
Иринка. Вот тебе и «ну» — она деньги считала!
Анька. Деньги?
Иринка. Деньги. Во какую массу! Как кирпич. Толстую!
Анька. Рубли?
Иринка. Какие там рубли! Червонцы...
Анька. Ну, вот и врешь... Откуда у нее червонцы? Она же бедная! На пенсии. Откуда же у нее? Как же ты увидела?
Иринка. Да ты слушай. Видишь вон то гнездо?
Анька. То?
Иринка. Да!
Анька. Воробьиное?
Иринка. Да!
Анька. Под крышей?
Иринка. Да! Да! Да! Полезла я туда за мышонком...
Анька. Зачем?
Иринка. Да за мышонком же! Я туда вчера живого мышонка посадила.
Анька. Мышонка? Живого? А мне не сказала!
Иринка. Да ведь я же о другом говорю сейчас!
Анька. Сестра называется... Мышонка поймала, а мне...
Иринка. Да это же вчера было, когда ты в городе была! Я у кошки его отняла — а он совсем живой. Ну, я его туда... Хотела глянуть, как воробки удивятся... Ну, вот... Лезу я...
Анька. Удивились?
Иринка. Ах, да не знаю я! Воробьята запищали, а старых дома не было. А тут меня мама обедать позвала. Я побежала и забыла. Только-только вспомнила. Полезла, глянула, нету там мышонка... Лезу обратно...
Анька. А где же он? Мышонок?
Иринка. Да не знаю! Ну, съели его, что ли!
Анька. И хвост?
Иринка. И хвост. Да ты слушай! Я же о другом рассказываю! Лезу я обратно — и глянула нечаянно к Варварке в окно. Смотрю — сидит она на полу, страшная-страшная, в круглых очках. Сидит и деньги считает. Одну доску из пола вынула, оттуда и достает она деньги-то.
Анька. Н-ну!
Иринка. Посчитает-посчитает и закрутит головой, как гадюка!
Анька. Зачем?
Иринка. Смотрит — не подглядывает ли кто!
Анька. Я б с трубы сорвалась от страху.
Иринка. А я скорей назад.
Анька. Мама говорит: она Марусю голодом морит. А папа говорит: она же бедная — пенсия маленькая. Вот так бедная!
Иринка. Откуда ж деньги-то?
Анька. Наверно... Наверно, она разбойница!
Голос Варварки. Опять, опять, опять выросла!
Анька. Она!
Иринка. Варварка!
Анька. Разбойница!
Иринка. Бежим!
Убегают.
Варварка (за окном). Опять она выросла... А? Нет, вы только посмотрите. Опять выросла. Скандалистка!
Маруся (за окном). А я виновата!
Варварка. Четырнадцать лет, а выше матери на целую голову!
Маруся. Вы мне не мать, а мачеха!
Варварка. Все равно, я втрое тебя старше! Растет, растет, сама не знает чего!
Маруся. Трава и то растет.
Варварка. Замолчи!
Маруся. Трава и то растет, а я — человек.
Варварка. Человек нашелся какой! Ты не человек, а девчонка!
Маруся. Чего вы щиплетесь?
Варварка. Я не щиплюсь, а на окно показываю. Открой окно! Темно мне...
Распахивается окно. За окном Варварка и Маруся.
Варварка. Ну, так и знала! На четыре пальца! Разорение! На четыре пальца!
Мария Ивановна (показывается из-за занавески в окне второго этажа. Сонно говорит в пространство). Здравствуйте, Варвара Константиновна! Что, у вас опять Маруся выросла?
Варварка. Здравствуйте, Мария Ивановна! Опять выросла! Какая вы счастливая... Ваши девочки, как девочки, а моя каждый день растет!
Мария Ивановна (сонно). Вы подумайте! Неужто каждый?
Варварка. Я ее вымерила, я ее высчитала, я в очереди отстояла. Я еле-еле отскандалила, чтобы приказчик ровно метр восемнадцать с половиной сантиметров отрезал. А она возьми да и вырасти на четыре пальца!
Маруся. Цыпленок и то растет.
Варварка. Молчи! Отпустят мне теперь в лавке сатину четыре пальца? А? Отпустят? Цыпленок...
Маруся. Чего вы щиплетесь?
Варварка. Я не щиплюсь, я тебе на дверь показываю. Ступай, переоденься. Цыпленок... Вот сделаю тебе вставку из своей старой юбки, тогда узнаешь, что за цыпленок... Ступай.
Маруся уходит.
Мария Ивановна. Охо-хо-хо-хо!
Варварка (шьет). Чего вздыхаете?
Мария Ивановна. После обеда живот большой. Ляжешь — он тебе на душу давит. Поспишь — на душе тяжело.
Варварка. А вы не спите!
Мария Ивановна. Нельзя. Я сегодня ночь не спала.
Варварка. Отчего?
Мария Ивановна. От снов.
Варварка. От снов не спали?
Мария Ивановна. Ну да! От страшных снов.
Варварка. Что же вы видели?
Мария Ивановна. Старички на костыликах бегают, блошки пляшут. В голову мне гвоздики забивают...
Варварка. Отчего же это сны такие?
Мария Ивановна. От пишущей машинки.
Варварка. От чего?
Мария Ивановна. От пишущей машинки. Студенты — жильцы мои — хорошие люди, а беспокойные. Тот, что на актера учится, — кричит, кричит, кричит — будто начальство какое. А тот, что на инженера, — принес домой пишущую машинку. Всю ночь: тук, тук, тук! тук, тук, тук! тук, тук, тук! А мне снятся: гвоздики, блошки, костылики. Гвоздики, блошки, костылики...
Варварка. Где ж это он так разбогател — машинку купил?
Мария Ивановна. Что вы — купил... Ее не купишь. Это ему из института дали. Доклад, что ли, спешный отпечатать. А купить ее разве возможно!
Варварка (бросает шить). Дорогая?
Мария Ивановна. Тысячу рублей!
Варварка. Как?
Мария Ивановна. Что это вы так всполохнулись?
Варварка. Укололась об иголку. А почему вы знаете, что она тысячу стоит?
Мария Ивановна. Во вчерашней «Вечерке» читала. Похищена откуда-то там машинка... фабрика, кажется, «Ундервуд» — в тысячу рублей.
Варварка. Бывает... Однако пора и самовар ставить... Маруся! Маруся! Найди мне газету самовар развести. Маруся! Найди мне вчерашнюю газету!
Мария Ивановна. Батюшки! Что же это я? Совсем забыла, что я пить хочу. Иринка! Аня! Где же вода-то?
Анька (из окна рядом). Я водой траву полила!
Мария Ивановна (сонно). Кипяченой водой? Траву?
Анька. Что ж, что кипяченой. Зато холодной!
Мария Ивановна (сонно). Принеси опять.
Анька. Принесу! Только ты не засни.
Мария Ивановна (сонно). Не засну, если ты скоро.
Анька (во дворе со стаканом). Иринка! Иринка!
Иринка выбегает во двор.
Иринка. Чего тебе?
Анька. Идем в погреб за водой!
Иринка. Сама не донесешь, что ли?
Анька. Боюсь я. Страхов насказала про Варварку!
Убегают в погреб. Из дому выходит Маруся. Что-то ищет под окном. Из погреба выбегают Анька и Иринка. Увидев Марусю, замерли. Стоят и глядят на нее.
Маруся (тихо и печально). Девочки! Не видели тут газеты под окном? Вчерашней? Мачеха велела найти... Чего вы на меня уставились? Неужто я еще выросла?
Анька. Нет. (Ставит воду на скамейку.)
Маруся. Так чего же? (Еще печальней.) Выкатили гляделки, будто куклы какие-нибудь.
Иринка (кидается к Марусе). Она тебя бьет. Она тебя убьет.
Маруся. Что ты, что ты...
Анька. Она — разбойница, разбойница!
Маруся. Кто?
Иринка. Мачеха!
Маруся. С чего ты взяла?
Иринка. Она деньги считала! Во какую гору! На полу сидела.
Маруся. Когда?
Иринка. После обеда! Я под крышу лазила, в окно увидела.
Маруся. В какое окно?
Иринка. Вон в то!
Маруся. Ну да! Она там после обеда на ключ запиралась.
Иринка. Откуда у нее деньги-то?
Анька. Она разбойница, наверное! Она и тебя из детдома взяла, наверное, чтобы убить!
Маруся. Вот оно! Этого я и ждала! Этого я и ждала все время! Вот оно. Что же делать-то?
Иринка. А ты к нам переходи. У нас живи!
Анька. На диване у нас живи пока.
Маруся. Я так и знала, что дело неладно. Всегда она запирается, всегда в город ездит — а зачем ей? Знаете, девочки, она вчера телеграмму получила, а там написано: «Цены прежние».
Анька. Ну!
Иринка. Прежние?
Маруся. Что это за телеграмма? Знаете, девочки, будь она просто злая старуха, я бы с ней живо справилась. А она непонятная старуха!
Анька. Очки носит...
Маруся. После обеда каждый день сядет она за стол, счеты из шкафа достанет — и давай считать, на счетах щелкать. Щелк-щелк, будто кассирша в кооперативе.
Анька. В «Пролетарии»?
Иринка. Заткнись!
Маруся. Откуда у нее деньги? Наворовала? Будет суд, спросят меня: «Как это так, восемь месяцев жили у нее — и не знаете, чем она занимается?» А у нее разве узнаешь? У нее все с хитростью. Щиплется — и то так, что не придерешься. Положит руку на плечо, будто так себе, и между пальцами как зажмет! А скажешь ей: «Чего вы щиплетесь?», она сейчас же: «Я не щиплюсь, я показываю или...»
Из лавчонки выезжает в колясочке на роликах Маркушка.
Маркушка. Сено! Солома! Трава! Клевер! Турнепс! Пальмы! Горох! Табак!
Убегает, сделав по сцене два-три круга.
Анька. Маркушка-дурачок побежал милостыню собирать.
Маруся. А как она меня надула, когда я в лагерь собиралась с отрядом! Свалилась, стонет, сознание теряет...
Иринка. У нас было слышно...
Анька. У нас было слышно, как она сознание теряет.
Маруся. Я и поверила и осталась — и вот теперь сижу здесь одна. А отряд неизвестно где. Не знаю, как проехать. Ей даровой прислугой осталась.
Анька. Я очень боюсь ее. Очень.
Маруся. Мячик! Мячик!
Анька. Ай! Ай! Что она делает! Ай!
Иринка. Не надо.
Маруся. Что с вами?
Анька. Зачем Мячик?
Маруся. Посоветоваться! С кем же еще?
Анька. Ай, что ты! Он ведь... Он сразу пойдет узнавать, расспрашивать...
Иринка. Он сразу начнет кричать: «Осмотрись и борись!»
Анька. Варварка рассердится и всех нас поубивает. Она непонятная!
Маруся. Не говори глупостей! Мячик!
Иринка. Ну, постой, ну, еще минуточку дай отдышаться. И зачем, зачем ты к ней из детдома пошла?
Анька. Сидела бы там.
Маруся. Я скучала очень, когда отец помер и бабушка померла. Они ведь мне про Варварку ни слова не говорили. Я ж не знала, какая она. А она пришла в детдом голубь голубем, и все документы в порядке.
Анька. Я б эти документы порвала — да в нее.
Маруся. Не порвала бы. Там все поверили, что она голубь. И арифметик, и заведующий. Уж на что умница Фекла, кухарка, и та поверила. А уж она, кажется, всякого насквозь видела. Кто лишнюю порцию съел, кто окно выбил — все Фекла узнавала, только глянет. А вот на Варварке прошиблась Фекла. У тебя, говорит, будет теперь родная мать. Вот. Посмотрела бы она на эту мать...
Иринка. Хороша мать!
Маруся. Голодом морит! Сегодня на обед одно первое, завтра одно второе. Я один обед два дня ем! И с чего это я расту? Куда ты, Аня?
Анька. Я тебе поесть принесу!
Маруся. Не надо мне! Не до того. Мячик! Мячик!
В окне показывается Крошкин.
Крошкин (театрально хохочет). Ха-ха-ха-ха-ха! Мячик занят... Ха-ха-ха...
Иринка. Чего ты?
Крошкин. Учусь. Это горький смех. Ха-ха-ха-ха! Ну что? Чувствуете? Дошло?
Иринка. Сказать ему?
Маруся. Ну да!
Иринка. Дядя Крошкин, спуститесь к нам!
Крошкин. О! Чего вы... так взволнованы... о... девочки двора?
Анька. Скажем что-то страшное про...
Иринка. Тссс-с!
Крошкин. О... я... заинтересовался... трепеща! Сейчас прибегу... как будто козочка... бегом... и кувырком... (Скрывается.)
Анька. Что, у него опять зачет?
Иринка. Ну да! Видишь, как складно говорит.
Анька. А когда он совсем на актера зачтется?
Иринка. Его спроси!
Крошкин. Ну вот и я... с ногами и... и... и ушами. О! В чем дело?
Маруся. Дядя Крошкин, у меня беда.
Крошкин (серьезно). Опять выросла?
Маруся. Да это пустяки!
Крошкин. Как пустяки! Нет, брат, это не пустяки. Рост — это дело ого-го!
Маруся. Да ты послушай!
Крошкин. Рост — это дело... крупное. Недавно заработал я десятку на халтуре...
Иринка. Постой! У нас беда!
Крошкин. Сейчас! Захотел я что-нибудь себе подарить — и невозможно! Самая большая рубашка — и мне рукава до сих пор!
Анька. Послушай нас, дядя!
Крошкин. Сейчас! И придется мне рукава наставлять. А кто мне наставит? Брюки хотел купить — и брюк по мне нет. По сих пор самые длинные. Ничего себе подарить не могу! А ты говоришь — рост пустяки... Рост — это...
Маруся. Дядя Крошкин! Пожалуйста, очень я тебя прошу. Важное дело.
Крошкин. Ну, ладно! Слушаю. (Садится с размаху на стакан с водой.) Караул! Тону!
Анька и Иринка смеются.
Маруся. Ну вот! Все заржали! С вами никогда дела не сделать. Мячик! Мячик!
Анька. Маруся, не надо!
Иринка. Маруся! Он ведь очень рассердится.
Анька. И она рассердится.
Иринка. И нам плохо будет.
Анька. И тебе плохо будет.
Маруся. Бросьте, девочки! Мячик!
Девочки плачут.
Крошкин. Ревут! Честное слово, ревут! Ревут, как тигры. Раньше Мячик — любимец публики, а теперь он вдруг вызывает слезы... В чем дело?
Анька. Мы боимся!
Крошкин. Кто?
Иринка. Она Варварки боится.
Крошкин. А ты?
Иринка. И я!
Крошкин. Ничего не понял! При чем здесь Мячик?
Маруся. Мячик! Мячик!
Распахивается окно.
Мячик. Кто меня звал? Ты, Маруся?
Маруся. Я, Мячик.
Мячик (выпрыгивает из окна). Ты? По делу?
Маруся. Я. Да.
Мячик. По важному?
Маруся. Да!
Мячик. Если так, то постой. Ать-два! Ать-два! Ну вот, опять на плечах голова. А то был котел. Шутка ли? Всю ночь печатал. Какое дело?
Маруся. Иринка у мачехи видела — во какую гору денег! Она на пенсии. Откуда же деньги-то?
Мячик. Что-что? Деньги?
Анька. Это Иринка видела, не я...
Иринка. Я... Она... Мы... боимся...
Мячик. Глупости! Осмотрись — и борись! Что за ерунда! Не дрожать! Деньги там были? Не ошибаешься?
Маруся. Нет! Я давно вижу что-то неладное, очень что-то неладное делается у нас. Как быть? А? Мячик!
Мячик. Маруся, Маруся, где ты так избаловалась? Осмотрись и борись — понятно? Осмотрись и борись! А мы поможем...
Маруся. Откуда у нее деньги? Награбила?
Дверь в квартиру Варварки распахивается.
Варварка. Здравствуйте, молодые люди. Что глядите так? Впервой видите?
Крошкин. Привет вам... о, герцогиня! Хотя, конечно, не впервой, но вроде как бы и впервой!
Варварка. А вы все пьесы учите? Все из роли?
Крошкин. Хоть не из роли, но в этом роде.
Варварка (Мячику). А вы всю ночь печатали?
Мячик. Да!
Варварка. Устали, небось?
Мячик. Да!
Варварка. А трудно это — научиться печатать?
Мячик. Нет!
Варварка. А какая у вас машинка? Какой фабрики?
Мячик. «Ундервуд»!
Варварка. А ты что стоишь? Я тебе велела «Вечерку» вчерашнюю найти. Я хочу самовар развести. Где газета? (Кладет Марусе руку на плечо.)
Маруся. Да чего вы щиплетесь?
Варварка. Я не щиплюсь, я тебя направляю! Ступай, ищи.
Крошкин. О, герцогиня! Не посылайте искать... сию малютку. Вот вам газета.
Варварка. Так ведь это «Правда»!
Крошкин. Но, герцогиня, газета вам нужна для самовара. Ведь «Правда» больше «Вечерки»?
Варварка. Действительно, я напутала. Давайте «Правду», все равно!
Крошкин. О нет, зачем же! Мне тоже все равно. (Опускается на одно колено.) О, герцогиня, вот вам «Вечерка».
Варварка. Спасибо! (Кладет Марусе руку на плечо.) Идем!
Маруся. Чего вы щиплетесь?
Варварка. Я не щиплюсь, я тебя зову. Идем.
Маруся. Сейчас.
Варварка уходит.
Что мне делать, братцы? Что мне делать?
Крошкин. Иди и возвращайся!
Маруся. Хорошо. (Убегает.)
Мария Ивановна (сонно). Иринка! Анька! Где же вода?
Иринка. На нее дядя Крошкин сел.
Мария Ивановна (сонно). На кипяченую воду сел?
Иринка. Так ведь нечаянно!
Мария Ивановна (сонно). Принеси еще!
Иринка. Так ведь ты опять заснешь.
Мария Ивановна. Не засну, если ты скоро.
Из окна студентов хор. Радио.
Иринка. Радио! Бежим скорей за водой.
Анька. А потом послушаем. Да?
Иринка. Да! Бежим скорей!
Убегают.
Мячик. Ну что скажешь, товарищ Крошкин?
Крошкин. Дело неясное, товарищ Мячик.
Мячик. Какие они деньги видели? Правду говорят?
Крошкин. Несомненно, правду. Они тут ревели. Они — девочки веселые. Если ревут, значит что-то неладно.
Мячик. Тут разобраться надо.
Крошкин. Это так.
Девочки выбегают из погреба.
Анька. Еще не кончилось радио...
Иринка. Мама! Мама! Я принесла воду! Спит.
Анька. Что это они играют?
Мячик. А не знаю, сюда не слышно было, как объявляют.
Маруся выбегает из дверей.
Маруся. Братцы, дорогие мои! Что мне делать? Вы радио послушаете, по домам пойдете, а я к ней на мученье! Вы будете спать, а мне конский волос щипать!
Мячик. Какой конский волос?
Маруся. Бросила мне сейчас матрас грязный, старый, в помойной яме нашла, что ли. «Выщипи, говорит, из него конский волос».
Иринка. Зачем?
Маруся. А разве я знаю? Выщипи и в мешок набей. Что делать, товарищи? А? Куда деваться?
Мячик. Ох Маруська, Маруська! И когда это ты так избаловалась? О чем мы вчера говорили?
Маруся. Ах, не помню! Посоветуй, что делать, Мячик! А? У нас там такая сырость да грязь, а теперь еще деньги эти...
Мячик. Маруська, мы вчера с тобой говорили об Индии. Верно?
Маруся. Ну, верно.
Мячик. Что ты мне говорила? Ах, счастливые индусские пионеры! Ах, у них там борьба. А теперь заныла? Когда до борьбы дошло — заныла? Как только непонятное положение, опасность — плачешь? Это, брат, только в книгах: чуть что — отряд на выручку спешит, а в жизни не угодно ли иной раз и одной попробовать.
Маруся. Да ведь тут мачеха, а не...
Мячик. А мачеха тебе не враг? А откуда у нее деньги? Осмотрись и борись, а мы поможем, а если понадобится — позовем на помощь и...
С улицы крик: «Дерево!»
Анька. Маркушка-дурачок с милостыни вернулся.
С улицы: «Листик!»
Мячик. Идем к нам. Поговорим обо всем подробней.
Влетает Маркушка-дурачок.
Маркушка. Дерево! Листики! Кустики! Веточки! Планочки! Палочки! Рамочки! Вагоны!
Маруся. Братцы, что он ко мне пристал!
Маркушка. Почки! Сучочки! Оглобли!
Иринка. Не трогай меня!
Все уходят. Маркушка один бегает по площадке.
Маркушка. Окно! Стекло! Стакан! Рюмочки! Лампочки! Чернильница! Телескоп! (Подходит к Варваркиному окну.) Очки! Хлеб! Пышки! Пирожки! Караваи! Булки! Батончики! Розанчики! Корки!
Варварка (высовывается из окна). Это ты, Маркушка?
Маркушка. Я, Варюша.
Варварка. Подойди-ка сюда. Они все радио слушают?
Маркушка. Да, они все наверх пошли.
Варварка (вытирает ему лоб платком). Опять ты весь потный! Недаром говорила мама-покойница: Маркушке простудиться — пустяк. Застегни ворот.
Маркушка. Как дела?
Варварка. А дела неплохи! Сегодня считала... Знаешь, сколько мы за прошлый месяц заработали?
Маркушка. Ну?
Варварка. Триста пятьдесят рублей. Рубашка-то у тебя какая грязная! Замоталась я сегодня, не успела я тебе смену выстирать... Да! Триста пятьдесят.
Маркушка. Это мы тогда задешево часы скупили. Золотые-то.
Варварка. Ну уж и задешево. Краденые! Продали хорошо, это верно. А купили... Краденые еще дешевле можно купить. Погляди на меня! Что это глаза у тебя такие мутные? У тебя жар!
Маркушка. Какое там! Нет!
Варварка. Почему ты знаешь?
Маркушка. Чувствую.
Варварка. Ты чувствуешь! Помнишь, когда у тебя корь была? Когда тебе девять лет было? Тоже на ногах ходил, пока сыпь не высыпала.
Маркушка. То когда было. Пирожок мне обещала. Спекла?
Варварка. Ой, братик миленький, просто забыла! Замоталась с машинкой с этой.
Маркушка. С какой машинкой?
Варварка. Ох ты, господи! О главном-то и забыла. Дело есть! Прибыльное. Читай.
Дает Маркушке вырезку из газеты.
Маркушка (читает). «Из помещения рабкома пищевиков похищена пишущая машинка системы «Ундервуд». Стоимость похищенного около тысячи рублей». Ну?
Варварка. Около тысячи рублей. А? Когда мне эта соня верхняя сказала, я не поверила. Я и не думала, что машинка столько стоит. Я сейчас давай газету искать. Нашла — и вот видишь — верно! Тысячу рублей.
Маркушка. Да нам-то что до этого?
Варварка. Да студент-то! Верхний! Машинку домой принес! «Ундервуд»!
Маркушка. Так!
Варварка. Я Маруське велела мешок конского волоса нащипать. Когда никого не будет, мы ее вытащим. В мешок. Да и в город. Конский волос мягкий. Ничего не поломается.
Маркушка. Ай да Варюша! Только нет. У меня другой план есть. Мы не так вытащим.
Окно Марии Ивановны распахивается настежь.
Мария Ивановна. Нет! Нет! Так вот вы кто! Нет! Нет! Нет!
Варварка. Это еще что за глупости?!
Маркушка выскакивает из колясочки. Ноги у него здоровые. Бросается к водосточной трубе.
Мария Ивановна. Не позволю моего жильца обкрадывать! Это не его вещь, это казенная вещь!
Варварка. Мария Ивановна, за-мол-чи-те!
Мария Ивановна. Нет! Нет! Нет! Ой, у меня пояс лопнет сейчас. Не замолчу! Воры!
Маркушка (у ее окна поднялся по водосточной трубе). Молчи!
Мария Ивановна. Ой!
Маркушка. Молчи, или тебе худо будет. Поняла? Молчи, или тебе худо будет!
Мария Ивановна. Худо будет...
Варварка. Повтори ей, Маркушка! Она плохо поняла.
Маркушка. Если хоть один человек узнает, о чем я с сестрой говорил сейчас, тебя на дне морском отыщу. С того света вернусь! Я т-т-тебя...
Мария Ивановна. Ой, зубы какие! Да не скаль ты зубы! Зубы какие!
Маркушка. Поняла?
Мария Ивановна. Да!
Маркушка. Будешь молчать?
Мария Ивановна. Да!
Маркушка. Запомни! (Спрыгивает на землю, бежит к себе.)
Мария Ивановна. Что же это будет? Что же это будет?
Занавес
Действие второе
Декорация первого действия. Два часа дня.
Мария Ивановна. Девочки! Девочки! Девочки! Нету их... Девочки... милые. Пропали... Иринка! Анька!
Иринка (выходит с Анькой из-за дома). Чего тебе?
Анька. Кричит, как автомобиль. (Передразнивает.) «Девочки! Девочки!»
Мария Ивановна. Да как вы можете со мной так разговаривать?
Иринка. А что?
Мария Ивановна. Мне же обидно!
Анька. А нам не обидно?
Иринка. Подругу себе какую нашла!
Анька. С разбойницей подружилась...
Мария Ивановна. С какой разбойницей? Откуда ты знаешь?
Иринка. Чего там знать! Сидела у тебя Варварка с восьми часов утра? Сидела!
Мария Ивановна. Какая же она разбойница?
Анька. А что, я тебе не рассказывала, как деньги она считала?
Мария Ивановна. Может, то были ее деньги.
Анька. Откуда?
Иринка. Сидишь с ней целое утро...
Анька. А нас в лавочку посылаешь за макаронами!
Иринка. А у нас их в кладовой два кило! Еще папа с кооператива принес!
Анька. Значит, нарочно посылала, чтоб с ней поговорить!
Иринка. Секреты разговаривают, подруги новые. Ну и сидите с ней!
Анька. Записывайтесь в разбойницы!
Иринка. А нас не зовите. Пойдем, Анюта!
Мария Ивановна. Девочки! Побудьте тут.
Анька. Пойдем, Иринка!
Мария Ивановна (отчаянно). Девочки, я прошу же! Сядьте тут, у двери. Сидите тут, а то я вас насмерть забью! Сидите, я вам гривенник дам. (Взглядывает на Варваркино окно и убегает.)
Анька. Чего это она?
Иринка. Заболела?
Анька. Может, ей Варварка конфету дала такую?
Иринка. С каплями сумасшедшими...
Мария Ивановна возвращается.
Мария Ивановна (шепотом). Тут, тут, тут сидите.
Иринка. Мама!
Анька. Мама, не надо!
Мария Ивановна. Сидите тут, у двери, весь день и смотрите! Сидите и смотрите!
Иринка. На что смотреть-то?
Мария Ивановна. Не спрашивайте меня! Сидите! Смотрите! (С ужасом взглядывает на Варваркино окно.) Что же это такое?
Убегает.
Анька. Говорила я тебе...
Иринка. Что ты мне говорила?
Анька. Не помню... А только я знала!
Иринка. Что ты знала?
Анька. Что худо будет.
Маруся выбегает из дома.
Маруся. Девочки! Что у вас Варварка утром делала?
Иринка. Заперлась с мамой, целый час говорили.
Анька. А нас отправила за макаронами.
Маруся. Знаете что?
Анька. Ну?
Маруся. Она что-то против меня готовит.
Иринка. Почему ты думаешь?
Маруся. Она сегодня со мной ласковая-ласковая!
Анька. Н-ну?
Маруся. По комнатам летает прямо чижиком. Щечки красные. Сама себе мигает! Сама с собой говорит. С утра успела и у вас побывать, и в город съездила. А сейчас сидит мешок зашивает.
Анька. Какой мешок?
Маруся. Тот, что конским волосом я набила. А со мной ласковая-ласковая. Но только меня она не проведет. Я ей теперь ни в чем не подчинюсь. Я рассердилась!
Анька. На кого?
Маруся. На нее.
Анька. А раньше ты разве на нее не сердилась?
Маруся. Да что ты меня все спрашиваешь и спрашиваешь? Я сама ничего не знаю. Я только знаю, что некогда! Некогда! Готовит она что-то. Надо ей мешать.
Из дома выходят Крошкин и Мячик.
Крошкин. Девочки! Смотрите, какая у меня улыбка.
Анька. Большая...
Крошкин. Скорбная! Это — скорбная называется. Я ее сегодня нашел.
Анька. Где?
Мячик. Ну, идем, Крошкин, а то я опоздаю.
Мария Ивановна выходит.
Мария Ивановна. Вы куда уходите?
Мячик. Я к себе в институт, Мария Ивановна.
Крошкин. А я пройтись.
Мария Ивановна. Товарищи! Я прошу вас! Ох... (Опускается на скамейку.) Говорила я ему! Езжай в дом отдыха осенью! А он: «Нет, я на заводе устал». Уехал... А ведь я ему говорила!
Мячик. Кому?
Мария Ивановна. Мужу! Уехал... А тут вот оно что!
Мячик. Да что случилось?
Мария Ивановна. Ах, нет! Ничего, ничего. Вы куда уходите?
Иринка. Мама, они же сказали!
Анька. В институт, мама!
Мария Ивановна. Нельзя ли не уходить?
Мячик. А что?
Мария Ивановна. Ох, нет! Ничего, ничего! (Шепотом.) Прошу вас не уходить! Прошу!
Крошкин. Мария Ивановна! Да расскажите вы нам, в чем дело!
Мария Ивановна. Ах, ну... Что за настырные люди! Что рассказывать? Не надо вам уходить. (Скороговоркой.) Я видела во сне, что у вас пишущую машинку украли!
Мячик. Что?
Мария Ивановна. Пишущую машинку. Во сне! Во сне! И довольно! И сидите дома. (Убегает.)
Мячик. Что такое?
Крошкин. Она больна.
Иринка. Это ее Варварка! Варварка ее! Она сегодня у нас с утра сидела!
Мячик. Что за ерунда! Не может же она...
Маруся. Она все может! Вы не знаете ее — она все может! Я понимаю! Она пишущую машинку решила у вас украсть!
Мячик. А Мария Ивановна откуда это узнала?
Маруся. Ой, не будем сейчас думать откуда. Некогда, некогда. Надо скорее, скорее, скорее...
Мячик. Да что скорее-то?
Маруся. Ах, не знаю я! Неужто мы ее глупее? Она что-то готовит... Неужто мы не помешаем? Марию Ивановну запутала. Девочки! Мальчики! Вот при всех говорю: что бы она ни велела — не буду делать. Самый пустяк — и то не буду. Меня она не запугает.
Мячик. Хлоп! (Прыгает.) Хлоп! (Прыгает.) Хлоп! (Прыгает.) Ать-два! Ать-два! Ну вот, опять на плечах голова. А был котелок. Шутка ли... столько со всех сторон наговорили! Так что ты советуешь делать?
Маруся. Не ходить никуда.
Мячик. Это ерунда! Сейчас осмотрюсь. (Задумывается.) С одной стороны — уйти мне необходимо. С другой стороны — «Ундервуд» институтский, дорогой, только что из-за границы. Вывод вот какой: если есть опасность кражи, я должен помешать. Как? А вот как. (Бежит в дом.)
Крошкин. Девочки! Что вы плачете?
Иринка. Со стыда!
Анька. Мама теперь тоже разбойница!
Крошкин. Как вам не стыдно!
Маруся. Не ревите, девочки! Некогда, некогда!
Мячик в окне.
Мячик. Окно с улицы я ставней закрыл и припер. Это — щеткой припру. (Запирает ставни.)
Маруся. Не ревите, девочки! Стоят, глаза руками позакрывали. А сейчас надо во все глаза смотреть. Бросьте, я вам говорю! Ни в чем ваша мама не виновата! Она же вышла, сказала — берегитесь, мол!
Анька. А чего она так странно говорила?
Иринка. Как будто боялась чего!
Мячик выходит.
Мячик (Крошкину). Вот тебе ключ. Ты только пройтись шел, дыханье поупражнять, так вот, дыши во дворе. Останься на всякий случай. До свиданья!
Маруся. А может, мы сядем у тебя в комнате, рядом с машинкой, сторожить?
Мячик. Ну, это уж паника. Даже неприятно! К чему в такую погоду в комнате сидеть? Крутитесь тут, около, на всякий случай!
Маруся. А может, сказать мачехе прямо — мы тебя подозреваем! Руки прочь!
Мячик (взглядывает на часы). Ой! Потом, потом, Маруся! Я вернусь очень скоро! Тогда обсудим. (Убегает.)
Крошкин. Здорово, орлы! Смирно! Равняйся! Мы охраняем эту крепость... Ну чего вы? Чего? Сторожа! Смотри, Маруся, у них на носу лягушки завелись от сырости. Вон они — лягушки. Лови!? (Хватает Аньку и Иринку за нос.) Есть! Э-э-э! Красноносые! Разве можно сторожить с такими красными носами? Подумают, что пожар... Пожарные команды приедут.
Маруся. Верно, девочки, бросьте. Не до того.
Анька. Я уже бросила... Я только вздыхаю! А все-таки, что же с мамой?
Иринка. Я ее такой никогда не видела!
Крошкин (носится в дикой пляске вокруг девочек). Заныли, заныли, заныли...
Анька. Что это ты?
Крошкин. Довольно! Затрубили трубы.
Назавтра двинемся в поход.
Танцуют кони у порога,
А седла крепкие скрипят.
Поймаешь пляшущее стремя...
(Мимически иллюстрирует стихи.)
Анька. Смотрите, смотрите!
Крошкин. А вот еще. Из другой роли.
Спи, бедный пленник! Солнце закатилось,
болото налилось кровавым светом,
а камыши недвижны и неслышны,
как сторожа...
Маруся. К чему это?
Крошкин. Это чтобы они не ревели, гражданочка.
Маркушка (за сценой). Гвоздики!
Крошкин. Маркушка вернулся!
Маркушка. Проволоки!
Крошкин. Что это он сегодня рано?
Маркушка (вбегает). Рельсы! Звонки! Стрелки! Щеколды! Крыши! Мосты! Пуговицы! (Пробегает в дом.)
Крошкин (заглядывает). К вам побежал. Постою у двери, чтоб к нам не побежал. А что он у вас делает?
Маруся. Не знаю! Забегает.
Крошкин. А мачеха ничего?
Маруся. Нет. Он вбежит, орет, прыгает, а она прибирается или шьет, а ему ни слова. Боится, наверное, что ударит.
Анька. Его все боятся. Мама тоже боится.
Иринка. Пойду посмотрю, что мама делает. (Уходит.)
Крошкин (пляшет у двери). Девочки! Девочки! Ну что это в самом деле? Говорят не своим голосом, глядят не своими глазами.
Довольно! Затрубили трубы...
Анька. Смешно ты делаешь. А все-таки мне как-то неладно.
Крошкин. Ну на тебе еще. (Пляшет.) Теперь ладно?
Иринка возвращается.
Анька. Ну что?
Иринка. Мама лежит.
Анька. Спит?
Иринка. Нет, смотрит. Я говорю ей: «Ты что?»
Анька. А она?
Иринка. А она говорит: «Уходи вон!»
Анька. Мама так сказала?
Иринка. Да!
Анька. Никогда она раньше так не ругалась.
Иринка. У Варварки научилась.
Анька. А как же обед?
Иринка. Что обед?
Анька. Обед она не готовит?
Иринка. Нет. И печку не растопила. Лежит.
Анька. Что же это будет?
Маркушка (пробегает к себе). Камушки! Глина! Песочек! Кирпичики! Горы!
Анька. Значит, есть нам нечего?
Иринка. Хлеба поедим.
Анька. Может, за доктором сходить?
Иринка. Я спросила ее.
Анька. А она?
Иринка. А она говорит: «Они же еще обо мне беспокоятся!» И ну реветь!
Анька. А ты что?
Иринка. А я скорей убежала.
Маруся. Хоть бы скорее началось. Что она задумала?
Иринка. Погода, как всегда, а кругом все другое...
Маруся. Так и ждешь... Так и ждешь...
Крошкин. Заныли, заныли, заныли... (Пляшет в дверях.)
Довольно! Затрубили трубы
Назавтра...
Варварка (выходит). Какие хорошие есть институты на свете!
Крошкин. Чего-с?
Варварка. Какие хорошие институты есть! Целый день можно дома сидеть, не учиться. Пляски выплясывать. Шуточки вышучивать. Позвольте пройти!
Крошкин. Это куда же?
Варварка. К Марии Ивановне.
Крошкин. Это зачем же?
Варварка. Вы опять шуточки вышучиваете?
Крошкин. Нет, мне, верно, интересно.
Варварка. Какие могут быть у молодого человека интересы к старушечьим делам? Позвольте!
Крошкин. Ой! Вы никак щиплетесь?
Варварка. Я не щиплюсь! Я вас отстраняю.
Крошкин. Как вы странно отстраняете! Так синяк может получиться!
Варварка. Синяк — вещь не опасная. Посинеет, пожелтеет — и нет его! (Уходит.)
Иринка. Зачем ты ее пустил?
Крошкин. Не драться же!
Анька. И ты ее побоялся?
Крошкин. Нет как будто.
Маруся. Давайте... Иринка! Ты к этому гнезду по трубе лазила?
Иринка. Да!
Маруся. Лезь опять. У вас окна открыты, может, услышишь, о чем говорят.
Иринка. Ладно. Только ты, дядя Крошкин, рядом стань...
Крошкин. Зачем?
Иринка. Может, я такое услышу, что с трубы свалюсь!
Крошкин. Ладно. Стой. Я тебя подсажу. Держишься?
Иринка. Сейчас! Ногу установлю.
Варварка выходит.
Варварка. А теперь с детишками в игры играет. Какой смешной молодой человек! Девочки! И вы, товарищ! Вас Мария Ивановна к себе просит!
Иринка. А что с ней?
Варварка. Скучает. Нездорова. Всех просит.
Анька. Идем! Идем, идем скорей!
Все, кроме Варварки, уходят.
Варварка (у двери в лавочку). Маркушка! Маркушка!
Маркушка. Что?
Варварка. Все сделано, как ты велел. Мария Ивановна всех позвала! Я приказала ей... Крошкина она задержит. Мячика я тут подстерегу. (Смеется.)
Маркушка. Чего ты смеешься?
Варварка. Смеюсь, какой ты у меня умница... Орел! Как сейчас вижу: идешь ты в матросском костюмчике, ножки в чулочках... Мама-покойница...
Маркушка. Не плачь, Варюша.
Варварка. Орел! Ботиночки на пуговичках... Ну хорошо, хорошо... Я перед работой всегда разволнуюсь... Ступай! А я за Марусю примусь. (Одна.) Маруся! Марусенька! Пойди сюда на минуточку. Я тебя сейчас отпущу! На одну секундочку! Выйди, доченька! Выйди, милая! Выйди, красавица! Выйди скоренько!
Маруся. Что?
Варварка. Какая сердитая! Смотрит боком. Так можно глаз испортить. Косой станешь. Женихи не будут любить.
Маруся. Не обхаживайте меня.
Варварка. Что, Марусенька?
Маруся. Не обхаживайте меня! Я вас знаю! Меня вы все равно не обойдете!
Варварка. А раз все равно не обойду — чего же тебе беспокоиться? Чего же кричать?
Маруся. Я не кричу! Я тихо говорю! Я вас знаю! Я при всех обещалась ничего для вас не делать!
Варварка. Ну вот и хорошо, что ничего не будешь делать. Ну вот и успокойся!
Маруся. Не буду я больше у вас жить. Уйду.
Варварка. Куда?
Маруся. Не трогайте меня, я вас повалю!
Варварка. Я тебя и не думала трогать.
Маруся. У меня мускулы есть!
Варварка. Ну и на здоровье. Куда же ты хочешь уйти?
Маруся. Отряд искать.
Варварка. Вот тебе адрес.
Маруся. Ой!.. Какой?
Варварка. А ты какой, думаешь?
Маруся. Отряда.
Варварка. Нет. Это газеты вашей, пионерской, адрес. Там известно, где какой отряд стоит.
Маруся. Как же я сама раньше не подумала...
Варварка. Это уж я не знаю. Знаю, что завтра у них ремонт начинается, и неделю все будет закрыто. А я неделю ждать не хочу. Мне — прямо скажу — надоело врага дома иметь. За каждым шагом следишь. Дам тебе деньги — езжай в город, узнай адрес, и чтоб завтра же тебя не было. Езжай, езжай — там скоро закроют. Езжай!
Маруся. К своим поеду, к своим! (Бежит к дому.)
Варварка. Стой! По дороге заедешь, мешок отдашь на улицу Герцена, тридцать четыре.
Маруся. Какой мешок?
Варварка. Конский волос отвезешь, а в нем часы часовщику Антону Ивановичу. Улица Герцена, тридцать четыре. Квартира там записана на газете. Адрес — на обороте. Чего ты на меня уставилась? Не хочешь — не вези. Только тогда я денег на трамвай не дам. Пешком пойдешь.
Маруся. Я посмотрю, что в мешке!
Варварка. Ну, езжай, езжай, а то там закроют.
Маруся бежит в дом.
Варварка (стучит к Маркушке). Ну?
Маркушка. Сделано.
Варварка. Спасибо. Маруська поедет. Ты есть хочешь?
Маркушка. В городе у Антошки поем. Ты поскорей туда... Кожа...
Маруся выходит.
Ремни! Подошвы! Слоны! (Убегает.)
Варварка. До свиданья.
Маруся. Тяжелые часы какие!
Варварка. Мрамор!
Маруся. Девочки! Крошкин! Я в город еду спешно! Скоро вернусь!
Крошкин (издали). Ладно!
Варварка. Побежала! Беги! Беги! «Я вас знаю!» Молода ты еще меня знать-то! Я десять таких, как ты, вокруг пальца обовью да еще бантиком завяжу. Со мной, брат, и не такие умники плакали.
Входит Мячик.
Мячик. Куда это Маруся помчала?
Варварка. А не знаю! Я вас хотела спросить. Думала, вы ее куда послали.
Мячик. Так меня ведь дома не было!
Варварка. Я не знаю, где вы были. Мешок — не мой, а бежала она с вашей лестницы. Чего оглядываетесь? Товарища ищете? Он у Марии Ивановны!
Уходит к себе.
Мячик. Крошкин! Крошкин!
Крошкин (издали). Бегу!
Мячик. Хорош сторож! Где ты пропадал?
Крошкин. Ну, брат, тут такая буза! Позвала меня Мария Ивановна — и давай мне и девочкам сказки рассказывать.
Мячик. Какие?
Крошкин. Настоящие! Про Бабу-ягу, про Кащея. Я хотел уйти, а она плачет.
Мячик. Совсем, что ли, спятила?
Крошкин. Вроде.
Мячик. Где ключ? Идем.
Крошкин. Ты ступай один. На́ ключ. А я тут, на воздухе, посижу. Отойду. А то у меня от сказок от этих в голове манная каша.
Мячик уходит. Иринка и Анька входят.
Иринка. Прогнала она меня!
Анька. И меня тоже. Злая вдруг стала! Красная! Уйдите, говорит, побегайте. А я уже есть хочу, а не бегать.
Мячик открыл окно.
Мячик. Ну, стража, все благополучно. Дверь не взломана, окна как были приперты, так и остались, и главное — машинка, вот она, на месте.
Машинку ясно видно из окна.
Крошкин. Ну и ладно.
Мячик. А все-таки отнесу я ее сегодня обратно в исполбюро. Напечатаю последние восемь страниц. (Снимает футляр — машинки нет.) Ой!
Крошкин. Что такое? Пропала?
Мячик. Все кругом было заперто. Я сам сейчас все запирал.
Анька (плачет). Милиция! Милиция!
Мячик. И никто не проходил тут по лестнице?
Варварка в черной шляпе, с зонтом выходит из дома.
Варварка. Маруся проходила.
Иринка. Не ври!
Варварка. С большим мешком проходила Маруська. (Мячику.) Да вот и вы, товарищ, ее встретили!
Мячик. Не могла она взять машинку!
Варварка. Ах, у вас машинка пропала? Я и не говорю, что она взяла. А говорю, что она по лестнице проходила.
Крошкин. Что вы так спешите девочку обвинять?
Варварка. Я не обвиняю и не покрываю. Что видела, то и говорю.
Крошкин. Не сами ли вы ее с мешком и послали?
Варварка. Она при вас клялась меня не слушать. Она мне сама так сказала. Всего хорошего!
Иринка. Стой!
Анька. Стой!
Иринка. Маму запутала, а теперь Маруську! Я тебя не пущу.
Варварка. Попробуй.
Анька. Я тебя укушу!
Мячик. Девочки, назад!
Иринка. Почему?
Мячик. Назад! Всего хорошего.
Варварка. Ха-ха-ха! Вы прямо ихний командир! До свиданья! (Уходит.)
Мячик. Она знает, где машинка!
Иринка. А зачем отпустил?
Мячик. Выследить. Я, как собака, за ней следом пойду. Зубами вцеплюсь. Как из запертой комнаты средь бела дня машинку вытащили? Как?
Иринка. А Маруська? Маруська куда пошла?
Анька. Что за мешок у нее был?
Иринка. Чего она Варварку послушалась?
Крошкин. Что это такое? Что все это значит?
Занавес
Действие третье
Большая комната часовщика Антоши. Стенные часы.
Антоша (поет). Вот и комнату прибрал старичок Антоша. Он и му-ух выгнал вон — старичок Антоша. Вот и стулья все расставил старичок Антоша. Мог бы даже отдохнуть старичок Антоша, а тут такая неприятность от Варвары Константиновны! Должен гостью ожидать старичок Антоша и ее непременно задержать, непременно задержать! Сколько лет не видались.
Звонок.
Вот никак она звонит, пойдем да и отопрем! (Выходит.) Войдите, войдите, гражданочка. (Входит с Марусей.) И мешок сюда несите. Положите мешок-то. Мешок небось тяжелый. Наверное, вы устали?
Маруся. Нет, я сильная.
Антоша. Сильная?
Маруся. Да!
Антоша. Как неприятно!
Маруся. Почему?
Антоша. Очень это неприятно старичку Антоше. Сейчас. Я сейчас. (Уходит.)
Маруся. Как он поет смешно! Как курица... Старичок!
Антоша (из-за сцены). Сейчас.
Маруся. Мне уходить надо!
Антоша. Сию минуточку! (Входит и пристально смотрит на Марусю.)
Маруся. Что вы на меня смотрите?
Антоша. Лицо у вас милое! Милое у вас лицо. Очень это мне неприятно.
Маруся. Какой вы, дедушка, странный. Я ухожу. До свиданья!
Антоша. Вот тут-то оно и начнется.
Маруся. Что начнется?
Антоша. Главные мои подлости.
Маруся. Что это значит?
Антоша. А значит, виноват, это значит, что вы не уйдете отсюда.
Маруся. Как!
Антоша. Это не я! Ох беда ты моя, беда! И вечно я впутаюсь... Не я... Приказано мне вас задержать!
Маруся. Кто приказал?
Антоша. Мачеха ваша, Варвара Константиновна!
Маруся. Ой!.. Зачем?
Антоша. Ну как зачем?.. Приказано! Не выпущу! Может, я и не знаю зачем. Ох беда ты моя, беда...
Маруся. Ну что же это опять начало делаться?! Дедушка!
Антоша. Что, милая?
Маруся. Ну отпусти!
Антоша. Нет! Я человек слабый! Не могу приказ нарушить!
Маруся. Пожалуйста!
Антоша. Нет! Нет! Нет!
Маруся. Я кричать буду! Стекла побью!
Антоша. Сочувствую! А только у нас окна во двор. А во дворе учреждения. А из учреждений все уже разошлись. Никто не услышит.
Маруся. Я дверь выломаю!
Антоша. Сочувствую! А только нет, не выломаете. Крепкая дверь. Прежний хозяин воров боялся — железом обил.
Маруся (трясет Антошу за пиджак). Выпусти меня сейчас же!
Антоша. Не надо меня трясти! Я старый!
Маруся. Отдай ключ!
Антоша. Вы мне часы раздавили! Не порежьтесь о стекло.
Маруся (опускается на стул). Несчастная я девочка! Дылда я окаянная! Что ни сделаю, все себе во вред. Клялась я ее не слушаться — послушалась на свою голову. (Закрывает лицо руками.)
Антоша. Вот это... Это действительно... Как же это?.. Вы бы не плакали!
Маруся (сквозь слезы). Я не плачу...
Антоша. Зачем же вы тогда так сидите?
Маруся. Дедушка, пусти!
Антоша. Ох ты, боже мой! Не велено!
Маруся. А зачем? Зачем? Зачем?
Антоша. Я, может, не знаю зачем.
Маруся. А не знаешь, так выпусти!
Антоша. Не смею.
Маруся. Боишься?
Антоша. Ну что ж, прямо вам скажу — боюсь! Двадцать лет я ее боялся. Привык! Как же это вдруг — не бояться?
Маруся. Я тебя сейчас повалю и вытащу у тебя ключ!
Антоша (чуть не плача). Сочувствую... А только нет, не вытащите. Когда вы сказали, что сильная, я вышел и ключ запрятал. В такое место запрятал, что вам не найти...
Маруся. Ведь тебе меня жалко?
Антоша. Верно.
Маруся. Отдай ключ!
Антоша. Никак не могу. Я послушный.
Звонок.
Антоша (выходит). Молчать! Со мной не очень-то! Я так распоряжусь, что вы у меня... Кто там? Ах, это вы, Марк Константинович? Войдите. Пожалуйста. Молчать! Девочка, это я вам говорю. Молчать!
Входит Маркушка.
Маркушка. Что? Бунтует?
Антоша. Сладу нет, Марк Константинович! Да только со мной не очень! Я ее живо!
Маркушка. Дай мне, Антоша, тарелку, ножик, вилку. Уксусу дай. На́ вот, нарежь колбасу.
Антоша. Сию секундочку. А что же это вы так, всухомятку? Зашли бы в кафе-ресторан.
Маркушка (показывает на часы). Видишь, сколько времени? Едва успел по делам сбегать. Куда там ресторан! Перехвачу, дождусь Варюшу и полетим. Придется автомобиль взять. Иначе не переправить сегодня машинку.
Маруся. Какую машинку?
Маркушка. Плохо колбасу теперь стали делать. Ни вкусу, ни духу.
Маруся. Что ты про машинку сказал? Чего ты здесь? Ты, значит, не дурачок? Не безногий.
Маркушка. То ли дело прежде была беловская колбаса! Ту ешь — и улыбаешься. На языке радостно.
Маруся. Обманщик! Притворщик! Я с тобой говорю! Отвечай же! Ты Варварке кто?
Антоша. Брат.
Маруся. Брат?
Маркушка. И французская горчица куда-то пропала. Намажешь, бывало, ветчины кусок — толсто-толсто...
Маруся. Маркушка, говори про машинку! Про машинку говори!
Маркушка. А еще хорошо, когда колбаса горячая.
Маруся. Да что же это? Он меня дразнит? Дедушка!
Антоша (тихо и грустно). Молчать!
Звонок.
Маркушка. А еще хорошо, когда колбаса горячая. Шпик прозрачный...
Антоша. Пожалуйте, Варвара Константиновна. Все здесь! Все!
Маруся. И она!
Варварка (Маркушке). Здравствуй, деточка! Кушаешь? Кушай, кушай. (Взглядывает на часы.) Времени у нас в обрез. Я сама с ней поговорю. Маруська! Вот карандаш, вот бумага! Садись, пиши!
Маруся. Что?
Варварка. Письмо студентам, что ты машинку украла.
Маруся. Вы в уме?
Варварка. Спорить тут некогда! Напишешь! Иначе — ты меня знаешь. Я тебя в такие дела вкручу, что не только из отряда...
Маруся. Нет!
Варварка. Не только из отряда — тебя разом в тюрьму да в суд!
Маруся. И вас тоже.
Варварка. Меня не поймаешь! Я склизкая. Пиши! Так и так, машинку я украла и увезла в мешке!
Маруся кидается к мешку, переворачивает его: там белые мраморные часы и конский волос.
А ты думала, и верно увезла! Так бы я тебе ее и доверила.
Маруся. Зачем же...
Варварка. Затем же! В доме пропала вещь. А ты с мешком в город поехала. Кто взял? Ясно — кто! Тот, кто с мешком из дому уехал.
Взглядывает на часы.
Маруся. Они не поверят!
Варварка. Поверят! Мария Ивановна против тебя тоже покажет. Она, брат, у меня тоже запутана. Пиши!
Маруся. Нет!
Варварка. Да!
Маруся. Нет!
Варварка. Напишешь! Они в твое письмо хоть день — да будут верить. А мне и это пригодится. Пиши!
Маруся. Не напишу!
Маркушка (встает). Пиши!
Маруся. Не смей меня трогать!
Маркушка. Пиши!
Антоша. Не тронь ее!
Маркушка. Это еще что такое?
Антоша. Ты человек грубый! (Кидается к Варварке.) Виноват! Они только запугают! У девочки руки будут трястись, как же она напишет? А лучше вы... лучше словами... Она сейчас послушается. Сейчас.
Варварка. Он прав. Сядь, Маркушка. Маруська... Пиши: «Я...»
Маруся. Да что вы думаете — я сонная, что ли? У меня мозгу нет? Не буду писать!
Маркушка. Будешь!
Маруся (хватает со стола нож). Только тронь! Меня не затравишь! Я тебе не заяц! Не смотри — не страшно.
Варварка. Да?
Маруся. Да!
Варварка. Маруська!
Маруся. Ну чего вы стараетесь? Вы же сами видите — не боюсь и не боюсь. Не боюсь!
Маркушка. Я ее сейчас!
Варварка (взглядывает на часы). Поздно. Придется автомобиль нанимать. Сегодня не боишься — завтра побоишься! Идем! Запри, Антоша. Завтра в три я буду. (Уходит.)
Маруся. Что делать, что делать, что делать!
Антоша (возвращается). Ай-ай-ай! Я уж думал — помереть мне сегодня от страсти. Как можно на такую женщину кричать? У меня до сих пор сердце не бьется.
Маруся. Оставь, дедушка.
Антоша. Не оставлю! Ножом машете! А если она нож вырвет — да вас! Ведь я ее знаю! Я ей двадцать лет служу.
Маруся. Бежать надо, бежать!
Антоша. Когда ихний отец, купец Лощилин, лопнул — она не растерялась. Брата и мать содержала. Она по ярмаркам стала ездить. Сто рублей объявляла тому, кто ее в рукопожатии пережмет. А если она пережмет — ей рубль. Ну и всех пережимала. Выжала тысячу. Собрала лилипутов труппу...
Маруся. Выпусти, дедушка!
Антоша. Лилипуты от нее разбежались. Щипала она их. Тогда собрала она детей ученых труппу. Набрала из бедных семей ребят лет по пять — по шесть...
Маруся. Да отпусти же ты меня!
Антоша. Не отпущу! Что я, ума решился? Не отпущу я вас. Если отпущу — убьет меня Варвара Константиновна насмерть завтра. А я на это не могу согласиться. Да если я и отпущу вас, то теперь уж все равно вы не успеете помешать. Убегут они. И с машинкой!
Маруся. А где она, машинка-то?
Антоша. Не скажу!
Маруся. Ух ты! Трус ты старый. Ну что делать? Ну как Мячик на моем месте поступил бы? Осмотрись и борись... Что осматривать? Куда смотреть? Стенки да окна... (Выглядывает в коридор.) Да коридор... Ключ!
Антоша. Матушки! Батюшки! Пропал! Маруся! Маруся! Стой!
Маруся (из коридора). Отстань!..
Антоша. Куда бежишь-то? Где машинка, не знаешь ведь! Марусенька! Машинка-то...
Маруся (вбегает с ключом в руках). Ну, говори, где машинка! Живо!
Антоша. Безжалостная девочка! Очнись, пойми, что делаешь! Ты меня в шестьдесят три года на улицу выкидываешь! Ведь я человек зависимый. Отдай ключ! Умоляю, требую!
Маруся. Говори, где машинка!
Антоша. Ведь я человек добрый. Я, когда ты еще вот таким воробушком была, я тебя на руках носил. Отец твой у нас балаганы уставлял, рабочим у нас был и жонглером... А я билетером... А ты придешь, бывало, в балаган, туп-туп ножонками... Не губи ты меня, девочка! Отдай ты ключ!
Маруся. Где машинка?
Антоша. Черствая девочка! Пойми ты — сколько лет я Варваре Константиновне служу... Куда я теперь? Ведь она меня завтра рассчитает... Ведь я от нее завишу... Да свяжи ты меня хотя бы, коли действительно задумала бежать... И как это меня угораздило, за ними заперевши, ключ не вынуть. Какой я жалкий старик, какая вы беспощадная девочка!.. Свяжи меня, сделай милость! Пусть она думает, что я боролся!
Маруся. Ладно, свяжу... Где машинка — говори!
Антоша. Свяжете?
Маруся. Говорю, свяжу!
Антоша. Крепко?
Маруся. Да, да, да! Где машинка?
Антоша. У Маркушки дома. Под полом.
Маруся. Так близко! И они не знают!
Антоша. Утром была у меня Варвара Константиновна — все объяснила, как будет делать. Маркушка живет в бывшей лавчонке. Оттуда наверх ход был. Как раз в ту комнату, где студенты. Лестница сломалась, а люк остался. Под ковриком.
Маруся. Как же так — не знали?
Антоша. Может, и знали, да забыли, а Маркушка дознался. Когда все ушли, влез в комнату через пол, машинку к себе — и спрятал. А вас в город, для подозрения.
Маруся. Скорей! Скорей надо рассказать... Что не я... Что они... Где спрятана... Скорей надо!
Антоша. Сочувствую! А только ничего не выйдет! (Показывает на часы.) В пять сорок пять у поста номер восемь остановится товарный поезд. Кондуктор... Забыл фамилию! Кондуктор с Варварой Константиновной заодно. Посадит и ее и машинку, и — ту-ту-туу! — уехали. Они оттого так и спешили, что дежурит-то знакомый кондуктор раз в четыре дня. Сегодня опоздать — и пропало дело. Жди!
Маруся. Успею!
Антоша. Да как же ты успеешь? Деточка! Сейчас пять часов двадцать минут. Они уже к дому подъезжают, если автомобиль сразу нашли. Через десять минут машинку вынесут, через пятнадцать на станции будут, а через двадцать и уехали. А вам туда сорок минут езды. А их через двадцать минут уже и след простынет!
Маруся. А может, заметят, когда выносить будет Маркушка машинку?
Антоша. Как? Маркушка всегда с корзинкой!
Маруся. Я в угрозыск позвоню.
Антоша. Пока дозвонитесь — пять минут, пока автомобиль дадут — еще пять, да пока доедут... — нет.
Маруся. Я побегу туда!
Антоша. И опять уйдет время. Мы на улице Герцена, тридцать четыре...
Маруся. Герцена, тридцать четыре?
Антоша. Ну да!
Маруся. Герцена, тридцать четыре... Прощай!
Антоша. Стойте! Свяжите меня! Свяжите меня!
Маруся. Некогда! Некогда, дедушка! Завтра пораньше я забегу, свяжу, а сейчас — прощай! (Убегает.)
Антоша. Завтра! И на том спасибо! Ушла... На что она надеется? Мыслимое ли дело? Вон уже двадцать две минуты шестого. Они уже небось выносят машинку-то. Что тут можно сделать? Телефона туда нет. Телеграмму — пока принесут. Нет! Ничего не сделать. Ничего! Вон уже двадцать минут шестого...
Комната студентов.
Крошкин. Который час?
Мячик. Двадцать минут шестого. Через час и из угрозыска собаку приведут. Ай-ай-ай!
Крошкин. Что ты?
Мячик. Не прощу я себе этой глупости. Всех учу: осмотрись, а сам просмотрел! Как я пропустил! Как прозевал!
Крошкин. Ну уж ничего не поделаешь.
Мячик. Куда она юркнула? Как мышь!
Вбегают Иринка и Анька.
Иринка. Мама к вам идет!
Анька. Вы ее не обижайте!
Иринка. Нам ее жалко уже...
Анька. Она больная, наверное. Оттого такая.
Иринка. Мы папе письмо послали.
Анька. Заказное! Пусть вернется.
Иринка. Вот она...
Входит Мария Ивановна.
Мария Ивановна (быстро и однотонно). Здравствуйте. Подозрение я имею на Марусю Круглову, пионерку.
Крошкин. Успокойтесь, Мария Ивановна! Нам не нужно!
Мария Ивановна. Она сколько раз говорила: я готова украсть, только бы убежать. Она ленивая, не хотела работать на Варвару Константиновну. Вот. (Опускается на стул.) А теперь будьте добренькие! Не спрашивайте у меня больше ничего!
Мячик. Я...
Мария Ивановна. Молчите! Молчите! Не могу я сказать! Не могу!
Крошкин. Да мы и не хотим...
Мария Ивановна. Как же это вы можете не хотеть? На бедную девочку напраслину возводят... Ой... молчу, молчу, молчу!..
Мячик. Мария Ивановна! Мы вас ни о чем спрашивать не хотим. Через час здесь будет агент угрозыска...
Мария Ивановна. Я в город уеду! Нет, не уеду!.. Чего вы от меня хотите? Чего вы смотрите на меня? Чего вы...
Голос. Алло, алло, говорит Ленинград, говорит Ленинград.
Мячик. Выключи!
Мария Ивановна. Нет!
Голос. Передача производится из большой студии радиопередачи на волне в тысячу метров.
Мария Ивановна. Не надо выключать. Пусть будет, как всегда... как до этого.
Вступление к «Лучинушке».
Голос. Слушайте концерт из русских народных песен. Артистка Лыкова споет «Лучинушку».
Мария Ивановна. Сколько раз слышала... И не думала... что я буду слушать «Лучинушку» — уголовной преступницей.
Песня. Когда певица доходит до куплета:
Милые родители,
Сватушки, родня,
Лучше бы замучили,
извели меня...
От работы спинушка,
и сей...
Пение прерывается.
Крошкин. Что там такое?
Мячик. Поправь там!
Крошкин (у приемника). Да тут все благополучно как будто.
Голос. Концерт прерывается на одну минуту. Сообщение крайней важности. Говорите, Николай Николаевич.
Второй голос, повыше. То, что сейчас будет передано, почти никто не поймет. Не звоните нам, пожалуйста, по телефону. Объяснения давать не будем. Завтра вы прочтете объяснение в газетах. Говорите.
Марусин голос. Мячик! Крошкин!
Мячик. Что это?
Иринка. Маруська!
Анька. В трубе?!
Марусин голос. Мячик! Крошкин! Снимите посреди комнаты коврик. Там есть люк в Маркушкину комнату! Спрыгните вниз! Машинка спрятана у него. Скорей! Он сию секунду за ней приедет! Скорей! Все. Маруся.
Голос. Алло, алло! Говорит Ленинград, говорит Ленинград. Концерт продолжается, концерт продолжается. Артистка Лыкова споет народную песню «Лучинушка».
Мячик. Выключи!
Крошкин. Есть!
Мячик. Закрой ставни!
Крошкин. Зачем?
Мячик. Я хочу его поймать. Чтоб свет не шел в люк. Мария Ивановна, уйдите!
Мария Ивановна. Ни за что! Я своими глазами хочу посмотреть, как его поймают.
Мячик. Подыми ковер! Действительно, люк! Как мы его раньше не заметили!
Крошкин. Незаметно! Пол вроде паркетный. Весь в трещинах...
Мячик. Ну, теперь тише!
Пауза. Мария Ивановна начинает смеяться.
Иринка. Мама, чего ты?
Мария Ивановна. Очень я рада, что все так кончается. Мне даже есть захотелось.
С улицы Маркушка: «Цветы!»
Мячик. Т-с-сс!..
Маркушка (ближе и ближе). Трава! Деревья! Кусты! Былинки! Розы! Гиацинты! Капуста! (Слышно, как он ходит внизу. В люк прошел свет снизу.) Уфф! Ну, так... Покричали и будет. (Напевает что-то.) Здравствуйте, «ундервудик»! Пожалуйте! Сейчас вам в поезд. Ехать. Что это? А? Что это случилось? Ты никак в корзинку не хочешь лезть? А-а! За щепочку зацепился. Ах ты, американец! Тебе наши корзинки не по нраву!
Мячик и Крошкин прыгают в люк.
Маркушка. Кто это?
Крошкин. Мы.
Шум.
Иринка. Глядите, глядите! Дерутся, дерутся, дерутся! Ой, наступите, наступите на машинку! На машинку наступите!
Анька. Схватили! Ой, мамочка, схватили!
Иринка. Повели! Мамочка! Сюда повели!
Мария Ивановна. Откройте ставни! В темноте все-таки жутко! Вот как оно все обернулось. Ах ты, какие вещи бывают на свете!
Входит Мячик, Маркушка и Крошкин с «ундервудом».
Мячик. Здесь вам придется посидеть. Скоро приедут агенты угрозыска. Положи машинку!
Крошкин. Да я уж прямо боюсь ее из рук выпустить.
Маркушка. Господа студенты! По нужде. По нужде и из-за голода. Отпустите... К чему я вам? Машинка нашлась. Что же вы мне мстить, что ли, хотите?
Мария Ивановна. Нет, нет, нет! Ни за что! Ишь ты, какой легкий голос у него стал! А как на меня зубами блестел, так голос был бас? Ишь ты... Выпусти! Еще сестру бы твою поймать...
Мячик. Какую сестру?
Мария Ивановна. Варварка — сестра его родная. Вы и не знали? А я на свою голову узнала. Видите, какой тихий, белый, а вчера аж черный со злости ходил, когда я их разговор подслушала. А! Держите!
Маркушка прыгает в люк.
Мячик. Стой! (Кидается к окну.) А! Не удалось! Попался Маркушка. Автомобиль угрозыска. И Варварку привезли. И Марусю.
Анька. Маруся!
Иринка. Беги сюда бегом!
Мария Ивановна. Ой, как есть хочется! Все больше и больше. Что значит все благополучно!
Вбегает Маруся. На носу у нее ссадина.
Анька. Ай! Что это у тебя с носом?
Маруся. Спешила я! Миленькие! Как я боялась, что у вас не включено радио. (К машинке.) Вот она какая. Миленькая!
Мячик. Маруся! Спасибо. Век тебя не забуду.
Иринка. Маруся, как ты догадалась?
Анька. Маруся, я побоялась бы на радио-то!
Маруся. Ай, что было! Я же узнала все про машинку на улице Герцена, тридцать четыре, а радиопередача напротив. А я зимой с отрядом туда в экскурсию ходила.
Анька. И ты скорей туда?
Маруся. Кубарем! С лестницы упала, нос ушибла. Не кривой?
Анька. Нет, только толстенький.
Маруся. Бегу, а из носа кровь. А дворник как схватит меня!
Иринка. Ай!
Маруся. «Стой, — кричит, — может, ты кого убила! Откуда кровь?» А я говорю: «Пусти, дурак! Видишь — кровь из носу! Что я, носом, что ли, убивала?» Он отпустил. Засмеялся... Бегу через дорогу. Собака за мной увязалась. Охотничья, что ли. Хвост веником. Хотела укусить меня, да я на нее крикнула.
Анька. Рыжая была собака?
Иринка. Не мешай ей!
Маруся. Прибежала в радио — чудо-чудищем, на морде кровь, а говорю хорошо. Очень понятно. Все сбежались, все слушают.
Иринка. И сразу позволили тебе говорить?
Маруся. Не сразу. Немножко побоялись. Я уже реветь начала, смотрю — из комнаты какой-то секретарша идет, голубушка.
Анька. Какая голубушка?
Маруся. Секретарша Губпионеркабинета. Ну, она меня, конечно, узнала. Я на нее зимой в стенгазете карикатуру нарисовала, очень ей понравилось. Узнала она меня и заступилась. Хорошие там люди — Николай Николаевич, Александр Васильевич... Прервали концерт, пустили меня, а я говорю в микрофон — и не верю: неужто меня в Лесном слышно?
Мария Ивановна. Слышно было, слышно.
Маруся. Кончила говорить, все меня хвалят, повели, умыли, чаю хотели дать — и вдруг р-р-р... — автомобиль. Угрозыск. Из радио вызвали! Сели мы — и что тут началось! Как мы полетели! Домов по бокам не видать! Одно серое! Голову назад сносит, платок с меня сорвало, а на одном повороте я чуть-чуть удержалась. Левой ногой за диванчик уцепилась.
Анька. Каблуком?
Иринка. Заткнись!
Маруся. Подъезжаем к дому, вдруг за углом — а-а! Знакомое лицо! Мачеха Маркушку ждет. Бегает она плохо. Зацапали ее.
Анька. А она?
Маруся. А она ущипнула начальника угрозыска и замолчала. Видит — ее дело плохо. Подъехали сюда — Маркушка выбегает. И его взяли. Сейчас у них обыскивают внизу. Ну вот и все.
Мария Ивановна. Ты, Маруся, прости меня.
Маруся. Да разве ж вы виноваты? Да за что же?
Мария Ивановна. За страх.
Анька (Крошкину). Ты что в зеркало смотришься?
Крошкин. Изучаю радостное лицо. Пригодится. Эх, Маруся! (Пляшет.) Качать ее!
Маруся. Нет, братцы, нет — меня уже автомобиль укачал! А в отряде-то, в отряде! Из них никто по радио не говорил. Мальчишкам нос какой!..
Занавес
1929 г.
Приключения Гогенштауфена. Сказка в трех действиях
Действующие лица
Гогенштауфен — экономист.
Упырева — управделами.
Маруся Покровская — счетовод.
Кофейкина — уборщица.
Бойбабченко — домашняя хозяйка.
Арбенин — юрисконсульт.
Журочкин — бухгалтер.
Брючкина — зав. машинописным бюро.
Юрий Дамкин — зав. снабжением.
Фавн — статуя.
Заведующий.
Сердитый молодой человек. Рабочий. Пожарный. Милиционер. Толпа. Горцы на конях.
Действие первое
Скверик около учреждения. Вечер. Старуха-уборщица, по фамилии Кофейкина, дремлет в скверике. К ней быстро подходит другая старуха — Бойбабченко.
Бойбабченко. Слушай, Кофейкина, я к тебе... Это дело надо прекратить!
Кофейкина. Какое дело?
Бойбабченко. Ты меня знаешь! Я — старуха отчаянная, я — старуха добрая. Когда мне кого-нибудь жалко, я могу человека убить. Я такое могу поднять, что по газетам шум пойдет. Недопустимое это дело! Ведь уже одиннадцатый час!
Кофейкина. Ты о чем говоришь?
Бойбабченко. Конечно, о Гогенштауфене. Лицо его беспардонное, простое, каждому понятное. Каждый видит, что можно его нагрузить до отказу. Взгляни сама, оглянись! Разве это не ужасная картина? Во всем учреждении погас свет, только одно окно горит, его окно, Гогенштауфена. Сидит, крутит арифмометр за ручку...
Кофейкина. И песни поет.
Бойбабченко. Что?
Кофейкина. И песни поет. Он всегда, когда в одиночестве работает, напевает на мотив Буденного все, что в голову придет... Веселый экономист...
Бойбабченко. И ты про это так спокойно говоришь? Оставили человека одного на все учреждение, работы на него навалили, сами гуляют, сами пируют — а он мучайся?
Кофейкина. Он не мучается.
Бойбабченко. Не морочь мне голову! Человек он молодой, нежный, погода хорошая, девушка у него, Маруся Покровская, такая, что даже я, старуха, и то в форточку любуюсь, когда она через садик домой идет, милая. А ты мне говоришь, что он не мучается! Врешь, мучается! Врешь, хочет уйти! Врешь, беспокоится за девушку. Где, мол, она в такую погоду? Не гуляет ли?
Кофейкина. Постой, мать.
Бойбабченко. Не буду стоять! Я все ваше учреждение лучше тебя знаю, хоть ты в нем уборщица, а я домохозяйка и не служащая. Ведь мои окна против ваших. У меня стекла чистые, у вас стекла чистые. Я по хозяйству бегаю, а с вас глаз не свожу. Я все вижу, всех понимаю. Кто что делает, мне все понятно. Я ведь за вашей работой еще и по всем газетам слежу. Сколько я с вашим планом намучилась. Ночи не сплю, бывало. Ах, думаю, доведут ли они план до каждого сотрудника! Мобилизуют ли общественность!
Кофейкина. Погоди.
Бойбабченко. Не могу. Человек мучается, товарищ Гогенштауфен, любимый мой сотрудник, а она сидит у двери, на звезды глядит. Ступай хоть чаю ему приготовь!
Кофейкина. Послушай меня...
Бойбабченко. Не в силах я этим заниматься. Добрая я! Тут не слушать надо, а помочь.
Кофейкина. Ладно, поможем.
Бойбабченко. Ну, то-то. Керосинка-то у вас есть?
Кофейкина. Зачем?
Бойбабченко. Чаю взгреть. А нету, так я мигом домой...
Кофейкина. Тут чай не нужен...
Бойбабченко. То есть как? Человек там измучился!
Кофейкина. Дай мне сказать в свою очередь. Гогенштауфен — человек редкий. Он работает, но не мучается.
Бойбабченко. Откуда ты это знаешь?
Кофейкина. Значит, знаю. Он работает любя. Ему интересно. Делает он такой проект, который все наше учреждение по-новому повернет и так оживит, что каждый охнет, удивится и скажет: как верно придумано, давно пора! Заведующий перед отпуском лично сказал коменданту: Гогенштауфен, говорит, талант, говорит. Ему от работы мученья нет. Другая беда ему грозит.
Бойбабченко. Беда?
Кофейкина. Она самая.
Бойбабченко. Откуда?
Кофейкина. Упыреву нашу знаешь?
Бойбабченко. Управделами?
Кофейкина. Да.
Бойбабченко. Как не знать! Хоть и не так давно она у вас, однако я приметила. Красивая она, но лицо у нее все же грубое, отрицательное. Идет мимо и так глядит, будто я не человек, а она высшее начальство.
Кофейкина. Эта самая. От нее я и жду всяких бед Гогенштауфену.
Бойбабченко. Склока?
Кофейкина. Вроде. Не знаю — сказать тебе, не знаю — нет.
Бойбабченко. Скажи!
Кофейкина. Не знаю, поймешь ты, а вдруг и не поймешь!
Бойбабченко. Пойму!
Кофейкина. Хватит ли у тебя сознания.
Бойбабченко. У меня-то? Да что ты, матушка? Да мы, новые старухи, — самый, быть может, сознательный элемент!
Кофейкина. Ох, не знаю! Так ли?
Бойбабченко. Да что ты, родная, я тебе доказать могу. Почитай газеты, возьми цифры, если мне не веришь. Цифры не соврут. Что есть высшая несознательность? Хулиганство. А за хулиганство сколько старух судилось? Ни одной! За разгильдяйство сколько? Нуль. За бытовое разложение? Ни единой. Да что там, возьми такую мелочь, как прыганье с трамваев на ходу, — мы, старухи, даже этого себе не позволяем. Мы сознательные!
Кофейкина. Так-то оно так...
Бойбабченко. Не спорь! Я все обдумала. Я даже собираюсь в красном уголке прочесть: «Новый быт и новая старуха». Вот. Я, милая, когда готовлю, мету, шью, у меня только руки заняты, а голова свободна. Я думаю, думаю, обобщаю в тишине, в пустой квартире. Мысли, понятия... Не спорь! Объясни, в чем дело с Упыревой! Я мигом разберусь! Предпримем шаги! Ну? Говори!
Кофейкина. Ох... смотри! Объяснить я объясню, дело простое, но только, чур, не отступать!
Бойбабченко. Я? Да я перед львом не отступлю, не то что перед управделами. Объясняй, в чем дело!
Кофейкина. Ну, слушай. Время сейчас опасное, летнее. Лучшие люди в отпуску. Заведующий в горах. Секретарь в командировке. Тишина в учреждении, а она в тишине и проявляется.
Бойбабченко. Упырева?
Кофейкина. Она. Она, брат, мертвый класс.
Бойбабченко. Какой?
Кофейкина. Мертвый. А Гогенштауфен живой. Понятно?
Бойбабченко. Конкретно говори.
Кофейкина. Мертвый она класс! Не страшен мертвый на столе, а страшен мертвый за столом. Понятно? Мертвый человек лежит, а мертвый класс сидит, злобствует. Она в кабинете — как мертвый за столом.
Бойбабченко. Убрать!
Кофейкина. Она у нас недавно — как уберешь?
Бойбабченко. Общественность, местком, стенгазета!
Кофейкина. Летом? А окромя того, она исподтишка, из-под колоды человека сил всяких лишает. Она по бытовой линии человека губит. Теперь вникай! Теперь слушай, что она задумала! Она задумала Гогенштауфена с Марусей Покровской разлучить!
Бойбабченко. Да неужто!
Кофейкина. Факт. Гогенштауфен сейчас нежный, счастливый, его по этой линии убить — легче легкого. Расстроится, с проектом опоздает, и выйдет все, как ей надо! Повредит она человеку в любви, а пострадает учреждение! Ох, она ехидная, ох, она хитрая, ох, она злобная!
Бойбабченко. Идем!
Кофейкина. Куда?
Бойбабченко. Наверх.
Кофейкина. Зачем?
Бойбабченко. Глаза открывать.
Кофейкина. Какие глаза?
Бойбабченко. Гогенштауфену глаза. Пусть знает! Пусть приготовится!
Кофейкина. Да что он может! Заведующий в отъезде. Будь заведующий — тогда сразу все прояснилось бы. Он ведь вроде как бы гений. А Гогенштауфен — где ему!
Бойбабченко. Идем наверх — я проясню!
Кофейкина. Как именно?
Бойбабченко. Все ему выложу, бедному Гогенштауфену. Так и так, Упырева желает вас с девушкой разлучить, чтобы вы ослабели и худо работали. Она такая вредительница, что прямо жутко!
Кофейкина. А он тебе на это вежливо: ох, да ах, вот как, а про себя — какая сплетница-баба! Ненормальная!
Бойбабченко. А я ему скажу: она классовый враг!
Кофейкина. А он тебе деликатно: да ну! Да неужто! А сам про себя: какая пошлая старуха. Спецеедка.
Бойбабченко. Давай анкету Упыревой достанем и докажем ему все, как на ладошке!
Кофейкина. Эх, ты, неопытная. У настоящего классового врага анкета всегда аккуратная! Нет, ничего ты не можешь.
Бойбабченко. Я не могу?
Кофейкина. Ты.
Бойбабченко. Я?
Кофейкина. Ты.
Бойбабченко. Не знаешь ты меня! Я всегда найду путь, как за правду постоять!
Кофейкина. Всегда ли?
Бойбабченко. Всегда. Если трудно — обходным путем пойду. Вот мои соседи, например, кошку обижали. Котят топили. Кошка орет, а они топят. Прямым путем, уговором их не взять. Хохочут звери над животным. Легко ли это выносить при моей доброте? Пошла я в жакт и заявила, что соседи мои в квартире белье стирают. Ахнули соседи, пострадали и смягчились. Боятся теперь против меня идти. Во мне, мать, энергия с возрастом растет. В двадцать лет я хороша была, а в шестьдесят — втрое. Не знаю, что дальше будет, а пока я молодец!
Кофейкина. Это мне известно. Поэтому с тобой и договариваюсь. Поэтому посвящаю тебя во все дела. Она готова напасть, я готова отразить, и все прекрасно.
Бойбабченко. Ничего прекрасного не вижу. Торчишь у дверей и все. В чем же твоя готовность? Чего ты ждешь?
Кофейкина (просто). А жду я, матушка, пока пробьет полночь.
Бойбабченко. Чего?
Кофейкина. Двенадцать часов жду. Поняла?
Бойбабченко. Зачем?
Кофейкина. Ты энергична, но против моей энергии твоя энергия ничего не стоит. Слушай меня. Давай сюда ухо. (Шепчет что-то на ухо Бойбабченко.)
Бойбабченко. Ах!
Кофейкина. Не ахай! (Шепчет.)
Бойбабченко. Ох!
Кофейкина. Не охай. (Шепчет.)
Бойбабченко. Ух!
Кофейкина. Не ухай. (Шепчет.)
Бойбабченко. Что ты мне сказки рассказываешь!
Кофейкина. А что плохого в сказке?
Бойбабченко. И все так, как ты говоришь?
Кофейкина. Все.
Бойбабченко. Но это форменная сказка.
Кофейкина. Ну, и что же с того? Весело, отчетливо. Она подлостью, а мы...
Вспыхивает на секунду яркий свет.
Бойбабченко. Что это?
Кофейкина. Не дрожи! Это трамвай по проволоке дугой ударил. Еще ведь нет двенадцати. Эх, мать! Оставь хозяйство! Идем за мной! Я простая, я легкая. В два дня ликвидируем врага, и каким путем — небывалым путем! Идешь?
Бойбабченко. Подумаю.
Кофейкина. Скорее! До двенадцати надо решить! Решай! А если решишь, —
Энергия плюс чудо, минус разум,
И мы с управделами сладим разом.
Комната в учреждении. Ночь. Гогенштауфен работает за столом.
Гогенштауфен. Который час? Без четверти двенадцать... Так. Мне осталось всего на пятнадцать минут работы. Хорошо! Через полчаса дома буду — отлично! Где арифмометр? Вот он — замечательно! (Поет на мотив Буденного, вставляя слова кое-как, растягивая слоги, делая неверные ударения.) Мы — красная кавалерия, и про нас, четырежды пятна-а-а-адцать шесть! Дес! сять! Да два в уме, да два в уме, товарищ Гогенштауфен, былинники речистые ведут рассказ. (Говорит.) Так и запишем. Пиши, Пантелей Гогенштауфен. (Опрокидывает чернильницу.) Замечательно! Это что же такое? Все залил! Все! До чего мне надоели эти мелкие несчастья — уму непостижимо. (Поет.) Вчера, садясь в трамвай, калошу потерял, потом старушке злобной вдруг на платье наступил, потом я подавился ко-ко-косточкой, а ночью, идиот, пролил чернильницу! Хотел пойти домой, поесть как следует и лечь, а вместо этого...
Звонок телефона.
Ага! Алло! Да, я! Конечно, как же я могу не узнать голоса квартирной хозяйки? Нет, не скоро, увы. Что? Пропал мой ужин? Куда? Почему? Да, я открыл окно уходя. А комнату запер. Кошка в окно влезла? Жрет мои котлеты? Крикните ей «брысь». Что? Кричали? Не слышит? Глухая, ангорская? Интересно. Ну, черт с ней. Что? Кто приходил? Маруся Покровская? Что срочно передать? Громче говорите! А? Чего вы щелкаете? Кто? А? Группа «А»! Полное молчание. Аппарат испортился, будь ты трижды рыжий. Ну, и ладно. (Поет.) Приду домой, а лопать нету ничего, ангорская кошечка слопала все-е! Маруся приходила, не узнать до завтра почему, са-а-мая прекрасная де-вушка! (Переставляет лампочку. Лампочка гаснет. Полная тьма. Гогенштауфен встает, ищет выключатель. Поет крайне уныло.) Ах, будь ты трижды ры-ыжий, ах, будь ты трижды рыжий, ах, будь ты трижды ры-ы-ыжий, ах, будь ты. (С грохотом натыкается на что-то.) Найди тут выключатель! Где я? Ничего не понимаю. Темнота и больше ничего. Фу-ты, даже как-то неприятно. Как будто я не у себя в учреждении, а...
На секунду вспыхивает яркий зеленый свет.
Здравствуйте — а это что такое? Что за свет? Честное слово — или это от усталости, но только я не узнаю комнаты. Куда бежать? (Бежит, с грохотом натыкается на что-то.) А это что? Здесь ничего такого, большого, холодного, гладкого не стояло!
Снова на секунду вспыхивает свет.
Опять!
Музыка.
Кто это играет?
Часы бьют двенадцать.
Кто это звонит?
От стены отделяется белая фигура.
Кто там ходит?
Голос. Я.
Гогенштауфен. Кто я?
Голос. Это мы, мы!
Гогенштауфен (в ужасе). Какие мымы?
Зажигается свет. У выключателя Кофейкина и Бойбабченко.
Гогенштауфен (падает в кресло, вытирает лоб платком). Здравствуйте, товарищ Кофейкина.
Кофейкина. Здравствуйте.
Гогенштауфен. Что тут за ерунда делалась? А? Скажите! Что за свет вспыхивал?
Кофейкина. А это, товарищ Гогенштауфен, трамвай по проволоке дугой бил. Возле нас поворот.
Гогенштауфен. Действительно... А что за музыка играла? Что за звон звонил?
Кофейкина. А это, товарищ Гогенштауфен, часы. Музыка потому играла, что часы двенадцать били. Такой у них под циферблатом музыкальный механизм.
Гогенштауфен. Позвольте, а днем в двенадцать они почему не играют?
Кофейкина. Играют и днем, товарищ Гогенштауфен. Но только у вас в двенадцать перерыв на завтрак, вы в этой комнате не бываете.
Гогенштауфен. Верно. Значит, все просто?
Кофейкина. Вполне. Позвольте вас, товарищ Гогенштауфен, познакомить. Подруга моя, соседка нашего учреждения, товарищ Бойбабченко. Домохозяйка. Очень она любит наше учреждение.
Бойбабченко. А в особенности — вас.
Гогенштауфен. Меня?
Бойбабченко. Да-с.
Гогенштауфен. За что же, собственно?
Бойбабченко. Жаль мне вас, товарищ Гогенштауфен, ох как жаль!
Гогенштауфен. Виноват?
Кофейкина. Жалеем мы вас, она говорит. И правильно говорит. И нет в этом ничего для вас обидного! Простите, прибрать надо. (Метет.)
Гогенштауфен. Я не обижаюсь! Я только не понимаю — за что меня это... любить. И того... как его... Вы того... Простите, я когда... теряюсь... нескладно говорю. Это... Почему жалко?
Кофейкина. Потому что вы художник, прямо сказать.
Гогенштауфен. Я простой экономист!
Кофейкина. Экономист, да не простой. Знаю я, что вы за проект готовите.
Гогенштауфен. Это... того... нескладно говоря... Проект... наш план... того... Усилить. А, будь ты трижды рыжий! О чем говорим мы, в конце концов? Что за странности со всех сторон? Ну, знаете вы мой проект — так чего же вам жалеть меня?
Бойбабченко. А конечно, жалко! Сидели мы с ней в темноте, слушали вашу песню, и сердце у меня дрожало.
Гогенштауфен. Сердце?
Бойбабченко. Дрожало, родной. Так я плакала! Ты пел хорошо, жалостно!
Гогенштауфен. Я плохо пою.
Бойбабченко. Нешто мы формалистки? Нам форма — тьфу. Нам содержание твоей песни всю душу истерзало! (Поет.) Четырежды пятнадцать шесть! Дес! сять! (Всхлипывает.) Поет, бедный. Поет и не знает ничего! Не знает...
Гогенштауфен. Что не знает?
Кофейкина. Тебе грозит беда!
Гогенштауфен. Какая?
Кофейкина. Страшная.
Часы снова бьют двенадцать. Музыка.
Гогенштауфен. Почему часы опять играют?
Кофейкина (бросила мести. Метла метет сама собой. Пауза). А уж такой у них, товарищ Гогенштауфен, музыкальный механизм под циферблатом. Как двенадцать — играют, бьют!
Гогенштауфен. Так ведь было уже двенадцать, было!
Кофейкина. Они, товарищ Гогенштауфен, спешат. Фактически, астрономически, то есть по звездам, двенадцать часов исполнилось только сей миг. Вот и заиграла музыка, звон зазвонил!
Гогенштауфен. Ничего не понимаю!
Кофейкина. Это не важно! Ты одно пойми: грозит тебе беда. (Снова хватает метлу, с ожесточением метет.)
Гогенштауфен. Этого... того...
Кофейкина. Враг твой — беспощадный. У него мертвая хватка. Ты человек живой — этого она тебе ни в жизнь не простит. Но ты не бойся! Веселый будет бой. Мы за тебя.
Гогенштауфен. Да кто вы?
Кофейкина (показывает на Бойбабченко). Она старуха живая, до жизни жадная, увертливая, с врагом смелая, а я... это...
Гогенштауфен. Ну? Что же вы это... а? Товарищ Кофейкина?
Кофейкина. А я, извините, товарищ Гогенштауфен, — я, товарищ Гогенштауфен, — волшебница.
Удар грома, молния. В часах сильный звон. Свет в комнате делается значительно ярче. Загорается перегоревшая настольная лампа. Пишущие машинки звонят, стучат. Арифмометры вертятся сами собой, подпрыгивают высоко над столами и мягко опускаются обратно. В углу с грохотом раскрылось и закрылось бюро. Кариатиды — бородатые великаны, поддерживающие потолок, — осветились изнутри.
Гогенштауфен. Что это делается кругом?
Кофейкина. А это из-за меня, товарищ Гогенштауфен. У меня энергии масса. Все кругом прямо оживает. Волшебница ведь я, извините.
Бойбабченко. Волшебница. Понимаешь? В смысле — ведьма. И не подумай, товарищ Гогенштауфен, что в смысле характера или там наружности она ведьма. Нет. Она полная ведьма! На сто процентов! Я с ней весь вечер сегодня объяснялась — все поняла!
Гогенштауфен. Но волшебниц на свете не бывает, слышите вы, безумные, — не бывает!
Кофейкина. Вообще, действительно, не бывает, но одна всегда была и есть. Это я.
Гогенштауфен. А это все равно, что и нету! Сколько миллиардов людей жило, живет и еще будет жить — против этого страшного числа одна-единственная ведьма все равно, что ничего. Считай, что вообще, действительно, их нету.
Кофейкина. Но только в данном частном случае — вот она я! Волшебница!
Музыка, свет, движение усиливается.
Первая кариатида (глухим басом). Волшебница, поддерживаю!
Вторая кариатида. Поддерживаю, волшебница.
Бойбабченко. Да ты сядь, товарищ Гогенштауфен.
Кофейкина. Кресло, сюда! На-на-на!
Кресло вздрагивает.
Ну, живо!
Кресло подбегает сзади к Гогенштауфену. Ударяет его под колени. Гогенштауфен падает в кресло.
Посиди, ты волнуешься.
Гогенштауфен. Нет... Волнуешься... Это... Опытом... опытом... не приучен.
Кофейкина. Воды!
Стол с графином подбегает к Гогенштауфену. Графин подымается в воздух и наливает воду в стакан. Стакан взлетает к губам Гогенштауфена. Гогенштауфен покорно пьет.
Бойбабченко. Я понимаю, товарищ Гогенштауфен, неудобно тебе... Мне самой, когда я узнала, кто она такая, тоже было нехорошо. Я к доктору побежала и ее с собой потянула. Кровь ее дала на экстренное исследование.
Гогенштауфен. Ну и что?
Бойбабченко. Ну и получила анализ. Красных у нее кровяных шариков столько-то, белых столько-то, еще много разного написано, а внизу диагноз стоит.
Гогенштауфен. Какой?
Бойбабченко. Волшебница.
Гогенштауфен. Так и написано?
Бойбабченко. Так. Я к главному профессору ходила. Он очки на лоб вздел, весь трусится: сам, говорит, удивляюсь, первый случай, говорит, в моей жизни, странно, говорит, но верно. Видишь! Против науки не пойдешь. Привыкла я! Это все очень просто. Никакого переносного смысла нету. Сказка и все. Привыкай.
Кофейкина. Скорей привыкай. Ты в опасности, друг! Упырева твой враг, чего-то готовит. Ты ей ненавистен.
Гогенштауфен. Почему?
Кофейкина. Мы кто?
Гогенштауфен. То есть?
Кофейкина. Что есть наше учреждение? Финансовая часть огромного строительства. К нам люди со всех сторон ездят сметы утверждать. Попадет к тебе человек, как ты его примешь?
Бойбабченко. Как бабушка родная примешь ты человека. Объяснишь, наставишь, а также проинструктируешь. Каждую часть строительства знаешь ты, как мать сына. Каждую родинку ты, бедный, чувствуешь. Каждую мелочь постигаешь. От тебя человек идет свежий, действительно, думает, центр думает!
Кофейкина. А к ней попадет — сразу обалдевает. Она его карболовым духом. Она его презрением. Она ему: вы у нас не один. Он думает: как же так, я строю, а она меня за человека не считает? Я ей, выходит, мешаю? Я ей покажу! Силу он тратит, кровь тратит — а ей того и нужно. Живую кровь потратить впустую. Мертвый класс. Вот.
Бойбабченко. А тут твой проект.
Кофейкина. Всю систему упрощает. Всю работу оживляет.
Бойбабченко. Этого она не простит!
Кофейкина. Она все сделает, чтоб тебя расслабить!
Гогенштауфен. Как расслабить?
Кофейкина. Размагнитить. И будет она, окаянная, по такой линии действовать, где ее труднее всего взять.
Гогенштауфен. По какой же это?
Кофейкина. По бытовой. Сплетней запутает, клеветой оплетет.
Бойбабченко. С Марусей разлучит, разлучница поганая.
Кофейкина. Ее только чудом и можно взять. Чудом и возьмем Упыреву-то.
Гогенштауфен. Ах, будь ты трижды рыжий!
Кофейкина. Только имей в виду, — ты экономист, ты меня поймешь, — все чудеса у меня по смете.
Гогенштауфен. По чему?
Кофейкина. По смете. Могу я в квартал совершить три чуда, три превращения, а также исполнить три любых твоих желания. Так и надо будет планировать! Мелкие чудеса, стул, например, позвать и прочее, это, конечно, сверх сметы, на текущие расходы... Но капитальные чудеса — строго по смете.
Гогенштауфен. Фу ты, черт. Ну, а кто она, Упырева-то вредительница, что ли?
Кофейкина. Даже хуже.
Первая кариатида. Хуже, поддерживаю.
Вторая кариатида. Поддерживаю, хуже.
Гогенштауфен. Ах, будь ты... Фу-у!.. Мне даже жарко стало.
Кофейкина. Действительно, ночь жаркая, но мы откроем окошки. (Дует по очереди на окна. Окна распахиваются.) Диаграммы — кыш!
Диаграммы, висящие на стене в глубине сцены, скатываются в трубочки.
Кофейкина. Ну, Гогенштауфен, легче тебе?
Гогенштауфен. Как будто легче.
Бойбабченко. А я волнуюсь... Неудобно... Или даже, может быть, жутко... Ведь она и мне до поры не сказала, кто эта Упырева... Поступки сказала, а сущность...
Кофейкина. Увидишь! Сейчас увидишь. Сейчас оба увидите капитальное чудо. Чудо номер один. Приготовились?
Бойбабченко. Да.
Кофейкина (смотрит на стену. Свистит). Ф-р-р-р! Начали!
Стена постепенно становится прозрачной. За стеной — Упырева. Сидит одна за столом. Неподвижна, как манекен.
Кофейкина (выдергивает из щетки палку. Водит палкой по Упыревой). Видишь? Вот она. (Тычет палкой.) Упырева! Видишь, лицо какое?
Бойбабченко. Отрицательное!
Кофейкина. Вот именно. Вполне отрицательное. Обрати внимание — рот. Маленький, резко очерченный. Нешто это рот? Разве таким ртом можно разговаривать по-человечески? Нет. Да она и не разговаривает по-человечески. Она злобой набита, недоброжелательством полна. Она яды источает.
Бойбабченко. Гадюка она?
Кофейкина. Хуже. А теперь — вглядись, вглядись. Разве таким ртом можно есть по-человечески? Нельзя! Да она и не ест по-человечески.
Бойбабченко. На диете она?
Кофейкина. Хуже! А глаза? Разве они глядят? Они высматривают! Добычу они высматривают.
Бойбабченко. Вроде коршуна она?
Кофейкина. Хуже! А руки! Смотри, когти какие.
Бойбабченко. Красноватые.
Кофейкина. То-то и есть. А лобик. (Стучит палкой.) Слышишь звук?
Бойбабченко. Жуть!
Кофейкина. То-то и оно! Что говорит она? Что высматривает? Что когтит своими когтями? О чем думает змеиной своей головой?
Бойбабченко. О подлостях!
Кофейкина. О живом человеке. Появится на работе живой человек — горе ему, горе, горе! Высмотрит, выживет, живую кровь выпьет. Догадываешься, кто она? А, Гогенштауфен?
Гогенштауфен. Опытом... Опытом не приучен.
Кофейкина. А ты, Бойбабченко?
Бойбабченко. Бюрократка она!
Кофейкина. Хуже. Она их предвечная праматерь, или, по-русски говоря, шеф. Она враг всего живого, а сама питается живым. Она мертвого происхождения, а сама помирать никак не хочет. Она вечно в движении — зачем? Чтобы все движение навсегда остановить и в неподвижные формы отлить. Она смерти товарищ, тлению вечный друг.
Бойбабченко. Что же она, говори конкретно!
Кофейкина. Она — мертвый класс. Мертвый среди живых. А проще говоря — упырь!
Свист и шипение, похожие на змеиные. Свет меркнет. Окна захлопываются сами собой. Гаснет снова перегоревшая лампочка. Кариатиды постепенно тускнеют.
Первая кариатида. Поддер...
Вторая кариатида. ...живаем...
Гаснут.
Бойбабченко. Ну, спасибо! Это, матушка, обман, очковтирательство и все!
Кофейкина. В чем дело?
Бойбабченко. Ты же говорила — одна ты эта... сверхъестественная. А теперь, здравствуйте, тетя, — еще упырь! Это что же выходит? А? А говорила — все просто...
Кофейкина. Позволь... Волшебница, действительно, я одна. Добрая. А она злая. И не волшебница, а упырь. Она даже чудес не может совершать. Так, мелкие подлости и все... Ясно?
Бойбабченко. Ну, это еще ничего... Только две, значит, вас? Ты добрая, она злая?
Кофейкина. Две. И много тысяч лет мы в бою. Она за мертвых, я за живых. Я — с побеждающими, она — с отживающими.
Бойбабченко. А может, есть ни злые, ни добрые? Эти... Волшебницы-упыри... Нейтральные?
Кофейкина. Нету таких.
Бойбабченко. А колеблющиеся? Перестраивающиеся?
Кофейкина. И таких нету.
Бойбабченко. Ну, хорошо, — хоть отчетливо! Валяй дальше, матушка!
Кофейкина. Ладно. Мертвый этот упырь притворяется у нас в учреждении из живых живейшим. Упыри, они же вурдалаки, иначе вампиры, как известно, кровью человеческой питаются. А наша вон что делает. Смотри! (Свистит.)
Упырева оживает. Достает из сумочки пузырек, из стола рюмочку. Капает. Пьет. Свисток. Упырева замирает.
Бойбабченко. Чего это она пила?
Кофейкина. Гематоген.
Бойбабченко. Чего, чего?
Кофейкина. Гематоген. Лекарственный препарат из крови завода врачебных заготовлений Наркомздрава. Днем препаратом живет, ну, а вечером она, правда, насасывается досыта. Вечером она совмещает. Служит лаборанткой в лаборатории, куда кровь на исследование дают. Ясно — она по крови специалистка. Она там часть исследует, часть выпьет. Часть исследует, часть выпьет. Вот. Все понятно?
Гогенштауфен. Да, летим дальше!
Кофейкина. Летим. Сейчас мы увидим, о чем говорила Упырева в этой комнате нынче днем. Чудо чистое, вполне научное. Все, что тут происходило, оставило свои следы в эфире. Я это просто проектирую на экране и все. (Свистит.)
Упырева оживает. Против нее вырисовывается постепенно Юрий Дамкин. Упырева разбирает бумаги.
Дамкин. Детка, знаете, что интересно? Мне так есть хочется, что спасу нет. Прямо сам любуюсь, как мне есть хочется. Сильный организм. У меня есть такое свойство: если я не поем...
Упырева. Сейчас кончу — поговорим. А пока не болтайте, как зарезанный. («Зарезанный» произносит с наслаждением.)
Дамкин. Детка, знаете новость? Интереснейшая новость! Я себе коронки сделал. На все зубы! Стальные! Нержавеющей стали. А? Детка... У меня теперь стальные зубы! Детка, у меня есть такое свойство: я не могу морковь есть... Не люблю... А еще я не люблю маслины. Они деревянным маслом пахнут. Детка! Интереснейшая новость — я себе полуботинки купил! Не слушает... Работает... Как симпатично у вас вьются волосы! Смотрите, пожалуйста! Завиваетесь?
Упырева. Да, но завивка у меня вечная.
Дамкин. А почему у вас такие белые ручки?
Упырева. Потому что крови мало.
Дамкин. А почему у вас такие серьезные глазки?
Упырева. Потому что я пить хочу!
Свист и шипенье, похожие на змеиные.
Дамкин. Почему это у вас в комнате всегда отопление шипит? Летом, а шипит? Да! Интереснейшая новость! Я достал вчера себе шевиот на костюм. Двойной! Американский! Не слушает... (Хлопает себя по лбу.) Ах, я глупенький! Мне предстоит это, а я не это... Так вот вы зачем просили меня остаться! Конечно! Все разошлись! Мы одни. А? Укусить вас зубами стальными? Пожалуйста! А? Что молчите? Зачем наивничать? Вы не девочка, я не мальчик — будем брать от жизни все, что она дает. Где ключ?..
Упырева. Не нужно.
Дамкин. Как не нужно?
Упырева. Вы пристаете ко всем женщинам, как зарезанный!
Дамкин (хохочет). Ревнует! Не надо! Берите от жизни все, что она дает. А что она даст?
Жизнь — это бочка страданий,
С наслаждения ложечкой в ней.
(Берет ее за руку.) Какая холодная ручка.
Упырева. Сядьте.
Дамкин. Как сядьте? Ну это уж грубо. У меня есть такое свойство...
Упырева. Не тратьте времени.
Дамкин. Я не трачу.
Упырева. Тут у вас ничего не выйдет.
Дамкин. У меня, дорогая, есть такое свойство...
Упырева. Довольно.
Дамкин. Как это, то есть, довольно? Чего изображать добродетель? Я очень хорошо знаю женщин. Все они донжуаны и циники.
Упырева. Оставьте!
Дамкин. У меня есть такое свойство, дорогая. Уже если я начал, то не оставлю!
Упырева. Мне с вами поручила поговорить одна женщина! Понимаете? Чего мигаете глазами, как зарезанный? Она в вас влюблена. Это первое мое дело к вам. Второе мое дело — вас ненавидит один мужчина.
Дамкин. Кто?
Упырева. Он вам вставляет палки в колеса.
Дамкин. Не такие у меня колеса, чтоб можно было палки вставлять!
Упырева. А вот он вставляет.
Дамкин. Кто он?
Упырева. Да неужто вы сами не догадываетесь?
Дамкин (грубо). Довольно колбасы! Давайте сосисок! Говорите прямо, что знаете!
Упырева. У вас были столкновения с Гогенштауфеном?
Дамкин. У меня есть такое свойство: если мне прямо не говорят, я могу безобразие сделать. Он меня копает?
Упырева. Что вы сделали с Марусей Покровской?
Дамкин. С кем? Ах, да... (Хохочет.) Ну, что с ними делают-то вообще? Мы с ней недавно на лод...
Свисток. Дамкин и Упырева замирают.
Кофейкина. Не бойся, врет!
Свисток. Дамкин и Упырева оживают.
Дамкин. ...ке катались... Природа, виды... (Поет.)
Глазки
Сулят нам ласки,
Сулят нам также
И то и се!
Ха-ха! Хо-хо!
Упырева. Ну, значит, они. Дайте-ка ухо. (Шепчет.)
Кофейкина. Ближе! Ближе сюда! Слушайте!
Бойбабченко. Ничего не слышно.
Кофейкина. Сейчас вторично пущу. Встань на стул. Слушай.
Бойбабченко на стуле у стены. Кофейкина свистит.
Дамкин (в точности повторяет предыдущую реплику).
...нам также
И то и се!
Ха-ха, хо-хо!
Упырева. Ну, значит, они... дайте-ка ухо. (Шепчет.)
Бойбабченко. Нет, не слышно: тихо шепчет, окаянная.
Кофейкина. Гогенштауфен — к стене! Повторяем! (Свистит.)
Дамкин.
...же-е
И то и се!
Ха-ха, хо-хо!
Упырева. Ну, значит, он... дайте-ка ухо. (Шепчет.)
Кофейкина. Опять не слышно? Ну, тогда пущу медленно! Слушайте во все ваши уши! От этого, может, жизнь человеческая зависит. (Свистит.)
Упырева и Дамкин повторяют предыдущие реплики чрезвычайно медленно, как при ускоренной съемке в кино.
Дамкин.
...су-у-у-л-я-ят
На-а-а-ам-м ла-а-аски.
Су-улят нам также
И то и се-е-е...
Упырева. Ну-у, зна-а-а-ачит-ит о-о-они... Да-а-ай-те-ка у-у-у-у-у-у-у-у-ух-х-о-о! (Шепчет.)
Бойбабченко. Нет, не слышно.
Кофейкина. Почему она шепчет, гадюка! Неужто догадывается? Продолжайте! (Свистит.)
Дамкин (на шепоте Упыревой). Да не может быть! Ну, я ему покажу. А она-то! Ах, ты, детка! У меня есть такое свойство... Ах, ты, Гогенштауфен...
Упырева. Но будьте осторожны с ним!
Дамкин. Будьте покойнички! В этом кармане, но не в этом пиджаке. Так это, говорите, его прямо убьет?
Упырева. Расстроится, как зарезанный.
Дамкин. А наверху его проект, значит, того?
Упырева. Совер...
Свисток.
Кофейкина. Не бойся — врет.
Свисток.
Упырева. ...шенно провалился...
Дамкин. Я всегда говорил... Значит, завтра ждать? Она напишет? Прекрасно! Бегу! Детка, знаете новость?
Кофейкина. Надоел! (Свистит.)
Действие на сцене начинает идти с необычайной быстротой, как в киноленте с вырезанными кусками.
Дамкин (скороговоркой). Потрясающая новость... Демисезонное пальто... Пальчики оближешь! Бегу! Стальные зубы! Есть хочу! Пока! Я... я... мне... меня... со мной... ко мне...
Жизнь — это бочка страданий,
С наслаждения ложечкой в ней!
Уносится прочь.
Упырева (скороговоркой). Так-так-так, все идет... Сейчас позову Марусю...
Кофейкина. Интересно... (Свистит.)
Упырева (обычным темпом). Сейчас позову Марусю, займемся объявлением. И все запутается, и все замечутся, как зарезанные, все расстроится. (Напевает, перебирая почту.) Там, где были огоньки, стынут, стынут угольки... (Внезапно оживляясь, вглядывается в штемпель). Какое красивое название города: Режицы. Ах, скоро ли в лабораторию... Вчера там был выходной день. (Страстно.) Я пить хочу!
Свист и шипенье, похожие на змеиные.
Я тебе покажу проект! Оживление! (Брезгливо плюет, вытирает губы.) Притихнешь. (Напевает.) Там, где были огоньки, стынут угольки... Маруся!
Входит Маруся.
Марусенька! Не в службу, а в дружбу. Машинистки разошлись, а надо, чтобы не забыть, написать объявление. Что вы улыбаетесь? Кому?
Маруся. Да так... Это я себе...
Упырева. Себе? Эх, Марусенька, ты ходишь сейчас вся, как фонарик. Изнутри светишься. Как я тебя понимаю!
Маруся. Понимаете?
Упырева. Как дочку. Да не опускай ты голову. Все хорошо. Не опускай, дурочка, головку. От мужчины скроешь, от женщины никогда. У вас с ним это... С Гогенштауфеном...
Маруся. Ну, зачем вы говорите!
Упырева. У вас с ним все хорошо. И ты еще привыкнуть не можешь. Все вспоминаешь. Все вспоминаешь.
Маруся. Ну, зачем вы...
Упырева. Любя... Глядя на тебя, свою молодость вспоминаю.
Маруся. Но ведь вы совсем молодая.
Упырева. Но не девочка, а ты еще девочка. (Целует ее и, отвернувшись, пихает.)
Маруся. Я не знала, что вы такая добрая. Даже неудобно, какая ласковая. Я не знала.
Упырева. Ну, знай теперь. И если что у тебя будет неладно, иди прямо ко мне. Вот. А теперь пиши, я тебе продиктую. Вот тебе бумага. Пиши прямо на всей стопе, так удобней. Пиши. Только распланируй слова так, чтобы машинистки поняли, как печатать. Наверху напиши... нет, не надо. И так понятно, что объявление. Ну, значит, что же... Пиши во весь формат: «Обязательно приходите все, все, все восьмого июня в парк на вечер цыган, в шесть часов вечера. Хор исполнит...»
Теперь пиши название вещи с одной стороны, и композитора — с другой. Налево, вот здесь, пиши: «Любви не прикажешь». Направо, вот здесь, — старинный романс.
Любовь победила — музыка Зинина.
Молчи со мною о письме — музыка Вавича.
Мне стыдно — музыка Дракули-Критикос.
Твоя навек — музыка Бравича.
Маруся — народная песня.
Вот и все, голубчик. И отдай это машинисткам завтра с утра. Летний развлекательный концерт! Бежишь?
Маруся. Да, бегу. А ты?
Упырева. К нему? Ну, беги, а я еще чуть поработаю. Иди, милая!
Маруся уходит.
Упырева. Прекрасно! Все готово! В трех экземплярах! Бумага-то промокает! Ну, теперь попляшут они! В сетях они! (Разглядывает письмо.)
Кофейкина. Чему она радуется? А ну, посмотрим это объявление. (Свистит.)
На сцене — объявление крупным планом:
«Обязательно приходите все, все, все
Восьмого июня, в парк, на вечер цыган.
В шесть часов вечера. Хор исполнит:
Любви не прикажешь — старинный романс.
Любовь победила — музыка Зинина.
Молчи со мною о письме — музыка Вавича.
Мне стыдно — музыка Дракули-Критикос.
Твоя навек — музыка Бравича.
Маруся — народная песня».
Кофейкина. Ничего не понимаю.
Упырева (за письмом). Это объявление все перекрутит.
Кофейкина. Каким образом?
Упырева. А за него я сама постараюсь. Ну, надо бежать. Завтра, в обеденный перерыв начнутся веселые танцы! Бегу!
Кофейкина. Катись! (Свистит.)
Стена становится на место. Диаграммы повисают.
Гогенштауфен. Что это такое? Когда было вчера? Несколько часов прошло или сто лет? Что за странная жизнь пошла! Что она шептала Дамкину? Почему она так обрадовалась дурацкому этому объявлению? Причем тут цыгане? Причем тут песни?
Кофейкина. Поймем. Все-таки мы напали на след. Где мой электрический пылесос?
Бойбабченко. Нашла время пыль сосать.
Кофейкина. Не для пыли ищу я пылесос.
Бойбабченко. А для чего?
Кофейкина. Сейчас поймешь. Все-таки она проговорилась! Завтра в обеденный перерыв окружим ее и будем следить, следить, следить — в шесть глаз!
Бойбабченко. Как же следить? Во-первых, она почует. Во-вторых, мне лично следить неудобно. Я же в штате не состою! Она меня порвет.
Кофейкина. А ты забыла, кто я? Над городом ветер, в городе тихо, под городом камни! Я в полной силе!
Распахиваются окна и дверь на балкон. За дверью ночной город.
Гогенштауфен. Как же мы будем следить?
Кофейкина. Было бы дело зимой — дала бы я вам шапки-невидимки. Но не зима теперь — лето: тепло, хорошо. И раздам я вам поэтому завтра кепки-невидимки. Потрачу капитальное чудо номер два. Где мой электрический пылесос?
Бойбабченко. Да зачем он тебе?
Кофейкина. К ней полечу. Моложе была — на метле летала, а теперь состарилась, отяжелела — летаю на электрическом пылесосе. Мне, старой, на нем покойнее. Все-таки электроэнергия. Спи, Гогенштауфен.
Гогенштауфен. А проект?
Кофейкина. Спи, машины-арифмометры за тебя поработают.
Гогенштауфен. Позволь, но ведь там надо знать!
Кофейкина. Я все знаю. Моя энергия в них будет работать. Это даже не чудо, а чистая наука. Правят кораблями с берега, а я с дороги буду править машинами. И все очень просто. Чистая наука.
Гогенштауфен. Позволь, но ты-то сама...
Кофейкина. Я все знаю. Забыл, кто я? Я молода была — называлась фея. Это я теперь Кофейкина. Все очень просто. Спи.
В окно влетает подушка. Нерешительно повисает в воздухе.
(Подушке.) Да-да, правильно, сюда!
Подушка укладывается Гогенштауфену под голову.
Вот так. Отдыхай. (Арифмометру.) А ну, перемножь-ка мне, браток, две тысячи восемьсот на триста сорок восемь.
Арифмометр вертится сам собой. Кофейкина берет под мышку зонтик, пылесос. Идет на балкон, становится на перила, идет по воздуху.
Бойбабченко. Что же ты, матушка, пешком?
Кофейкина. А тут, между домами, много воздушных ям. Подымусь повыше, сяду и поеду себе. (Останавливается в воздухе, улыбаясь вглядывается в Гогенштауфена.)
Арифмометры вертятся сами собой. Поднимается звон. Музыка. Кариатиды спрыгивают со стен. Вместо ног у них орнаменты. Они прыгают на своих орнаментах, как мячи. Из ящиков письменного стола подымаются в большом количестве девушки. Вступают в танец. Бойбабченко с ними. Мебель тоже пляшет.
Гогенштауфен. Что это?
Кофейкина. А это сон. Ты видишь сон. Спи!
Завтра бой — свирепый и суровый.
Но я с тобой — и горе Упыревой!
Уходит по воздуху.
Занавес
Действие второе
Комната перед кабинетом Упыревой.
Гогенштауфен. Маруся! Маруся! Маруся!
Маруся. Что?
Гогенштауфен. Мне очень много тебе надо было сказать, а как увидел — забыл. Я тебя так давно не видел. У тебя кофточка новая?
Маруся. Мы два дня не виделись. Это кофточка старенькая. Сейчас обеденный перерыв — давай пообедаем вместе.
Гогенштауфен. Нет, Марусенька, нельзя мне.
Маруся. Жалко... Знаешь, я к тебе очень привыкла. А ты что, работать будешь?
Гогенштауфен. Нет... То есть...
Маруся. Уходишь?
Гогенштауфен. Нет, но меня не будет...
Маруся. Совещание, что ли?
Гогенштауфен. Да... Вроде. Ты вчера приходила?
Маруся. Приходила.
Гогенштауфен. Случилось что?
Маруся. Нет... Скучно стало...
Гогенштауфен. А говорила — надо спешно передать?
Маруся. Это я со страху выдумала. Я хозяйки твоей боюсь.
Гогенштауфен. А ты ее не бойся.
Маруся. Она когда на меня смотрит, что-то шепчет. Не то молится, не то ругается.
Гогенштауфен. А-а, да. Это она насчет кухни боится. Переедешь — будешь готовить. Она боится.
Маруся. А ты уже сказал, что я переезжаю?
Гогенштауфен. Да... То есть нет еще... Я ей напишу. Она сама каждый день говорит... Но не в этом дело! Будь осторожнее, Маруся, будь осторожней!
Маруся. А что такое?
Гогенштауфен. Не могу объяснить — сложно. Ну, будут, например, меня ругать — не верь!
Маруся. Что ты! Кто тебя будет ругать? Все говорят: вот талантливый... Экономист — и вдруг талантливый... Тебя все любят!
Гогенштауфен. Никому не верь, ничему не верь.
Маруся. А тебе?
Гогенштауфен. Мне, конечно, верь.
Маруся. Я к тебе... приду сегодня?
Гогенштауфен. Да... А пока прощай. (Обнимает ее. Свисток. Гогенштауфен торопливо надевает кепку. Исчезает.)
Маруся. Что такое? Куда он исчез? Или это у меня опять голова закружилась?
Голос Гогенштауфена. Прощай, Маруся.
Маруся. Ты где — за дверью?
Голос. Да, вроде.
Маруся. А как ты исчез? Молчит. Конечно, он просто ушел. Всегда у меня от него так голова кружится, что прямо неудобно. Интересно — у всех это бывает или только у меня?
Сцена меняется. Кабинет Упыревой. Кончается обеденный перерыв. За столом пьют чай Юрий Дамкин, Журочкин, Арбенин, Брючкина. Упырева сидит в стороне. Возле нее Кофейкина, Бойбабченко, Гогенштауфен.
Журочкин. Страшно, товарищи, прямо страшно делается. Как можно бухгалтерии касаться? Бухгалтерии касаться нельзя. Это такая система, которая вечная. А Гогенштауфен подлец. Это — раз! Наглец — это два! Пройдоха — это три! (Говоря «раз», «два» и «три», отбрасывает эти цифры на счетах.) И в итоге получается черт знает что! Когда мне было лет восемнадцать (отбрасывает на счетах восемнадцать), я сам иногда ночью думал — а нельзя ли, например, отчет упростить? Нельзя, вижу! Нет! Зачем вертится Гогенштауфен в бухгалтерии? Что нюхает? Все трусость! Боится, что недостаточно старается. Вдруг не заметят. Хоть бы провалился он со своим проектом.
Бойбабченко шлепает его по лысине.
(Вскакивает.) Какое странное явление! Что-то теплое стукнуло меня по голове! Вот... Довели... Стукать начало меня!
Арбенин. Нервы.
Журочкин. Конечно! Довели...
Кофейкина. Поаккуратнее надо. Они нас не видят и не слышат, но чувствуют, если коснешься... Чудо чистое, вполне научное.
Гогенштауфен. Ну, когда же, когда все это выяснится? Обеденный перерыв кончается.
Кофейкина. Смирно...
Брючкина. (Хохочет. Подходит к зеркалу, у которого стоит Бойбабченко. Поправляет волосы.) Гогенштауфен такой чудак.
Бойбабченко. Чего она лупится на меня?
Кофейкина. Она сквозь тебя в зеркало глядит.
Брючкина. Ужасный чудак.
Бойбабченко. Ты хороша.
Брючкина. Недавно я иду, а он щурится на меня...
Бойбабченко. Ослепила, подумаешь!
Брючкина. В ваших, говорит, очах есть бесенок. Я так хохотала! Зачем это ему?
Бойбабченко. Точно, что незачем!
Арбенин (Упыревой). А скажите, атласная, это верно, что в сферах к его проекту отнеслись скептически?
Упырева. Не имею пока права сказать. Но...
Арбенин. Я это знал заранее. Все очень хорошо знал.
Упырева. Проект хороший.
Бойбабченко. Вот хитрая скважина!
Упырева. Гогенштауфен — человек талантливый.
Арбенин. Я так и знал, что все это скажете, шелковая. Знаю я таких. Очень хорошо знаю... Талантливый! Все люди одинаковы! Он такой же человек, как и все. Ловкач, пролаза, приспособленец, лентяй!
Упырева. Доброжелателен. Его любит периферия.
Журочкин. Доброжелателен! Это ломанье, и все! Как можно быть доброжелательным, когда приходит человек ко мне, чтоб я ему деньги выписал! Я как увижу такого из своей стеклянной клетки, так в момент зверею от страха. Все идет гладко — вдруг здравствуйте, ассигновка! Да мало ли что по смете! Убил бы!
Арбенин. Все это я знаю, все понимаю... Побывал бы он в шкуре юрисконсульта среди людей без малейшего признака юридического мышления.
Брючкина. А в машинописном бюро красиво? То это экстренно, то это экстренно. А мне-то что? (Хохочет.) У нас на периферии есть один химик. Огромный-огромный — его путают на улице с Петром Великим.
Бойбабченко. Пугаются должно — памятник идет.
Брючкина. Он как приедет, сейчас скачет в машинописное бюро.
Бойбабченко. На лошади аль пешком?
Брючкина. Увидит меня и вздыхает. И щурится. Я всегда так хохочу. Зачем это ему нужно? Вот к нему я все-таки доброжелательна. (Хохочет.) Петр Великий! Ах-ах!
Упырева. Его проект может вызвать большое оживление.
Кофейкина. Подначивает, подначивает, натравливает!
Арбенин. Оставьте, фильдекосовая! Однако проект не одобрен? Периферию распускать надо, а?
Журочкин. На голову себе сажать?
Брючкина. Перед посетителями унижаться?
Арбенин. Я давно предлагаю завести пропуска.
Журочкин. Святые слова!
Брючкина. Лезут совершенно неинтересные люди.
Журочкин. Хотя бы один день никто не пришел, никто бы не мучил. К двум принес кассир из банка деньги, к шести обратно сдал бы ту же сумму, копеечка в копеечку. Ходили бы бумаги внутри аппарата! Работала бы машина для одной красоты. Ах... Простите, что мечтаю, но очень я изнервничался! Вчера, например, читал я книжку и расплакался. А книжка-то смешная. «Вий» Гоголя. Изнервничался. Стукает меня.
Дамкин хохочет.
Журочкин. Что это вы?
Дамкин. Ха-ха-ха! Наелся. А вы, детки? Детка Упырева? Детка Брючкина? (Хохочет.) Хорошо. Да, товарищи, слышали новость? Я себе зубы вставил. Стальные. Нержавеющей стали. Жарко! Люблю жару. Я люблю. Я... у меня... мне...
Входит Маруся Покровская.
Привет, детка... Ля-ля-ля-ля.
Журочкин. Привет, товарищ Покровская.
Арбенин. Что это вы будто не в себе?
Маруся. Вот утренняя почта, я разобрала. (Вдруг закрывается платком. Плачет.)
Гогенштауфен. Маруся!
Кофейкина. Вот оно! Началось!
Упырева. Что с вами?
Журочкин. Может, нервы? Может, вас это... стукнуло?
Брючкина. Кокетничает!
Арбенин. Все я знаю, все понимаю.
Дамкин. Утешим, утешим!
Упырева. Погодите. (Отводит Марусю на авансцену. Невидимые ее окружают.) В чем дело? А? Ну, скажи... Я старший товарищ, я опытней тебя... Пойму. Письмо, что ли, получила?
Маруся качает головой.
Из дому? Нет? А откуда? Ах, от него? От Гогенштауфена?
Маруся кивает головой.
Гогенштауфен. Что такое?
Кофейкина. Началось! Началось!
Упырева. Поссорилась?
Маруся. Нет... Он только что сказал: никому не верь, только мне верь! И вот такое страшное письмо... вдруг... А говорил — верь.
Упырева. Издевался... Намекал, чтобы письму верила! Он этим известен.
Маруся. Известен?
Упырева. Большой подлец с женщинами. Так хороший человек, а с женщинами — зверь!
Гогенштауфен. Я...
Кофейкина. Не мешай!
Упырева. Иди домой, успокойся, но ему ни слова. Не унижай себя. Иди умойся. Иди. Я подойду...
Маруся уходит. Упырева хохочет. Свист и шипенье, похожие на змеиные.
Журочкин. Как мне этот шип действует на мозги!
Брючкина. Чего эта фифа ревела?
Упырева. Страсть...
Брючкина. К Гогенштауфену?
Упырева. Ошибаетесь...
Дамкин.
Глазки
Сулят нам ласки,
Сулят нам также
И то и се!
Арбенин. Я так и знал, я был совершенно уверен, что в случае неудачи проекта Гогенштауфен будет оставлен этой девочкой.
Упырева (разбирает почту, напевает). Там, где были огоньки, стынут, стынут угольки. Вам письмо, товарищ Брючкина.
Кофейкина. Гогенштауфен, вперед!
Упырева. Что такое? Все как сговорились сегодня: и вам, и вам, и вам! (Хохочет.)
Свист и шипенье. Арбенин, Журочкин, Дамкин читают письма. Начинают сначала улыбаться, потом хохотать. Потом, подозрительно взглянув друг на друга, быстро расходятся. Невидимые тоже прочли все письма. Только письмо Брючкиной не удалось прочесть. Она читала его осторожно. Прочтет слово — и прижмет письмо к бюсту. Стонет, раскиснув от смеха: «И зачем это ему нужно?» Уходит.
(В сильном возбуждении, почти прыгает.) Мобилизована моя армия! Так их! Ату их! Крой! Рви!
Бойбабченко (Упыревой). Как ты это сделала?
Упырева. Пойдет путаница!
Бойбабченко. Зачем всем трем от Марусиного имени свидание в парке назначила?
Упырева. Ну, теперь никого нет, можно и закусить. (Достает гематоген.)
Бойбабченко. Зачем?
Упырева. Утихомирятся, с толку собьются, и я хоть квартал, а поцарствую. Стекла — в паутину, ступеньки — в зловещий вид, карболовый мой дух! Казарменная моя тоска! Страхолюдно! Уютно! Сотрудники рычат! Народ бежит!
Гогенштауфен. Это ее почерк! Ее! Ничего не понимаю.
Кофейкина. Сейчас я с нее собью спесь!
Бойбабченко. Покажешься?
Кофейкина. Нет, у нас установилась с ней другая связь. Невидимая. Беспроволочная — что твой радио! (Говорит негромко, но отчетливо.) Алло!
Упырева вздрагивает.
Алло!
Упырева. Да, я слушаю.
Кофейкина. Узнала?
Упырева. Узнала.
Кофейкина. Страшно?
Упырева. Ничуть!
Кофейкина. Встречу — убью.
Упырева. Мое время не пришло.
Кофейкина. Ан пришло!
Упырева. Ан нет.
Кофейкина. Ан пришло!
Упырева. Ан нет!
Кофейкина. Мои-то, живые, горы двигают.
Упырева. А мои-то, мертвые, их за руки.
Кофейкина. Мои-то, живые, выше неба взлетают!
Упырева. А мои-то, мертвые, их за ноги!
Кофейкина. Однако растем!
Упырева. А мы вас, однако, держим!
Кофейкина. Мои такую бурю раздули, что тебя любой волной захлестнет!
Упырева. А мы на волны маслицем, маслицем, и все уляжется.
Кофейкина. Ан врешь!
Упырева. Ан нет!
Кофейкина. Ан не уляжется!
Упырева. Ан уляжется! Впервой ли нам? Подымается волна, а мы следом. И ну ее приглаживать, прилаживать, причесывать, укладывать, рассасывать, зализывать — и все в порядке. Выкусила?
Кофейкина. Против кого идете?
Упырева. Врешь, мы не против идем. Врешь, мы следом идем! Человек дело сделает, человек слово скажет, человек сдуру запоет, а мы сейчас же что притушим, что придушим, что заспим, а что и передразним, передразним, передразним, да так передразним, что даже ты живое от мертвого не отличишь. Выкусила?
Кофейкина. А вот и не выкусила.
Упырева. А вот выкусила!
Кофейкина. А вот и не выкусила.
Упырева. А я говорю — выкусила!
Кофейкина. А я говорю — нет! Ты паразит!
Упырева. Меня словом не убьешь.
Кофейкина. Ты грязь на колесе!
Упырева. Ан я потяжелей.
Кофейкина. Упырь!
Упырева. Карьеристка!
Кофейкина. Я живому служу!
Упырева. И я вокруг живого. Мертвым не пропитаешься!
Кофейкина. Сама знаешь — конец тебе приходит!
Упырева. Приходит, да не пришел. Я еще свое высосу.
Кофейкина. А Гогенштауфена я тебе не дам! (Стучит по столу.)
Распахиваются окна. Светит солнце. Музыка.
Упырева. Что? Ты так близко?
Кофейкина. А ты думала?
Упырева. Я думала — ты за тридевять земель!
Кофейкина. А я возле хожу.
Упырева. Я думала — ты на периферии!
Кофейкина. А я в самом центре! (Пляшет от возбуждения. Поет.)
Дрыхнет в тине сытый гад,
Завтра ты умрешь!
Упырева. Навряд!
Кофейкина.
В море соль и в шахте соль —
Завтра будет бой!
Упырева. Изволь!
Кофейкина.
Пляшут зайцы у межи,
Жизни я служу!
Упырева. Служи!
Кофейкина.
Суслик жирный гложет рожь —
Смерти служишь ты!
Упырева. Ну, что ж!
Кофейкина.
Нам недолго воевать —
Ты обречена!
Упырева. Плевать! (Пляшет.)
У реки, у реки,
Тонут в тине рыбаки,
Догорают огоньки,
Умирают угольки.
Выкусила? (Убегает.)
Бойбабченко (мечется в азарте). Ну, это я уж не знаю, что это! У меня от злости все ругательства в голове перемешались! Что крикнуть? Какое слово в таком случае надо сказать? (Кричит в дверь.) Можете в автомобиле ездить... Нет, не то. (Кричит.) У меня у самой ребенок дома, а я не лезу без очереди — и это не то. Вагон не резиновый, дура такая! Я...
Кофейкина. Успокойся. (Свистит.) Ну вот, мы снова видимы. Бежим искать Марусю. Надо их мирить — с этого начнем. Жди нас здесь. Ах, заведующий, где ты? Жди.
Гогенштауфен. Ладно!
Кофейкина и Бойбабченко убегают.
(Садится, задумывается, поет.) Мы — красная кавалерия, и про нас, да что же это братцы-ы будет, а? С Марусей я поссорился, а как — не понимаю, ах, былинники речистые ведут рассказ. Быть может, я с ума сошел, сама Маруся пишет им, свиданье назнача-ает всем троим. Ее знакомый почерк и знакомые слова, несчастная моя го-го-ло-ло-ло-ва-ва! Увидел я конверт в ее руках врагов, и сердце оборвалось, я ругать ее готов. Ее знакомый почерк, ее слова, несчастная моя го-го-го-го-ло-ло-ва-ва.
Входит Брючкина.
Брючкина. Ах, вот вы наконец! Зачем вам это надо? (Хохочет.) Мы одни?
Гогенштауфен (встает). Как будто... А что?
Брючкина. Ну, в таком случае... (Обнимает его.) Да! Я получила письмо! Да!
Гогенштауфен. Чего — да?
Брючкина. Да! Я отвечаю тебе на письмо — да! Ах ты какой! Добился-таки своего!
Гогенштауфен. Чего — своего?
Брючкина. Любимый! (Обхватывает его. Громко стонет.)
Гогенштауфен. Почему? Что вы меня давите?
Входит Упырева. Ведет за руку Марусю.
Упырева. Ах какой пассаж! (Хохочет. Свист и шипенье. Уходят.)
Гогенштауфен. Маруся! Маруся!
Брючкина. Ну, дорогой, чего ты кокетничаешь? Давай уславливаться! Ведь я с тобой...
Гогенштауфен
Маруси нет, я с Брючкиной бесстыжей.
Все спуталось, ах, будь ты трижды рыжей!
Парк. На заднем плане портик в фанере. Это сцена. Густые кусты. В кустах — небольшая статуя фавна.
Упырева (быстро ходит взад и вперед). Очень хорошо! Это очень хорошо! Это превосходно! Прекрасная честность этой волшебницы довела меня до предела. Раз в сто лет, раз в сто лет прихожу я в бешенство — это очень хорошо. Что моя вчерашняя злоба? Кошачье мяуканье, воробьиная драка, мелкий дождик, змея шипит из-под камня, сырость ползет из болота — это все только капельки. А мое сегодняшнее бешенство? О, мое сегодняшнее бешенство! Это пожар, землетрясение, наводнение, обвал, раз в сто лет, раз в сто лет! Она меня предупредила! Она мне сказала — я здесь! Она честно борется, старая дура! Ну и хорошо! Ну и превосходно! Раз в сто лет прихожу я в бешенство — и тоже творю чудеса. Раз в сто лет!
В портике — взрыв нестройных звуков — репетируют трубачи.
Оркестр репетирует, а я готова. А вдруг нет... Вдруг мне это кажется? Попробуем... Я чувствую, чувствую, знаю — сегодня я тоже могу творить чудеса! Раз в сто лет! Раз в сто лет! Попробуем! (Останавливается перед статуей фавна.) Стоишь?
Фавн. Стою!
Упырева. Отвечает! Прекрасно. Ну, дорогая ты моя волшебница, я в полном бешенстве. Теперь увидим, кто кого. Стоишь?
Фавн. Зачем вы меня, мадам, дразните?
Упырева. Побегать хочется?
Фавн. Натюрельман! Дорожки хороши, поворачивают, так бы и побежал, елки-палки!
Упырева. Это что за слова?
Фавн. В парке стоим, — приучились. У меня много их, слов-то, а какие когда говорить — не знаю. Сто десять лет слушаю. Сто десять лет молчу, сто десять лет стою. Меланхолия гложет, пароль д’онер. Вы, извините за выражение, волшебница?
Упырева. Как видишь!
Фавн. У меня к вам будет просьба.
Упырева. Какая?
Фавн. Разрешите побегать?
Упырева. Это к чему же?
Фавн. Ножки чешутся!
Упырева. Отпущу — безобразничать будешь?
Фавн. А вам как угодно?
Упырева. Чтобы безобразничал. Бегай, ори, пугай, путай, как бешеный!
Фавн. Да пожалуйста! Гражданка, куда же вы? Ма фуа! Накажи меня господь! Да я такой повеса, что в свете удивляются. Я хулиган! Я невежа! Куда же вы?
Упырева. Я смотрю! Не ори.
Фавн. Ждете кого? Пошлите меня. Я сбегаю, пригоню. Я сбегаю. Я такой скороход, что и при дворе восхищались бы! Цимес! Я разобьюсь в куски, сакре ном, только прикажите.
Упырева. Где же Маруся?
Фавн. Доставим в момент, ма фуа!
Упырева. Неужели все сорвалось?
Фавн. Что вы говорите, волшебница! У вас разве может что сорваться? Жамэ. Погода хороша, саперли папет. Отпустите. О, бон дье! Отпустите, душенька! Отпустите, прелестница, чтобы я мог опьянеть у ваших ножек! Разрешите умереть за ваше здоровье, канашка! Куда же вы?
Упырева. Идут! Маруся и Журочкин!
Фавн. Пугануть?
Упырева. Не лезь. Буду я на тебя силы тратить. Веди ее, Журочкин! Так ее! Хорошо, будьте вы все прокляты! А ты стой статуей! (Убегает.)
Фавн. Так. Благодарствуйте. Подначила и ушла, кокотка! Вавилонская блудница! Очковтирательница! А я так мечтал! Я голову теряю от досады, голову теряю, парбле!
Входят Маруся и Журочкин. Трубачи играют подобие вальса.
Журочкин. Если я что ненавижу, Марусенька, так это Гогенштауфена. А вы?
Маруся. Не говорите об этом. Я голову потеряла.
Журочкин. Не буду. Хотел выяснить, но после, после... И об этом не буду, и об чем вы приказали, не буду. В письменной форме что приказали — исполню.
Маруся. Ничего не понимаю!
Журочкин. Есть, есть. Я очень хорошо знаю женщин. Они такие хрупкие! По-моему, и служить женщинам не надо. Хорошо, когда молодая жена дома... Пойдешь на службу — там шипы, придешь домой — а там цветок. Хо-хо... Это я вам, Марусенька. Позвольте вас подержать за ручку.
Маруся. Что за глупости?
Журочкин. Не глупости это, а нежности. Мне по-старому не хочется больше жить. Отвечаю вам — да.
Маруся. Что — да?
Журочкин. Я весь отдавался нелюбимому труду. Извольте, я согласен. Теперь я вам отдамся. С любовью.
Маруся. Что?
Журочкин. Отдамся... Видел я недавно страшный сон. Сел мне на левую ногу кредит, а на правую дебет. А сальдо получается не в мою пользу. Я кричу, а сальдо смеется.
Маруся. Пустите, пожалуйста, руку.
Журочкин. А теперь пусть смеется сальдо... Я проснусь — и не один, и вы тут... В мою пользу...
Входит Арбенин.
Арбенин. О! Вы не одни?
Журочкин. Одна, одна... Это я вышел проветриться да и отдал два-три распоряжения. (Тихо.) Ты спровадь его, я вернусь. (Отходит за кусты. Прислушивается.)
Арбенин (смотрит на Марусю, улыбается). Как все это мне известно... Куда же мы пойдем? А? Сейчас перейдем на ты или после? А? Я получил твое письмо, моя ситцевая...
Маруся. Что вы мне говорите?
Арбенин. Ах, да, ты просила, чтобы я молчал о письме... Это как понимать?
Маруся. Какое письмо?
Арбенин. Твое. Ты писала, чтобы я о нем молчал. Это что значит — молчать о нем с друзьями и знакомыми или не говорить о нем даже с тобой? Чего ты таращишь глаза?
Маруся. Честное слово, я не понимаю.
Арбенин. Ну, ладно. Разберемся потом. Идем. Да, вот еще что: давай условимся заранее вот о чем — никаких ласкательных слов. Не надо мне говорить — милый, любимый или там родной. Я этого не переношу.
Маруся. А мне какое дело?
Арбенин. Как же это какое? Меня расхолаживают эти ласкательные слова. Понимаешь? Расхолаживают. Значит, ты в этом кровно заинтересована... Идем!
Маруся. Куда?
Арбенин. Мне все равно, куда ближе. Можно к тебе, можно ко мне.
Маруся. Что это такое? Никуда я не пойду.
Арбенин. Так и знал... Давай сократим вступительную часть. Ты не знаешь этого, у других иначе, а у меня так. Знай и учти: сопротивление действует на меня расхолаживающе. Понимаешь — расхолаживающе! Идем. (Тащит ее по аллее.)
Из кустов навстречу — Журочкин. Музыка переходит в галоп.
Журочкин. Стойте! Я все слышал.
Арбенин. А нам какое дело?
Журочкин. Как это, какое? Здесь афера. Она аферистка!
Арбенин. Так я и знал... Конечно...
Журочкин. И я получил письмо, и вы получили письмо. Это она застраховала себе вечер, шантажистка. Думала — один не придет, другой придет! Конечно! Мы, мужчины, в цене. Хамка...
Маруся. Не смейте! Кому я писала?
Арбенин. Не притворяйтесь! Все понятно.
Журочкин. Я вам в отцы гожусь, а вы меня обманываете с другим. Бесстыдница!
Арбенин. У меня было редкое настроение, редкое! Конечно, свинство!
Журочкин. Пошлость!
Арбенин. Недомыслие!
Журочкин. Я в местком заявлю за ваше поведение!
Входит Юрий Дамкин.
Дамкин. Ах, вот они где! Слушайте, знаете потрясающую новость? Я влюбился!
Журочкин. А нам что?
Дамкин. Интересно! Сказать в кого, а, Маруся? Трепещет детка... У меня есть такое свойство: как влюблюсь, не могу молчать. Говорю друзьям, прохожим, дворнику... С вагоновожатым запрещается разговаривать — а мне все равно, я и ему тоже. Что мне — я влюблен! А, Маруся?
Маруся. Что?
Дамкин. Не слышала? Да что ты такая ошеломленная?
Арбенин. Давно ли вы на ты?
Дамкин. Сказать, Маруся? Губы трясутся у нее, потеха какая! Скажу — с настоящей секунды.
Журочкин. Что же так вдруг?
Дамкин. А вот — прислала она мне такое письмецо, после которого «вы» говорить нельзя... Да, детка? Ой, со смеху умру! Какие у нее глаза, как будто кролик запуганный! Губки в морщинках, детские, все кишочки можно надорвать с хохоту!
Арбенин. Выслушайте нас.
Дамкин. У меня есть такое свойство: когда я влюблен...
Арбенин. Все это я знаю. Вы получили от нее письмо?
Дамкин. Да!
Арбенин. Мы тоже.
Дамкин. От кого?
Арбенин. От нее же!
Дамкин (спокойно). Это ерунда.
Журочкин. Как ерунда?
Дамкин. Это вас разыграли.
Журочкин. Почему вы так думаете?
Дамкин. Потому что она мне письмо прислала! При чем тут вы? Не понимаю... Идем, Маруся! Да не вырывайся, детка. У меня есть такое свойство: если я влюблен, от меня не уйти.
Маруся бежит.
(С хохотом гонится.) Убежать думает, потешная. У меня зубы стальные!
Арбенин (гонится). Нет, стойте, надо выяснить!
Журочкин. Стой! Я сейчас ее осрамлю!
Убегают. Входят Кофейкина, Бойбабченко, Гогенштауфен.
Гогенштауфен. Ах, почему, почему вы думаете, что она может быть здесь! Значит, вы тоже верите, что она сама написала эти письма?
Кофейкина. Смотри, смотри на него!
Гогенштауфен. Вы что-то знаете, но скрываете от меня.
Кофейкина. Слушай, слушай его!
Гогенштауфен. Ну, конечно, вы переглядываетесь! Вы знаете, что она вовсе не такая, какой притворяется. Я все понимаю.
Кофейкина. Чувствуешь, Бойбабченко, как ей легко, Упыревой-то? Видишь теперь? С толку сбить человека, который влюблен, совершенно просто. Нету такой подлости, которой он не поверил бы насчет своей девушки. Ох, путаные люди!
Бойбабченко. Верно, матушка, верно. Я в счастливом возрасте, голова у меня ясная, страстями не затуманенная. Я так им возмущаюся!
Гогенштауфен. Что же вы скажете — она подделала письма? Упырева подделала ее почерк? Марусин почерк? Ерунда!
Кофейкина. Это дело второстепенное, как она послала письма. Важно, что она это сделала, и тебя надо с Марусей помирить. Твой проект...
Гогенштауфен. А ну его к черту, мой проект!
Кофейкина. Видишь, Бойбабченко?
Бойбабченко. Вижу и возмущаюся.
Кофейкина. Счастье, что я здесь. А не будь меня... Ах, страшно подумать!
Гогенштауфен. А где она пропадает, Маруся-то ваша? На работе нет, дома нет, где она? У одного из них? Ха-ха!
Бойбабченко. Опомнись, безумный!
Гогенштауфен. Вообще мне все это совершенно безразлично, и я иду домой.
Бойбабченко. Опомнись, идол! Опомнись, аспид! Ну куда ты пойдешь?
Гогенштауфен. Где она пропадала целый день?
Бойбабченко. Известно где! Не знаешь, что ли, нашу сестру? Сидела весь день у подруги какой-нибудь да плакала.
Гогенштауфен. А вечером сюда? Куда звала этих...
Кофейкина. Не капризничай! Да, вечером сюда. Ее, конечно, вызвала сюда по телефону Упырева. Вон она, Упырева. Стой здесь! Бежим, Бойбабченко! Стой здесь, Гогенштауфен, никуда не уходи, надо выследить, куда она бежит!
За сценой начинает петь хор цыган.
Гогенштауфен. Я пойду домой.
Кофейкина. Перестань, стыдно.
Бегут.
Гогенштауфен (садится на скамейку). Я целый день ничего не ел. Но теперь очень спокоен. Пожалуйста, я останусь. Я очень рад, когда смогу ей высказать в лицо все, что следует. Я очень рад, что я не волнуюсь, что за день перекипел. Я, когда волнуюсь, говорю нескладно, а сейчас я холоден и могу... Вон она! (Вскакивает.)
Вбегает Маруся.
Маруся. Помоги мне, если хоть что-нибудь помнишь. Ты меня ругал, но будь товарищем! Может быть, я виновата...
Гогенштауфен. Ага, признаешь!
Маруся. Но ведь я не нарочно!
Гогенштауфен. Еще бы, еще бы!
Маруся. Ты, бывало, уснешь, я на тебя смотрю и пропадаю, так я тебя жалею, люблю. Ведь у каждого человека есть свои плохие свойства, прости мне, если я такая плохая, помоги, пусть все будет по-старому! Даже не надо по-старому, только проводи меня домой.
Гогенштауфен. Зачем? У вас есть трое провожатых! Если у вас такой темперамент...
Маруся. Опять это проклятое слово! Мало того, что ты его мне в письме написал, ты его еще повторяешь...
Гогенштауфен. Я тебе не писал.
Маруся. Не ври!
Гогенштауфен. Вы выдумали это письмо, чтобы разделаться со мной.
Маруся. Я...
Вбегает Дамкин.
Дамкин (хохочет). Четвертый! Ну, Маруся! Я об такой девушке всю жизнь мечтал! Идем!
Маруся. Ну, ладно. Идемте. (Идет.)
Дамкин. Ха-ха-ха! У меня потрясающая новость — в меня Маруся влюбилась! Рассказал бы, да некогда, ее вести надо. Вот, почитайте-ка письмо от нее. Завтра в обеденный перерыв забегу рассказать подробности. Маруся! Погоди! Маруся! (Бежит.)
Арбенин (пробегает через сцену следом). Нет, вы не уйдете!
Журочкин. Подождите... Подлая! (Пробегает.)
Упырева (мчится следом). Так ее! Крой! Рви! (Убегает.)
Вбегают Бойбабченко, Кофейкина.
Кофейкина. Видел ее?
Бойбабченко. Помирился? Чего молчишь?
Гогенштауфен. Я иду домой.
Кофейкина. Погоди, не ругай его. Это я виновата. Ящик с тобой?
Бойбабченко. В корзинке.
Кофейкина. Мчись следом за ними! Не спускай глаз с Дамкина! На тебе ответственность! Не то страшно, что он хвастает, будто всех женщин покоряет, а то страшно, что они ему в конце концов действительно покоряются!
Бойбабченко. Ну, меня ему не покорить.
Кофейкина. Не о тебе и речь! Беги.
Бойбабченко. Бегу! (Убегает.)
Кофейкина. Стыдно тебе! Мы столько труда потратили, сколько мелких чудес извели, чтобы девушку к тебе направить, а ты ее врагам выдал?
Гогенштауфен. Они ей не враги!
Кофейкина. Ох, стыдно тебе, стыдно!
Гогенштауфен. Чего стыдно! Ну вот, смотрите — письмо. Кто его мог написать, кроме нее? Почерк ясный. Читайте: «Обязательно приходите восьмого июня в парк, в шесть часов вечера. Любви не прикажешь. Любовь победила. Молчи со мною о письме. Мне стыдно. Твоя навек Маруся».
Кофейкина. Моя вина, что я эту пустую задачу до сих пор не разрешила. Забыла я, что ты человек влюбленный, а стало быть, тупой и жестокий. А о своем письме к Брючкиной забыл? А о своем письме к Марусе?
Гогенштауфен. Я не писал никаких писем.
Кофейкина. Не хотела я с этим возиться, энергию тратить, да придется. Сейчас я эту пустую задачу решу. (Оглядывается.) Гляди сюда.
На стене между колоннами плакат — точное повторение того, который диктовала Упырева Марусе. Плакат ярко освещен изнутри.
Это вот диктовала она Марусе? Это?
Гогенштауфен. Да.
Кофейкина свистит. Правая половина плаката гаснет. Остаются слова:
Обязательно приходите
восьмого июня в парк
в шесть часов вечера
Любви не прикажешь
Любовь победила
Молчи со мною о письме
Мне стыдно
Твоя навек
Маруся.
Гогенштауфен. Будь я трижды рыжий! А почему три письма?
Кофейкина. А потому, что писала она чернилом на целой стопе. А бумага, знаешь, у нас какая? Вроде промокательной. Вот и промокло на три экземпляра. Все просто.
Гогенштауфен. Я того... этого...
Кофейкина. А от тебя письма она на машинке печатала. Из того простого расчета, что Брючкина любому письму поверит.
Гогенштауфен. А Маруся? Это...
Кофейкина. А Маруся, может, и опомнилась бы, но как увидела тебя в объятиях у Брючкиной... Рассчитала точно Упырева-то. И письмо от тебя она, конечно, послала грубое, чтобы ошеломить! Эх!
Гогенштауфен. А я того... дело еще запутал... Марусю выругал... Она пошла... Надо бежать — ноги не идут... Я целый день не ел... Все еще ухудшил! Я-то...
Кофейкина. Сядь, успокойся! Ну-с! Сейчас в ваши запутанные дела я вмешаюсь. Чуда тут нет особенного. В вас сталкивается ряд энергий и происходит путаница. А во мне одна энергия, простая, ясная. Для начала сброшу я, братец, маску. Пока я от Упыревой пряталась, пока я следила, так мне было удобней. Теперь я иду в открытую!
Свистит. Яркая вспышка пламени. Кофейкина ударяется о стенку и превращается в молодую девушку. Одета она просто, на груди значок ГТО.
Гогенштауфен. Кто это?
Кофейкина. Я, дорогой.
Фавн. Волшебница!
Кофейкина. Вот именно!
Гогенштауфен. Еще одна?
Кофейкина. Да что ты, родной, это же я и есть, Кофейкина.
Гогенштауфен. А лицо, а платье?
Кофейкина. Да ты что, не привык еще, что ли? Просто я переоделась к бою. Превращение чистое, вполне научное. Один вид энергии переключила в другой, только и всего. Мне в этом виде легче драться, — дыхание, мускулы.
Гогенштауфен. А значок?
Кофейкина. Ну, а это я уж так. От избытка чувств. Хочу при встрече Упыреву подразнить. Смотри, мол, подлая, — я готова к труду и обороне!
Фавн. Волшебница! Дозвольте опьянеть у ваших ножек! Разрешите умереть за ваше здоровье!
Кофейкина. Да перестань ты на меня глаза таращить! Гогенштауфен! Очнись! У меня только формы изменились, а содержание прежнее. Не будь формалистом!
Гогенштауфен. В голове звон... Я целый день не ел...
Кофейкина. Ешь!
Из-под земли поднимается столик, на столе прибор. Кипит чайник. Стоят кушанья.
Фавн. Волшебница! Салат «весна»! Селедка в белом вине, импорт, Торгсин. Филе миньон! Рюмка водки за рубль сорок!
Кофейкина. Ешь! (Обнимает Гогенштауфена, уговаривает.) Ну, будь человеком, оживись, очнись. И погода хороша, и еда хороша, и я с тобой. Сейчас мы все устроим, все наладим! Лето ведь. Деревья растут...
За кулисами — Упырева и Маруся. Кофейкина и Гогенштауфен их не замечают.
Упырева (тихо). Видишь? Кутит с новой. Подлец! Иди себе к Дамкину! Все такие. Чего тебе горевать, отставать? Весело. Лето. Деревья растут... (Тихо смеется, уводит Марусю, за ними крадутся Журочкин и Арбенин.)
Журочкин (тихо). Не уступлю.
Арбенин (тихо). Не сдамся.
Уходят.
Кофейкина. Ну вот. Окреп?
Гогенштауфен. Да... Но нескладно... я... как объясню... ей...
Кофейкина. Все будет ладно. Враг-то наш только подлостью берет, чудеса творить — где ей!
Фавн. Волшебница! Сто десять лет стою в такой позиции, как будто сейчас с места сорвусь. Дозвольте помочь! Сакре ном! Пожертвуйте чудо, Христа ради! Прикажите побегать!
Вбегает Бойбабченко.
Бойбабченко. Дамкина я к дереву прицепила ящичком! Упырева Марусю сейчас к Журочкину и к Арбенину подвела, они ее мучают. Идем! (Вглядывается в Кофейкину.) Ах!
Кофейкина. Чего?
Бойбабченко. Ах ты, дезертир, ренегат, изменница!
Кофейкина. Почему?
Бойбабченко. В разгаре боя свой возраст бросила!
Кофейкина. Я так подвижней.
Бойбабченко. Врешь, кокетка. Как это противно, когда старая баба так молодится.
Фавн. Это вы, мадам, из зависти!
Бойбабченко. А это еще что за хулиган? Молчи, садовая голова! Уйдешь на минутку — кутеж, бытовое разложение, позор!
Кофейкина. Очнись.
Бойбабченко. Сбрось и мне хоть пять-шесть лет. Погода хорошая, лето.
Кофейкина. Некогда. Идем!
Фавн. Мадам! Неужто и вы тоже уйдете? Вторая волшебница меня бросает! У меня рассудок помутился, елочки-палочки.
Кофейкина. Стой! Какая вторая? Какая еще волшебница?
Фавн. Ой, приревновала! Да нет, мадам, я шучу! Разве та, другая, волшебница? Просто дура сопатая.
Кофейкина. Она с тобой говорила?
Фавн. Ну, что вы! Где ей!
Кофейкина. А что же ты бормотал насчет второй волшебницы?
Фавн. Я, мадам, экскюзе муа, трепался.
Кофейкина. Напугал, дурак. Если Упырева со злости начнет чудеса творить — неизвестно тогда, чья будет победа.
Бойбабченко. А разве она может?
Кофейкина. Со злости. Раз в сто лет. Говори честно — она тебя оживляла?
Фавн. Нет, нет, мадам. Она простая очковтирательница, парбле. И злобы в ней нет. Только хихикает. Позвольте мне присоединиться к вашему ордену.
Кофейкина. Взять его, что ли? Возьму.
Фавн. Ха-ха-ха!
Кофейкина. Пока диспозиция простая. Ты, Бойбабченко, вернись к Дамкину. Я пойду к Упыревой. А ты пойдешь...
Фавн. Пойду? Я помчусь, а не пойду, прелестница!
Кофейкина. А ты пойдешь и отгонишь от Маруси мужчин. Понял?
Фавн. Еще бы.
Кофейкина. А ее ласково приведешь сюда.
Фавн. Приласкаю ее, накажи меня господь!
Кофейкина. Без подлостей!
Фавн. Слушаю-с!
Кофейкина. Смотри! Исполнишь — буду пускать тебя каждый вечер. Напутаешь — в мраморное мыло превращу, в кооперацию отдам.
Фавн. Да что ты, очаровательница! Я ведь тоже хоть и паршивенький, а все-таки профессионал! Вроде — бесеночек!
Кофейкина. А если я узнаю, что Упырева с тобой разговаривала, а ты скрыл, — горе тебе, горе, горе!
Фавн. Ну вот, скажете тоже! Буду я от такой красотки скрывать что-либо!
Кофейкина. Ох, смотри. (Свистит.) Але-гоп!
Фавн спрыгивает с пьедестала, делает ряд высочайших прыжков. Чешется. Повизгивает, мечется, как пес, которого взяли гулять.
Лети.
Фавн. Лечу! (Делает несколько кругов, пригнувшись носом к земле. Принюхивается. Напав на след, с хохотом убегает огромными прыжками.)
Кофейкина. Так. А ты марш, марш к ящичку!
Бойбабченко. Есть! (Марширует. Уходит.)
Кофейкина. А тебя я сейчас вооружу. Чудес у нас в обрез. Надо приготовить три желанья. Три любых твоих желанья исполнятся. Но не смей желать без моего приказу! Чтобы не было путаницы — только те твои желанья исполнятся, которые крикнешь громким голосом. Понял?
Гогенштауфен. Да.
Кофейкина. Ну, то-то. (Свистит.) Раз исполнится, два исполнится, три исполнится! Старайся тише говорить. Ах, неприятно! Если она в полной злобе — все перепутает так, что просто ужас. Придется лететь к заведующему в отпуск. Беспокоить его. Пойду послежу за ней. (Уходит.)
Упырева (вырастает из-за кустов. Тихо). Сиди, жди! Чего ждешь — не будет, а что будет, то не выйдет. Всех перепутаю, все прахом пущу. Вы планы строите, а я расстраиваю. Вы строите, а я расстраиваю. Я в полной злобе. (Исчезает.)
Влетает Фавн.
Фавн. Дяденька! Ты человек хороший! Я статуй хороший! Я, чтобы побегать, на преступление пошел! Есть другая волшебница, а я от вашей скрыл! Боялся, она меня из ревности не отпустит. Прими меры! Есть опасность! Дядя! Спит... Ну, а у меня все благородство вышло. Больше повторять не буду. Дяденька!
Гогенштауфен вскакивает.
Дяденька! Сейчас придет твоя девушка. А я пока мужчин отведу. (Кричит в кусты женским голосом.) Товарищ Арбенин! Журочкин! Идите сюда, я тут над вами издеваюся! Дурачки! Хи-хи!
Фавн бежит, за ним с ревом проносятся Журочкин и Арбенин.
Гогенштауфен. Идет она! Идет. Это ее шаги! Маруся!
Вбегает Брючкина.
Брючкина. Ах, вот он где! Прости, я тебя измучила, но я все бегала, делилась с подругами. Подруги рвут и мечут, говорят — ты такой интересный! У меня есть знакомый физик. Маленький, но широкий-широкий! Такой широкий, что его на улице путают с бюстом Пржевальского. Он меня сейчас встретил и говорит: «Отчего у вас такое счастливое лицо. Кто он?» Понимаешь, на улицах замечают...
Гогенштауфен. Ага.
Брючкина. Сядем.
Гогенштауфен. Ага.
Брючкина. Что ты такой скучный?
Гогенштауфен. Я не могу.
Брючкина. Чего?
Гогенштауфен. Я измучен. Я не спал ночь.
Брючкина. Ах ты, шалун. Что делал?
Гогенштауфен. Работал.
Брючкина. Хи-хи-хи.
Гогенштауфен. Не понимаю — кому это нужно? Зачем вы...
Брючкина. Ах, вот что... Ты прав. Идем!
Гогенштауфен. Куда?
Брючкина. Ко мне. Я не буду тебя больше мучить. Идем! Ах! (Обхватывает его.)
Гогенштауфен (кричит). А, будь ты трижды рыжей!
На секунду вспыхивает яркий свет. На голове Брючкиной вырастает тройная рыжая прическа. Над бровями — тройные рыжие брови. Рыжие ресницы. Веснушки покрывают ее лицо.
Брючкина. Что со мной?!
Гогенштауфен. Ах, я несчастный!
Брючкина. Что за выходка такая!
Гогенштауфен. Вы стали трижды рыжей.
Брючкина (достает из кармана зеркальце). Ах! Какое хамство! Зачем вам это надо? Это вы из ревности! Вы увидели, что все мужчины на меня бросаются, и облили меня перекисью!
Гогенштауфен. Честное слово, нет.
Брючкина. Хам! Паршивец! Вы хотите меня таким образом приковать к себе. Это насилие! (Визжит.) Насилие!
Гогенштауфен. Тише, ради Христа!
Брючкина. Нет, я устрою скандал на весь парк! Пусть все видят, до чего вы в меня влюбились! (Визжит.) Насилие! (Убегает.)
В кустах хохочет Упырева.
Гогенштауфен. Что будет! Что будет! Что делается!
Вбегает Маруся.
Маруся!
Маруся. Оставьте, пожалуйста...
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Что от меня людям надо?!
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Не врите!
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Отчего это так жизнь устроена? На работе что-нибудь не так — сколько есть мест пойти да рассказать! Местком или даже стенгазета, авторитетный какой-нибудь товарищ. А тут кому расскажешь?
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Вы мне весь взгляд перевернули. Вы!
Гогенштауфен. Я... так... когда... это... нескладно... нескладно говорю, когда расстроен. Маруся! Я...
Маруся. Человек прогуляет — его с работы долой. Правильно. А вы со мной такую гадость сделали, и вам ничего не будет. Почему? Небось, если бы знали, что вас за это карточки лишат и опозорят — не писали бы мне такое письмо. Свинство! Я вам так верила! Я один раз даже, может быть, ревела, так я вас любила. Ваша хозяйка меня шепотом ругала каждый раз, а я все-таки к вам ходила.
Гогенштауфен. Я все могу... доказать... но... я нескладно говорю... как... это быть...
Маруся. Что вы мне написали? (Достает письмо.) Почему такие страшные грубости? Всего одна фраза: «Мне надоел ваш бурный темперамент! Между нами все кончено». Как вы могли так написать? А? Что я, нарочно? Откуда мне знать?
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Я думала, тут ничего плохого нет, я вас любила, жила хорошо, была веселей всех, а что теперь? Свинство!
Гогенштауфен. Я ничего этого... этому... не писал... Нескладно, нескладно...
Маруся. Вы меня довели, что мне работать, жить противно, а это разве ничего не стоит? Разве я была бесполезный человек? Свинство! Чем лучше Брючкина? Сказал, надо попрощаться, и потом письмо... Что тут такого, когда у человека голова кружится? Прощай!
Гогенштауфен хватает ее за руку.
Гогенштауфен. Постой... Слова... того... могу... ах... (Кричит.) Говорю нескладно, а хочу складно говорить!
На секунду вспыхивает яркий свет.
Кошка, картошка, полгуся, пожалуйста, не уходи, Маруся. Чай, конфета, котлета — мы немедленно выясним все это.
Маруся. Вы сошли с ума?
Гогенштауфен. Хороши романы Дюма!
Маруся. Это безобразие!
Гогенштауфен. Европа, Америка, Азия!
Маруся. Это глупое издевательство!
Гогенштауфен. Зачем же такие ругательства? Я складно говорить пожелал, и вот получился скандал! Мне самому неприятно, но нету пути обратно! Конечно, я не поэт, ни таланта, ни техники нет, есть только страстные чувства, а это ничто для искусства! Маруся, люблю я тебя, и ты меня слушай, любя. Пойми меня, Маруся, а то сойду с ума — клянусь тебе, Маруся, я не писал письма. Мы жили и ничего не знали, а нас ненавидели и гнали! Гнала нас мертвая злоба, и вот стоим и страдаем мы оба.
Маруся. За что?
Гогенштауфен. За то, что, к несчастью, я всегда работал со страстью, а ты со страстью любила — и вот всколыхнулась могила, и пошла окаянная волной, чтоб и нас успокоить с тобой.
На эстраде Упырева. Хохочет.
Оглянись! Вон она сзади — вон упырь стоит на эстраде!
Упырева хохочет.
Голос Фавна. Дурачки, хи-хи-хи! Сюда! Как я над вами издеваюся!
Вбегает Фавн, за ним Журочкин и Арбенин.
Арбенин. Ах, вот вы где, мадам.
Гогенштауфен. Я в обиду ее не дам.
Арбенин. Ну, конечно, я так и знал.
Гогенштауфен. Ручка, тетрадка, пенал.
Арбенин. Что такое?
Гогенштауфен. Оставьте ее в покое.
Журочкин. Он остряк-самоучка.
Гогенштауфен. А ты толстяк-недоучка.
Журочкин. Я ее сейчас осрамлю!
Гогенштауфен. А я тебя сейчас задавлю.
Дерутся.
Фавн. Очень красиво. Это я! Как мне волшебница приказала всех мужчин стравить, так и стравил! Буду теперь каждый вечер бегать. Шарман!
Журочкин отступает. Арбенин тоже. Гогенштауфен их преследует. Фавн за ними. Упырева спрыгивает с эстрады, подходит к Марусе.
Упырева. Что? Вчера все просто казалось, а сегодня жить не хочется? А? Щенок!
Маруся. Пустите меня!
Упырева. Куда? Все перепуталось. Спасенья нет. Я в полной злобе.
Маруся. Я умру.
Упырева. Успеешь. Эх, ты, коровушка! Пасется коровушка, глядит в траву — думает, я живая. А она только мясо. О, анекдот для некурящих. Иди к Дамкину! Он тебя скушает! У него стальные зубы!
Голос. Зубы его и погубили!
Упырева. Кто говорит?
Голос. Не узнаешь?
Упырева. Нет.
Из-за кустов выходит Кофейкина.
Кофейкина. Я.
Вбегает Дамкин.
Дамкин. Товарищ Упырева! В нашем саду посторонняя баба... (Убегает.)
Упырева. Что это с ним?
Дамкин (возвращается). Позволяет себе меня... Понимаете меня... (Убегает.)
Упырева. Что за ерунда?
Дамкин (возвращается). Таскать за зубы. (Убегает. Возвращается.) По всему саду. (Убегает. Возвращается. Следом за ним Бойбабченко с ящичком.) Вот это она...
Бойбабченко. Не фискаль! (Поворачивает рычаг.)
Юрий Дамкин с размаху прилипает к ящику зубами.
Не дергайся, зубы выдернешь!
Упырева. Что это за ящик?
Бойбабченко. Электромагнит новейшей конструкции и сказочной силы. Стой!
Кофейкина. Конструкция моя.
Упырева. Чудеса-то на исходе?
Бойбабченко. Так и прилип стальными зубами. Ну, ступай!
Юрий Дамкин выпрямляется. Мычит.
Мычит! Батюшки, да он, кажись, язык прикусил.
Кофейкина. Нет! Верхняя и нижняя челюсти намагнитились и притягивают друг друга.
Бойбабченко. Ха-ха-ха! Это тебе, гаду, наука. В полном смысле слова.
Брючкина (визжит за сценой). Насилие!
Фавн (вбегает). Ой, ведут их, бабушка, ведут! Ой, бабушка, это же форменный праздник. Мильтон со смеху свистнуть не может. Дяденька стихами говорит. Я прыгаю!
Входят Милиционер, Арбенин, Журочкин, Гогенштауфен.
Милиционер. Спорить, гражданин, напрасно. (Подносит свисток к губам.)
Гогенштауфен. Я люблю вас, очень страстно!
Милиционер. Ха-ха-ха! (Резко обрывает смех.) Вы за это заплатите лишний штраф, только и всего. (Подносит свисток к губам. Фавн делает необычайно нелепый прыжок.) Ха-ха-ха! (Резко обрывает смех.) Ничего не выйдет, кроме напрасной волокиты. (Пробует свистнуть.)
Гогенштауфен. Вербы, яблоки, ракиты.
Милиционер. Ха-ха-ха! Напрасные старанья.
Фавн делает прыжок.
Ха-ха-ха! Кто не подчиняется...
Гогенштауфен. Тому вред причиняется.
Милиционер. Ха-ха-ха! Черт знает что! Гражданка! Да это у тебя никак свисток?
Кофейкина. Он.
Милиционер. Свистни, сделай одолжение. Я с поста не могу отлучиться, а эти тут бузят, дерутся.
Кофейкина дает два коротких свистка.
Арбенин. Это какой трамвай? (Орет.) Какой трамвай, говорю? (Сует милиционеру деньги.) Передай кондукторше пятнадцать копеек! А?
Журочкин (поет басом). Лю-блю я цветы полевые, люблю на полях собирать! Арбенин! Обманула нас девушка. Карау-у-ул!
Милиционер. Это что такое!
Кофейкина (тихо говорит Бойбабченко). Я их в пьяных превратила. Последнее превращение — со счету долой!
Милиционер. Это вы жалобу подаете, будто вас бьют, а сами в безобразно пьяном состоянии?
Кофейкина. Они привязались к двум нашим актерам-затейникам...
Милиционер (козыряет Гогенштауфену и Фавну). Рад, что выяснилось.
Арбенин (обнимает милиционера). Кондукторша! Где тут загс?
Милиционер. Идем, идем!
Арбенин. Мне жениться хочется! Кто меня разденет? Кто меня уложит?
Милиционер. Идем, идем! Найдутся такие люди. (Ведет Арбенина. Журочкин семенит следом.)
Журочкин. Куда вы! Сестрицы! Что вы меня, девушку, бросаете! Во чужой стороне, во неладной семье. (Плачет.)
Скрываются, слышны свистки.
Бойбабченко (показывает на Дамкина). Смотри, смотри! Что это он все в одну сторону нос воротит?
Кофейкина. К северу.
Бойбабченко. Почему?
Кофейкина. Обратился в компас. Зубы — магнитная стрелка на шее на свободном основании... Всех укротили! Он — магнит, остальные в отделении! Наша победа!
Гогенштауфен. Упырева! Где твое жало, ты гибелью нам угрожала!
Упырева. Я здесь, я здесь, никуда не уйду. И Маруся твоя со мной.
Хор за сценой поет «Маруся отравилась».
Гогенштауфен. Она моя Маруся, и я на ней женюся.
Упырева. Никогда! (Шипит.)
Гогенштауфен превращается в курицу.
Кофейкина. Так я и знала.
Упырева. А чудеса ты истратила. Что, Маруся? Женишься на курице?
Гогенштауфен кудахчет. Врывается Брючкина с целой толпой.
Брючкина. Вот здесь, товарищи! Вот здесь изуродовал он меня из ревности!
Голоса. Где он? Давайте его сюда! Что за пережитки!
Брючкина. Вот вся их компания. Хватайте их! (Визжит.) Насилие! (Тихо.) Подруги все сбесятся от зависти!
Толпа надвигается. Упырева хохочет.
Упырева. Отлично! Все перепуталось. Что, старуха, плохи дела?
Кофейкина бросается к Гогенштауфену, шепчет ему что-то на ухо.
Гогенштауфен (кричит куриным голосом). Лиса, коса, небеса, колбаса, вернитесь к Кофейкиной все чудеса!
Кофейкина. Что, съела?
Свисток. Гогенштауфен снова человек. Упырева шипит и превращается в ястреба. Кофейкина превращается в орла. Тогда Упырева превращается в тигра. Кофейкина — в слона. Упырева превращается в крысу, Кофейкина — в кота. Упырева принимает человеческий вид. Кофейкина за ней.
Упырева. Брючкина публику собрала? Хорошо! Я тебя злобой уничтожу. (Шипит.) Берите ее!
Крики из толпы. Хватайте ее! Это она во всем виновата! Это она нас с толку сбивает! Шарлатанка!
Толпа надвигается на Кофейкину.
Упырева. Съела? Смотри на эту публику! Половина шпаны. Чудо шпану раздражает всегда! Фокусников и тех не любят, обличают, а волшебницу разорвут. Я их сейчас растравлю!
Кофейкина. А я их сейчас развеселю. Фавн! Сюда! Возьми эту флейту!
Упырева (в ужасе). Волшебная флейта?
Кофейкина. Назад! Играй, Фавн!
Фавн играет. Толпа сначала удивленно и как бы против воли, а затем все веселей и веселей пляшет. Упырева исчезает.
Ну, что? Съела? Веселье да пляска — где злоба? Чудо чистое, вполне научное. Известное сочетание звуков действует на двигательные центры головного мозга. Пляшите, пляшите, враг мрачен, мы веселы!
Гогенштауфен (танцуя). Кофейкина, я трясуся, куда-то исчезла Маруся!
Кофейкина. Что? А где Упырева?
Фавн показывает на небо.
Что? Перестань играть.
Музыка обрывается.
Где она?
Фавн. Она, дура сопатая, унесла Марусю под облака.
Кофейкина. А ты молчал?
Фавн. Волшебница, что я мог? Вы приказали играть!
Кофейкина. Вот сдам тебя в музей, позеленеешь ты там от тоски!
Фавн. Красотка, что я понимаю? Я же маленький, мраморный.
Кофейкина. Ужас!
Бойбабченко. Она ее расшибет!
Гогенштауфен. Летим, летим поскорей за бедной невестой моей!
Кофейкина. Придется заведующего обеспокоить. Иначе выйдет катастрофа. Поймаем ее — и к нему в отпуск! (Свистит.) Летим!
Взлетают. Бойбабченко держит Дамкина.
Кофейкина. Зачем тебе Дамкин?
Бойбабченко. Как в такую экспедицию без компаса?
Брючкина подпрыгивает, вцепляется в ноги Гогенштауфена.
Гогенштауфен. Пустите, я к ней лечу и разговаривать с вами не хочу!
Брючкина. Ишь ты, какой. Уговаривал, а теперь улетать? Не лягайся, милый, я все равно не отцеплюсь. Какие ножки!
Улетают.
Фавн. А меня забыли и флейту мне оставили! Хорошо! Пляшите! Пляшите все! В честь победы! В честь виктории! Чтобы волшебница победила! Чтобы Упырева погибла!
Чтобы навеки сгинуть ей, нахалке, —
Пляшите все, пляшите, елки-палки!
Пляшут.
Занавес
Действие третье
Крыша. Ночь. На крыше сердитый молодой человек в трусах.
Молодой человек. Вы подумайте, до чего доходит! Им радио тьфу. Им бы только летать бы. На нашу технику им плевать.
Подлетают Кофейкина, Бойбабченко, Дамкин, Гогенштауфен, Брючкина.
Бойбабченко. Эй, молодой, не пролетали тут две женщины?
Молодой человек. А ну вас к черту!
Бойбабченко. Не пролетали?
Молодой человек. Еще бы нет. Она, дура, такая неуклюжая, мне всю антенну разворотила.
Бойбабченко. Давно?
Молодой человек. Да уже час чиню.
Бойбабченко. Догоним. Куда пролетела?
Молодой человек. А вон туда.
Бойбабченко. Летим!
Летят. Внизу вершины леса. Летят над самыми верхушками.
Брючкина. Ай!
Бойбабченко. Чего еще?
Брючкина. Меня какая-то птица клюнула в лодыжку. (Хохочет.) Зачем ей это нужно? Дорогой, а ты заметил, как тот в трусах, на крыше, пялил на меня глаза и весь волновался?
Лес кончается. Город. Каланча.
Пожарный. Братцы, нет ли у вас часов?
Бойбабченко. А что?
Пожарный. Да сменяться пора. Хотя дежурство сегодня интересное. Все летают, летают...
Кофейкина. Ты видел тут двух женщин? Пролетали?
Пожарный. А как же, видел! Только не две их было. Одна.
Гогенштауфен. Одна?
Брючкина. Ничего, милый, я с тобой.
Бойбабченко. Давно пролетала?
Пожарный. Минуть десять. Что это у вас, маневры военные?
Бойбабченко. Вроде. Летим скорей, мы ее догоним!
Летят. Снизу шум паровоза. Паровозный пар. Дым. Водонапорная башня.
Брючкина. Товарищи, я так вся закопчусь, возьмем в сторону. Милый, ты заметил, как пожарный мне мигал? Я так хохотала! Зачем это ему нужно?
Рабочий из башни. Товарищи, я уже сказал: возле башни летать нельзя. (Выглядывает.) А, это новые!
Бойбабченко. А где та?
Рабочий. А минут пять назад пролетела... туда к лесу.
Бойбабченко. Одна?
Рабочий. Одна.
Кофейкина. Скорей!
Летят. Степь.
Бойбабченко. Вон она! Вижу ее!
Кофейкина. Где?
Бойбабченко. Сейчас установлю. (Вертит плечами Дамкина. Голова Дамкина крутится, покачиваясь как компас, но нос неуклонно устремляется на север.) Так... В направлении по нашему компасу... На нос, нос, левый глаз.
Кофейкина. Так держать!
Бойбабченко. Есть!
Показывается Упырева в широком плаще.
Бойбабченко. Вон она, хватай ее!
Кофейкина. Стой!
Бойбабченко. Залетай с правого боку! Окружай с тылу!
Кофейкина. Стой!
Бойбабченко. Гогенштауфен, окружай с того боку! Летай веселей! Поддерживай компас! Ага, окаянная! Ага, грубая!
Окружают Упыреву. Упырева в широком плаще.
Кофейкина. Где Маруся?
Упырева (распахивает плащ, в руках у нее Маруся). Не подходи, чхи! Сброшу ее вниз, чхи!
Бойбабченко. Простудилась, мерзкая!
Упырева. Нет. Противно! Чхи! Молодая она, молоком пахнет. Чхи!
Кофейкина. Отдай ее.
Упырева. Зачем?
Кофейкина. Человека жалко.
Упырева. Не отдам. Уж слишком они друг другу подходящие.
Кофейкина. Отдай!
Упырева. Не отдам! Где это видано, чтобы я уступала? Они еще детей разведут.
Кофейкина. Ведь все равно попалась!
Упырева. Никогда!
Кофейкина. Попалась.
Упырева. Не попалась. Это ты психоложество развела. А другие не разводят. Я по службе неуловима! А по жизни не ловят! Некогда.
Кофейкина. Жизнь меняется.
Упырева. Еще поживу, хотя полчасика.
Кофейкина. Ты побеждена!
Упырева. Нет, брат. Бой еще идет. А Маруся у меня!
Кофейкина. Так что?
Упырева. А в бою без жертв нельзя.
Кофейкина. Ну и что?
Упырева. Ну и брошу ее вниз! Она мягкая, рассуждающая, а земля внизу твердая, грязная!
Бойбабченко. Что за несознательность, товарищ! Это, выходит, не жертва, а нелепая случайность.
Упырева. Это больше всего я люблю!
Швыряет Марусю вниз.
Бойбабченко. О, какая ужасная баба! Ее любимый обед — на первое мужчина в соку, а на третье — кровь с молоком.
Кофейкина (свистит). Приказываю всем благополучно опуститься к заведующему в отпуск!
Дрожи, дрожи, гадюка Упырева —
Сейчас заведующий скажет слово!
Дача в горах. Восходит солнце. На большом балконе дачи — заведующий. Он один.
Заведующий. Нет, я все-таки сказочно устал. Ужасно. Для меня даже тишины подходящей не найти. Почему? Потому что, когда тихо — у человека в ушах звенит. А как зазвенит в ушах, я сейчас же: алло! Мне кажется, что в левом ухе вертушка звонит, а в правом городской телефон. Вот и болтаю все время, болтаю сам с собою, чтобы звона не слышать. Хотел я записывать впечатления — не мог. Почему? Все время пишу наискось, как резолюции пишутся. И через каждые две строчки подписываюсь. И хочу я, например, написать: прекрасный вид, а пишу: поставить на вид. А еще дела беспокоят. Я на отдыхе — как машина, которую остановили на минутку и мотор не выключили. Только шины отдыхают, а цилиндры вертятся, бензин идет. Я думаю, думаю... Страшное время лето — что там в учреждении? Хорошо, я добился — телефон провели прямой, все-таки в случае чего позвонят. Но не звонят, жалеют, а я думаю о них, думаю. Ну-с, дальше что? А дальше скажу, что все-таки хорошо. Потому что ни заседаний, ни совещаний, воздух легкий, никто не налетает с вопросами...
Сверху опускается Маруся.
Маруся. Товарищ заведующий, позвольте вас спросить, чего они меня мучают?
Заведующий. Мучают?
Маруся. Да... Вчера мне казалось, что все очень хорошо, чудесно, а сегодня...
Заведующий. Довольно, я понял. Все будет улажено.
Сверху опускается Упырева.
Упырева. Товарищ заведующий...
Заведующий. Мне уже все рассказали.
Сверху опускаются Кофейкина, Бойбабченко, Гогенштауфен, Брючкина.
Кофейкина. Товарищ заведующий...
Заведующий. Не извиняйтесь... Вопрос серьезный, это неважно, что я в отпуску. Сейчас устроим маленькое совещание, а потом я решу, как хочу. Товарищ Гогенштауфен, поздравляю — ваш проект утвержден... С блеском! Начнем. (Садится за стол, прикрыв лицо рукой.)
Гогенштауфен. Мой проект утвержден? Но ведь он не окончен!
Кофейкина. Я кончила!
Гогенштауфен. Да ведь он не послан.
Кофейкина. Я послала. Мелким чудом.
Гогенштауфен. Когда же его успели рассмотреть?
Кофейкина. Я устроила, тем же манером...
Заведующий. Может быть, мы прекратим частные разговоры и начнем? Товарищи, каждому я дам полминуты. Мне все ясно — это склока. Поэтому говорите без подробностей и пояснений. Не старайтесь убеждать меня, я не буду слушать. Склока — такая вещь, где разобраться можно только чутьем. Логикой не разберешься. Слово Упыревой.
Упырева. Безо всяких оснований эта девушка (показывает на Кофейкину) начала травить меня и лучших наших работников... Вкусовщина, психоложество...
Заведующий. Достаточно. Вы старались поссорить Гогенштауфена с Марусей Покровской?
Упырева. Нет! А кроме того, какое это имеет отношение?..
Заведующий. Большое... Зачем вы грызете карандаш?
Упырева. Я злюсь, как зарезанная!
Заведующий. Вот это совершенно правильно. Как зарезанная. Пройдите в ту дверь — там мой кабинет. Сядьте за стол. Дайте письменное объяснение своим поступкам. Я им не поверю — пишите короче. Вот эта дверь. Ступайте.
Упырева уходит, стукнув дверью.
Бойбабченко. Она сбежит!
Заведующий. Нет! Дверь одна. Окно — над пропастью. Товарищ Кофейкина, ваше слово!
Кофейкина. Сотрудники, товарищ заведующий, бывают двух родов — одни работают со страстью, другие с отвращением...
Заведующий. Совершенно правильно! Вокруг нее сгруппировались люди, работающие с отвращением. Мертвый класс, пленный класс, класс на цепи, злобный, как цепная собака. Они работают против воли, работают не всегда плохо, боятся, но кусаются всегда и всегда отравляют все вокруг. При мне штрафовали управделами, который из ненависти собирал всюду паутину, пыль, пауков, блох, мух, моль, мокриц и распределял собранное по всем комнатам своего учреждения. Он же добыл где-то старую ванну, положил ее в коридоре и написал на ней мелом нехорошее слово. Ванна наводила на посетителей сильное уныние. Он же забил все двери и пускал посетителей через подвал. Но он тих и скромен рядом с нашей Упыревой. Она совершенно мертва, она обеими ногами стоит в гробу, и через нее из гроба, как по проводу, идет смерть. Я, отдыхая, наводил справки и все выяснил. Год назад она работала в центральном узле. Там застрелился из-за девочки прекрасный человек, талантливый работник товарищ Лысенький. Это она подстроила. Там сошло с ума пять рабочих-изобретателей: Иванов, Мамочко, Пежиков, Суриков и Эдиссон Томас Альва. Это все она. Там заведующий побил бухгалтера из ревности, и на две недели остановилась работа — шел показательный суд. Она даже в свидетельницы не попала, а все это было делом ее рук. Она умеет вовремя сказать злобное слово, поссорить, пустить сплетню, обидеть, сбить с толку, оскорбить тех, кто потише, и скрыться за личиной усерднейшего, даже самоотверженного, непреклонного работника. Она портит жизнь. Здесь трудней всего поймать. Как вам удалось?..
Кофейкина. Я боюсь объяснить, товарищ заведующий... Она, видите ли, упырь!
Заведующий. Как вам не стыдно так упрощать этот сложный вопрос! Упырь — исключительное явление, а исключительное явление каждому бросается в глаза. Она гораздо незаметней, мельче...
Кофейкина. Это другие незаметней, мельче, а она — упырь!
Заведующий. Это что же, аллегория?
Кофейкина. Нет, в данном случае — факт.
Заведующий. Не хочу разбираться, чтобы не запутаться в подробностях, но чувствую, что вы все в чем-то правы. Она из тех, кто притворяется живой, передразнивает живых и ест живых. А вы? В таком случае вы — волшебница?
Кофейкина. Да.
Заведующий. Не хочу слишком уточнять, чтобы не сбиться с толку. Но чутьем понимаю, что в данном частном случае вы правы. Вы победили. Вы полны величайшей творческой энергии, которая иной раз производит впечатление чуда. В данном частном случае я не возражаю. Вы действовали с пользой в интересах дела, но это не метод! Есть другие способы проявлять творческую энергию. Путь индивидуальных чудес должен быть изжит. Волшебных чудес. Понимаете?
Кофейкина. Я больше не буду.
Заведующий. Да, довольно. Это тем более легко, что волшебниц вообще не бывает. Ну, у нас в учреждении один раз случилось — и довольно. (Брючкиной.) Что у вас за прическа?
Брючкина. Ах, товарищ заведующий, это — любовь! Гогенштауфен...
Заведующий. Он не для вас... Прекратите это безобразие с прической, товарищ Кофейкина.
Кофейкина свистит. Брючкина принимает свой первоначальный вид.
Спасибо. А вам, товарищ Брючкина, я предлагаю оставить Гогенштауфена в покое...
Брючкина. Товарищ заведующий, вы сами знаете — мужчины лезут ко мне как звери. Я даже не понимаю, зачем это им нужно. Гогенштауфен писал мне такие письма, жадно на меня глядел...
Заведующий. Это ошибка. (Дамкину.) Почему вы держите все время нос к северу? Товарищ Дамкин, чего вы молчите?
Бойбабченко. А он в компас превратился. Мы ему зубы намагнитили.
Заведующий. Понимаю... Зубы прилипли к зубам... Прекратите это!
Кофейкина свистит. Дамкин хохочет.
Дамкин. Спасибо, товарищ. Вот разыграли, прямо на большой палец. Очень потешно. Знаете потрясающую новость, товарищи? Мне ужасно есть хочется. Со вчерашнего дня не жрал. У меня есть такое свойство: если я с вечера не поужинаю — ужасно утром есть хочу. Товарищ заведующий, вам огромное спасибо. У меня есть такое свойство: если мне объяснят — я сразу осознаю свои ошибки. Эта Упырева — просто вредительница. Простите, я по-прямому. У меня есть такое свойство. Я не хитрый.
Заведующий. Ну, довольно! Я дал вам поговорить, потому что вы несколько часов молчали. Товарищ Дамкин, предлагаю вам оставить Марусю в покое.
Дамкин. Но, товарищ заведующий. Маруся сама в меня влюбилась. Вечером вчера так она раскокетничалась — бегала, плакала, молоденькая, страстная такая...
Заведующий. Это ошибка.
Дамкин. Ну, какая там ошибка. Что вы! Все женщины — донжуаны и циники! (Показывает на Бойбабченко.) Вот она. Старушка. Сухарик. А тоже... Вчера из ревности намагнитила меня, обиделась, что я бегаю за Марусей.
Заведующий. Довольно! Все кончается хорошо, поэтому я вместо выговора в приказе сделаю вот что, — смотрите... (Показывает на Брючкину.)
Дамкин. Что?
Заведующий. Смотрите...
Дамкин. А ведь действительно...
Заведующий. Смотрите...
Дамкин. Ах ты, черт... Фигура, руки, ноги... Товарищи, потрясающая новость! Я влюбился! Честное слово! В Брючкину. Надо брать от жизни все, что она дает.
Брючкина. Ха-ха-ха! Зачем вам это надо?
Заведующий. Ладно. Договорились. (Топает ногой.) Но смотрите!
Дамкин. Осознал, осознал.
Брючкина. Понимаем, понимаем.
Заведующий. Так. С ними покончено. Они виноваты и награждены. Будут работать на совесть.
Брючкина. Для меня работа прежде всего.
Заведующий. Но смотрите! Если будут рецидивы и вспышки (к Брючкиной) — к вам вернется ваша прежняя прическа. (Дамкину.) А вас превратят навеки в компас, и я сдам вас в географический институт.
Дамкин. Товарищ заведующий, у меня есть такое свойство: я работаю как бешеный!
Заведующий. Договорились. Теперь отдохнем на хороших людях. Маруся Покровская!
Маруся. Что?
Заведующий. Успокойтесь. Жизнь такова, какой она вам казалась до склоки. Больше вас никто не будет мучить. Все прекрасно. Товарищ Гогенштауфен, вас премировали квартирой, отпуском и трехмесячным окладом. Марусю я тоже отпускаю на месяц. Вы поселитесь вместе. Кричите ура! Вот... (Кофейкиной.) Вас я назначил бы управделами, но ваша склонность творить чудеса...
Кофейкина. Я по плану...
Заведующий. Посмотрим. Боюсь, что вы нужнее на периферии. Товарищ Бойбабченко, у вас в квартире окна чистые, у меня окна чистые. Я работаю и вижу — вы очень любите наше учреждение.
Бойбабченко. Как бабушка!
Заведующий. Можете приходить ко мне на все совещания, сидеть и слушать.
Бойбабченко. Ах, это форменная мечта! Вот сподобилась... (Вытирает слезы.) Выдвинулась!
Заведующий. Все? Объявляю совещание закрытым. Упыревой я займусь самостоятельно. (Дергает дверь, дверь заперта.)
Бойбабченко. Заперлась окаянная. Зачем?
Заведующий. Не смешите меня. Откройте. Что за нелепость! (Дамкину.) Взломайте. Чего она этим добьется?
Дамкин взламывает дверь. Комната пуста.
Никого. Куда она девалась? Окно над пропастью.
Бойбабченко. А мебель? Мебель она всю уничтожила.
Заведующий. Как неудобно. Мебель принадлежит санатории. Где стол, где кресла? Труха какая-то на полу. Один телефон уцелел.
Маруся. Я боюсь, товарищи, я боюсь...
Кофейкина. Да что вы, братцы! Чего вы призадумались! Это знаете что?
Заведующий. Ну?
Кофейкина. Победа. У меня даже слабость от радости в руках, в ногах. Ура! Вот что я вам скажу. Ура, ура! И больше ничего. Ее нету больше, Упыревой. Она от злости и от страха источила, как жучок-вредитель, всю мебель и сошла на нет — нету ее больше, нету! Ура! Спасибо тебе, товарищ заведующий! В лоб ударил ее, в лоб! Она этого больше всего боится. Победа! Праздник! Бейте в барабаны! Трубите в трубы!
Трубы, барабаны, струнные восточные инструменты.
Заведующий. Это что такое? Опять индивидуальные чудеса? Кто это?
Голос из-за кулис. Горцы, осоавиахимовцы! Позволь, пожалуйста, почествовать!
Заведующий. Кого?
Голос. Летчиков безмоторных, к тебе снизились. Мы сами видели, интересно нам. Речей не будем говорить. Не бойтесь. Поиграем, потанцуем, почествуем!
Кофейкина. Идите, все сюда идите! Чествуйте! Радуйтесь! Нету ее!
Галопом влетают горцы на конях. Спешиваются. Полукругом усаживается оркестр, в центре начинаются танцы. В самый разгар танцев в воздухе появляется пакет. Он, кувыркаясь, как бы дразня, носится над всеми. Наконец, падает в руки Кофебкиной. Кофейкина распечатывает пакет и в ужасе вскрикивает.
Стойте! Прекратите! Не радуйтесь! Жива она!
Музыка обрывается.
Заведующий. Кто жив?
Кофейкина. Несчастье! Она жива, жива! Упырева!
Заведующий. Каким образом?
Кофейкина. Улетела в окно, конечно. Раз в сто лет она может творить чудеса.
Заведующий. Что она пишет?
Кофейкина. Слушайте: «Всем товарищам по работе заявление. Из дому выйдешь, злое слово скажу — тебе день погублю. В трамвай войдешь, слово скажу — тебе день погублю. На работу придешь, слово скажу — и день погублю. Домой придешь, слово скажу — и ночь погублю. Что за радость в новом дому жить? Дом-то нов, да я-то стара! Что за радость новое дело делать? Дело-то новое, да я-то стара! Что за радость с молодой женой жить? Жена-то молода, да я-то стара! Мой день придет, злое слово скажу — и всю жизнь погублю! Вот вам. Я еще свое высосу. С товарищеской ненавистью, Упырева».
Заведующий. Интересный документ.
Кофейкина. Это я, я виновата! Как я не заметила, как забыла, что она в полной злобе! Надо было ее за ноги держать. Насыпать на хвост соли.
Заведующий. Словом, прошляпили. Что делать теперь? Где ее искать? Давайте совещаться.
Телефон.
Сейчас я... (Подходит к телефону.) А?.. Да?.. Райотдел?.. Какие сведения?.. А вы знаете, что я в отпуску и что звонить ко мне можно только по самым срочным делам? Чего вы смеетесь? Как ваша фамилия? Упыренко? (Бросает трубку.) Черт знает что!
Бойбабченко. Вот она где устроилась!
Телефон.
Заведующий. Что?.. Облотдел?.. Кто передает? Упыревич? (Бросает трубку.) Вы слышали?
Бойбабченко. Совмещает.
Телефон.
Заведующий. Что?.. Кто?.. Вурдалак? Убирайтесь к черту! (Бросает трубку.)
Бойбабченко. Это она от злости размножилась.
Телефон.
Заведующий. Кто говорит? Назовите сначала фамилию... Вампир? Не буду говорить! Вампир? Все равно, не буду.
Телефон.
Кто?.. Кровососова? (Швыряет трубку на пол.) Тройку мне! Тройку! Тройку создам! Объявляю мобилизацию! Месячник по борьбе с проклятой злобой! Штаб! Институт!
Кофейкина. Убьем! Убьем! Постепенно убьем! Не бойся!
Заведующий. Нельзя постепенно.
Кофейкина. Отчего нельзя? Где уговором, где страхом, где чудом.
Заведующий. Я приказал вам изжить ваши индивидуальные чудеса.
Кофейкина. Зачем индивидуальные? Я того мнения, что все время чудесное. Вот летели мы — и хоть бы кто удивился. Смерть и злоба чуда боятся, а живые чуду радуются. Да здравствует чудо!
Чудо в смысле музыка,
Чудо в смысле смех,
Чудо в смысле радость,
Доступная для всех!
До свидания, товарищ заведующий!
Заведующий. Куда вы?
Кофейкина. Воевать! Не жалей нас. Это будет веселый бой. Она злое слово скажет — а мы десять веселых. Она человека расстроит — а мы настроим. Она пыль, паутину, грязь — а мы чистоту, красоту, блеск. Она ржавчину на трубы, замки на двери — мы зелень в цеха, мы цветы на столы, на улицы, на площади, на стены. Мы книги, театр, науку, музыку. Она соберет своих, а мы уже собраны. Она план снизу уродует, а мы украшаем! Да здравствует музыка, радость, чудо!
Заведующий. Ну, если вы в этом смысле, тогда мы встретимся. Езжайте!
Кофейкина. Бойбабченко, ты со мной?
Бойбабченко. А то с кем же?
Кофейкина. Коня!
Горцы подводят под уздцы двух коней. Бойбабченко и Кофейкина едут, поют. К ним присоединяются трубачи, горцы, образуется целый хор. Заведующий и все остальные машут отъезжающим платком в такт песни.
Песня
Уходим сражаться,
Прощайте, друзья!
Врагу удержаться
Против нас нельзя!
Нас жалеть не стоит,
Весел будет бой!
Оружие простое
Берем мы с собой!
Несколько метелок.
Совок и песок,
Кислоту, и щелок,
И мыла кусок.
А еще нам восемь
Дайте трубачей,
А мы их попросим
Трубить погорячей!
Музыка грянет,
Метелки загудят.
Никто не устанет,
Но все победят!
Музыки и пляски
Не выдержит мертвец,
И тут нашей сказке —
Конец наконец!
Занавес
1934 год
Голый король. Пьеса в 2-х действиях
Действующие лица
Генрих.
Христиан.
Король.
Принцесса.
Король-отец.
Министры. Придворные дамы. Жандармы. Фрейлины. Солдаты. Публика.
Действие первое
Лужайка, поросшая цветами. На заднем плане — королевский замок. Свиньи бродят по лужайке. Свинопас Генрих рассказывает. Друг его, ткач Христиан, лежит задумчиво на траве.
Генрих. Несу я через королевский двор поросенка. Ему клеймо ставили королевское. Пятачок, а наверху корона. Поросенок орет — слушать страшно. И вдруг сверху голос: перестаньте мучить животное, такой-сякой! Только что я хотел выругаться — мне, понимаешь, и самому неприятно, что поросенок орет, — глянул наверх, ах! а там принцесса. Такая хорошенькая, такая миленькая, что у меня сердце перевернулось. И решил я на ней жениться.
Христиан. Ты мне это за последний месяц рассказываешь в сто первый раз.
Генрих. Такая, понимаешь, беленькая! Я и говорю: принцесса, приходи на лужок поглядеть, как пасутся свиньи. А она: я боюсь свиней. А я ей говорю: свиньи смирные. А она: нет, они хрюкают. А я ей: это человеку не вредит. Да ты спишь?
Христиан (сонно). Спу.
Генрих (поворачивается к свиньям). И вот, дорогие вы мои свинки, стал я ходить каждый вечер этой самой дорогой. Принцесса красуется в окне, как цветочек, а я стою внизу во дворе как столб, прижав руки к сердцу. И все ей повторяю: приходи на лужок. А она: а чего я там не видела? А я ей: цветы там очень красивые. А она: они и у нас есть. А я ей: там разноцветные камушки, а она мне: подумаешь, как интересно. Так и уговариваю, пока нас не разгонят. И ничем ее не убедишь! Наконец я придумал. Есть, говорю, у меня котелок с колокольчиками, который прекрасным голосом поет, играет на скрипке, на валторне, на флейте и, кроме того, рассказывает, что у кого готовится на обед. Принеси, говорит она, сюда этот котелок. Нет, говорю, его у меня отберет король. Ну ладно, говорит, приду к тебе на лужайку в будущую среду, ровно в двенадцать. Побежал я к Христиану. У него руки золотые, и сделали мне котелок с колокольчиками... Эх, свинки, свинки, и вы заснули! Конечно, вам надоело... Я только об этом целыми днями и говорю... Ничего не поделаешь — влюблен. Ах, идет! (Толкает свиней.) Вставай, Герцогиня, вставай, Графиня, вставай, Баронесса. Христиан! Христиан! Проснись!
Христиан. А? Что?
Генрих. Идет! Вон она! Беленькая, на дорожке. (Генрих тычет пальцем вправо.)
Христиан. Чего ты? Чего там? Ах, верно — идет! И не одна, со свитой... Да перестань ты дрожать... Как ты женишься на ней, если ты ее так боишься?
Генрих. Я дрожу не от страха, а от любви.
Христиан. Генрих, опомнись! Разве от любви полагается дрожать и чуть ли не падать на землю! Ты не девушка!
Генрих. Принцесса идет.
Христиан. Раз идет, значит ты ей нравишься. Вспомни, сколько девушек ты любил — и всегда благополучно. А ведь она хоть и принцесса, а тоже девушка.
Генрих. Главное, беленькая очень. Дай глотну из фляжки. И хорошенькая. И миленькая. Идешь по двору, а она красуется в окне, как цветочек... И я как столб, во дворе, прижавши руки к сердцу...
Христиан. Замолчи! Главное, будь тверд. Раз уж решил жениться — не отступай. Ох, не надеюсь я на тебя. Был ты юноша хитрый, храбрый, а теперь...
Генрих. Не ругай меня, она подходит...
Христиан. И со свитой!
Генрих. Я никого не вижу, кроме нее! Ах ты моя миленькая!
Входят Принцесса и придворные дамы. Принцесса подходит к свинопасу. Дамы стоят в стороне.
Принцесса. Здравствуй, свинопас.
Генрих. Здравствуй, принцесса.
Принцесса. А мне сверху, из окна, казалось, что ты меньше ростом.
Генрих. А я больше ростом.
Принцесса. И голос у тебя нежней. Ты со двора всегда очень громко мне кричал.
Генрих. А здесь я не кричу.
Принцесса. Весь дворец знает, что я пошла сюда слушать твой котелок, — так ты кричал! Здравствуй, свинопас! (Протягивает ему руку.)
Генрих. Здравствуй, принцесса. (Берет принцессу за руку.)
Христиан (шепчет). Смелей, смелей, Генрих!
Генрих. Принцесса! Ты такая славненькая, что прямо страшно делается.
Принцесса. Почему?
Генрих. Беленькая такая, добренькая такая, нежная такая.
Принцесса вскрикивает.
Что с тобой?
Принцесса. Вон та свинья злобно смотрит на нас.
Генрих. Которая? А! Та! Пошла отсюда прочь, Баронесса, или я завтра же тебя зарежу.
Третья придворная дама. Ах! (Падает в обморок.)
Все придворные дамы ее окружают.
Возмущенные возгласы.
— Грубиян!
— Нельзя резать баронессу!
— Невежа!
— Это некрасиво — резать баронессу!
— Нахальство!
— Это неприлично — резать баронессу!
Первая придворная дама (торжественно подходит к принцессе). Ваше высочество! Запретите этому... этому поросенку оскорблять придворных дам.
Принцесса. Во-первых, он не поросенок, а свинопас, а во-вторых, зачем ты обижаешь мою свиту?
Генрих. Называй меня, пожалуйста, Генрих.
Принцесса. Генрих? Как интересно. А меня зовут Генриетта.
Генрих. Генриетта? Неужели? А меня Генрих.
Принцесса. Видишь, как хорошо. Генрих!
Генрих. Вот ведь! Бывает же... Генриетта.
Первая придворная дама. Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что этот... этот ваш собеседник собирается завтра зарезать баронессу.
Принцесса. Ах, да... Скажи, пожалуйста, Генрих, зачем ты собираешься завтра зарезать баронессу?
Генрих. А она уже достаточно разъелась. Она ужасно толстая.
Третья придворная дама. Ах! (Снова падает в обморок.)
Генрих. Почему эта дама все время кувыркается?
Первая придворная дама. Эта дама и есть та баронесса, которую вы назвали свиньей и хотите зарезать.
Генрих. Ничего подобного, вот свинья, которую я назвал Баронессой и хочу зарезать.
Первая придворная дама. Вы эту свинью назвали Баронессой?
Генрих. А эту Графиней.
Вторая придворная дама. Ничего подобного! Графиня — это я!
Генрих. А эта свинья — Герцогиня.
Первая придворная дама. Какая дерзость! Герцогиня — это я! Называть свиней высокими титулами! Ваше высочество, обратите внимание на неприличный поступок этого свинопаса.
Принцесса. Во-первых, он не свинопас, а Генрих. А во-вторых, свиньи — его подданные, и он вправе их жаловать любыми титулами.
Первая придворная дама. И вообще он ведет себя неприлично. Он держит вас за руку!
Принцесса. Что же тут неприличного! Если бы он держал меня за ногу...
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите. Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи.
Принцесса. А вы не приставайте. А скажи, Генрих, почему у тебя такие твердые руки?
Генрих. Тебе не нравится?
Принцесса. Какие глупости! Как это мне может не нравиться! У тебя руки очень милые.
Генрих. Принцесса, я тебе сейчас что-то скажу...
Первая придворная дама (решительно). Ваше высочество! Мы пришли сюда слушать котелок. Если мы не будем слушать котелок, а будем с крайне неприличным вниманием слушать чужого мужчину, я сейчас же...
Принцесса. Ну и не слушайте чужого мужчину и отойдите.
Первая придворная дама. Но он и вам чужой!
Принцесса. Какие глупости. Я с чужими никогда не разговариваю.
Первая придворная дама. Я даю вам слово, принцесса, что сейчас же позову короля.
Принцесса. Отстаньте!
Первая придворная дама (кричит, повернувшись к замку). Коро-оль! Идите сюда скорей. Принцесса ужасно себя ведет!
Принцесса. Ах, как они мне надоели. Ну покажи им котелок, Генрих, если им так хочется.
Генрих. Христиан! Иди сюда. Давай котелок.
Христиан (достает из мешка котелок. Тихо). Молодец, Генрих. Так ее. Не выпускай ее. Она в тебя по уши влюблена.
Генрих. Ты думаешь?
Христиан. Да тут и думать нечего. Теперь, главное, поцелуй ее. Найди случай! Целуй ее, чтобы ей было что вспомнить, когда домой придет. Вот, ваше высочество и вы, благородные дамы, замечательный котелок с колокольчиками. Кто его сделал? Мы. Для чего? Для того, чтобы позабавить высокорожденную принцессу и благородных дам. На вид котелок прост — медный, гладкий, затянут сверху ослиной кожей, украшен по краям бубенцами. Но это обманчивая простота. За этими медными боками скрыта самая музыкальная душа в мире. Сыграть сто сорок танцев и спеть одну песенку может этот медный музыкант, позванивая своими серебряными колокольчиками. Вы спросите: почему так много танцев? Потому что он весел, как мы. Вы спросите: почему всего одну песенку? Потому что он верен, как мы. Но это еще не все: эта чудодейственная, веселая и верная машина под ослиной кожей скрывает нос!
Придворные дамы (хором). Что?
Христиан. Нос. И какой нос, о прекрасная принцесса и благородные дамы! Под грубой ослиной кожей таится, как нежный цветок, самый тонкий, самый чуткий нос в мире. Достаточно направить его с любого расстояния на любую кухню любого дома — и наш великий нос сразу почует, что за обед там готовится. И сразу же совершенно ясно, правда несколько в нос, опишет нам нос этот самый обед. О благородные слушатели! С чего мы начнем? С песенки, с танцев или с обедов?
Первая придворная дама. Принцесса, с чего вы прикажете начать? Ах! Я заслушалась и не заметила! Принцесса! Принцесса! Принцесса! Я вам говорю.
Принцесса (томно). Мне? Ах, да, да. Говорите что хотите.
Первая придворная дама. Что вы делаете, принцесса? Вы позволяете обнимать себя за талию. Это неприлично!
Принцесса. Что же тут неприличного? Если бы он обнимал меня за...
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите. Вы так наивны, что можете сказать совершенно страшные вещи!
Принцесса. А вы не приставайте. Идите слушайте котелок!
Первая придворная дама. Но мы не знаем, с чего начать: с песенки, с танцев или с обедов?
Принцесса. Как ты думаешь, Генрих?
Генрих. Ах ты моя миленькая...
Принцесса. Он говорит, что ему все равно.
Первая придворная дама. Но я спрашиваю вас, принцесса.
Принцесса. Я же вам ответила, что нам все равно. Ну, начинайте с обедов.
Придворные дамы (хлопая в ладоши). С обедов, с обедов, с обедов!
Христиан. Слушаю-с, благородные дамы. Мы ставим котелок на левый бок и тем самым приводим в действие нос. Слышите, как он сопит?
Слышно громкое сопение.
Это он принюхивается.
Слышно оглушительное чихание.
Он чихнул, — следовательно, он сейчас заговорит. Внимание.
Нос (гнусаво). Я в кухне герцогини.
Придворные дамы (хлопая в ладоши). Ах, как интересно!
Первая придворная дама. Но...
Придворные дамы. Не мешайте!
Нос. У герцогини на плите ничего не варится, а только разогревается.
Придворные дамы. Почему?
Нос. Она вчера за королевским ужином напихала себе в рукава девять бутербродов с икрой, двенадцать с колбасой, пять отбивных котлет, одного кролика, шашлык по-царски, курицу под белым соусом, пирожков разных восемнадцать штук, соус тартар с каперсами и оливками, беф-филе годар, соус из фюмэ, натуральный пломбир с цукатами, парфе кофейное и корочку хлебца.
Первая придворная дама. Ты врешь, нахальный нос!
Нос. Не для чего мне врать. Я точный прибор.
Придворные дамы. Браво, браво, как интересно, еще, еще!
Нос. Я в кухне у графини.
Вторая придворная дама. Но...
Придворные дамы. Не мешайте.
Нос. Плита у графини такая холодная, чхи, что я боюсь схватить насморк! Чхи!
Придворные дамы. Но почему?
Нос. Плита у графини целый месяц не топилась.
Придворные дамы. Но почему?
Нос. Она целый месяц обедает в гостях. Она экономная.
Вторая придворная дама. Врешь, бесстыдный нос!
Нос. Чего мне врать? Машина не врет. Я у баронессы. Здесь тепло. Печь горит вовсю. У баронессы прекрасный повар. Он готовит обед для гостей. Он делает из конины куриные котлеты. Сейчас я иду к маркизе, потом к генеральше, потом к президентше...
Придворные дамы (кричат хором). Довольно, довольно, ты устал.
Нос. Я не устал.
Придворные дамы. Нет, устал, устал, довольно, довольно!
Христиан (поворачивает котелок). Я надеюсь, что вы в восторге, благородные дамы?
Придворные дамы молчат.
Если нет — пущу нос опять в путешествие.
Придворные дамы. Мы довольны, довольны, спасибо, браво, не надо!
Христиан. Я вижу, вы действительно довольны и веселы. А раз вы довольны и веселы, то вам только и остается что танцевать. Сейчас вы услышите один из ста сорока танцев, запрятанных в этом котелке.
Первая придворная дама. Я надеюсь — это танец без... без... слов?
Христиан. О да, герцогиня, это совершенно безобидный танец. Итак, я кладу котелок на правый бок и — вы слышите?
Позванивая бубенчиками, котелок начинает играть. Генрих танцует с принцессой. Христиан с герцогиней, графиня с баронессой. Прочие придворные дамы водят вокруг хоровод. Танец кончается.
Придворные дамы. Еще, еще, какой хороший танец!
Христиан. Ну, Генрих, действуй! Вот тебе предлог.
Принцесса. Да, пожалуйста, Генрих, заведи еще раз котелок! Я сама не знала, что так люблю танцевать.
Христиан. Ваше высочество, у этого котелка есть одно ужасное свойство.
Принцесса. Какое?
Христиан. Несмотря на свою музыкальную душу, он ничего не делает даром. Первый раз он играл в благодарность за то, что вы пришли из королевского дворца на нашу скромную лужайку. Если вы хотите, чтобы он играл еще...
Принцесса. Я должна еще раз прийти. Но как это сделать? Ведь для этого надо уйти, а мне так не хочется!
Генрих. Нет, нет, не уходи, куда там, еще рано, ты только что пришла!
Принцесса. Но он иначе не заиграет, а мне так хочется еще потанцевать с тобой. Что нужно сделать? Скажи! Я согласна.
Генрих. Нужно... чтобы ты... (скороговоркой) десять раз меня поцеловала.
Придворные дамы. Ах!
Принцесса. Десять?
Генрих. Потому что я очень влюблен в тебя. Зачем ты так странно смотришь? Ну не десять, ну пять.
Принцесса. Пять? Нет!
Генрих. Если бы ты знала, как я обрадуюсь, ты бы не спорила... Ну поцелуй меня хоть три раза...
Принцесса. Три? Нет! Я не согласна.
Первая придворная дама. Вы поступаете совершенно справедливо, ваше высочество.
Принцесса. Десять, пять, три. Кому ты это предлагаешь? Ты забываешь, что я — королевская дочь! Восемьдесят, вот что!
Придворные дамы. Ах!
Генрих. Что восемьдесят?
Принцесса. Поцелуй меня восемьдесят раз! Я принцесса!
Придворные дамы. Ах!
Первая придворная дама. Ваше высочество, что вы делаете! Он вас собирается целовать в губы! Это неприлично!
Принцесса. Что же тут неприличного? Ведь в губы, а не...
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи.
Принцесса. А вы не приставайте!
Генрих. Скорей! Скорей!
Принцесса. Пожалуйста, Генрих, я готова.
Первая придворная дама. Умоляю вас, принцесса, не делать этого. Уж если вам так хочется потанцевать, пусть он меня поцелует хоть сто раз...
Принцесса. Вас? Вот это будет действительно неприлично! Вас он не просил. Вы сами предлагаете мужчине, чтобы он вас целовал.
Первая придворная дама. Но ведь вы тоже...
Принцесса. Ничего подобного, меня он принудил! Я вас понимаю — сто раз. Конечно, он такой милый, кудрявый, у него такой приятный ротик... Она отчасти права, Генрих, ты меня поцелуешь сто раз. И пожалуйста, не спорьте, герцогиня, иначе я прикажу вас заточить в подземелье.
Первая придворная дама. Но король может увидеть вас из окон дворца!
Принцесса. Станьте вокруг! Слышите! Станьте вокруг! Заслоняйте нас своими платьями. Скорей! Как это можно — мешать людям, которые собрались целоваться! Иди сюда, Генрих!
Первая придворная дама. Но кто будет считать, ваше высочество?
Принцесса. Это неважно! Если мы собьемся — то начнем сначала.
Первая придворная дама. Считайте, мадам.
Генрих и принцесса целуются.
Придворные дамы. Раз.
Поцелуй продолжается.
Первая придворная дама. Но, ваше высочество, для первого раза, пожалуй, уже достаточно!
Поцелуй продолжается.
Но ведь так мы не успеем кончить и до завтрашнего дня.
Поцелуй продолжается.
Христиан. Не тревожьте его, мадам, он все равно ничего не слышит, я его знаю.
Первая придворная дама. Но ведь это ужасно!
Из кустов выскакивает Король. Он в короне и в горностаевой мантии.
Король!
Король. У кого есть спички, дайте мне спички!
Общее смятение, Генрих и принцесса стоят потупившись.
Придворные дамы. Ваше величество!
Король. Молчать! У кого есть спички?
Христиан. Ваше величество...
Король. Молчать! У вас есть спички?
Христиан. Да, ваше ве...
Король. Молчать! Давайте их сюда.
Христиан. Но зачем, ваше величество?
Король. Молчать!
Христиан. Не скажете — не дам спичек, ваше...
Король. Молчать! Спички мне нужны, чтобы зажечь костер, на котором я сожгу придворных дам. Я уже собрал в кустах хворосту.
Христиан. Пожалуйста, ваше величество, вот спички.
Придворные дамы падают в обморок.
Король. Какой ужас! Моя дочь целуется со свинопасом! Зачем ты это сделала?
Принцесса. Так мне захотелось.
Король. Захотелось целоваться?
Принцесса. Да.
Король. Пожалуйста! Завтра же я отдам тебя замуж за соседнего короля.
Принцесса. Ни за что!
Король. А кто тебя спрашивает!
Принцесса. Я ему выщиплю всю бороду!
Король. Он бритый.
Принцесса. Я ему выдеру все волосы!
Король. Он лысый.
Принцесса. Тогда я ему выбью зубы!
Король. У него нет зубов. У него искусственные зубы.
Принцесса. И вот за эту беззубую развалину ты отдаешь меня замуж!
Король. Не с зубами жить, а с человеком. Эх вы, дамы! (Оглушительно.) Встать!
Дамы встают.
Хорошо! Очень хорошо! Только потому что я задержался, не мог сразу найти английских булавок, чтобы подколоть мантию, вы тут устроили оргию! Нет, вас мало только сжечь на костре! Я вас сначала сожгу и потом отрублю вам головы, а потом повешу вас всех на большой дороге.
Дамы плачут.
Не реветь! Нет, этого мало! Я придумал: я вас не сожгу и не повешу. Я вас оставлю в живых и буду вас всю жизнь ругать, ругать, пилить, пилить. Ага! Съели!
Дамы плачут.
А кроме того, я лишу вас жалованья!
Дамы падают в обморок.
Встать! А тебя, свинопас, и твоего друга я вышлю из пределов страны. Ты не слишком виноват. Принцесса действительно такая чудненькая, что не влюбиться трудно. Где котелок? Котелок я заберу себе. (Хватает котелок.)
Котелок (начинает петь)
Я хожу-брожу по свету,
Полон я огня.
Я влюбился в Генриетту,
А она в меня.
Шире степи, выше леса
Я тебя люблю,
Никому тебя, принцесса,
Я не уступлю.
Завоюем счастье с бою
И пойдем домой.
Ты да я, да мы с тобою,
Друг мой дорогой.
Весел я брожу по свету,
Полон я огня,
Я влюбился в Генриетту,
А она в меня.
Король. Это котелок поет?
Генрих. Да, ваше величество.
Король. Поет он хорошо, но слова возмутительные. Он утверждает, что ты все равно женишься на принцессе?
Генрих. Да, я все равно женюсь на принцессе, ваше величество.
Принцесса. Правильно, правильно!
Король (придворным дамам). Уведите ее.
Принцесса. До свиданья, Генрих. Я тебя люблю.
Генрих. Не беспокойся, принцесса, я на тебе женюсь.
Принцесса. Да, пожалуйста, Генрих, будь так добр. До свиданья, до свиданья!
Ее уводят.
Генрих. До свиданья, до свиданья!
Король. Генрих!
Генрих. До свиданья, до свиданья!
Король. Эй, ты, слушай!
Генрих. До свиданья, до свиданья!
Король. Я тебе говорю. (Поворачивает его лицом к себе.) Твой котелок поет только одну песню?
Генрих. Да, только одну.
Король. А такой песни у него нету? (Поет дребезжащим голосом.) Ничего у тебя не выйдет, пошел вон.
Генрих. Такой песни у него нет и не может быть.
Король. Ты меня не серди, — ты видел, как я бываю грозен?
Генрих. Видел.
Король. Дрожал?
Генрих. Нет.
Король. Ну то-то!
Генрих. Прощай, король.
Король. Куда ты?
Генрих. Пойду к соседнему королю. Он дурак, и я его так обойду, что лучше и не надо. Смелей меня нет человека. Я поцеловал твою дочь и теперь ничего не боюсь! Прощай!
Король. Погоди. Надо же мне пересчитать свиней. Раз, два, три, пятнадцать, двадцать... Так. Все. Ступай!
Генрих. Прощай, король. Идем, Христиан.
Уходят с пением:
Шире степи, выше леса
Я тебя люблю.
Никому тебя, принцесса,
Я не уступлю.
Король. Чувствую я — заварится каша. Ну да я тоже не дурак. Я выпишу дочке иностранную гувернантку, злобную, как собака. С ней она и поедет. И камергера с ней пошлю. А придворных дам не пошлю. Оставлю себе. Ишь ты, шагают, поют! Шагайте, шагайте, ничего у вас не выйдет!
Занавес
Перед занавесом появляется министр нежных чувств.
Министр нежных чувств. Я министр нежных чувств его величества короля. У меня теперь ужасно много работы — мой король женится на соседней принцессе. Я выехал сюда, чтобы, во-первых, устроить встречу принцессы с необходимой торжественностью. А во-вторых и в-третьих, чтобы решить две деликатные задачи. Дело в том, что моему всемилостивейшему повелителю пришла в голову ужасная мысль. Жандармы!
Входят два бородатых жандарма.
Жандармы (хором). Что угодно вашему превосходительству?
Министр. Следите, чтобы меня не подслушали. Я сейчас буду говорить о секретных делах государственной важности.
Жандармы (хором). Слушаю-с, ваше превосходительство!
Расходятся в разные стороны. Становятся у порталов.
Министр (понизив голос). Итак, моему повелителю в прошлый вторник за завтраком пришла в голову ужасная мысль. Он как раз ел колбасу — и вдруг замер с куском пищи в зубах. Мы кинулись к нему, восклицая: «Ваше величество! Чего это вы!» Но он только стонал глухо, не разнимая зубов: «Какая ужасная мысль! Ужас! Ужас!» Придворный врач привел короля в чувство, и мы узнали, что именно их величество имело честь взволновать. Мысль действительно ужасная. Жандармы!
Жандармы (хором). Что угодно вашему превосходительству?
Министр. Заткните уши.
Жандармы (хором). Слушаю-с, ваше превосходительство! (Затыкают уши.)
Министр. Король подумал: а вдруг мамаша их высочества, мамаша нареченной невесты короля, была в свое время (шепотом) шалунья! Вдруг принцесса не дочь короля, а девица неизвестного происхождения? Вот первая задача, которую я должен разрешить. Вторая такова. Его величество купался, был весел, изволил хихикать и говорил игривые слова. И вдруг король, восклицая: «Вторая ужасная мысль!», на мелком месте пошел ко дну. Оказывается, король подумал: а вдруг принцесса до сговора (шепотом) тоже была шалунья, имела свои похождения, и... ну словом, вы понимаете! Мы спасли короля, и он тут же в море отдал мне необходимые распоряжения. Я приехал сюда узнать всю правду о происхождении и поведении принцессы, и — клянусь своей рыцарской честью — я узнаю о ее высочестве всю подноготную. Жандармы! Жандармы! Да что вы, оглохли? Жандармы! Ах да! Ведь я приказал им заткнуть уши. Какова дисциплина! Король разослал по всем деревням на пути принцессы лучших жандармов королевства. Они учат население восторженным встречам. Отборные молодцы. (Подходит к жандармам, опускает им руки.) Жандармы!
Жандармы. Что угодно вашему превосходительству?
Министр. Подите взгляните, не едет ли принцесса.
Жандармы. Слушаю-с, ваше превосходительство! (Уходят.)
Министр. Трудные у меня задачи. Не правда ли? Но я знаю совершенно точно, как их решить. Мне помогут одна маленькая горошина и двенадцать бутылок отборного вина. Я очень ловкий человек.
Входят жандармы.
Ну?
Жандармы. Ваше превосходительство. Далеко-далеко, там, где небо как бы сливается с землей, вьется над холмом высокий столб пыли. В нем то алебарда сверкнет, то покажется конская голова, то мелькнет золотой герб. Это принцесса едет к нам, ваше превосходительство.
Министр. Пойдем посмотрим, все ли готово к встрече.
Уходят.
Занавес
Пологие холмы покрыты виноградниками. На переднем плане — гостиница. Двухэтажный домик. Столы стоят во дворе гостиницы. Мэр деревушки мечется по двору вместе с девушками и парнями. Крики: «Едет! едет!» Входит министр нежных чувств.
Министр. Мэр! Перестаньте суетиться. Подите сюда.
Мэр. Я? Да. Вот он. Что? Нет!
Министр. Приготовьте двенадцать бутылок самого крепкого вина.
Мэр. Что? Бутылок? Зачем?
Министр. Нужно.
Мэр. Ага... Понял... Для встречи принцессы?
Министр. Да.
Мэр. Она пьяница?
Министр. Вы с ума сошли! Бутылки нужны для ужина, который вы подадите спутникам принцессы.
Мэр. Ах, спутникам. Это приятнее... Да-да... Нет-нет.
Министр (хохочет. В сторону). Как глуп! Я очень люблю глупых людей, они такие потешные. (Мэру.) Приготовьте бутылки, приготовьте поросят, приготовьте медвежьи окорока.
Мэр. Ах так. Нет... То есть да. Эй вы, возьмите ключи от погреба! Дайте сюда ключи от чердака! (Бежит.)
Министр. Музыканты!
Дирижер. Здесь, ваше превосходительство!
Министр. У вас все в порядке?
Дирижер. Первая скрипка, ваше превосходительство, наелась винограду и легла на солнышке. Виноградный сок, ваше превосходительство, стал бродить в животике первой скрипки и превратился в вино. Мы их будим, будим, а они брыкаются и спят.
Министр. Безобразие! Что же делать?
Дирижер. Все устроено, ваше превосходительство. На первой скрипке будет играть вторая, а на второй контрабас. Мы привязали скрипку к жерди, контрабас поставит ее как контрабас, и все будет более чем прекрасно.
Министр. А кто будет играть на контрабасе?
Дирижер. Ах, какой ужас! Об этом я и не подумал!
Министр. Поставьте контрабас в середину. Пусть его хватают и пилят на нем все, у кого окажутся свободными руки.
Дирижер. Слушаю, ваше превосходительство. (Убегает.)
Министр. Ах какой я умный, какой ловкий, какой находчивый человек!
Входят два жандарма.
Жандармы. Ваше превосходительство, карета принцессы въехала в деревню.
Министр. Внимание! Оркестр! Мэр! Девушки! Народ! Жандармы! Следите, чтобы парни бросали шапки повыше!
За забором показывается верхушка кареты с чемоданами. Министр бросается в ворота к карете. Оркестр играет. Жандармы кричат «ура». Шапки летят вверх. Входят принцесса, камергер, гувернантка.
Ваше высочество... Волнение, которое вызвал ваш приезд в этой скромной деревушке, ничтожно по сравнению с тем, что делается в сердце моего влюбленного повелителя. Но тем не менее...
Принцесса. Довольно... Камергер! Где мои носовые платки?
Камергер. Эх! Ух! Охо-хо! Сейчас, ваше высочество, я возьму себя в руки и спрошу у гувернантки. М-мы. (Рычит. Успокаивается.) Госпожа гувернантка, где платки нашей принцессы лежать себя имеют быть?
Гувернантка. Платки имеют быть лежать себя в чемодане, готентотенпотентатертантеатентер.
Камергер. Одер. (Рычит.) Платки в чемодане, принцесса.
Принцесса. Достаньте. Вы видите, что мне хочется плакать. Достаньте платки. И принесите.
Несут чемоданы.
И прикажите приготовить мне постель. Скоро стемнеет. (В сторону.) А я ужасно устала. Пыль, жара, ухабы! Скорее, скорее спать! Я во сне увижу моего дорогого Генриха. Мне так надоели эти совершенно чужие обезьяны. (Уходит в гостиницу.)
Камергер роется в чемодане.
Министр. Неужели принцесса не будет ужинать?
Камергер (рычит). Эх, ух, охо-хо! Нет! Она вот уже три недели ничего не ест. Она так взволнована предстоящим браком.
Гувернантка (набрасывается на министра нежных чувств). Выньте свои руки карманов из! Это неприлично есть иметь суть! Ентведер!
Министр. Чего хочет от меня эта госпожа?
Камергер (рычит). О-о-о-у! (Успокаивается. Гувернантке.) Возьмите себя в свои руки, анкор. Это не есть ваш воспитанник не. (Министру.) Простите, вы не говорите на иностранных языках?
Министр. Нет. С тех пор как его величество объявил, что наша нация есть высшая в мире, нам приказано начисто забыть иностранные языки.
Камергер. Эта госпожа — иностранная гувернантка, самая злая в мире. Ей всю жизнь приходилось воспитывать плохих детей, и она очень от этого ожесточилась. Она набрасывается теперь на всех встречных и воспитывает их.
Гувернантка (набрасывается на камергера). Не чешите себя. Не!
Камергер. Видите? Уоу! Она запрещает мне чесаться, хотя я вовсе не чешусь, а только поправляю манжеты. (Рычит.)
Министр. Что с вами, господин камергер, вы простужены?
Камергер. Нет. Просто я уже неделю не был на охоте. Я переполнен кровожадными мыслями. У-лю-лю! Король знает, что я без охоты делаюсь зверем, и вот он послал меня сопровождать принцессу. Простите, господин министр, я должен взглянуть, что делает принцесса. (Ревет.) Ату его! (Успокаивается.) Госпожа гувернантка, направьте свои ноги на. Принцесса давно надзора без находит себя.
Гувернантка. Хотим мы идти. (Идет. На ходу министру.) Дышать надо нос через! Плохой мальчишка ты есть, ани, бани, три конторы!
Уходит с камергером.
Министр. Чрезвычайно подозрительно! Зачем король-отец послал таких свирепых людей сопровождать принцессу? Это неспроста. Но я все узнаю! Все! Двенадцать бутылок крепкого вина заставят эту свирепую стражу разболтать все. Все! Ах, как я умен, ловок, находчив, сообразителен! Не пройдет и двух часов, как прошлое принцессы будет у меня вот тут, на ладони.
Идут двенадцать девушек с перинами. У каждой девушки по две перины.
Ага! Сейчас мы займемся горошиной. (Первой девушке.) Дорогая красавица, на два слова.
Девушка его толкает в бок. Министр отскакивает. Подходит ко второй.
Дорогая красотка, на два слова.
С этой девушкой происходит то же самое. Все двенадцать девушек отталкивают министра и скрываются в гостиницу.
(Потирая бока.) Какие грубые, какие неделикатные девушки. Как же быть с горошиной, черт побери! Жандармы!
Жандармы подходят к министру.
Жандармы. Что угодно вашему превосходительству?
Министр. Мэра.
Жандармы. Слушаю-с, ваше превосходительство!
Министр. Придется посвятить в дело этого дурака. Больше некого.
Жандармы приводят мэра.
Жандармы, станьте около и следите, чтобы нас не подслушали. Я буду говорить с мэром о секретных делах государственной важности.
Жандармы. Слушаю-с, ваше превосходительство! (Становятся возле мэра и министра.)
Министр. Мэр. Ваши девушки...
Мэр. Ага, понимаю. Да. И вас тоже?
Министр. Что?
Мэр. Девушки наши... Вы бок потираете. Ага. Да.
Министр. Что вы болтаете?
Мэр. Вы приставали к девушкам, они вас толкали. Да. Знаю по себе. Сам холостой.
Министр. Постойте!
Мэр. Нет. Любят они, да-да. Только молодых. Смешные девушки. Я их люблю... Ну-ну... А они нет. Меня нет... Вас тоже. Не могу помочь.
Министр. Довольно! Я не за этим вас звал. Ваши девушки не поняли меня. Я им хотел поручить секретное дело государственной важности. Придется это дело выполнить вам.
Мэр. Ага. Ну-ну. Да-да.
Министр. Вам придется забраться в спальню принцессы.
Мэр (хохочет). Ах ты... Вот ведь... Приятно... Но нет... Я честный.
Министр. Вы меня не поняли. Вам придется войти туда на секунду, после того как девушки постелят перины для ее высочества. И под все двадцать четыре перины на доски кровати положить эту маленькую горошину. Вот и все.
Мэр. Зачем?
Министр. Не ваше дело! Берите горошину и ступайте!
Мэр. Не пойду. Да... Ни за что.
Министр. Почему?
Мэр. Это дело неладное. Я честный. Да-да. Нет-нет. Вот возьму сейчас заболею — и вы меня не заставите! Нет-нет! Да-да!
Министр. Ах, черт, какой дурак! Ну хорошо, я вам все скажу. Но помните, что это секретное дело государственной важности. Король приказал узнать мне, действительно ли принцесса благородного происхождения. Вдруг она не дочь короля!
Мэр. Дочь. Она очень похожа на отца. Да-да.
Министр. Это ничего не значит. Вы не можете себе представить, как хитры женщины. Точный ответ нам может дать только эта горошина. Люди действительно королевского происхождения отличаются необыкновенно чувствительной и нежной кожей. Принцесса, если она настоящая принцесса, почувствует эту горошину через все двадцать четыре перины. Она не будет спать всю ночь и завтра пожалуется мне на это. А будет спать, значит, дело плохо. Поняли? Ступайте!
Мэр. Ага... (Берет горошину.) Ну-ну... Мне самому интересно... Так похожа на отца — и вдруг... Правда, у отца борода... Но ротик... Носик...
Министр. Ступайте!
Мэр. Глазки.
Министр. Идите, вам говорят!
Мэр. Лобик.
Министр. Да не теряйте времени, вы, болван!
Мэр. Иду, иду! И фигура у нее, в общем, очень похожа на отца. Ай, ай, ай! (Уходит.)
Министр. Слава богу!
Мэр (возвращается). И щечки.
Министр. Я вас зарежу!
Мэр. Иду, иду. (Уходит.)
Министр. Ну-с, вопрос о происхождении я выясню! Теперь остается только позвать камергера и гувернантку, подпоить их и выведать всю подноготную о поведении принцессы.
С визгом пробегают девушки, которые относили перины. За ними, потирая бок, выходит камергер.
Господин камергер, я вижу по движениям ваших рук, что вы пробовали беседовать с этими девушками.
Камергер. Поохотился немного... (Рычит.) Брыкаются и бодаются, как дикие козы. Дуры!
Министр. Господин камергер, когда вас огорчает женщина, то утешает вино.
Камергер. Ничего подобного. Я, как выпью, сейчас же начинаю тосковать по женщинам.
Министр. Э, все равно! Выпьем, камергер! Скоро свадьба! Здесь прекрасное вино, веселящее вино. Посидим ночку! А?
Камергер (рычит). Ох, как хочется посидеть! У-лю-лю! Но нет, не могу! Я дал клятву королю: как только принцесса ляжет спать — сейчас же ложиться у ее двери и сторожить ее не смыкая глаз. Я у дверей, гувернантка у кровати, — так и сторожим целую ночь. Отсыпаемся в карете. Ату его!
Министр (в сторону). Очень подозрительно! Надо его во что бы то ни стало подпоить. Господин камергер...
Визг и крик наверху, грохот на лестнице. Врывается мэр, а за ним разъяренная гувернантка.
Мэр. Ой, спасите, съест! Ой, спасите, убьет!
Камергер. Что случилось, ентведер-одер, абер?
Гувернантка. Этот старый хурда-мурда в спальню принцессы войти имел суть! А я ему имею откусить башку, готентотенпотентатертантеатенантетер!
Камергер. Этот наглец залез в спальню принцессы. Ату его!
Министр. Стойте. Сейчас я все вам объясню. Подите сюда, мэр! (Тихо.) Положили горошину?
Мэр. Ох, положил... Да... Она щиплется.
Министр. Кто?
Мэр. Гувернантка. Я горошину положил... Вот... Смотрю на принцессу... Удивляюсь, как похожа на отца... Носик, ротик... Вдруг... как прыгнет... Она... Гувернантка.
Министр. Ступайте. (Камергеру.) Я все выяснил. Мэр хотел только узнать, не может ли он еще чем-нибудь помочь принцессе. Мэр предлагает загладить свой поступок двенадцатью бутылками крепкого вина.
Камергер. У-лю-лю!
Министр. Слушайте, камергер! Бросьте, ей-богу, а? Чего там! Границу вы уже переехали! Король-отец ничего не узнает. Давайте покутим! И гувернантку позовем. Вот здесь на столике, честное слово, ей-богу, клянусь честью! А наверх я пошлю двух этих молодцов жандармов. Самые верные, самые отборные во всем королевстве собаки. Никого они не пропустят ни к принцессе, ни обратно. А, камергер? У-лю-лю?
Камергер (гувернантке). Предлагают на столиках шнапс тринкен. Наверх двух жандармов они послать имеют. Жандармы вроде собак гумти-думти доберман-боберман. Злее нас. Уна дуна рес?
Гувернантка. Лестница тут один?
Камергер. Один.
Гувернантка. Квинтер, баба, жес.
Камергер (министру). Ну ладно, выпьем! Посылайте жандармов.
Министр. Жандармы! Отправляйтесь наверх, станьте у двери принцессы и сторожите. Рысью!
Жандармы. Слушаю-с, ваше превосходительство! (Убегают наверх.)
Министр. Мэр! Неси вино, медвежьи окорока, колбасы. (Хохочет. В сторону.) Сейчас! Сейчас выведаю всю подноготную! Какой я умный! Какой я ловкий! Какой я молодец!
Свет внизу гаснет. Открывается второй этаж. Комната принцессы. Принцесса в ночном чепчике лежит высоко на двадцати четырех перинах.
Принцесса (напевает)
Шире степи, выше леса
Я тебя люблю.
Никому тебя, принцесса,
Я не уступлю.
Ну что это такое? Каждый вечер я так хорошо засыпала под эту песенку. Спою — и сразу мне делается спокойно. Сразу я верю, что Генрих действительно не уступит меня этому старому и толстому королю. И приходит сон. И во сне Генрих. А сегодня ничего не получается. Что-то так и впивается в тело через все двадцать четыре перины и не дает спать. Или в пух попало перо, или в досках кровати есть сучок. Наверное, я вся в синяках. Ах, какая я несчастная принцесса! Смотрела я в окно, там девушки гуляют со своими знакомыми, а я лежу и пропадаю напрасно! Я сегодня написала на записочке, что спросить у Генриха, когда я его увижу во сне. А то я все время забываю. Вот записочка... Во-первых, любил ли он других девушек, пока не встретился со мной? Во-вторых, когда он заметил, что в меня влюбился? В-третьих, когда он заметил, что я в него влюбилась? Я всю дорогу об этом думала. Ведь мы только один раз успели поцеловаться — и нас разлучили! И поговорить не пришлось. Приходится во сне разговаривать. А сон не идет. Что-то так и перекатывается под перинами. Ужасно я несчастная! Попробую еще раз спеть. (Поет.)
Весел я брожу по свету,
Полон я огня.
Два мужских голоса подхватывают:
Я влюбился в Генриетту,
А она в меня.
Принцесса. Что это? Может быть, я уже вижу сон?
Дуэт
Шире степи, выше леса
Я тебя люблю.
Никому тебя, принцесса,
Я не уступлю.
Принцесса. Ах, как интересно! И непонятно, и страшно, и приятно.
Дуэт
Завоюем счастье с бою
И пойдем домой,
Ты да я, да мы с тобою,
Друг мой дорогой.
Принцесса. Я сейчас слезу и выгляну. Завернусь в одеяло и взгляну. (Слезает с перин.)
Дуэт
Весел я брожу по свету,
Полон я огня,
Я влюбился в Генриетту,
А она в меня.
Принцесса. Где мои туфли? Вот они! Неужели за дверью...
Распахивает дверь. Там два жандарма.
Кто вы?
Жандармы. Мы жандармы его величества короля.
Принцесса. Что вы здесь делаете?
Жандармы. Мы сторожим ваше высочество.
Принцесса. А кто это пел?
Жандармы. Это пел человек, который поклялся во что бы то ни стало жениться на вашей милости. Он полюбил вас навеки за то, что вы такая миленькая, такая добрая, такая нежная. Он не хнычет, не плачет, не тратит времени по-пустому. Он вьется вокруг, чтобы спасти вас от проклятого жениха. Он пел, чтобы напомнить вам о себе, а друг его подпевал ему.
Принцесса. Но где же он?
Жандармы молча, большими шагами входят в комнату принцессы.
Почему вы не отвечаете? Где Генрих? Что вы так печально смотрите? Может быть, вы пришли меня зарезать?
Жандармы. Дерните нас за бороды.
Принцесса. За бороды?
Жандармы. Да.
Принцесса. Зачем?
Жандармы. Не бойтесь, дергайте!
Принцесса. Но я с вами незнакома!
Жандармы. Генрих просит дернуть нас за бороды.
Принцесса. Ну хорошо! (Дергает.)
Жандармы. Сильней!
Принцесса дергает изо всей силы. Бороды и усы жандармов остаются у нее в руках. Перед нею Генрих и Христиан.
Принцесса. Генрих. (Бросается к нему, останавливается.) Но я не одета...
Христиан. Ничего, принцесса, ведь скоро вы будете его женой.
Принцесса. Я не потому, что это неприлично, а я не знаю, хорошенькая я или нет!
Генрих. Генриетта! Я скорее умру, чем тебя оставлю, такая ты славная. Ты не бойся — мы все время едем за тобой следом. Вчера напоили жандармов, связали, спрятали, приехали. Запомни: только об одном мы и думаем, только одна у нас цель и есть — освободить тебя и увезти домой. Один раз не удастся — мы второй раз попробуем. Второй не удастся — мы третий. Сразу ничего не дается. Чтобы удалось, надо пробовать и сегодня, и завтра, и послезавтра. Ты готова?
Принцесса. Да. А скажи, пожалуйста, Генрих, ты любил других девушек до меня?
Генрих. Я их всех ненавидел!
Христиан. Бедная принцесса — как она похудела!
Принцесса. А скажи, пожалуйста, Генрих...
Христиан. Потом, бедная принцесса, вы поговорите потом. А сейчас слушайте нас.
Генрих. Мы попробуем бежать с тобой сегодня.
Принцесса. Спасибо, Генрих.
Генрих. Но это может нам не удасться.
Принцесса. Сразу ничего не дается, милый Генрих.
Генрих. Возьми эту бумагу.
Принцесса (берет). Это ты писал? (Целует бумагу. Читает.) Иди ты к чертовой бабушке. (Целует бумагу.) Заткнись, дырявый мешок. (Целует.) Что это, Генрих?
Генрих. Это, если бегство не удастся, ты должна выучить и говорить своему жениху-королю. Сама ты плохо умеешь ругаться. Выучи и ругай его как следует.
Принцесса. С удовольствием, Генрих. (Читает.) Вались ты к черту на рога. Очень хорошо! (Целует бумагу.)
Генрих. Под твоими перинами лежит горошина. Это она не давала тебе спать. Скажи завтра, что ты прекрасно спала эту ночь. Тогда король откажется от тебя. Понимаешь?
Принцесса. Ничего не понимаю, но скажу. Какой ты умный, Генрих!
Генрих. Если он не откажется от тебя, все равно не падай духом. Мы будем около.
Принцесса. Хорошо, Генрих. Я буду спать хорошо и на горошине, если это нужно. Сколько у тебя дома перин?
Генрих. Одна.
Принцесса. Я приучусь спать на одной перине. А где же ты будешь спать, бедненький? Впрочем, мы...
Христиан. Умоляю вас, молчите, принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!
Генрих. Одевайся, принцесса, и идем. Они там внизу — совсем пьяны. Мы убежим.
Христиан. А не убежим — горошина поможет.
Генрих. А не поможет — мы будем около и все равно, хоть из-под венца, а вытащим тебя. Идем, моя бедная!
Принцесса. Вот что, миленькие мои друзья. Вы не рассердитесь, если я вас попрошу что-то?
Генрих. Конечно, проси! Я все сделаю для тебя.
Принцесса. Ну тогда, хоть это и очень задержит нас, но будь так добр — поцелуй меня.
Генрих целует принцессу. Свет наверху гаснет. Освещается двор гостиницы. За столом министр нежных чувств, гувернантка, камергер. Все пьяны, но министр больше всех.
Министр. Я ловкий, слышишь, камергер? Я до того умный! Король велел: узнай потихоньку, не было ли у принцессы похождений... Понимаете? Тру-ля-ля! Деликатно, говорит, выведай! Другой бы что? Сбился бы другой! А я придумал! Я тебя напою, а ты пролоб... пробар... пробартаешься! Да? Умный я?
Камергер. У-лю-лю!
Министр. Ну да! Ну говори! От меня все равно не скрыться. Нет! Пролаб... пробар... прор... пробартывайся. Что ты можешь сказать о принцессе?
Камергер. Мы ее гончими травили! (Падает под стол. Вылезает.)
Министр. За что?
Камергер. У нее хвост красивый. У-лю-лю!
Министр (падает под стол. Вылезает.) Хвост? У нее хвост есть?
Камергер. Ну да. Ату ее!
Министр. Почему хвост?
Камергер. Порода такая. У-лю-лю!
Министр. Вся порода? И у отца... хвост?
Камергер. А как же. И у отца.
Министр. Значит, у вас король хвостатый?
Камергер. Э, нет! Король у нас бесхвостый. А у отца ее хвост есть.
Министр. Значит, король ей не отец?
Камергер. Ну конечно!
Министр. Ура! (Падает под стол. Вылезает.) Прораб... прораб... А кто ее отец?
Камергер. Лис. Ату его!
Министр. Кто?
Камергер. Лис. У лисицы отец лис.
Министр. У какой лисицы?
Камергер. Про которую мы говорили... (Толкает гувернантку локтем.)
Оба пьяно хохочут.
Гувернантка. Если бы ты знать мог, гоголь-моголь, что она с свинопасом взаимно целовала себя! Сними локти со стола ауф! Не моргай не!
Камергер. Ату его!
Гувернантка. Ты есть болван!
Министр. Что они говорят?
Камергер. У-лю-лю!
Министр. Свиньи! Это не по-товар... не по-товарищески. Я вас побью. (Падает головой на стол.) Мэр! Мэр! Еще вина. (Засыпает.)
Гувернантка. Этот глупый болван себе спит! О, счастливый! Вот так вот лег и спит. А я сплю нет. Я сплю нет сколько ночей. Ундер-мундер. (Засыпает.)
Камергер. У-лю-лю! Олень! Олень! (Бежит, падает и засыпает.)
Мэр (входит). Вот. Еще вина. Да-да. Министр! Спит. Камергер! Спит. Госпожа гувернантка! Спит. Сяду. Да-да. Проснутся, небось. Нет-нет. (Дремлет.)
Дверь тихонько приоткрывается. Выходит Христиан, осматривается. Подает знак. Выходят принцесса и Генрих. Крадутся к выходу. Мэр их замечает, вскакивает.
Куда?.. Это. А... Жандармы... Побрились... Странно... Назад!
Генрих. Я тебя убью!
Мэр. А я заору... Я смелый.
Христиан. Возьми денег и отпусти нас.
Мэр. Э, нет! Я честный. Сейчас свистну!
Принцесса. Дайте мне сказать. Мэр, пожалей, пожалуйста, меня. Я хоть и принцесса, а та же девушка!
Мэр всхлипывает.
Если ты меня предашь, повезут меня насильно венчать с чужим стариком.
Мэр всхлипывает.
Разве это хорошо? Король у вас капризный. А я слабенькая.
Мэр плачет.
Разве я выживу в неволе? Я там сразу помру!
Мэр (ревет во все горло). Ой, бегите скорей! Ой, а то вы помрете! (Вопит.) Бегите! Ой!
Все, кроме министра, вскакивают. Гувернантка хватает принцессу. Уносит наверх. Камергер свистит, улюлюкает. Вбегает стража. Генрих и Христиан пробивают себе дорогу к выходу. Все бегут за ними. Слышен топот коней. Пение:
Шире степи, выше леса
Я тебя люблю.
Никому тебя, принцесса,
Я не уступлю.
Камергер (входит). Удрали. Легче сто оленей затравить, чем одну королевскую дочь довезти благополучно до ее жениха! (Смотрит на министра.) А этот дрыхнет: спи-спи, набирайся сил. Напрыгаешься еще с нашей тихой барышней. У-лю-лю.
Занавес
Действие второе
Приемная комната, отделенная от опочивальни короля аркой с бархатным занавесом. Приемная полна народу. Возле самого занавеса стоит камердинер, дергающий веревку колокола. Самый колокол висит в опочивальне. Рядом с камердинером портные спешно дошивают наряд короля. Рядом с портными — главный повар, он сбивает сливки для шоколада короля. Далее стоят чистильщики сапог, они чистят королевскую обувь. Колокол звонит. Стук в дверь.
Чистильщик сапог. Стучат в дверь королевской приемной, господин главный повар.
Повар. Стучат в дверь приемной, господа портные.
Портные. Стучат в дверь, господин камердинер.
Камердинер. Стучат? Скажите, чтобы вошли.
Стук все время усиливается.
Портные (повару). Пусть войдут.
Повар (чистильщикам). Можно.
Чистильщик. Войдите.
Входят Генрих и Христиан, переодетые ткачами. У них седые парики. Седые бороды. Генрих и Христиан оглядываются. Затем кланяются камердинеру.
Христиан и Генрих. Здравствуйте, господин звонарь.
Молчание. Генрих и Христиан переглядываются. Кланяются портным.
Здравствуйте, господа портные.
Молчание.
Здравствуйте, господин повар.
Молчание.
Здравствуйте, господа чистильщики сапог.
Чистильщик. Здравствуйте, ткачи.
Христиан. Ответили. Вот чудеса! А скажите, что остальные господа — глухие или немые?
Чистильщик. Ни то и ни другое, ткачи. Но согласно придворному этикету вы должны были обратиться сначала ко мне. Я доложу о вас по восходящей линии, когда узнаю, что вам угодно. Ну-с? Что вам угодно?
Генрих. Мы самые удивительные ткачи в мире. Ваш король — величайший в мире щеголь и франт. Мы хотим услужить его величеству.
Чистильщик. Ага. Господин главный повар, удивительные ткачи желают служить нашему всемилостивейшему государю.
Повар. Ага. Господа портные, там ткачи пришли.
Портные. Ага. Господин камердинер, ткачи.
Камердинер. Ага. Здравствуйте, ткачи.
Генрих и Христиан. Здравствуйте, господин камердинер.
Камердинер. Служить хотите? Ладно! Я доложу о вас прямо первому министру, а он королю. Для ткачей у нас сверхускоренный прием. Его величество женится. Ткачи ему очень нужны. Поэтому он вас примет в высшей степени скоро.
Генрих. Скоро! Мы потратили два часа, прежде чем добрались до вас. Ну и порядочки!
Камердинер и все остальные вздрагивают. Оглядываются.
Камердинер (тихо). Господа ткачи! Вы люди почтенные, старые. Уважая ваши седины, предупреждаю вас: ни слова о наших национальных, многовековых, освященных самим создателем традициях. Наше государство — высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст... (Шепчет что-то Христиану на ухо.)
Христиан. Не может быть.
Камердинер. Факт. Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике. Вы арийцы?
Генрих. Давно.
Камердинер. Это приятно слышать. Садитесь. Однако я уже час звоню, а король не просыпается.
Повар (дрожит). Сейчас я попробую в-в-вам п-п-п-по-мочь. (Убегает.)
Христиан. Скажите, господин камердинер, почему, несмотря на жару, господин главный повар дрожит как в лихорадке?
Камердинер. Господин главный повар короля почти никогда не отходит от печей и так привыкает к жару, что в прошлом году, например, он на солнце в июле отморозил себе нос.
Слышен страшный рев.
Что это такое?
Вбегает главный повар, за ним поварята с корытом. Из корыта несется рев.
Что это?
Повар (дрожа). Это белуга, господин камердинер. Мы поставим ее в-в оп-п-почивальню короля, белуга б-б-будет р-ре-веть б-б-белугой и р-разбудит г-г-госу-даря.
Камердинер. Нельзя.
Повар. Но почему?
Камердинер. Нельзя. Белуга все-таки, извините... вроде... красная рыба. А вы знаете, как относится король к этому... Уберите ее!
Поварята с белугой убегают.
Так-то лучше, господин главный повар. Эй! Вызвать взвод солдат, пусть они стреляют под окнами опочивальни залпами. Авось поможет.
Христиан. Неужели его величество всегда так крепко спит?
Камердинер. Лет пять назад он просыпался очень скоро. Я кашляну — и король летит с кровати.
Генрих. Ну!
Камердинер. Честное слово! Тогда у него было много забот. Он все время нападал на соседей и воевал.
Христиан. А теперь?
Камердинер. А теперь у него никаких забот нет. Соседи у него забрали все земли, которые можно забрать. И вот король спит и во сне видит, как бы им отомстить.
Слышен гром барабанов. Входит взвод солдат. Их ведет сержант.
Сержант (командует). Сми-и-рно!
Солдаты замирают.
(Командует.) При входе в приемную короля преданно вздо-о-охни!
Солдаты разом вздыхают со стоном.
Представив себе его могущество, от благоговения тре-пе-щи!
Солдаты трепещут, широко расставив руки.
Эй ты, шляпа, как трепещешь? Трепещи аккуратно, по переднему! Пальцы! Пальцы! Не вижу трепета в животе! Хорошо. Сми-ирно! Слушай мою команду! Подумав о счастье быть королевским солдатом, от избытка чувств пля-а-ши!
Солдаты пляшут под барабан все, как один, не выходя из строя.
Смирно! Встать на цыпочки! На цыпочках — арш! Пра-авей! Еще чуть пра-а-а-авей! Равнение на портрет дедушки его величества. На нос. На нос дедушки. Прямо!
Скрываются.
Христиан. Неужели с такими вымуштрованными солдатами король терпел поражения?
Камердинер (разводит руками). Ведь вот поди ж ты!
Входит первый министр — суетливый человек с большой седой бородой.
Первый министр. Здравствуйте, низшие служащие.
Все хором. Здравствуйте, господин первый министр.
Первый министр. Ну что? Все в порядке, камердинер? А? Говори правду. Правду режь.
Камердинер. Вполне, ваше превосходительство.
Первый министр. Однако король спит! А? Отвечай грубо. Откровенно.
Камердинер. Спит, ваше превосходительство.
За сценой залп.
Первый министр. Ага! Говори прямо: стреляют. Значит, его величество скоро встанут. Портные! Как у вас? Правду валяйте! В лоб!
Первый портной. Кладем последние стежки, господин министр.
Первый министр. Покажи. (Смотрит.) Рассчитывайте. Знаете наше требование? Последний стежок кладется перед самым одеванием его величества. Король каждый день надевает платье новое с иголочки. Пройдет минута после последнего стежка — и он ваше платье, грубо говоря, не наденет. Известно вам это?
Первый портной. Так точно, известно.
Первый министр. Иголочки золотые?
Первый портной. Так точно, золотые.
Первый министр. Подать ему платье прямо с золотой иголочки. Прямо и откровенно! Повар! Сливки, грубо говоря, сбил? А? Говори без затей и без экивоков! Сбил сливки для королевского шоколада?
Повар. Д-да, ваше превосходительство.
Первый министр. Покажи. То-то. Однако... Камердинер! Кто это? Смело. Без затей. Говори.
Камердинер. Это ткачи пришли наниматься, ваше превосходительство.
Первый министр. Ткачи? Покажи. Ага! Здравствуйте, ткачи.
Генрих и Христиан. Здравия желаю, ваше превосходительство.
Первый министр. Королю, говоря без задних мыслей, попросту, нужны ткачи. Сегодня приезжает невеста. Эй! Повар! А завтрак для ее высочества? Готов? А?
Повар. Т-т-так точно, готов!
Первый министр. А какой? А? Покажи!
Повар. Эй! Принести пирожки, приготовленные для ее высочества!
Первый министр. Несут. А я пока взгляну, не открыл ли король, говоря без всяких там глупостей, глаза. (Уходит в опочивальню.)
Повар. Принцесса Генриетта ничего не ела целые три недели.
Генрих. Бедняжка! (Быстро пишет что-то на клочке бумажки.)
Повар. Но зато теперь она ест целыми днями.
Генрих. На здоровье.
Поварята вносят блюдо с пирожками.
Ах! Какие пирожки! Я бывал при многих дворах, но ни разу не видал ничего подобного! Какой аромат. Как подрумянены. Какая мягкость!
Повар (польщенный, улыбаясь). Д-да. Они такие мягкие, что на них остается ямка даже от пристального взгляда.
Генрих. Вы гений.
Повар. В-возьмите один.
Генрих. Не смею.
Повар. Нет, возьмите! В-вы знаток. Это такая редкость.
Генрих (берет, делает вид, что откусывает. Быстро прячет в пирожок записку). Ах! Я потрясен! Мастеров, равных вам, нет в мире.
Повар. Но мастерство мое, увы, погибнет вместе со мной.
Генрих (делая вид, что жует). Но почему?
Повар. Книга моя «Вот как нужно готовить, господа» погибла.
Генрих. Как! Когда?
Повар (шепотом). Когда пришла мода сжигать книги на площадях. В первые три дня сожгли все действительно опасные книги. А мода не прошла. Тогда начали жечь остальные книги без разбора. Теперь книг вовсе нет. Жгут солому.
Генрих (свистящим шепотом). Но ведь это ужасно! Да?
Повар (оглядываясь, свистящим шепотом). Только вам скажу. Да. Ужасно!
Во время этого короткого диалога Генрих успел положить пирожок с запиской обратно на самый верх.
Камердинер. Тише! Кажется, король чихнул.
Все прислушиваются.
Генрих (Христиану, тихо). Я положил записку в пирожок, Христиан.
Христиан. Ладно, Генрих. Не волнуйся.
Генрих. Я боюсь, что записка промаслится.
Христиан. Генрих, уймись! Напишем вторую.
Первый министр вылезает из-за занавеса.
Первый министр. Государь открыл один глаз. Готовьсь! Зови камергеров! Где фрейлины? Эй, трубачи!
Входят трубачи, камергеры, придворные. Быстро выстраиваются веером по обе стороны занавеса в опочивальню. Камердинер, не сводя глаз с первого министра, держит кисти занавеса.
Первый министр (отчаянным шепотом). Все готово? Правду говори.
Камердинер. Так точно!
Первый министр (отчаянно). Валяй, в мою голову!
Камердинер тянет за шнуры. Распахивается занавес. За ним ничего не видно, кроме целой горы скрывающихся за сводами арки перин.
Христиан. Где же король?
Повар. Он спит на ста сорока восьми перинах — до того он благороден. Его не видно. Он под самым потолком.
Первый министр (заглядывая). Тише. Готовьтесь! Он ворочается. Он почесал бровь. Морщится. Сел. Труби!
Трубачи трубят. Все кричат трижды: «Ура, король! Ура, король! Ура, король!» Тишина. После паузы из-под потолка раздается капризный голос: «Ах! Ах! Ну что это? Ну зачем это? Зачем вы меня разбудили? Я видел во сне нимфу. Свинство какое!»
Камердинер. Осмелюсь напомнить вашему величеству, что сегодня приезжает принцесса, невеста вашего величества.
Король (сверху, капризно). Ах, ну что это, издевательство какое-то. Где мой кинжал? Я сейчас тебя зарежу, нехороший ты человек, и все. Ну где он? Ну сколько раз я тебе говорил — клади кинжал прямо под подушку.
Камердинер. Но уже половина одиннадцатого, ваше величество.
Король. Что? И ты меня не разбудил! Вот тебе за это, осел!
Сверху летит кинжал. Вонзается у самых ног камердинера. Пауза.
Ну! Чего же ты не орешь? Разве я тебя не ранил?
Камердинер. Никак нет, ваше величество.
Король. Но, может быть, я тебя убил?
Камердинер. Никак нет, ваше величество.
Король. И не убил? Свинство какое! Я несчастный! Я потерял всякую меткость. Ну что это, ну что такое в самом деле! Отойди! Видишь, я встаю!
Первый министр. Готовься! Государь во весь рост встал на постели! Он делает шаг вперед! Открывает зонт! Труби!
Трубят трубы. Из-под свода показывается король. Он опускается на открытом зонте, как на парашюте. Придворные кричат «ура». Король, достигнув пола, отбрасывает зонт, который сразу подхватывает камердинер. Король в роскошном халате и в короне, укрепленной на голове лентой. Лента пышным бантом завязана под подбородком. Королю лет пятьдесят. Он полный, здоровый. Он ни на кого не глядит, хотя приемная полна придворных. Он держится так, как будто он один в комнате.
Король (камердинеру). Ну что такое! Ну что это! Ну зачем ты молчишь? Видит, что государь не в духе, и ничего не может придумать. Подними кинжал. (Некоторое время задумчиво разглядывает поданный камердинером кинжал, затем кладет его в карман халата.) Лентяй! Ты не стоишь даже того, чтобы умереть от благородной руки. Я тебе дал вчера на чай золотой?
Камердинер. Так точно, ваше величество!
Король. Давай его обратно. Я тобой недоволен. (Отбирает у камердинера деньги.) Противно даже... (Ходит взад и вперед, задевая застывших от благоговения придворных полами своего халата.) Видел я во сне милую, благородную нимфу, необычайно хорошей породы и чистой крови. Мы с ней сначала разбили соседей, а затем были счастливы. Просыпаюсь — передо мной этот отвратительный лакей! Как я сказал нимфе? Кудесница! Чаровница! Влюбленный в вас не может не любить вас! (Убежденно.) Хорошо сказал. (Капризно.) Ну что это такое? Ну что это? Ну? Зачем я проснулся? Эй, ты! Зачем?
Камердинер. Чтобы надеть новое с иголочки платье, ваше величество.
Король. Чурбан! Не могу же я одеваться, когда я не в духе. Развесели меня сначала. Зови шута, шута скорей!
Камердинер. Шута его величества!
От неподвижно стоящих придворных отделяется шут. Это солидный человек в пенсне. Он, подпрыгивая, приближается к королю.
Король (с официальной бодростью и лихостью. Громко.) Здравствуй, шут!
Шут (так же). Здравствуйте, ваше величество!
Король (опускаясь в кресло). Развесели меня. Да поскорее. (Капризно и жалобно.) Мне пора одеваться, а я все гневаюсь да гневаюсь. Ну! Начинай!
Шут (солидно). Вот, ваше величество, очень смешная история. Один купец...
Король (придирчиво). Как фамилия?
Шут. Петерсен. Один купец, по фамилии Петерсен, вышел из лавки, да как споткнется — и ляп носом об мостовую!
Король. Ха-ха-ха!
Шут. А тут шел маляр с краской, споткнулся об купца и облил краской проходившую мимо старушку.
Король. Правда? Ха-ха-ха!
Шут. А старушка испугалась и наступила собаке на хвост.
Король. Ха-ха-ха! Фу ты, боже мой! Ах-ах-ах! (Вытирая слезы.) На хвост?
Шут. На хвост, ваше величество. А собака укусила толстяка.
Король. Ох-ох-ох! Ха-ха-ха! Ой, довольно!..
Шут. А толстяк...
Король. Довольно, довольно! Не могу больше, лопну. Ступай, я развеселился. Начнем одеваться. (Развязывает бант под подбородком.) Возьми мою ночную корону. Давай утреннюю. Так! Зови первого министра.
Камердинер. Его превосходительство господин первый министр к его величеству!
Первый министр подбегает к королю.
Король (лихо). Здравствуйте, первый министр!
Первый министр (так же). Здравствуйте, ваше величество!
Король. Что скажешь, старик?.. Ха-ха-ха! Ну и шут у меня! Старушку за хвост! Ха-ха-ха! Что мне нравится в нем — это чистый юмор. Безо всяких там намеков, шпилек... Купец толстяка укусил! Ха-ха-ха! Ну что нового, старик? А?
Первый министр. Ваше величество! Вы знаете, что я старик честный, старик прямой. Я прямо говорю правду в глаза, даже если она неприятна. Я ведь стоял тут все время, видел, как вы, откровенно говоря, просыпаетесь, слышал, как вы, грубо говоря, смеетесь, и так далее. Позвольте вам сказать прямо, ваше величество...
Король. Говори, говори. Ты знаешь, что я на тебя никогда не сержусь.
Первый министр. Позвольте мне сказать вам прямо, грубо, по-стариковски: вы великий человек, государь!
Король (он очень доволен). Ну-ну. Зачем, зачем.
Первый министр. Нет, ваше величество, нет. Мне себя не перебороть. Я еще раз повторю — простите мне мою разнузданность — вы великан! Светило!
Король. Ах какой ты! Ах, ах!
Первый министр. Вы, ваше величество, приказали, чтобы придворный ученый составил, извините, родословную принцессы. Чтобы он разведал о ее предках, грубо говоря, то да се. Простите меня, ваше величество, за прямоту — это была удивительная мысль.
Король. Ну вот еще! Ну чего там!
Первый министр. Придворный ученый, говоря без разных там штучек и украшений, пришел. Звать? Ох, король! (Грозит пальцем.) Ох, умница!
Король. Поди сюда, правдивый старик. (Растроганно.) Дай я тебя поцелую. И никогда не бойся говорить мне правду в глаза. Я не такой, как другие короли. Я люблю правду, даже когда она неприятна. Пришел придворный ученый? Ничего! Пожалуйста! Зови его сюда. Я буду одеваться и пить шоколад, а он пусть говорит. Командуй к одеванию с шоколадом, честный старик.
Первый министр. Слушаю-с! (Лихо.) Лакеи!
Лакеи под звуки труб вносят ширму. Король скрывается за ней, так что видна только его голова.
Портные!
Звуки труб еще торжественнее. Портные, делая на ходу последние стежки, останавливаются у ширмы.
Повар!
Повар под звуки труб марширует к ширме. Передает чашку с шоколадом камердинеру. Пятится назад. Скрывается за спинами придворных.
Ученый!
Придворный ученый с огромной книгой в руках становится перед ширмой.
Смирно! (Оглядывается.)
Все замерли.
(Командует.) Приготовились! Начали!
Звуки труб заменяются легкой, ритмичной музыкой. Похоже, что играет музыкальный ящик. Замершие перед ширмой портные скрываются за нею. Камердинер поит с ложечки короля шоколадом.
Король (сделав несколько глотков, кричит лихо). Здравствуйте, придворный ученый!
Ученый. Здравствуйте, ваше величество.
Король. Говорите! Впрочем, нет, постойте! Первый министр! Пусть придворные слушают тоже.
Первый министр. Господа придворные! Его величество заметил, что вы здесь.
Придворные. Ура король! Ура король! Ура король!
Король. И девушки здесь! Фрейлины. Ку-ку! (Прячется за ширмой.)
Первая фрейлина (пожилая энергичная женщина, баском). Ку-ку, ваше величество.
Король (вылезает). Ха-ха-ха! (Лихо.) Здравствуйте, шалунья!
Первая фрейлина. Здравствуйте, ваше величество.
Король (игриво). Что вы видели во сне, резвунья?
Первая фрейлина. Вас, ваше величество.
Король. Меня? Молодец!
Первая фрейлина. Рада стараться, ваше величество.
Король. А вы, девушки, что видели во сне?
Остальные фрейлины. Вас, ваше величество.
Король. Молодцы!
Остальные фрейлины. Рады стараться, ваше величество.
Король. Прекрасно. Первая фрейлина! Милитаризация красоток вам удалась. Они очень залихватски отвечают сегодня. Изъявляю вам свое благоволение. В каком вы чине?
Первая фрейлина. Полковника, ваше величество.
Король. Произвожу вас в генералы.
Первая фрейлина. Покорно благодарю, ваше величество.
Король. Вы заслужили это. Вот уже тридцать лет, как вы у меня первая красавица. Каждую ночь вы меня, только меня видите во сне. Вы моя птичка, генерал!
Первая фрейлина. Рада стараться, ваше величество.
Король (разнеженно). Ах вы, конфетки. Не уходите далеко, мои милочки. А то профессор меня засушит. Ну, придворный ученый, валяйте!
Ученый. Ваше величество. Я с помощью адъюнкта Брокгауза и приват-доцента Ефрона составил совершенно точно родословную нашей высокорожденной гостьи.
Король (фрейлинам). Ку-ку! Хи-хи-хи.
Ученый. Сначала о ее гербе. Гербом, ваше величество, называется наследственно передаваемое символическое изображение, да, изображение, составленное на основании известных правил, да, правил.
Король. Я сам знаю, что такое герб, профессор.
Ученый. С незапамятных времен вошли в употребление символические знаки, да, знаки, которые вырезались на перстнях.
Король. Тю-тю!
Ученый. И рисовались на оружии, знаменах и прочем, да, и прочем.
Король. Цып-цып! Птички!
Ученый. Знаки эти явились результатом...
Король. Довольно о знаках, к делу... Ку-ку!
Ученый. ...Да, результатом желания выделить себя из массы, да, выделить. Придать себе резкое отличие, заметное иногда даже в разгаре битвы. Вот. Битвы.
Король выходит из-за ширмы. Одет блистательно.
Король. К делу, профессор!
Ученый. Гербы...
Король. К делу, говорят! Короче!
Ученый. Еще со времен крестовых походов...
Король (замахивается на него кинжалом). Убью как собаку. Говори короче!
Ученый. В таком случае, ваше величество, я начну блазонировать.
Король. А? Чего ты начнешь?
Ученый. Блазонировать!
Король. Я запрещаю! Это что еще за гадость! Что значит это слово?
Ученый. Но блазонировать, ваше величество, — это значит описывать герб!
Король. Так и говорите!
Ученый. Я блазонирую. Герб принцессы. В золотом, усеянном червлеными сердцами щите три коронованные лазоревые куропатки, обремененные леопардом.
Король. Как, как? Обремененные?
Ученый. Да, ваше величество... Вокруг кайма из цветов королевства.
Король. Ну ладно... Не нравится мне это. Ну да уж пусть! Говорите родословную, но короче.
Ученый. Слушаю, ваше величество! Когда Адам...
Король. Какой ужас! Принцесса еврейка?
Ученый. Что вы, ваше величество!
Король. Но ведь Адам был еврей?
Ученый. Это спорный вопрос, ваше величество. У меня есть сведения, что он был караим.
Король. Ну то-то! Мне главное, чтобы принцесса была чистой крови. Это сейчас очень модно, а я франт. Я франт, птички?
Фрейлины. Так точно, ваше величество.
Ученый. Да, ваше величество. Вы, ваше величество, всегда были на уровне самых современных идей. Да, самых.
Король. Не правда ли? Одни мои брюки чего стоят! Продолжайте, профессор.
Ученый. Адам...
Король. Оставим этот щекотливый вопрос и перейдем к более поздним временам.
Ученый. Фараон Псамметих...
Король. И его оставим. Очень некрасивое имя. Дальше...
Ученый. Тогда разрешите, ваше величество, перейти непосредственно к династии ее высочества! Основатель династии — Георг I, прозванный за свои подвиги Великим. Да, прозванный.
Король. Очень хорошо.
Ученый. Ему унаследовал сын Георг II, прозванный за свои подвиги Обыкновенным. Да, Обыкновенным.
Король. Я очень спешу. Вы просто перечисляйте предков. Я пойму, за что именно они получали свои прозвища. А иначе я вас зарежу.
Ученый. Слушаю. Далее идут: Вильгельм I Веселый, Генрих I Кроткий, Георг III Распущенный, Георг IV Хорошенький, Генрих II Черт Побери.
Король. За что его так прозвали?
Ученый. За его подвиги, ваше величество. Далее идет Филипп I Ненормальный, Георг V Потешный, Георг VI Отрицательный, Георг VII Босой, Георг VIII Малокровный, Георг IX Грубый, Георг X Тонконогий, Георг XI Храбрый, Георг XII Антипатичный, Георг XIII Наглый, Георг XIV Интересный и наконец ныне царствующий отец принцессы Георг XV, прозванный за свои подвиги Бородатым. Да, прозванный.
Король. Очень богатая и разнообразная коллекция предков.
Ученый. Да, ваше величество. Принцесса имеет восемнадцать предков, не считая гербов материнской линии... Да, имеет.
Король. Вполне достаточно... Ступайте! (Смотрит на часы.) Ах, как поздно! Позовите скорей придворного поэта.
Первый министр. Поэт к государю. Бегом!
Придворный поэт подбегает к королю.
Король. Здравствуйте, придворный поэт.
Поэт. Здравствуйте, ваше величество.
Король. Приготовили приветственную речь?
Поэт. Да, ваше величество. Мое вдохновение...
Король. А стихи на приезд принцессы?
Поэт. Моя муза помогла мне изыскать пятьсот восемь пар великолепнейших рифм, ваше величество.
Король. Что же, вы одни рифмы будете читать? А стихи где?
Поэт. Ваше величество! Моя муза едва успела кончить стихи на вашу разлуку с правофланговой фрейлиной...
Король. Ваша муза вечно отстает от событий. Вы с ней только и умеете что просить то дачу, то домик, то корову. Черт знает что! Зачем, например, поэту корова? А как писать, так опоздал, не успел... Все вы такие!
Поэт. Зато моя преданность вашему величеству...
Король. Мне нужна не преданность, а стихи!
Поэт. Но зато речь готова, ваше величество.
Король. Речь... На это вы все мастера! Ну давайте хоть речь.
Поэт. Это даже не речь, а разговор. Ваше величество говорит, а принцесса отвечает. Копия ответов послана навстречу принцессе специальным нарочным. Разрешите огласить?
Король. Можете.
Поэт. Ваше величество говорит: «Принцесса! Я счастлив, что вы как солнце взошли на мой трон. Свет вашей красоты осветил все вокруг». На это принцесса отвечает: «Солнце — это вы, ваше величество. Блеск ваших подвигов затмил всех ваших соперников». Вы на это: «Я счастлив, что вы оценили меня по достоинству!» Принцесса на это: «Ваши достоинства — залог нашего будущего счастья!» Вы отвечаете: «Вы так хорошо меня поняли, что я могу сказать только одно: вы так же умны, как и прекрасны». Принцесса на это: «Я счастлива, что нравлюсь вашему величеству». Вы на это: «Я чувствую, что мы любим друг друга, позвольте вас поцеловать».
Король. Очень хорошо!
Поэт. Принцесса: «Я полна смущения... но...» Тут гремят пушки, войска кричат «ура» — и вы целуете принцессу.
Король. Целую? Ха-ха! Это ничего! В губы?
Поэт. Так точно, ваше величество.
Король. Это остроумно. Ступайте. Ха-ха! Старик, это приятно! Да! Ну-ну! Эх! (Лихо обнимает за талию старшую фрейлину.) Кто еще ждет приема? А? Говори, откровенный старик.
Первый министр. Ваше величество, я не скрою, что приема ждут еще ткачи.
Король. А! Что же их не пускают? Скорее, гоните их бегом ко мне.
Первый министр. Ткачи, к королю — галопом!
Генрих и Христиан лихо, вприпрыжку вылетают на середину сцены.
Король. Какие старые — значит, опытные. Какие бойкие — наверное, работящие. Здравствуйте, ткачи.
Генрих и Христиан. Здравия желаем, ваше величество!
Король. Что скажете? А? Ну! Чего вы молчите?
Христиан вздыхает со стоном.
Что ты говоришь?
Генрих вздыхает со стоном.
Как?
Христиан. Бедняга король! У-у!
Король. Чего вы меня пугаете, дураки? В чем дело? Почему я бедняга?
Христиан. Такой великий король — и так одет!
Король. Как я одет? А?
Генрих. Обыкновенно, ваше величество!
Христиан. Как все!
Генрих. Как соседние короли!
Христиан. Ох, ваше величество, ох!
Король. Ах, что это! Ну что они говорят? Да как же это можно! Отоприте шкаф! Дайте плащ номер четыре тысячи девятый от кружевного костюма. Смотрите, дураки. Чистый фай. По краям плетеный гипюр. Сверху шитые алансонские кружева. А понизу валансьен. Это к моему кружевному выходному костюму. А вы говорите — как все! Дайте сапоги! Смотрите, и сапоги обшиты кружевами брабантскими. Вы видели что-нибудь подобное?
Генрих. Видели!
Христиан. Сколько раз!
Король. Ну это черт знает что! Дайте тогда мой обеденный наряд. Да не тот, осел! Номер восемь тысяч четыреста девяносто восемь. Глядите, вы! Это что?
Генрих. Штаны.
Король. Из чего?
Христиан. Чего там спрашивать? Из гро-де-напля.
Король. Ах ты бессовестный! Что же, по-твоему, гро-де-напль — это пустяки? А камзол? Чистый гро-де-тур, и рукава — гро-грен. А воротник — пу-де-суа. А плащ — тюркуаз, на нем рипсовые продольные полоски. Да ты восхищайся! Почему ты отворачиваешься?
Генрих. Видали мы это.
Король. А чулки дра-де-суа?
Христиан. И это видали.
Король. Да ты, дурак, пощупай!
Генрих. Да зачем... Я знаю.
Король. Знаешь? Давайте сюда панталоны для свадебного бала! Это что?
Христиан. Коверкот.
Король. Правильно, но какой? Где еще на свете есть подобный? А камзол шевиот с воротником бостон! А плащ? Трико. Видал, дурак?
Генрих. Это, ваше величество, действительно каждый дурак видал.
Христиан. А мы можем сделать такую ткань... Ого! Которую только умный и увидит. Мы вам сделаем небывалый свадебный наряд, ваше величество.
Король. Да! Так все говорят! А рекомендации есть?
Христиан. Мы работали год у турецкого султана, он был так доволен, что это не поддается описанию. Поэтому он нам ничего и не написал.
Король. Подумаешь, турецкий султан!
Генрих. Индийский Великий Могол лично благодарил.
Король. Подумаешь, индийский могол! Вы не знаете разве, что наша нация — высшая в мире? Все другие никуда не годятся, а мы молодцы. Не слыхали, что ли?
Христиан. Кроме того, наша ткань обладает одним небывалым чудесным свойством.
Король. Воображаю... Каким?
Христиан. А я уже говорил, ваше величество. Ее только умный и увидит. Ткань эта невидима тем людям, которые непригодны для своей должности или непроходимые дураки.
Король (заинтересованный). Ну-ка, ну-ка. Как это?
Христиан. Наша ткань невидима людям, которые непригодны для своей должности или глупы.
Король. Ха-ха-ха! Ох-ох-ох! Ой, уморили! Фу ты черт! Вот этот, значит, первый-то министр, если он непригоден для своей должности, так он этой ткани не увидит?
Христиан. Нет, ваше величество. Таково чудесное свойство этой ткани.
Король. Ах-ха-ха! (Раскисает от смеха.) Старик, слышишь? А, министр! Тебе говорю!
Первый министр. Ваше величество, я не верю в чудеса.
Король (замахивается кинжалом). Что? Не веришь в чудеса? Возле самого трона человек, который не верит в чудеса? Да ты материалист! Да я тебя в подземелье! Нахал!
Первый министр. Ваше величество! Позвольте вам по-стариковски попенять. Вы меня не дослушали. Я хотел сказать: я не верю в чудеса, говорит безумец в сердце своем. Это безумец не верит, а мы только чудом и держимся!
Король. Ах, так! Ну, тогда ничего. Подождите, ткачи. Какая замечательная ткань! Значит, с нею я увижу, кто у меня не на месте?
Христиан. Так точно, ваше величество.
Король. И сразу пойму, кто глупый, а кто умный?
Христиан. В один миг, ваше величество.
Король. Шелк?
Христиан. Чистый, ваше величество.
Король. Подождите. После приема принцессы я с вами поговорю.
Трубят трубы.
Что там такое? А? Узнай, старик!
Первый министр. Это прибыл министр нежных чувств вашего величества.
Король. Ага, ага, ага! Ну-ка, ну-ка! Скорее, министр нежных чувств! Да ну же, скорее!
Входит министр нежных чувств.
Хорошие вести? По лицу вижу, что хорошие. Здравствуйте, министр нежных чувств.
Министр нежных чувств. Здравствуйте, ваше величество.
Король. Ну, ну, дорогой. Я слушаю, мой милый.
Министр. Ваше величество. Увы! В смысле нравственности принцесса совершенно безукоризненна.
Король. Хе-хе! Почему же «увы»?
Министр. Чистота крови — увы, ваше величество. Принцесса не почувствовала горошины под двадцатью четырьмя перинами. Более того, всю дорогу в дальнейшем она спала на одной перине.
Король. Чего же ты улыбаешься? Осел! Значит, свадьбе не бывать! А я так настроился! Ну что это! Ну какая гадость! Иди сюда, я тебя зарежу!
Министр. Но, ваше величество, я себя не считал вправе скрыть от вас эту неприятную правду.
Король. Сейчас я тебе покажу неприятную правду! (Гонится за ним с кинжалом.)
Министр (визжит). Ой! Ах! Я не буду больше! Пощадите! (Убегает из комнаты.)
Король. Вон! Все пошли вон! Расстроили! Обидели! Всех переколю! Заточу! Стерилизую! Вон!
Все, кроме первого министра, убегают из приемной.
(Подлетает к первому министру.) Гнать! Немедленно гнать принцессу! Может, она семитка? Может, она хамитка? Прочь! Вон!
Первый министр. Ваше величество! Выслушайте старика. Я прямо, грубо, как медведь. Погнать ее за то, что она, мол, не чистокровная, — обидится отец.
Король (топает ногой). И пусть!
Первый министр. Вспыхнет война.
Король. И чихать!
Первый министр. А лучше вы с принцессой повидайтесь и заявите мягко, деликатно: мне, мол, фигура не нравится. Я грубо скажу, по-прямому: вы ведь, ваше величество, в этих делах знаток. Вам угодить трудно. Ну, мы принцессу потихонечку-полегонечку и спровадим. Вижу! Вижу! Ах, король, ах, умница! Он понял, что я прав! Он согласен!
Король. Я согласен, старик. Пойди приготовь все к приему, потом я ее спроважу. Принять ее во дворе!
Первый министр. Ох, король! Ох, гений! (Уходит.)
Король (капризно). Ну это, ну это ужасно! Опять расстроили. Шута! Шута скорей! Говори, шут. Весели меня. Весели!
Шут вбегает вприпрыжку.
Шут. Один купец...
Король (придирчиво). Как фамилия?
Шут. Людвигсен. Один купец шел через мостик — да ляп в воду.
Король. Ха-ха-ха!
Шут. А под мостом шла лодка. Он гребца каблуком по голове.
Король. Ха-ха-ха! По голове? Хо-хо-хо!
Шут. Гребец тоже — ляп в воду, а тут по берегу старушка шла. Он ее за платье — и туда же в воду.
Король. Ха-ха-ха! Уморил! Ох-ох-ох! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! (Вытирает слезы, не сводя восторженного взгляда с шута.) Ну?
Шут. А она...
Занавес
Королевский двор, вымощенный разноцветными плитами. У задней стены — трон. Справа — загородка для публики.
Министр нежных чувств (входит прихрамывая. Кричит). Ох! Сюда, господин камергер! Ох!
Камергер. Чего вы стонете? Ранили вас? А! У-лю-лю!
Министр. А! Нет, не ранили! Убили! Сюда! Несите портшез с невестой сюда! Ох!
Камергер. Да что случилось? Уоу!
Министр. Увидите! (Убегает.)
Вносят портшез с принцессой. Гувернантка и камергер идут рядом с портшезом.
Камергер (носильщикам). Ставьте портшез и бегите бегом. Не подходите к окошку, наглецы! Ату его!
Гувернантка (камергеру). Скажит им: вынь руки фон карман. Не нос тереби. Стой прям!
Камергер. Ах, мне не до воспитабль. Того и гляди, что твоя-моя принцесса передадут записку гоголь-моголь! (Носильщикам.) Ну чего слушаете? Все равно ведь вы не понимаете иностранных языков. Вон!
Носильщики убегают.
(Гувернантке.) Ну прямо уна гора де плеч свалила себя айн, цвай, драй. Теперь сдадим дизе принцессу королю с одной руки на другую. И — уна дуна рес.
Гувернантка (весело). Квинтер, баба, жес. И моя рада.
Камергер (принцессе). Ваше высочество. Приготовьтесь. Сейчас я пойду доложу о нашем прибытии королю. Ваше высочество! Вы спите?
Принцесса. Нет, я задумалась.
Камергер. Ох! Ну ладно! (Гувернантке.) Станьте себя коло той калитки, лоби-тоби. И смотрите вовсю. Я смотаю себя авек король.
Гувернантка. Унд! (Становится у входа во двор.)
Принцесса. Здесь все чужое, все выложено камнями, нет ни одной травки. Стены смотрят, как волки на ягненка. Я бы испугалась, но записка славного, кудрявого, доброго моего, ласкового, родного, хорошенького Генриха так меня обрадовала, что я даже улыбаюсь. (Целует записку.) Ах, как она славно пахнет орехами. Ах, как она красиво промаслилась. (Читает.) «Мы здесь. Я с белыми волосами и белой бородой. Ругай короля. Скажи ему, что он плохо одет. Генрих». Я ничего не понимаю. Ах, какой он умный! Но где он? Хотя бы на секундочку его увидеть.
Из-за стены пение. Тихо поют два мужских голоса:
Завоюем счастье с бою
И пойдем домой,
Ты да я, да мы с тобою,
Друг мой дорогой.
Принцесса. Ах, это его голос! Значит, он сейчас выйдет. Так было в прошлый раз — спел и показался!
Выходит первый министр и застывает, как бы пораженный красотой принцессы.
Это он! С белыми волосами, с белой бородой.
Первый министр. Позвольте, ваше высочество, мне по-грубому, по-стариковски, по-отцовски сказать вам: я вне себя от вашей красоты.
Принцесса (подбегает к нему). Ну!
Первый министр (недоумевая). Да, ваше высочество.
Принцесса. Почему ты не говоришь: дерни меня за бороду?
Первый министр (в ужасе). За что, ваше высочество?
Принцесса (хохочет). Ах, ты! Теперь ты меня не обманешь! Я тебя сразу узнала!
Первый министр. Боже мой!
Принцесса. Теперь я научилась дергать как следует! (Дергает его за бороду изо всей силы.)
Первый министр (визгливо). Ваше высочество!
Принцесса дергает его за волосы и срывает парик. Он лысый.
(Визгливо.) Помогите!
Гувернантка бежит к нему.
Гувернантка. Что он с ней делает, чужой старик! Ля! Па-де-труа!
Первый министр. Но моя — первая министра его величества.
Гувернантка. Зачем, принцесса, вы его битте-дритте?
Принцесса. А пусть он валится ко всем чертям на рога!
Гувернантка. Выпейте капли, вас ис дас.
Принцесса. А я их к дьяволу разбила, сволочь.
Первый министр (радостно хохочет. В сторону). Да она совершенно сумасшедшая! Это очень хорошо! Мы ее очень просто отправим обратно. Пойду доложу королю. А впрочем, нет, он не любит неприятных докладов. Пусть сам увидит. (Принцессе.) Ваше высочество, позвольте сказать вам прямо, по-стариковски: вы такая шалунья, что сердце радуется. Фрейлины в вас влюбятся, ей-богу. Можно, я их позову? Они вас обчистят с дороги, покажут то, другое, а мы тем временем приготовимся здесь к встрече. Девочки!
Строем входят фрейлины.
Позвольте, принцесса, представить вам фрейлин. Они вам очень рады.
Принцесса. И я очень рада. Мне здесь так одиноко, а почти все вы так же молоды, как я. Вы мне действительно рады?
Первая фрейлина. Примите рапорт, ваше высочество.
Принцесса. Что?
Первая фрейлина. Ваше высочество! За время моего дежурства никаких происшествий не случилось. Налицо четыре фрейлины. Одна в околотке. Одна в наряде. Две в истерике по случаю предстоящего бракосочетания. (Козыряет.)
Принцесса. Вы разве солдат, фрейлина?
Первая фрейлина. Никак нет, я генерал. Пройдите во дворец, принцесса. Девочки! Слушай мою команду! Ша-го-ом арш!
Идут.
Принцесса. Это ужасно!
Скрываются в дверях.
Первый министр. Эй, вы там! Введите солдат. Я иду за толпой. (Уходит.)
Входят солдаты с офицером.
Офицер. Предчувствуя встречу с королем, от волнения ослабей!
Солдаты приседают.
Вприсядку — арш!
Солдаты идут вприсядку.
Ле-вей! Пра-вей! К сте-е-не! Смирно!
Входит толпа. Ее ведет за загородку первый министр.
Первый министр (толпе). Хоть я и знаю, что вы самые верноподданные, но напоминаю вам: во дворце его величества рот открывать можно только для того, чтобы крикнуть «ура» или исполнить гимн. Поняли?
Толпа. Поняли.
Первый министр. Плохо поняли. Вы уже в королевском дворце. Как же вы вместо «ура» говорите что-то другое?
Толпа (сокрушенно). Ура.
Первый министр. Ведь король! Поймите: король — и вдруг так близко от вас. Он мудрый, он особенный! Не такой, как другие люди. И этакое чудо природы — вдруг в двух шагах от вас. Удивительно! А?
Толпа (благоговейно). Ура.
Первый министр. Стойте молча, пока король не появится. Пойте гимн и кричите «ура», пока король не скажет «вольно». После этого молчите. Только когда по знаку его превосходительства закричит королевская гвардия, кричите и вы. Поняли?
Толпа (рассудительно). Ура.
Приближающийся крик: «Король идет! Король идет! Король идет!» Входит король со свитой.
Офицер (командует). При виде короля от восторга в обморок — шлеп!
Солдаты падают.
Первый министр (толпе). Пой гимн!
Толпа. Вот так король, ну и король, фу-ты, ну-ты, что за король! Ура-а! Вот так король, ну и король, фу-ты, ну-ты, что за король! Ура-а!
Король. Вольно!
Толпа замолкает.
Офицер. В себя прий-ди!
Солдаты подымаются.
Король. Ну где же она? Ну что это! Какая тоска! Мне хочется поскорей позавтракать, а тут эта... полукровная. Где же она? Надо ее скорее спровадить.
Первый министр. Идет, ваше величество.
Выходит принцесса с фрейлинами.
Офицер (командует). При виде молодой красавицы принцессы жизнерадостно пры-гай!
Солдаты прыгают. С момента появления принцессы король начинает вести себя загадочно. Его лицо выражает растерянность. Он говорит глухо, как бы загипнотизированный. Смотрит на принцессу, нагнув голову, как бык. Принцесса всходит на возвышение.
Офицер (командует). Успо-койсь!
Солдаты останавливаются.
Король (сомнамбулически, горловым тенором). Здравствуйте, принцесса.
Принцесса. Иди ты к чертовой бабушке.
Некоторое время король глядит на принцессу, как бы стараясь вникнуть в смысл ее слов. Затем, странно улыбнувшись, разворачивает приветствие и откашливается.
Офицер (командует). От внимания обалдей!
Король (тем же тоном). Принцесса. Я счастлив, что вы как солнце взошли на мой трон. Свет вашей красоты озарил все вокруг.
Принцесса. Заткнись, дырявый мешок.
Король (так же). Я счастлив, принцесса, что вы оценили меня по достоинству.
Принцесса. Осел.
Король (так же). Вы так хорошо меня поняли, принцесса, что я могу сказать только одно: вы так умны, как и прекрасны.
Принцесса. Дурак паршивый. Баран.
Король. Я чувствую, что мы любим друг друга, принцесса, позвольте вас поцеловать. (Делает шаг вперед.)
Принцесса. Пошел вон, сукин сын!
Пушечная пальба. Ликующее «ура». Принцесса сходит с возвышения. Король странной походкой, не сгибая колен, идет на авансцену. Его окружают фрейлины. Первый министр поддерживает его за локоть.
Первая фрейлина. Ваше величество! Разрешите ущипнуть дерзкую?
Первый министр. Ваше величество, я доктора позову.
Король (с трудом). Нет, не доктора... Нет... (Кричит.) Ткачей!
Первый министр. Они здесь, ваше величество.
Король (кричит). Немедленно сшить мне свадебный наряд!
Первая фрейлина. Но вы слышали, ваше величество, как она нарушала дисциплину?
Король. Нет, не слышал! Я только видел! Я влюбился! Она чудная! Женюсь! Сейчас же женюсь! Как вы смеете удивленно смотреть? Да мне плевать на ее происхождение! Я все законы переменю — она хорошенькая! Нет! Запиши! Я жалую ей немедленно самое-самое благородное происхождение, самое чистокровное! (Ревет.) Я женюсь, хотя бы весь свет был против меня!
Занавес
Коридор дворца. Дверь в комнату ткачей. Принцесса стоит, прижавшись к стене. Она очень грустна. За стеной гремит барабан.
Принцесса. Это очень тяжело — жить в чужой стране. Здесь все это... ну как его... мили... милитаризовано... Все под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно. И кроме того, эти ужасные, освященные веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить. За обедом подают котлеты, потом желе из апельсинов, потом суп. Так установлено с девятого века. Цветы в саду пудрят. Кошек бреют, оставляя только бакенбарды и кисточку на хвосте. И все это нельзя нарушить — иначе погибнет государство. Я была бы очень терпелива, если бы Генрих был со мной. Но Генрих пропал, пропал Генрих! Как мне его найти, когда фрейлины ходят следом за мной строем! Только и жизнь, когда их уводят на учение... Очень трудно было передергать всех бородачей. Поймаешь бородача в коридоре, дернешь — но борода сидит как пришитая, бородач визжит — никакой радости. Говорят, новые ткачи бородатые, а фрейлины как раз маршируют на площади, готовятся к свадебному параду. Ткачи работают здесь. Войти, дернуть? Ах, как страшно! А вдруг и здесь Генриха нет! Вдруг его поймали и по традиции восьмого века под барабан отрубили ему на площади голову! Нет, чувствую я, чувствую — придется мне этого короля зарезать, а это так противно! Пойду к ткачам. Надену перчатки. У меня мозоли на пальцах от всех этих бород. (Делает шаг к двери, но в коридор входят фрейлины строем.)
Первая фрейлина. Разрешите доложить, ваше высочество?
Принцесса. Кру-у-гом!
Фрейлины поворачиваются.
Арш!
Фрейлины уходят. Скрываются. Принцесса делает шаг к двери. Фрейлины возвращаются.
Первая фрейлина. Подвенечный наряд...
Принцесса. Круго-ом — арш!
Фрейлины делают несколько шагов, возвращаются.
Первая фрейлина. Готов, ваше высочество.
Принцесса. Круго-о-ом — арш!
Фрейлины поворачиваются, идут. Им навстречу король и первый министр.
Первая фрейлина. Сми-ирно!
Король. А-а, душечки. Ах! Она. И совершенно такая же, как я ее видел во сне, только гораздо более сердитая. Принцесса! Душечка. Влюбленный в вас не может не любить вас.
Принцесса. Катитесь к дьяволу. (Убегает, сопровождаемая фрейлинами.)
Король (хохочет). Совершенно изнервничалась. Я ее так понимаю. Я тоже совершенно изныл от нетерпения. Ничего. Завтра свадьба. Сейчас я увижу эту замечательную ткань. (Идет к двери и останавливается.)
Первый министр. Ваше величество, вы шли, как всегда, правильно. Сюда, сюда.
Король. Да погоди ты...
Первый министр. Ткачи-то, простите за грубость, именно здесь и работают.
Король. Знаю, знаю. (Выходит на авансцену.) Да... Ткань-то особенная... Конечно, мне нечего беспокоиться. Во-первых, я умен. Во-вторых, ни на какое другое место, кроме королевского, я совершенно не годен. Мне и на королевском месте вечно чего-то не хватает, я всегда сержусь, а на любом другом я был бы просто страшен. И все-таки... Лучше бы сначала к ткачам пошел кто-нибудь другой. Вот первый министр. Старик честный, умный, но все-таки глупей меня. Если он увидит ткань, то я и подавно. Министр! Подите сюда!
Первый министр. Я здесь, ваше величество.
Король. Я вспомнил, что мне еще надо сбегать в сокровищницу выбрать невесте бриллианты. Ступайте посмотрите эту ткань, а потом доложите мне.
Первый министр. Ваше величество, простите за грубость...
Король. Не прощу. Ступайте! Живо! (Убегает.)
Первый министр. Да-а. Все это ничего... Однако... (Кричит.) Министр нежных чувств!
Входит министр нежных чувств.
Министр нежных чувств. Здравствуйте.
Первый министр. Здравствуйте. Вот что — меня ждут в канцелярии. Ступайте к ткачам и доложите мне, что у них и как. (В сторону.) Если этот дурак увидит ткань, то я и подавно...
Министр. Но, господин первый министр, я должен пойти сейчас в казарму к фрейлинам и уговорить их не плакать на завтрашней свадьбе.
Первый министр. Успеете. Ступайте к ткачам. Живо! (Убегает.)
Министр. Да-а. Я, конечно... Однако... (Кричит.) Придворный поэт!
Входит придворный поэт.
Ступайте к ткачам и доложите, что у них и как. (В сторону.) Если этот дурак увидит ткань, то я и подавно.
Придворный поэт. Но я, ваше превосходительство, кончаю стихи на выезд принцессы из своего королевства в нашу родную страну.
Министр. Кому это теперь интересно? Принцесса уже две недели как приехала. Ступайте. Живо! (Убегает.)
Придворный поэт. Я, конечно, не дурак... Но... Э, была не была! В крайнем случае совру! Впервой ли мне! (Стучит в дверь.)
Занавес
Комната ткачей. Два больших ручных ткацких станка сдвинуты к стене. Две большие рамы стоят посреди комнаты. Рамы пустые. Большой стол. На столе — ножницы, подушечка с золотыми булавками, складной аршин.
Христиан. Генрих! Генрих, будь веселей! У нас тончайший шелк, который нам дали для тканья, вот он в мешке. Я сотку из него чудесное платье для твоей невесты. А в этой сумке золото. Мы поедем домой на самых лучших конях. Веселей, Генрих!
Генрих. Я очень веселый. Я молчу потому, что думаю.
Христиан. О чем?
Генрих. Как я с Генриеттой вечером буду гулять у реки, что возле нашего дома.
Стук в дверь. Христиан хватает ножницы, наклоняется над столом и делает вид, что режет. Генрих рисует мелком по столу.
Христиан. Войдите.
Входит придворный поэт.
Придворный поэт. Здравствуйте, придворные ткачи.
Христиан (не оставляя работу). Здравствуйте, придворный поэт.
Придворный поэт. Вот что, ткачи, — меня прислали с очень важным поручением. Я должен посмотреть и описать вашу ткань.
Христиан. Пожалуйста, господин поэт. Генрих, как ты думаешь, цветы роз нам поставить кверху листьями или кверху лепестками?
Генрих (прищуриваясь). Да. Пожалуй, да. Пожалуй, лепестками. На лепестках шелк отливает красивее. Король дышит, а лепестки шевелятся, как живые.
Придворный поэт. Я жду, ткачи!
Христиан. Чего именно, господин поэт?
Придворный поэт. То есть как чего именно? Жду, чтобы вы мне показали ткань, сделанную вами для костюма короля.
Генрих и Христиан бросили работу. Они смотрят на придворного поэта с крайним изумлением.
(Пугается.) Ну нечего, нечего! Слышите вы? Зачем таращите глаза? Если я в чем ошибся — укажите на мою ошибку, а сбивать меня с толку ни к чему! У меня работа нервная! Меня надо беречь!
Христиан. Но мы крайне поражены, господин поэт!
Придворный поэт. Чем? Сейчас говорите, чем?
Христиан. Но ткани перед вами. Вот на этих двух рамах шелка натянуты для просушки. Вот они грудой лежат на столе. Какой цвет, какой рисунок!
Придворный поэт (откашливается). Конечно, лежат. Вон они лежат. Такая груда. (Оправляется.) Но я приказывал вам показать мне шелк. Показать с объяснениями: что пойдет на камзол, что на плащ, что на кафтан.
Христиан. Пожалуйста, господин поэт. На этой раме — шелк трех сортов. (Поэт записывает в книжечку.) Один, тот, что украшен розами, пойдет на камзол короля. Это будет очень красиво. Король дышит, а лепестки шевелятся, как живые. На этом среднем — знаки королевского герба. Это на плащ. На этом мелкие незабудки — на панталоны короля. Чисто белый шелк этой рамы пойдет на королевское белье и на чулки. Этот атлас — на обшивку королевских туфель. На столе — отрезы всех сортов.
Придворный поэт. А скажите, мне интересно, как вы на вашем простом языке называете цвет этого первого куска? С розами.
Христиан. На нашем простом языке фон этого куска называется зеленым. А на вашем?
Придворный поэт. Зеленым.
Генрих. Какой веселый цвет — правда, господин поэт?
Придворный поэт. Да. Ха-ха-ха! Очень веселый! Да. Спасибо, ткачи! Вы знаете — во всем дворце только и разговору, что о вашей изумительной ткани. Каждый так и дрожит от желания убедиться в глупости другого. Сейчас придет сюда министр нежных чувств. До свидания, ткачи.
Христиан и Генрих. До свидания, придворный поэт.
Поэт уходит.
Генрих. Ну, дело теперь идет на лад, Христиан.
Христиан. Теперь я заставлю прыгать министра нежных чувств, Генрих.
Генрих. Как прыгать, Христиан?
Христиан. Как мячик, Генрих.
Генрих. И ты думаешь, он послушается, Христиан?
Христиан. Я просто уверен в этом, Генрих.
Стук в дверь. Входит министр нежных чувств. В руках у него листки из записной книжки поэта. Самоуверенно идет к первой раме.
Министр нежных чувств. Какие дивные розы!
Христиан (дико вскрикивает). А!
Министр (подпрыгнув). В чем дело?
Христиан. Простите, господин министр, но разве вы не видите? (Показывает ему под ноги.)
Министр. Что я не вижу? Какого черта я тут должен увидеть?
Христиан. Вы стоите на шелке, из которого мы хотели кроить на полу камзол.
Министр. Ах, вижу, вижу! (Шагает в сторону.)
Генрих. Ах! Вы топчете королевский плащ!
Министр. Ах, проклятая рассеянность! (Прыгает далеко вправо.)
Христиан. А! Белье короля!
Министр прыгает далеко влево.
Генрих. А! Чулки короля!
Министр делает гигантский прыжок к двери.
Христиан. А! Башмаки короля!
Министр выпрыгивает в дверь. Просовывает голову в комнату.
Министр (из-за двери). Ах, какая прекрасная работа! Мы, министры, по должности своей обязаны держать головы кверху. Поэтому то, что внизу, на полу, я с непривычки плохо вижу. Но то, что в раме, то, что на столе — розы, гербы, незабудки, — красота, красота! Продолжайте, господа ткачи, продолжайте. Сейчас к вам придет первый министр. (Уходит, закрыв дверь.)
Христиан. Кто был прав, Генрих?
Генрих. Ты был прав, Христиан.
Христиан. А первого министра я назову в глаза дураком, Генрих.
Генрих. Прямо в глаза, Христиан?
Христиан. Прямо в глаза, Генрих.
Первый министр открывает дверь, просовывает голову. Христиан, как бы не замечая его, идет за раму.
Первый министр. Эй, ткачи! Вы бы прибрали на полу. Такая дорогая ткань — валяется в пыли. Ай, ай, ай! Сейчас король сюда идет!
Генрих. Слушаю, ваше превосходительство. (Делает вид, что убирает и складывает ткань на столы.)
Первый министр входит. Осторожно становится у дверей. Христиан, отойдя за раму, достает из кармана бутылку. Пьет.
Первый министр. Эй ты, наглец, как ты смеешь пить водку за работой?
Христиан. Что это за дурак там орет?
Первый министр. А! Да ты ослеп, что ли? Это я, первый министр!
Христиан. Простите, ваше превосходительство, я из-за тканей вас не вижу, а голоса не узнал. А как вы меня увидели — вот что непонятно!
Первый министр. А я... по запаху. Не люблю эту водку проклятую. Я ее за версту чую.
Христиан выходит из-за рамы.
Христиан. Да разве это водка, — это вода, ваше превосходительство.
Первый министр. Что ты суешь в нос мне свою скверную фляжку! Стань на место! Сейчас король придет! (Уходит.)
Из-за кулис слышно пение: король идет и весело поет.
Король (за кулисами). Сейчас приду и погляжу, сейчас приду и погляжу, тру-ля-ля. Тру-ля-ля!
Весело входит в комнату. За ним придворные.
Тру-ля-ля, тру-ля-ля! (Упавшим голосом.) Тру-ля-ля!
Пауза.
(С неопределенной улыбкой делает чрезвычайно широкий жест рукой.) Ну! Ну, как? А?
Придворные. Замечательно, чудно, какая ткань!
Министр. Ткань роскошна и благородна, ваше величество!
Придворные. Вот именно! Как похоже! Роскошна и благородна!
Король (первому министру). А ты что скажешь, честный старик? А?
Король подавлен, но бодрится. Говорит с первым министром, а глядит на стол и рамы, видимо, надеясь наконец увидеть чудесную ткань. На лице все та же застывшая улыбка.
Первый министр. Ваше величество, на этот раз я скажу вам такую чистую правду, какой свет не видал. Может, вы удивитесь, ваше величество, может, я поражу вас, но я скажу!
Король. Так-так.
Первый министр. Вы простите меня, но подчас хочется быть действительно прямым. Никакой ткани, ваше величество, вы нигде не найдете, подобной этой. Это и пышно, и красочно.
Придворные. Ах как верно! Пышно и красочно. Очень точно сказано.
Король. Да, молодцы ткачи. Я вижу, у вас того... все уже довольно готово?..
Христиан. Да, ваше величество. Надеюсь, ваше величество не осудит нас за цвет этих роз?
Король. Нет, не осужу. Да, не осужу.
Христиан. Мы решили, что красные розы в достаточном количестве каждый видит на кустах.
Король. На кустах видит. Да. Прекрасно, прекрасно.
Христиан. Поэтому на шелку мы их сделали сире... (Кашляет.) сире... (Кашляет.)
Придворные. Сиреневыми, как остроумно! Как оригинально — сиреневыми! Роскошно и благородно.
Христиан. Серебряными, господа придворные.
Пауза.
Министр. Браво, браво! (Аплодирует, придворные присоединяются.)
Король. Я только что хотел поблагодарить вас за то, что серебряными, это мой любимый цвет. Буквально только что. Выражаю вам мою королевскую благодарность.
Христиан. А как вы находите, ваше величество, фасон этого камзола — не слишком смел?
Король. Да, не слишком. Нет. Довольно разговаривать, давайте примерять. Мне еще надо сделать очень много дел.
Христиан. Я попрошу господина министра нежных чувств подержать камзол короля.
Министр. Я не знаю, достоин ли я?
Король. Достоин. Да. Ну-с. (Бодрится.) Давайте ему этот красивый камзол... Разденьте меня, первый министр. (Раздевается.)
Христиан. Ах!
Министр (подпрыгивает, глядя под ноги). Что такое?
Христиан. Как вы держите камзол, господин министр?
Министр. Как святыню... Что?
Христиан. Но вы держите его вверх ногами.
Министр. Залюбовался на рисунок. (Вертит в руках несуществующий камзол.)
Христиан. Не будет ли так добр господин первый министр подержать панталоны короля?
Первый министр. Я, дружок, из канцелярии, у меня руки в чернилах. (Одному из придворных.) Возьмите, барон!
Первый придворный. Я забыл очки, ваше превосходительство. Вот маркиз...
Второй придворный. Я слишком взволнован, у меня дрожат руки. Вот граф...
Третий придворный. У нас в семье плохая примета держать в руках королевские панталоны...
Король. В чем там дело? Одевайте меня скорее. Я спешу.
Христиан. Слушаю, ваше величество. Генрих, сюда. Ножку, ваше величество. Левей! Правей! Я боюсь, что господа придворные одели бы вас более ловко. Мы смущаемся перед таким великим королем. Вот, панталоны надеты. Господин министр нежных чувств, камзол. Простите, но вы держите его спиной. Ах! Вы его уронили! Позвольте, тогда мы сами. Генрих, плащ. Все. Прелесть этой ткани — ее легкость. Она совершенно не чувствуется на плечах. Белье будет готово к утру.
Король. В плечах жмет. (Поворачивается перед зеркалом.) Плащ длинноват. Но, в общем, костюм мне идет.
Первый министр. Ваше величество, простите за грубость. Вы вообще красавец, а в этом костюме — вдвойне.
Король. Да? Ну, снимайте.
Ткачи раздевают короля и одевают его в костюм.
Спасибо, ткачи. Молодцы. (Идет к двери.)
Придворные. Молодцы, ткачи! Браво! Роскошно и благородно! Пышно и красочно! (Хлопают ткачей по плечу.) Ну, теперь мы вас не отпустим. Вы всех нас оденете!
Король (останавливается в дверях). Просите чего хотите. Я доволен.
Христиан. Разрешите нам сопровождать вас, ваше величество, в свадебном шествии. Это будет нам лучшая награда.
Король. Разрешаю. (Уходит с придворными.)
Генрих и Христиан (поют)
Мы сильнее всех придворных,
Мы смелей проныр проворных.
Вы боитесь за места —
Значит, совесть нечиста.
Мы не боимся ничего.
Мы недаром долго ткали,
Наши ткани крепче стали,
Крепче стали поразят
И свиней, и поросят.
Мы не боимся ничего.
Если мы врага повалим,
Мы себя потом похвалим.
Если враг не по плечу,
Попадем мы к палачу.
Мы не боимся ничего.
Занавес опускается на несколько секунд. Подымается. Та же комната утром. За окнами слышен шум толпы. Короля одевают за ширмами. Первый министр стоит на авансцене.
Первый министр. Зачем я в первые министры пошел? Зачем? Мало ли других должностей? Я чувствую — худо кончится сегодняшнее дело. Дураки увидят короля голым. Это ужасно! Это ужасно! Вся наша национальная система, все традиции держатся на непоколебимых дураках. Что будет, если они дрогнут при виде нагого государя? Поколеблются устои, затрещат стены, дым пойдет над государством! Нет, нельзя выпускать короля голым. Пышность — великая опора трона! Был у меня друг, гвардейский полковник. Вышел он в отставку, явился ко мне без мундира. И вдруг я вижу, что он не полковник, а дурак! Ужас! С блеском мундира исчез престиж, исчезло очарование. Нет! Пойду и прямо скажу государю: нельзя выходить! Нет! Нельзя!
Король. Честный старик!
Первый министр (бежит). Грубо говоря, вот я.
Король. Идет мне это белье?
Первый министр. Говоря в лоб, это красота.
Король. Спасибо. Ступай!
Первый министр (снова на авансцене). Нет! Не могу! Ничего не могу сказать, язык не поворачивается! Отвык за тридцать лет службы. Или сказать? Или не сказать? Что будет! Что будет!
Занавес
Площадь. На переднем плане — возвышение, крытое коврами. От возвышения по обе стороны — устланные коврами дороги. Левая дорога ведет к воротам королевского замка. Правая скрывается за кулисами. Загородка, украшенная роскошными тканями, отделяет от дороги и возвышения толпу. Толпа поет, шумит, свистит. Когда шум затихает, слышны отдельные разговоры.
Первая дама. Ах, меня так волнует новое платье короля! У меня от волнения вчера два раза был разрыв сердца!
Вторая дама. А я так волновалась, что мой муж упал в обморок.
Нищий. Помогите! Караул!
Голоса. Что такое? Что случилось?
Нищий. У меня украли кошелек!
Голос. Но там, наверное, были гроши?
Нищий. Гроши! Наглец! У самого искусного, старого, опытного нищего — гроши! Там было десять тысяч талеров! Ах! Вот он, кошелек, за подкладкой! Слава богу! Подайте, Христа ради.
Бритый господин. А вдруг король-отец опоздает?
Господин с бородой. Неужели вы не слышали пушек? Король-отец уже приехал. Он и принцесса-невеста придут на площадь из гавани. Король-отец ехал морем. Его в карете укачивает.
Бритый господин. А в море нет?
Господин с бородой. В море не так обидно.
Пекарь с женой. Позвольте, господа, позвольте! Вам поглазеть, а мы по делу!
Голоса. У всех одинаковые дела!
Пекарь. Нет, не у всех! Пятнадцать лет мы спорим с женой. Она говорит, что я дурак, а я говорю, что она. Сегодня наконец наш спор разрешит королевское платье. Пропустите!
Голоса. Не пропустим! Мы все с женами, мы все спорим, мы все по делу!
Человек с ребенком на плечах. Дорогу ребенку! Дорогу ребенку! Ему шесть лет, а он умеет читать, писать и знает таблицу умножения. За это я обещал ему показать короля. Мальчик, сколько семью восемь?
Мальчик. Пятьдесят шесть.
Человек. Слышите? Дорогу ребенку, дорогу моему умному сыну! А сколько будет шестью восемь?
Мальчик. Сорок восемь.
Человек. Слышите, господа? А ему всего шесть лет. Дорогу умному мальчику, дорогу моему сыну!
Рассеянный человек. Я забыл дома очки, и теперь мне не увидеть короля. Проклятая близорукость!
Карманник. Я могу вас очень легко вылечить от близорукости.
Рассеянный. Ну! Каким образом?
Карманник. Массажем. И сейчас же, здесь.
Рассеянный. Ах, пожалуйста. Мне жена велела посмотреть и все ей подробно описать, а я вот забыл очки.
Карманник. Откройте рот, закройте глаза и громко считайте до двадцати.
Рассеянный считает вслух, не закрывая рта. Карманник крадет у него часы, кошелек, бумажник и скрывается в толпе.
Рассеянный (кончив счет). Где же он? Он убежал! А я стал видеть еще хуже. Я не вижу моих часов, моего бумажника, моего кошелька!
Человек. Дорогу моему мальчику! Дорогу моему умному сыну! Сколько будет шестью шесть?
Мальчик. Тридцать шесть.
Человек. Вы слышите? Дорогу моему сыну! Дорогу гениальному ребенку!
Слышен бой барабанов. В толпе движение. Лезут на столбы, встают на тумбы, на плечи друг другу.
Голоса.
— Идет! Идет!
— Вон он!
— Красивый!
— И одет красиво!
— Вы раздавили мне часы!
— Вы сели мне на шею!
— Можете в собственных экипажах ездить, если вам тут тесно!
— А еще в шлеме!
— А еще в очках!
Показываются войска.
Генерал (командует). Толпу, ожидающую короля, от ограды оттесни!
Солдаты (хором). Пошли вон. Пошли вон. Пошли вон. Пошли вон. (Оттесняют толпу.)
Генерал. К толпе спи-и-иной!
Солдаты поворачиваются спиной к толпе, лицом к возвышению. Гремят трубы. Герольды шагают по дороге.
Герольды. Шапки долой, шапки долой, шапки долой перед его величеством!
Уходят во дворец. Из-за кулис справа выходит пышно одетый король-отец с принцессой в подвенечном наряде. Они поднимаются на возвышение. Толпа затихает.
Принцесса. Отец, ну хоть раз в жизни поверь мне. Я тебе даю честное слово: жених — идиот!
Король-отец. Король не может быть идиотом, дочка. Король всегда мудр.
Принцесса. Но он толстый!
Король-отец. Дочка, король не может быть толстым. Это называется «величавый».
Принцесса. Он глухой, по-моему! Я ругаюсь, а он не слышит и ржет.
Король-отец. Король не может ржать. Это он милостиво улыбается. Что ты ко мне пристаешь? Что ты смотришь жалобными глазами? Я ничего не могу сделать! Отвернись! Вот я тебе котелок привез. Ведь не целый же день будет с тобою король. Ты послушаешь музыку, колокольчики. Когда никого не будет близко, можешь даже послушать песню. Нельзя же принцессе выходить замуж за свинопаса! Нельзя!
Принцесса. Он не свинопас, а Генрих!
Король-отец. Все равно! Не будь дурочкой, не подрывай уважения к королевской власти. Иначе соседние короли будут над тобой милостиво улыбаться.
Принцесса. Ты тиран!
Король-отец. Ничего подобного. Вон — смотри. Бежит министр нежных чувств. Развеселись, дочка. Смотри, какой он смешной!
Министр нежных чувств. Ваше величество и ваше высочество! Мой государь сейчас выйдет. Они изволят гоняться с кинжалом за вторым камергером, который усмехнулся, увидя новое платье нашего всемилостивейшего повелителя. Как только наглец будет наказан — государь придет.
Трубят трубы.
Камергер наказан!
Выходят герольды.
Герольды. Шапки долой, шапки долой, шапки долой перед его величеством!
Из дворца выходят трубачи, за ними строем фрейлины, за фрейлинами придворные в расшитых мундирах. За ними первый министр.
Первый министр. Король идет! Король идет! Король идет!
Оглядывается. Короля нет.
Отставить! (Бежит во дворец. Возвращается. Королю-отцу.) Сейчас! Государь задержался, грубо говоря, у зеркала. (Кричит.) Король идет! Король идет! Король идет!
Оглядывается. Короля нет. Бежит во дворец. Возвращается.
(Королю-отцу.) Несут, несут! (Громко.) Король идет! Король идет! Король идет!
Выносят портшез с королем. Король, милостиво улыбаясь, смотрит из окна. Портшез останавливается. Толпа кричит «ура». Солдаты падают ниц. Дверца портшеза открывается. Оттуда выскакивает король. Он совершенно гол. Приветственные крики разом обрываются.
Принцесса. Ах! (Отворачивается.)
Генерал. В себя прий-ди!
Солдаты встают, взглядывают на короля и снова валятся ниц в ужасе.
В себя прий-ди!
Солдаты с трудом выпрямляются.
Отвер-нись!
Солдаты отворачиваются. Толпа молчит. Король медленно, самодовольно улыбаясь, не сводя глаз с принцессы, двигается к возвышению. Подходит к принцессе.
Король (галантно). Даже самая пышная одежда не может скрыть пламени, пылающего в моем сердце.
Принцесса. Папа. Теперь-то ты видишь, что он идиот?
Король. Здравствуйте, кузен!
Король-отец. Здравствуйте, кузен. (Шепотом.) Что вы делаете, кузен? Зачем вы появляетесь перед подданными в таком виде?
Король (шепотом). Что? Значит, и вы тоже? Ха-ха-ха!
Король-отец. Что я тоже?
Король. Либо не на месте, либо дурак! Тот, кто не видит эту ткань, либо не на месте, либо дурак!
Король-отец. Дурак тот, кто видит эту ткань, бессовестный!
Король. Это кто же бессовестный?
Король-отец. Тише говорите! А то чернь услышит нас. Говорите тише и улыбайтесь. Вы бессовестный!
Король (принужденно улыбаясь. Тихо). Я?
Король-отец. Да!
Король (некоторое время молчит, полный негодования. Потом упавшим голосом спрашивает.) Почему?
Король-отец (шипит злобно, не переставая улыбаться). Потому что вылез на площадь, полную народа, без штанов!
Король (хлопает себя по ноге). А это что?
Король-отец. Нога!
Король. Нога?
Король-отец. Да!
Король. Нет.
Король-отец. Голая нога!
Король. Зачем же врать-то? Даю честное королевское слово, что я одет как картинка!
Король-отец. Голый, голый, голый!
Король. Ну что это, ну какая гадость! Ну зачем это! Придворные! Я одет?
Придворные. Пышно и красочно! Роскошно и благородно!
Король. Съел? Первый министр! Я одет?
Первый министр (обычным тоном). Простите за грубость, ваше величество. (Свирепо.) Ты голый, старый дурак! Понимаешь? Голый, голый, голый!
Король издает странный вопль, похожий на икание. Вопль этот полон крайнего изумления.
Ты посмотри на народ! На народ посмотри! Они задумались. Задумались, несчастный шут! Традиции трещат! Дым идет над государством!
Король издает тот же вопль.
Молчи, скважина! Генерал! Сюда!
Генерал рысью бежит на возвышение.
Войска надежны? Они защитят короля в случае чего? Слышите, как народ безмолвствует?
Генерал. Погода подвела, господин первый министр!
Король. А?
Генерал. Погода, ваше величество. С утра хмурилась, и многие из толпы на всякий случай взяли зонтики...
Король. Зонтики?
Генерал. Да, ваше величество. Они вооружены зонтиками. Будь толпа безоружна, а тут зонтики.
Король. Зонтики?
Генерал. Если пошло начистоту — не ручаюсь и за солдат. Отступят! (Шепотом.) Они у меня разложенные!
Король издает тот же вопль, похожий на икание.
Я сам удивляюсь, ваше величество. Книг нет, листовок нет, агитаторов нет, дисциплина роскошная, а они у меня с каждым днем все больше разлагаются. Пробовал командовать — разлагаться прекра-ати! Не берет!
Министр нежных чувств. Ну я не знаю, ну так нельзя, я сам тоже недоволен, я пойду туда, к народу!
Первый министр. Молчать!
Министр нежных чувств. Надо создать Временный комитет безопасности придворных.
Первый министр. Молчать! Нельзя терять времени! Надо толпу ошеломить наглостью. Надо как ни в чем не бывало продолжать брачную церемонию!
Принцесса. Я...
Первый министр (с поклоном). Молчать!
Король-отец. Он прав! Давай, давай!
Министр нежных чувств. У меня фрейлины милитаризованные. Они защитят наш комитет.
Первый министр. Ерунда твои фрейлины! Бери принцессу за руку, король. (Машет герольдам.)
Герольды. Тишина! Тишина! Тишина!
Пауза.
Мальчик. Папа, а ведь он голый!
Молчание и взрыв криков.
Министр нежных чувств (бежит во дворец и кричит на ходу). У меня мать кузнец, отец прачка! Долой самодержавие!
Мальчик. И голый, и толстый!
Крики.
— Слышите, что говорит ребенок? Он не может быть не на своем месте!
— Он не служащий!
— Он умный, он знает таблицу умножения!
— Король голый!
— На животе бородавка, а налоги берет!
— Живот арбузом, а говорит — повинуйся!
— Прыщик! Вон прыщик у него!
— А туда же, стерилизует!
Король. Молчать! Я нарочно. Да. Я все нарочно. Я повелеваю: отныне все должны венчаться голыми. Вот!
Свист.
Дураки паршивые!
Свист. Король мчится во дворец. Первый министр, а за ним все придворные мчатся следом. На возвышении король-отец и принцесса.
Король-отец. Бежим! Смотри, какие глаза у этих людей за загородкой! Они видели короля голым. Они и меня раздевают глазами! Они сейчас бросятся на меня!
Генрих и Христиан (прыгают на возвышение, кричат). У-у-у!
Король-отец. Ах, началось! (Подобрав мантию, бежит по дороге направо.)
Принцесса. Генрих!
Генрих. Генриетта!
Христиан (толпе). Дорогие мои! Вы пришли на праздник, а жених сбежал. Но праздник все-таки состоялся! Разве не праздник? Молодая девушка встретила наконец своего милого Генриха! Хотели отдать ее за старика, но сила любви разбила все препятствия. Мы приветствуем ваш справедливый гнев против этих мрачных стен. Приветствуйте и вы нас, приветствуйте любовь, дружбу, смех, радость!
Принцесса
Генрих, славный и кудрявый,
Генрих, милый, дорогой,
Левой-правой, левой-правой
Отведет меня домой.
Толпа
Пусть ликует вся земля,
Мы прогнали короля!
Пусть ликует вся земля,
Мы прогнали короля!
Пляшут.
Генрих
У кого рассудок здравый,
Тот примчится, молодец,
Левой-правой, левой-правой
Прямо к счастью наконец!
Все
Пусть ликует вся земля,
Мы прогнали короля!
Пусть ликует вся земля,
Мы прогнали короля!
Занавес
1934 год
Клад. Пьеса в 3-х действиях
Действующие лица
Грозный Иван Иванович — сторож в заповеднике.
Суворов — студент-геолог.
Мурзиков, Орлов, Птаха — школьники, юные разведчики народного хозяйства.
Дорошенко — председательница колхоза.
Али-бек богатырь — пастух.
Действие первое
Пропасть. На одной стороне пропасти — густые кусты. На другой — деревья. Среди деревьев идет Иван Иванович Грозный.
Грозный (останавливается. Разглядывает деревья у края пропасти). Ну, здравствуй. Ну, что... Стоишь? Это вижу. Ветками шелестишь? Это слышу. Две недели у тебя не был — какие мне можешь новости рассказать?.. Так... Новости есть, но все известные. Понятно... чесался об тебя медведь. Который? А, вижу... И когти он тут почистил. Это Вислоух... Это я знал, что он будет в наших местах не нынче-завтра. Дальше?.. Ничего не скажешь, что дальше-то? Ничего... Ну, тогда посидим, покурим. (Садится, заглядывает в пропасть.) Здорово, Старое Русло, здравствуй. Давно я на дне не бывал, полгода. Новости у тебя какие? Неизвестно, не видать дна. Ручей шумит — это я слышу, туман ползет — это я вижу, а кто там ходил, кто бегал — не узнать. Глубоко. Вот... Пятьдесят лет я в лесу. Все мне понятно. Куда птица летит, куда зверь бежит, куда змея ползет. А разговора птичьего, звериного не понимаю. Это обидно, пятьдесят лет в лесу, однако не понимаю. Вон — кричит птица на той стороне, а что она кричит?.. Хочет она спросить меня? Или рассказать что хочет? Ничего не понятно. Ишь ты, старается. Может, молодая какая, летает худо, от своих отбилась. Может, глядит на меня, тоскует, кричит по-своему: дед, где дорога?
Голос. Дед, где дорога?
Грозный. Это еще чего? Кто спрашивает?
Голос. Это я, Птаха.
Грозный (откашливается). Гм... Кха... Спокойно, Иван Иванович. Чего не бывает, того не бывает, а что бывает, то и есть. Что за птаха?.. Отвечай спокойно.
Голос. Я от своих отбилась, не знаю, как дорогу найти.
Грозный. Гм... Видите как... Спокойно, Иван Иванович Грозный... Чего не бывает, того...
Голос. Как мне к тебе пройти?
Грозный. Зачем?
Голос. Как это зачем? Я же тебе говорю — от своих отбилась. Третий день ничего не ем, кроме ягод.
Грозный. Ягод?
Голос. Ну да. Есть хочется. Во сне даже сегодня два раза видела, что молоко с хлебом ем. Очень есть хочется, молока.
Грозный. Молока?
Голос. Ну да.
Грозный. Птичьего?
Голос. Да что ты, дед, путаешь?
Грозный. Путаю?
Голос. Ну да, путаешь. Я с голода пропадаю, а он путает.
Грозный. В остатный раз тебе говорю — ты кто?
Голос. Птаха.
Грозный. Птаха? (Топает ногами.) Покажись тогда. Вылазь на свет, если ты птаха. Я еще, брат, не путаю, я еще кремень-старик. Я тебя враз из карабина уложу, коли не покажешься. Ну, вылазь. Стреляю!
Птаха (плачущим голосом). И так ноги исколоты, а он — покажись... Тут кусты.
Грозный. А ты подлети.
Птаха. Подпрыгнуть, что ли?
Грозный. Ну, хоть подпрыгни...
Птаха (подпрыгивает под кустами). Вот она я.
Грозный. Девочка...
Птаха (подпрыгивает). Да, да — девочка...
Грозный. А ты говоришь — птаха.
Птаха (подпрыгивает). Фамилия моя Птаха.
Грозный. Откуда ты взялась такая?
Птаха. Дед, можно мне не прыгать, у меня все ноги исколоты?
Грозный. Ну да, не прыгай. Кто же тебе велит!
Птаха. Стрелять не будешь?
Грозный. Ну вот, ну что ты... Зачем?
Птаха. Из карабина?
Грозный. Ну-ну-ну, чего в тебя стрелять?.. Что ты за зверь такой?
Птаха. Ну да, нет... Я вот она... Я лучше... (Продирается сквозь кусты.) Я лучше продерусь. Видишь — вот она я...
Грозный. Стой!..
Птаха. Ой, пропасть какая. Ведь это же настоящая бездна.
Грозный. Это Старое Русло. Кто же ты такая, что Старого Русла не знаешь? Откуда?
Птаха. Мы, дед, из города. (Садится.) Вот глубина какая, даже все внизу синее. У меня даже все закачалось в глазах... Или это от голода? Дед, у тебя еда есть?
Грозный. Это можно... Я сейчас тебе переброшу. Это мигом.
Птаха. Ой, дед, нет, это не надо. Не бросай.
Грозный. Это почему же не надо?.. Брошу.
Птаха. Ой, пожалуйста, нет. Прошу. Дедушка...
Грозный. Не серди меня, Птаха. Опять начинаешь что-то такое... Почему не бросать?..
Птаха. Так ведь мне есть хочется. Не бросай...
Грозный. Что она такое говорит?.. Почему же не бросать? Спокойно отвечай.
Птаха. А ты бросишь и не добросишь, и еда вдруг полетит прямо в пропасть.
Грозный. Как же это: я — и вдруг не доброшу? Я, друг ты мой, кремень-старик, казак. (Снимает сумку.) Лови скорей. (Бросает.)
Птаха. Поймала. Ай да дед. Прямо богатырь Али-бек. (Открывая сумку.) Вот хорошо. Пахнет как хорошо... Это чего пахнет-то? Ветчина пахнет...
Грозный. Солонина.
Птаха. Все равно. Я съем.
Грозный. Клюй, клюй.
Птаха (с набитым ртом). Мн-е... и... с...
Грозный. Непонятно говоришь.
Птаха. Мне есть очень приятно, говорю.
Грозный. Клюй, клюй.
Птаха. Дед, ты кто? Как тебя зовут?
Грозный. Грозный, Иван Иванович.
Птаха. А что делаешь тут?
Грозный. Служу.
Птаха. Где?
Грозный. В лесу...
Птаха. Кем?
Грозный. Зверей берегу.
Птаха. Как бережешь?
Грозный. Очень просто. Здесь, Птаха, заповедник. Зверя бить нельзя. Я обхожу, смотрю. А ты кто?
Птаха. А я, дед, разведчик.
Грозный. Какой?
Птаха. Разведчик народного хозяйства. Мне до всего дело, что на земле, что под землей. Ох ты... чуть не подавилась.
Грозный. Кто же тебя сюда пустил разведывать?
Птаха. А никто. Я сама заблудилась.
Грозный. А как?.. Ну?.. С начала говори...
Птаха. А приехало нас из города четверо. Я, Лешка Орлов, Петька Мурзиков и Шура Суворов. Самый старший. Вузовец. Геолог.
Грозный. Кто?
Птаха. Ну, геолог. Которые ищут, что в земле лежит. Приехал он на практику. Пошел в горы на разведку, ребят в помощь взял, а я сама привязалась.
Грозный. Сама?
Птаха. Ну да, сама. Вперед забежала, и, здравствуйте, вот она я. Меня, дед, не прогонишь, я настойчивая.
Грозный. Так вместе и ходили?
Птаха. Две недели вместе ходили. А потом я в тумане, как дура, отстала.
Грозный. Как же это? В тумане за руки надо было идти.
Птаха. Мы и шли за руки. А только я волновалась. А я когда волнуюсь, у меня ноги чешутся. Терпела-терпела и остановилась на минутку почесаться.
Грозный. И руку бросила?
Птаха. На минутку. Потом кричу — вы где?.. А они справа — мы тут. Вправо бегу, а они слева — ау. Я назад, а они сбоку — здесь мы. Да все тише и тише и с разных сторон — и пропали. Очень я тогда расстроилась. Подул ветер, туман прогнал, а я туда-сюда бегала, а их нет. Что ты скажешь?
Грозный. Это, Птаха, в горном тумане всегда так бывает. В тумане на миг нельзя отстать, получается такое туманное эхо, что никак не разобрать, откуда тебе голос подают...
Звук, похожий на барабан.
Птаха. Ой, это наши идут. Нет, не наши: у них барабана нету.
Грозный. Спокойно.
Птаха. Что это там, дед? А?
Грозный. Слышишь ты, Птаха! Спокойна ты будь. Что бы ни увидела — не пугайся.
Птаха. А ты меня не пугай.
Грозный. Я не пугаю. Я говорю, напротив, спокойна будь. Выгляни из кустов — что видишь?
Птаха. Ничего страшного, дед. Там человек.
Грозный. Какой?
Птаха. В шубе почему-то... Мехом наружу почему-то... Сейчас... У меня ноги чешутся.
Грозный. Спокойно! А что он делает — тот человек?
Птаха. Он у дерева стоит. Дергает там чего-то и гремит. Щепка большая от дерева отстала, он дергает, а она об ствол гремит.
Грозный. С дуплом дерево.
Птаха. Ой, дед! Человек на четвереньки встал. Ой, дед! Этот человек — медведь.
Грозный. Спокойно!
Птаха. Тебе-то там спокойно, а у меня тут медведь. Дед, он стал на дыбы, сюда заглядывает.
Грозный. Спокойно. Он далеко. Ему к тебе напрямик не пройти.
Птаха. Он лег, дед. На солнышке.
Грозный. Ну и пусть лежит.
Птаха. Да, пусть... Тебе хорошо... Ой, он кувыркается.
Грозный. Сытый медведь... играет.
Птаха. Да что ты мне все объясняешь. Ты сюда иди. Помоги.
Грозный. Спокойно, Птаха, не пугайся, я тебе сейчас что-то скажу.
Птаха. Ой... Ну, говори.
Грозный. Нельзя мне к тебе прийти.
Птаха. Почему?
Грозный. От меня до тебя — две недели пути.
Птаха. Как две недели?
Грозный. Да, брат Птаха, — вот он Кавказ, вот они горы... Выходит, что ты со мной — и одна. Только говорить мы с тобой и можем. Хорошо, на узком месте встретились. А то и разговору не вышло бы. Только руками и помахали бы. Две недели до тебя пути!
Птаха. Да ведь... от меня тут за две недели ничего не останется... Безобразие какое. Почему две недели?
Грозный. Взгляни вниз... Стены. Не подняться, не спуститься. Давно-давно тут Черная речка текла, потом обвал завалил русло, она в сторону взяла. Слышь — ручеек один остался на дне. Видишь, как далеко... как тут пройти...
Птаха. А если в обход?
Грозный. В обход?.. А в обход и будет две недели. Влево пойдешь — там скалы — Гозыри называются. Совсем проходу нет. Вправо пойдешь — Чертов зуб. Обойдешь его, ступай мимо Черкесской свадьбы, через Аибгинский перевал на Курдюковы луга. Тут только и будет переход. Это девять дней, да дней пять по твоей стороне. Вот тебе и две недели.
Птаха. Что ты так спокойно разговариваешь? Медведи тут.
Грозный. А из беспокойства, друг ты мой, никогда толку не будет. Одну я тебя не оставлю. Это раз. А у меня карабин... Медведю до тебя тоже часов пять ходу. Это два. Есть время подумать. Спокойно! Будь ты настоящая птаха — перелетела бы, и все. А ты Птаха только по фамилии.
Птаха. Говори, что делать.
Грозный. Думать.
Птаха. Да чего тут думать, я не знаю. Перелететь нельзя. Мост сделать нельзя.
Грозный. Молчи. Посиди тут одна, я вернусь сейчас.
Птаха. Куда?
Грозный. Спокойно. Сиди. Некогда объяснять. Вернусь, все поймешь. Сиди.
Птаха. Дед, а сумка?
Грозный. Молчи. Жди. (Уходит.)
Птаха. Ушел. А все, как нарочно, шумит. Деревья загудели. Чего это топочет за оврагом... Спокойно, Птаха. Спокойно! Кто в траве шелестит... Птаха дура. Что ты, маленькая, что ли? Зачем в горы шла? Освоить горы... Что в земле, что под землей — до всего тебе дело есть. Может, станет на этом месте завод. Может, здесь железо есть... (Прислушивается, кричит.) Здесь я. Что?.. Кто меня позвал? Никто не звал. Просто чего-то замяукало. Скалы высокие, воздух между ними гулкий, только и всего. Интересно это! Это интересно! А кто пугается, с того толку никакого никогда не выйдет. Где записная книжка? Сейчас все запишу. (Кричит.) Дед! Куда ты пропал?.. Кусты трещат, идет кто-то! Де-ед!
Занавес
Груды огромных камней. Положив ноги на камни, лежат Суворов, Орлов, Мурзиков. На костре чайник. На салфетке сало, хлеб, кружки.
Суворов. Да-с. Был такой богатырь Али-бек. Ну что же. Так, значит, и запишем... Третий день поисков Птахи ни к чему не привел... И чтобы на сегодня об этом больше ни слова. Думать можно — болтать не сметь. Вот. Да... Был такой богатырь Али-бек.
Мурзиков. Кабы она не дура была, я бы не беспокоился. Дура она, жалко мне ее.
Орлов. Об этом на сегодня больше ни слова. Сказано тебе. (Утирается платком.) Ох... я, Шура, глотну воды.
Суворов. Зачем опустил ноги?
Орлов. Я, Шура, глотну воды. (Тянет кусочек сала.)
Суворов. Пока не закипит — ни одного глотка. Положи сало.
Орлов. Я кусочек.
Суворов. Положи.
Орлов (вытирается платком). Очень устал потому что...
Мурзиков. Вот дура! Сидит, небось, где-нибудь в пропасти. Голодает да чешется.
Орлов. Шура, скажи ему, чтобы он больше про нее не говорил. Сказано, кажется, было.
Суворов. Довольно, ребята. Молчите, ждите, думайте, отдыхайте... Да-с, был такой богатырь Али-бек.
Мурзиков. Шура!
Суворов. Чего тебе?
Мурзиков. Скажи мне, пожалуйста, что ты всегда это говоришь?.. К чему?.. Был такой богатырь Али-бек. Какой?
Суворов. Да-с. Был такой богатырь Али-бек.
Мурзиков. Черкеса вчера встретили — ты у него спрашиваешь: не слыхал ли он об Али-беке. О Птахе, а потом об Али-беке.
Орлов. Шура... Кажется, кипит.
Суворов. Нет.
Мурзиков. Колхозник едет — ты у него: что за Али-бек?
Суворов. Придет время — узнаешь.
Мурзиков. А зачем тебе нужен богатырь Али-бек?
Суворов. Мне он ни к чему.
Мурзиков. А зачем спрашиваешь?
Суворов. Он-то мне ни к чему. Мне клад его нужен...
Орлов. Клад?
Суворов. Факт. Кипит чайник. Разливай.
Орлов. Какой клад?
Суворов. Нападу на след — узнаешь.
Орлов. Где ты узнал про него?
Суворов. Про кого?
Орлов. Про клад, про Али-бека?
Суворов. В Ленинграде, на Васильевском острове.
Мурзиков. А ищешь его здесь?
Суворов. А ищу здесь, на Кавказе.
Орлов. Почему?
Суворов. Потому что он здесь жил, Али-бек.
Орлов. Когда?
Суворов. Лет двести назад.
Мурзиков. Что же у него за клад? Деньги?
Суворов. Нет.
Орлов. Бриллианты?
Суворов. Нет.
Орлов. А что?
Суворов. Самоварное золото.
Мурзиков. Да ты не шути, Шура. Говори толком...
Суворов. Я не шучу. Пейте чай. Ешьте.
Мурзиков. Птаха, дура такая...
Орлов. Шура, ну чего он все ноет? Опять про нее...
Мурзиков. Я не про нее, а про ее кружку. Две недели таскала кружку на поясе. А как потеряться — сунула мне кружку в мешок. Она, говорит, о пояс брякает. Надоедает. А теперь, небось, трескает воду из своих дурацких ладошек. Гадина. А кружка ее здесь. Вон нацарапала на кружке: «Птаха». Криво-косо. Тьфу.
Орлов. Шура, скажи ему.
Суворов. Ладно.
Орлов. Ты о чем все думаешь?
Суворов. Жил такой богатырь Али-бек...
Орлов. Все об одном?
Суворов. Ладно, пожалуйста.
Входит Дорошенко.
Дорошенко. А-а! Это городские.
Ребята вскакивают.
Мурзиков. Откуда ты вынырнула?
Дорошенко. По тропке подошла.
Орлов. А почему же мы не слышали?
Дорошенко. А потому, что я не хотела.
Орлов. Как же так?
Дорошенко. Очень просто. С детства отец меня на охоту брал — сыновей не было, так он дочку. Приучилась ходить так, что зверь не услышит, не то что городской человек.
Орлов. А ты кто?
Дорошенко (спокойно, с достоинством протягивает руку Суворову, потом ребятам). Я? Анна Дорошенко. А вы чьи?
Суворов. Свои собственные.
Дорошенко. Фамилия вам?
Суворов. Я — Суворов. А это — Мурзиков. А это — Орлов.
Дорошенко. Прогуливаете себя? Или комиссия?
Суворов. Да скорее, гражданка Дорошенко, комиссия.
Дорошенко. Чего проверяете?
Суворов. Горы.
Дорошенко. Все ли на месте, не унес ли кто?
Суворов. Вот-вот.
Дорошенко. А теперь, товарищ Суворов, пошутили — и лясы убрали. Я бывшей станицы Верхней, теперь колхоза, — я там председатель. По делу пришли — помогу, в чем моя возможность. Так идете — идите, не вредите. Вот мои документы.
Суворов. Мы верим. Мне в городе, в исполкоме, о вас говорил Сергей Яценко.
Дорошенко. Знаю. Человек твердый.
Суворов. И он о вас так говорил. Письмо к вам имеется от него. Мурзиков, дай-ка мешок. (Роется в мешке.) Вот оно... Товарищу Дорошенко.
Дорошенко. Так, хорошо встретились. (Садится к костру. Расстегивает кобуру револьвера, который висит у нее на поясе. Достает очки.)
Орлов (тихо). Смотри — очки с револьвером носит.
Дорошенко. А я, малец, вижу не дюже хорошо. Слышу хорошо, а вижу не дюже. Как из револьвера стрелять — сейчас очки надеваю. Потому и ношу вместе. (Читает.) Так-так, понятно. Теперь понятно, кто вы. Чем могу — готова помочь.
Суворов. Чаю?
Дорошенко. Спасибо вам... Ну что, вы много нашли, насобирали?
Суворов. И нашли — и потеряли тоже.
Дорошенко. Кого? Чего?
Суворов. Спутница наша в тумане отстала.
Дорошенко. Худо. Большая?
Суворов. Двенадцать лет.
Дорошенко. Городская?
Суворов. Городская.
Дорошенко. Худо. Вернусь — весь колхоз на поиски подниму. Только отсюда до колхоза восемь дней ходу. Ах, это нехорошо. Как мне ее жалко. Небрежность! Разгильдяйство это! Мужик и есть мужик. Разве с ним дите отпустить можно? Шагает, верблюд, а девчонка в тумане, как в угаре, туда-сюда тычется. Халатность это ваша... Эх!.. Искали?
Суворов. Три дня ищем.
Дорошенко. Ох, плохо. А мать, небось, дома спит и сны не видит. Верблюды.
Мурзиков. А ты, тетка, не гавкай. Мы сами себя днем и ночью, наверное, может быть, кроем. Ты совет дай, а гавкать — это легко.
Орлов (вытирает лоб платком). Мы из сил выбились... Вот что.
Дорошенко (улыбается). Что-то по тебе не видно, чтобы ты из сил выбился. Ишь какой гладкий.
Орлов. Это у меня кость такая широкая. А сам я не толстый.
Дорошенко. Так-так. Вы меня, парни, простите, я по-прямому говорю — ведь правда, худо вышло. Теперь, конечно, надо думать, как эту ошибку наоборот выправить. Ругаться поздно.
Суворов. Конечно.
Дорошенко. Будем искать. Плохо, что до колхоза восемь дней ходу.
Суворов. А как это вы так далеко от колхоза ушли?
Дорошенко. У меня там все дела налажены, а я вроде в отпуску. Только не отдыхаю. Ищу. И у меня свои потери, борюсь с ними. Дела заместителю сдала, а сама, как скаженная, через горы, через балки, через камни, хуже дикой кошки или бешеной волчицы. Ищу. Потом скажу, чего ищу. Потеря моя большая, но как-то это некстати после человека об овцах говорить. А сама, выходит, и сказала. Да. Всякому свое. Пять овец, племенных, заграничных, на золото купленных, из колхоза пропали. Это он.
Суворов. Кто он?
Дорошенко. Не хочу сейчас говорить. Расстроюсь. Ну, вставай. Попили чаю.
Суворов. Да, да. Так, так. Жил такой богатырь Али-бек.
Дорошенко. Не так говоришь: атаман Алибеков, а не богатырь.
Суворов. Что?
Дорошенко. Атаман.
Суворов. Ты слыхала?
Дорошенко. Что?
Суворов. Про Али-бека.
Дорошенко. Слыхала. Только он не Али-бек, а Алибеков.
Суворов. Это все равно. Слыхала?
Дорошенко. Как не слыхать. У нас в станичном правлении бывшем, теперь в нашей конторе, до сих пор его кувшин стоит. Старинный.
Суворов. Кувшин его?
Дорошенко. Говорят — его.
Суворов. Золотой?
Дорошенко. Самоварного золота.
Мурзиков. Медный?
Дорошенко. Я ж говорю, медный. Да чего вы всполошились?
Суворов (мечется). Говори, прошу тебя. Говори все, что знаешь. Стой, Суворов, успокойся. Не лазь за револьвером, тетка, я сейчас в себя приду.
Дорошенко. Я за очками. Посмотреть, что ты.
Суворов. Потом все поймешь. А сейчас говори все, что знаешь. Это огромное дело, тетка. Всесоюзное.
Дорошенко. Ага... Так... Ну, попробую тебе доложить все, что знаю. Знаю-то немного... Одну песню.
Суворов. Спой.
Дорошенко. Пела, пока молода была, не председательствовала. А теперь мне тридцать два года. Я так скажу. Идет?
Суворов. Как хочешь.
Дорошенко. Договорились... Ну, тогда слушай, коли не шутишь...
Атаман Алибеков — молодой молодец.
Он в плечах широк, а в поясе с вершок,
Он в гору идет, как пляшет,
Он под гору идет, как хочет.
Славный казак Алибеков-атаман
Черкесов, казаков на бой вызывал:
«Сделали мне дети одежу,
Крепку одежу, хорошу.
В сердце бей али бей по плечам,
Бей, дозволяет Алибеков-атаман».
Первый ударил — кинжал потерял,
Турецкий кинжал пополам поломал.
Второй ударил — шашку сгубил.
Шашка об одежду тупится.
Пика гнется, раскалывается.
Пуля зазвенит — назад летит.
Ай, Алибеков, Алибеков-атаман!
Казаков, черкесов он похваливает,
Каждого подходит одаривает:
«Вот тебе блюдо за турецкий кинжал,
Вот тебе кувшин за шашку твою,
Вот тебе щит за пику твою,
Вот тебе чарку за пулю твою!
Ударь ты по чарке — гул пойдет,
Звенит она, гудит, разговаривает».
Новые подарки как солнце горят.
А сам, атаман, бел-невесел сидишь?
Чем недоволен, Алибеков-атаман?
«Тем недоволен, что ходил по горе,
Ходил по горе, по глубокой норе,
Добывал я подарки, выковывал,
Сам себе могилу выкапывал.
Подарки звенят, а я приутих...
Катится блюдо, а я прилег.
Щит, он от холода защитник худой.
Чарка звенит, хоронить меня велит.
Буду прощаться, в гору собираться,
Чтобы, где я жил, там и кости сложил».
Все!
Суворов. Так я и знал. Я был прав. Али-бек богатырь, он же Алибеков-атаман, жил в этих местах. Его убила вредная работа на медных рудниках. Тетка! Товарищ Дорошенко, тут есть в окрестностях медные рудники... Откуда у вас эта песня?
Дорошенко. Слепец пел.
Суворов. Он ее у кабардинцев взял?
Дорошенко. Все возможно. Он у нас по всем аулам ездил.
Суворов. Тетка, ты пойми. Вот тебе подарок, ему подарок, всем, всей стране. Есть в Ленинграде Геолком — Геологический комитет. Я — здесь, другие — на Урале, третьи в пустынях жарятся, четвертые в тундре мерзнут, — все мы одно дело делаем: стране нужно железо, медь, уголь, нефть, апатиты, фосфориты, золото, ртуть...
Дорошенко. Это, парень, мне все известно. Ты об Али-беке...
Суворов. Постой! Страна растет. А я разведчик жадный. Слышала, нашли ребята богатейшую железную руду? Стрелка компаса над залежами плясала, портилась. Ребята заметили, сделали вывод — и пожалуйте наверх, руда!
Дорошенко. Слышала.
Суворов. Запомни. А я как раз изучал историю медного дела в России. И запало мне в голову: откуда так много старинной медной посуды было на Кавказе? Там не слишком богатые медные рудники и теперь, а раньше, когда медь вручную плавили...
Дорошенко. Так...
Суворов. Откуда? Должны быть брошенные рудники. Метался туда-сюда, того расспрошу, там пятьдесят страниц прочту из-за одной строчки. Кружу около — и натолкнулся на старинные кавказские песни разных народностей. И перевели мне пять песен товарищи-вузовцы из Института восточных языков. Компас помнишь? Стрелка указала на железо, а песня указала на забытые медные рудники, и что они примерно в этих местах, и что брошены на полном ходу во время старинной какой-то войны. Вот твоя песня — одна из этих пяти, только переделана на казачий лад.
Дорошенко. Ага, понятно.
Суворов. Три года я каждое лето приезжал сюда. Сговорился с Геолкомом. Геолком сказал — ищи. Найдешь — наметь дорогу. Разом двинем по твоей наметке большую экспедицию, с инженерами, учеными, экспертами. Три года кружил я, нашлись теперь следы: кувшин у вас в конторе, песня...
Дорошенко. Так. Я очень рада. Ты, может, сам не знаешь, как рада. Дикость кругом, горы... Ты путь наметишь, — значит, недалеко завод вырастет, железная дорога скорей пройдет, новая, электрическая, по плану намеченная. Ты, может, не знаешь, а я знаю — это по врагу страшный удар.
Суворов. Знаю. Все связано.
Дорошенко. Такой мой план. Слушайте, мужики. Веду я вас через аулы, через коши — пастушеские шалаши. И всюду мы спрашиваем о наших потерях и о нашем деле.
Мурзиков. И про Птаху будем спрашивать?
Дорошенко. Ее Птаха фамилия? Про нее первым делом.
Мурзиков. А что, опасно?
Дорошенко. Опасно. У нас ведь заповедник. Зверя — видимо-невидимо. И человек не всякий хорош...
Орлов. Что? Бандиты?
Дорошенко. О бандитах давно не слышно. Но есть типы похуже бандитов... Счастье еще, что старик Иван Иванович Грозный по ту сторону Старого Русла ходит.
Орлов. А на что ему Птаха?
Дорошенко. Худой человек. Всякому зверю — первый друг. С деревьями разговаривает. Слыхали люди: стоит он у самой чащи, а оттуда тур башку выставил. Башка бородатая, ножки тонкие, рога в землю упер, слушает. Грозный говорит, а он башкой кивает — дескать, понимаю, договорились.
Мурзиков. Да ты, председательша, кажется, того...
Орлов. Меня толстым ругала, а сама суеверная...
Дорошенко. Я — суеверная? У меня, браток, за две декады до срока план по уборке выполнен. А горы — это, брат, горы! Идем. Только помяните мое слово: если попадет ваша Птаха к Ивану Ивановичу Грозному в лапы — плохо ее дело, пропало ее дело.
Занавес
Декорация первой картины.
Птаха (кричит). Де-ед! Где же ты? Де-ед! Идет кто-то. Ну, что мне делать? Мертвой притвориться? Говорят, медведи мертвых не едят... Или крикнуть? Говорят, медведи крику боятся. Главное, не струсь, не струсь... Чего трусить? Позор! Медведь — подумаешь! Млекопитающее — и больше ничего! Вроде коровы. Идет. (Кричит в кусты.) Пошел вон! Брысь! Вон! Вон! Вон!
Из кустов выходит человек.
Человек. Постой. Зачем сердишься?
Птаха. Я думала, ты медведь...
Человек. Я не медведь, я молодой человек. Здравствуй.
Птаха. Здравствуй.
Человек. Ты что делаешь здесь?
Птаха. Блуждаю. От своих отбилась. А ты?
Человек. Хожу. Как тебя зовут?
Птаха. Птаха. А тебя?
Человек. Али-бек богатырь.
Птаха. Почему?
Человек. Я сильный очень. Что за сумка у тебя?
Птаха. Деда сумка, Ивана Ивановича.
Али-бек. Какого Ивана Ивановича?
Птаха. Грозного.
Али-бек. Я грамотный, хорошо по-русски говорю, зимой учиться поеду... Зачем обманываешь меня?
Птаха. Я не обманываю.
Али-бек. Обманываешь... Грозный по той стороне ходит. Мы знаем... Он там, а сумка здесь?
Птаха. Ну да. Я есть хотела — он бросил. Он добрый.
Али-бек. Он добрый? Земля белая... Небо черное... Листья синие... Что говоришь? Ты не здешняя, не знаешь... Он...
Птаха. Да вот он идет.
Али-бек. Уйдем.
Птаха. Куда уходить? Что за глупость!
Али-бек. Я его не люблю...
Грозный (подходит к краю пропасти). Это ты с кем же, Птаха?
Птаха. Чего спрятался, Али-бек?
Грозный. А-а! Да это Али-бек богатырь.
Али-бек. Зачем топор в руках? Говори...
Грозный. Ты что сердитый такой сегодня?
Али-бек. Умней стал.
Грозный. Умней стал — радоваться надо, а ты сердишься. (Начинает рубить дерево, растущее у края пропасти.)
Али-бек. Что делаешь?
Грозный. Дерево рублю.
Али-бек. Зачем?
Грозный. Увидишь.
Али-бек. Я тебя не люблю.
Грозный. Не любишь? Эх-хе-хе... Да-а. Встревоженный народ в горах живет, Птаха. Сегодня ничего, завтра сердит. Ну говори, чего меня не любишь? Что за темный разговор по горам пошел?
Али-бек. Я не темный, я грамотный. Я книжки читал. Я молодой человек, ты — старый.
Грозный. Ну, так что?
Али-бек. Старый казак обижал горцев...
Грозный. Ну... ты думаешь, это я обижал?
Али-бек. Идешь лесом — яблоня растет. Садовая яблоня. Яблоки с кулак, белые... в лесу... Откуда?
Грозный. Известно откуда.
Али-бек. Не руби, слушай.
Грозный. Я и так слушаю.
Али-бек. Откуда в лесу яблоня, знаешь? Сто лет назад через горы до самого Черного моря сады шли. Сто тысяч миллионов яблонь, вишен, черешен... Что осталось? Десять яблонь, две черешни... Дорога шла, мосты шли — где они?
Грозный. Могу тебе спокойно ответить: сады лесами поросли, мосты погнили, дороги обвалами позавалило.
Али-бек. Почему?
Грозный. Сам знаешь... Царь Николай Первый Кавказ покорил, все разорил. Которые горцы дальше в горы убегли, которые в Турцию подались, все бросили. Лет шестьдесят только лес тут рос да зверь бродил.
Али-бек. Живая была земля. Ты ее дикой сделал, зверю отдал.
Грозный. Не я, а в старые времена это было.
Али-бек. Я думал, все старые казаки и русские — враги, давно они убиты, убежали, поумирали. Я думал, все новые казаки и русские — друзья.
Грозный. Правильно.
Али-бек. Товарищи.
Грозный. Спокойно, спокойно.
Али-бек. По-русски занимался, старался... Говорю, как русский. Книги читаю. Учиться зимой поеду.
Грозный. Ну, так за что ты на нас сердишься?
Али-бек. Ни на кого, только на тебя я сердит. Все мы из мертвой земли опять живую делаем, а ты нет. Ты вредный старик, старый казак, заговорщик.
Грозный. Чего болтаешь? Спокойно отвечай. С кем у меня заговор?
Али-бек. Со зверями.
Грозный. Эх, ты, а еще грамотный.
Али-бек. А почему скот пропадает?
Грозный. Медведь режет.
Али-бек. А кровь где, кости где?
Грозный. Не знаю. (Оглядывает дерево.) Ну, кажись, готово. Поберегитесь, товарищи, маленько. (Наваливается на дерево плечом.)
Подрубленное дерево трещит, накреняется, валится сначала медленно, а потом все быстрей, быстрей. Падает верхушкой на ту сторону Старого Русла.
Али-бек. Зачем дерево повалил?
Грозный. Мост сделал. (Идет по дереву спокойно, как по земле.)
Али-бек бежит ему навстречу. Встречаются над пропастью.
Али-бек. Не пущу. Нет.
Птаха. Что вы? Ненормальные! Как же вы разойдетесь?
Али-бек. Здесь наш скот пасется, бывшего аула, колхоза «Красный кабардинец»...
Птаха. Повернитесь. Стали, как бараны.
Грозный. Спокойно, Птаха. Не бойся. Он сейчас меня пустит.
Али-бек. Не пущу. Нет.
Грозный. Зачем не пустишь?
Али-бек. Дорошенко про тебя мне все сказала.
Грозный. Она? Вот откуда ветер тучи пригнал...
Али-бек. Она большой человек, муллу переспорила, богачей услала; в станице первая, в ауле почетный гость. Она все видит.
Грозный. Пусти, Али-бек.
Али-бек. Знаешь, за что меня богатырь Али-бек прозвали?
Грозный. Знаю... За силу.
Али-бек. Возьму тебя на руки, вниз брошу.
Грозный. Птаха, назад!
Птаха побежала по дереву к ним. Зашаталась. Села.
Птаха (грозит кулаком Али-беку). Нельзя вниз бросать.
Али-бек. Ложись на дерево.
Грозный. Глаза закрой. Поворачивайся, глупый, идем ей поможем.
Птаха. Я не боюсь... Это интересно... Това... товарищи...
Грозный. Бери ее за плечи. Тихонько... Держи...
Птаха. Пожалуйста, оставь. Ерунда! (Встает. Довольно уверенно уходит обратно.)
Грозный и Али-бек за ней.
Я этого старика давно знаю... Это кремень-старик. Вот. Ты, не знаю отчего, поглупел, и больше ничего. Идем, товарищ Грозный.
Али-бек. Девочка, ты прохожая, ты ничего в горах не понимаешь. Что в городе верно, в горах глупо... Не ходи с ним. Я могу тебя в кош проводить, будешь с пастухами, стариками сидеть, своих ждать...
Грозный. Иди, коли хочешь, он человек верный.
Птаха. Нет, дед, я тебя давно знаю, с тобой пойду.
Али-бек. Я у стариков отпрошусь. Я за вами следом. Мне жалко ее.
Грозный. Хочешь — так, а лучше помоги, поищи, где ее товарищи. Мы пойдем на Атаманово гульбище, а ты правее, на Абаго. Может, ты раньше встретишь, скажешь им, что, мол, жива Птаха.
Птаха. Скажешь — мне стыдно, что я им работу срываю.
Грозный. Скажешь, куда ушли. Прощай! Идем, Птаха.
Уходят.
Али-бек (один). Вернись, девочка. Не знаешь, с кем ушла. Разве он тебе товарищ? Он зверю, дереву, камню товарищ. Пропала девочка! Беги назад, пока не поздно! Это вредный старик. Старый казак. Заговорщик...
Занавес
Действие второе
Темно. Горит костер.
Орлов. У меня с шапки льет... прямо на спину.
Мурзиков. Сними.
Орлов. Снять — волосам холодно.
Мурзиков. Ближе к костру сядь...
Орлов. Не высохнуть все равно... никогда. Мокро.
Мурзиков. Так бы и спихнул тебя с горы.
Орлов. Почему?
Мурзиков. А мне не мокро? А у меня по спине не льет? Штаны к ногам не липнут? В башмаках не хлюпает? Мне тоже кажется, что в жизни во веки веков не обсохнуть, не согреться, однако же я молчу. Подтверждаю, что интересно.
Орлов. А что интересно-то?
Мурзиков. Все.
Орлов. И дождик?
Мурзиков. Дождик мы обошли.
Орлов. Ничего себе — обошли! Льет, льет, льет...
Мурзиков. Льет... А костер мы не развели? А?
Орлов. Ну развели...
Мурзиков. Сколько раз я в школе читал, что понизу в горах идет лиственный пояс, где похолодней — хвойный. Еще выше — травы, мхи, лишайники...
Орлов. Не учи ты меня! И без того нехорошо.
Мурзиков. Где нас дождик захватил? В лиственном поясе. Дубы кругом. Надо костер развести? Надо. Горит мокрый дуб? Не горит. Что делать?
Орлов. Задается, будто сам придумал, что делать...
Мурзиков. Ну, Шура придумал. Так что? Интересно... Дуб мокрый не горит, хвоя мокрая горит... Значит, надо лезть из лиственного леса в хвойный. Прямо вверх на гору. Интересно. Лезем, а я не верю, что правда пояса бывают. Неужели, думаю, правда? И вдруг прилезли в хвойный пояс. Интересно!
Орлов. Очень интересно. Лезем, ветки прямо по морде лупят, камни из-под ног катятся, змеи в кустах шуршат.
Мурзиков. Где ты видел змей?
Орлов. Ну не видел, зато слышал.
Мурзиков. А костер развели?
Орлов. Ну развели...
Мурзиков. А больше всего я удивляюсь, что, как в книжке написано, так и вышло. Лиственный пояс, хвойный пояс — чудеса!
Орлов. Как будто у меня один бок уже согрелся... Пар из меня идет, как из бани... (Смеется.)
Мурзиков. Чего смеешься?
Орлов. Смешно... Вода кругом льет, а чаю не из чего вскипятить...
Мурзиков. Сейчас принесут. Дорошенко знает — рядом ключ. Вода, говорит, сладкая, пьешь и радуешься.
Громкий вздох откуда-то сверху.
Орлов. Что такое?
Мурзиков. Ни... не... не ври...
Орлов. Чего не врать?
Мурзиков. Ничего не было...
Орлов. Кто-то охнул...
Мурзиков. Это мне показалось...
Орлов. А мне?
Мурзиков. А ты известный трус. Ничего не было... Ну, слушай. Видишь, как тихо. Только вода по соснам шумит. (Прислушивается.) Все спокойно.
Сверху голос. Ой-ой-ой-ой-ой! Отвяжите, я не виноват.
Орлов и Мурзиков схватывают друг друга за руки.
Орлов. Покричать?
Мурзиков. Молчи.
Орлов. Я покричу.
Мурзиков. Молчи.
Голос. Ибрагим-бек, отпусти, друг. Я свой.
Орлов. Ты кто?
Тишина.
Мурзиков. Какой осел на дерево залез?
Тишина.
Орлов. Зачем? Кто?.. Кто сверху нас пугает?
Тишина.
Мурзиков. Молчишь?.. Я... я... я достаю пистолет... из... из ножен. Я стреляю.
Из темноты выходят Дорошенко и Суворов, несут на палке ведро.
Суворов. В кого же вы стреляете, орлы?
Орлов. Шура, с дерева человек разговаривает.
Суворов. Ишь ты? Ну, ставьте воду на костер. Живей! Согреться надо. Находка есть, ребята. Сейчас рассмотрим находку.
Мурзиков. Да погоди ты с находкой... Тут голос.
Суворов. Какой?
Мурзиков. Голос жаловался сверху, вздыхал.
Дорошенко. Ветер, должно.
Орлов. Ветер слова говорил.
Дорошенко. Какие?
Орлов. Мы не поняли.
Суворов. Это, ребята, горная болезнь. Здесь наверху давление воздуха меньше, от этого отлив крови от головы... в ушах звон. (Рассматривает при свете костра какие-то листочки.)
Мурзиков (Орлову). Видишь? Я же тебе говорил... Это явление природы и больше ничего. Болезнь.
Орлов. Чего брешешь?.. Сам, небось, сдрейфил. Когда люди пришли, я тоже думал, что явление природы... А тогда ясно я слышал... Шура, а от горной болезни слова разве могут слышаться?
Суворов (орет). Ура! Тетка, ура! Ребята, ура! (Пляшет.)
Дорошенко (достает очки). Взбесился!..
Суворов. Обрадовался...
Орлов. У тебя горная болезнь...
Суворов. Какое там! Птаха нашлась. Ай, умница! Ай, разумница!
Дорошенко. Как нашлась?.. Где она?.. Чего буровишь?
Суворов. Получены от нее письма.
Дорошенко. Какою почтою?
Суворов. Горною. Ты ворчала, что я в сторону отхожу, когда мы за водой шли. Помнишь?
Дорошенко. Продолжай... кратенько, кратенько.
Суворов. Я отходил, потому что белеет что-то в темноте. На деревьях, гляжу, бумажки, булавками приколотые. Я их забрал.
Мурзиков. Верно. У нее, у дурищи, полная коробочка жестяная булавок. С цветочком коробочка.
Суворов. Разглядел при свете — это от нее записки.
Дорошенко. Ну и прекрасно. А где она? Где идет?
Суворов. Сейчас. Дождь смыл много слов. Вот подпись. Ее?
Мурзиков. Ее. Ее окаянные буквы. Вроде комаров подыхающих ее буквы. Лапки в одну сторону, ножки в другую.
Орлов. Не мешай. Читай, Шура.
Суворов. Сейчас... Вот... «Отставши в тумане...» Дальше смыто. «На третий день погнался за мной медведь... Я от него, он за мной... На повороте медведь поскользнулся и упал...»
Орлов. Наверно, врет.
Мурзиков. Я тебе в ухо дам.
Суворов. «А я через кусты, все ноги исколола».
Дорошенко. Ах ты родимая моя, бедная.
Суворов. «На четвертый день...» Дальше все смыл дождик. Одна подпись осталась — «Птах».
Орлов. Ишь ты! Как мальчишка подписывается — Птах.
Мурзиков. Для «а» у нее места на листке не хватило, балда.
Суворов. Дальше вторая записка. Все смыто. Вот ясно: «...даже нес меня на плече... получно...» Видимо, «благополучно». На обороте все ясно: «Я прикалываю на каждом привале десять записок. Одна пропадет — другие найдутся». Умница.
Дорошенко. У сладкой воды отдыхала, значит. Кого она встретила? Кто ее, Птаху, на плече нес?
Суворов. Дальше третья записка. «Идем на Атаманово гульбище».
Дорошенко. Ага!
Суворов. Что-то такое... «...бирается на колхоз Верхний».
Дорошенко. Вон что... Попался ей здешний человек. Немолодой человек. Это старая дорога, забытая дорога.
Мурзиков. Почему забыли?
Дорошенко. Обвалом ее лет двадцать назад завалило. Низом ходят теперь. А так это дорога самая короткая.
Суворов. «Гроз...» Что такое? «Гроз...» Потом все смыто, потом опять «Гроз...»
Орлов. Гроза, наверное...
Дорошенко. Хорошо, если так.
Суворов. А почему все время «Гроз» с большой буквы? Гроза с маленькой пишется.
Орлов. А она не дюже грамотная.
Суворов. Последняя записка... «Страшно». Потом все смыто. Опять — «Страшно».
Дорошенко. Ах ты родная моя, родимая.
Суворов. Постой... Нет, ничего не понять. Подпись «Птаха» в конце и закорючка.
Дорошенко. Страшно ей, пишет?
Суворов. Ну, не очень, коли подпись с закорючкой. Ишь как лихо расчеркнулась. Ну... Здорово?.. Правильно я сказал «ура»?
Дорошенко. Пока-то правильно... Есть у меня соображение, к ночи говорить не буду.
Мурзиков. Знаю твои соображения. Ха-ха. Думаешь — она твоего страшного старика встретила.
Дорошенко. Молчи, парень. Молчи, слышишь?
Голос. Охо-хо-хо-хо! Развяжите меня.
Суворов. Что это?
Голос. Отпустите меня!
Орлов. Это же горная болезнь.
Суворов. Какая там горная болезнь?
Голос. Птаха пропала! Девочка погибла!
Суворов. Кто там каркает?
Тишина.
Тебе говорю — кто там?
Тишина.
Дорошенко. Подбрось хвои. Живей шевелись. Дуйте, ребята. Ну, во всю силу.
Мурзиков. Дуем.
Дорошенко. Шибче.
Орлов. Я тебе не насос. Дую сколько могу.
Дорошенко (надевает очки. Вглядывается вверх). Не разберу. Прыгает пламя. Еще хвои.
Суворов. Человек там как будто.
Дорошенко. Да, похоже.
Суворов. Он привязан к дереву. Эй! Ты там! Кто ты? Кто тебя привязал? Эй!..
Голос. Что такое? Кто такой?
Суворов. А ты кто?
Голос. Я?
Суворов. Ну да.
Голос. Али-бек богатырь.
Суворов. Брось шутки шутить.
Голос. Правду говорю.
Дорошенко. Ах, вот это кто. Здорово, знаком.
Голос. Товарищ Дорошенко. Ты что тут делаешь?
Дорошенко. Я-то у костра греюсь. А ты что там делаешь?
Голос. Я сплю.
Дорошенко. Спишь?
Голос. Сейчас уже проснулся, разгулялся. А то спал.
Дорошенко. Это ты, значит, во сне кричал?
Голос. Наверно. Я поясом к дереву привязался, неудобно спал, голова затекла. Сейчас слезу.
Треск веток наверху.
Дорошенко. Это он от зверья забрался повыше, ветку поудобней выбрал, поясом прикрутился и спал себе, как дите в люльке. Многие так в лесу ночуют, когда в одиночку идут.
Али-бек слезает сверху.
Али-бек. Здравствуйте. Вы кто?
Мурзиков. Ты зачем кричал: «Птаха погибла»?
Али-бек. Постой-постой. Ты ее товарищ?
Суворов. Да, да, все мы. Ты ее встретил? Ты ее вел?
Али-бек. Ах, товарищ дорогой. Я ее встретил, да не я ее вел.
Дорошенко. А кто?
Али-бек. Грозный.
Суворов. Слушайте, вы говорите прямо, что вы плохого знаете об этом Грозном. Что он такое? Бандит?
Дорошенко. Хуже.
Суворов (Мурзикову). Что ты хнычешь?
Мурзиков (всхлипывает). Вот дура! Ведет ее дурак какой-то, а она, как тот Мальчик-с-пальчик, записочки кидает.
Орлов. Тот камушки бросал.
Мурзиков. Все равно противно. Дура какая.
Суворов. Что такое Грозный? Говорите толком.
Дорошенко. Что, что? Должность у него — сторож, лесник, заповедник сторожит... А на самом деле... Землю ты знаешь? А что внизу под землей — не сразу понятно... Темно там... А как зверь ходит, о чем говорит — понятно?.. Это еще темнее... Слушай. Я сама этого старика даже уважала и любила, но вот был вечер в клубе, живая газета... Помню хорошо: ревет ветер, прямо ураган, валит по станице людей, деревья скрипят, лист летит, собаки попрятались, коровы мычат — тревожатся. А в клубе чисто, светло, рояль играет. Исполнялось так: артистка одна танцует новую дорогу, железную, электрическую, что по плану намечена через горы, а другая танцует дикую природу — то нападает на дорогу, то прячется. А классовый враг с другого боку. И так мне захотелось скорее дорогу. Чтобы ушла эта дикость. Ураган свистит...
Али-бек. Грязь летит — очень плохо...
Дорошенко. И вижу я — мрачен сидит наш Иван Иванович Грозный и не смеется, когда природа удирает, прячется.
Али-бек. Жалеет ее.
Дорошенко. Над классовым врагом смеется Грозный, а над природой нет.
Али-бек. За нее стоит, за дикость.
Дорошенко. Я прямо и спросила: что, тебе ее жаль? А он: зверя мне жаль. Образовать, говорит, его нельзя, грамоте не обучить. Ему приходит конец и гибель... Проговорился. Стала я примечать, да по халатности запустила я его. И так кругом врагов хватает: и бывшие враги, прямые, в новой шкуре, и лень собственная, и дикость... Как, может быть, бешеная волчица, дралась я за план. Победили мы. Хочу отдохнуть — и новая беда. Скот пропадает. Давно пропадает. Где он? Ясно где. Старик его к друзьям отводит.
Орлов. Куда, куда?
Дорошенко. Зверям скармливает.
Али-бек. Зверям, понимаешь?
Суворов. Ай, спасибо за сказку.
Дорошенко. Какую сказку?
Суворов. Эх, тетка, тетка, и ты еще не вполне освоена. Что ж тут удивительного? Старик всю жизнь заповедник берег, лесником служил — ясно, он зверя жалеет.
Орлов. Бежит кто-то.
Мурзиков. Сюда бежит.
Вбегает Грозный.
Грозный. Братцы, товарищи.
Али-бек закрывается руками.
Дорошенко. Ваня, ох, Ваня.
Грозный. Это вы? Городские? Птахины?
Дорошенко. Они.
Грозный. Я вашу девочку нашел.
Суворов. Где она?
Грозный. Спокойно. Она... Веревки нужны. Веревки есть у вас?
Суворов. Нет.
Грозный. Бегите бегом к Золотому провалу. Говорите с ней, успокаивайте. Спокойно говорите. Она жива, цела, только земля под ней осела.
Дорошенко. Куда бежишь?
Грозный. К тайнику за веревкой.
Дорошенко. Не пущу.
Грозный. Не дури. (Отталкивает ее, убегает.)
Дорошенко. Ах я дура! Баба закрепощенная. Не посмела мужика удержать. Ну, идем, шляпы.
Занавес
У провала.
Дорошенко. Птаха! Ты живая? Птаха! Молчит!.. Может, это не тут? Да нет, он это. Золотой провал. Птаха! Нету ее. Вот оно, дело проклятое. Вот он, окаянный старый саботажник, что сделал, как подвел. Бросил дите на камни вниз. Идите, волки, пожалуйте, медведи, — вот вам пай за мою безопасную охоту. Вредитель. Хоть бы задержали его, так нет. Пустили... Птаха...
Птаха (глубоко снизу). Идите, идите себе мимо.
Дорошенко. Кто говорит?
Птаха. Ничего, ничего. Этого не бывает. Не испугаете.
Дорошенко. Да разве же я пугаю. Это ты, Птаха? А? Чего молчишь? Птаха!
Птаха. Как же вы не пугаете, когда незнакомым голосом меня по имени зовете.
Дорошенко. Птаха! Живая ты? Вот чудеса-то!
Птаха. Никаких нет чудес. Я лежу на камнях совершенно спокойно. Вон даже светает. Никаких нету чудес.
Дорошенко. Птаха!
Птаха. Довольно, довольно. Еще ночью, когда шуршало чего-то, я, может быть, боялась. А теперь вижу — обыкновенная елочка, с одного бока ободранная, вместе со мной съехала, стоит возле и шуршит иголками. И вас я хоть и не вижу, а понимаю, что все очень просто. Вы или мираж, или какое-нибудь горное эхо. Мы проходили в школе.
Дорошенко. Совершенно верно, умница.
Птаха. Вы, значит, мираж?
Дорошенко. Не то, а все очень просто. Я колхоза председательница, Дорошенко, ребят твоих встретила и Грозного. Узнала, что ты в опасности, и бегом сюда.
Птаха. А они, а наши?
Дорошенко. Они люди городские, тише идут, их Али-бек ведет.
Птаха. Встретились! Ай да я! Я хоть и пропаду, да найдусь. А, тетка?
Дорошенко. Лежи, лежи тихо.
Птаха. А меня они не заругают? А?
Дорошенко. За что? Обрадуются.
Птаха. Ну да, обрадуются. А Грозный?
Дорошенко. Убежал.
Птаха. Куда?
Дорошенко. Говорит, веревку искать.
Птаха. Меня вынимать?
Дорошенко. Может быть, так, а может, и не так... Старик хитрый...
Птаха. Что вы все на него... Я его давно знаю — он добрый.
Дорошенко. Добрый... У нас в горах говорят: кто тридцать лет охотник и все жив-здоров, тот человек недобрый. Он зверям скот скармливает за свою безопасную охоту...
Далекий грохот.
Птаха. Это еще что? Гром?
Дорошенко. Нет, не гром.
Птаха. А что?
Дорошенко. Обвал. После дождя земля размякла. Катятся камни, другие за собой сбивают.
Птаха. Знаю, мы в школе проходили...
Дорошенко. Да не вертись ты, того и гляди, дальше сползешь.
Птаха. Не сползу, тетка. Я очень живая, не могу так лежать. Скоро меня вынимать будут?
Дорошенко. Скоро, скоро.
Вбегает Али-бек.
Али-бек. Живая?
Дорошенко. Даже, пожалуй, что и слишком. Так и крутится, как тот волчок. Герой! Где все?
Али-бек. Толстый мальчик башмак переобувает. Муравей ему залез, кусает палец. Сейчас будут.
Птаха. Али-бек!
Али-бек. Сейчас все тут будут.
Птаха. Здравствуй!
Али-бек. Здравствуй! Сейчас они идут.
Птаха. Покажись, где ты?
Али-бек. Не могу.
Птаха. Почему?
Али-бек. Стыдно... Ой, вот! Суворов пришел! (Убегает.)
Суворов. Ну что?
Дорошенко. Молодец девочка. Лежит, не скулит, не ноет.
Суворов (заглядывает вниз). Ну, Птаха! Эх, Птаха!
Птаха. Ты, Шура, не ругайся. Ты радуйся.
Суворов. Я радуюсь... Я только... Ну, Птаха! (Тихо Дорошенко.) Ну и высота!
Вбегают бегом Орлов и Мурзиков.
Мурзиков. Где она?
Суворов. Сейчас увидишь.
Орлов. Доставать будем?
Суворов. Подождем веревок.
Мурзиков. Неужто без этого нельзя?
Суворов. Подите взгляните, только без глупостей — поняли?
Мурзиков и Орлов заглядывают в провал.
Мурзиков. Тю!
Птаха. Тю на тебя...
Мурзиков. Валяется на камнях над пропастью — смотреть противно.
Птаха. Шура, чего он дразнится?
Мурзиков. Почему это я не сверзился, Орлов не сверзился, а ты не можешь без фокусов? Тогда заблудилась, а теперь новое безобразие.
Птаха. Шура, чего он лезет? Что я, виновата? Шла, а земля подо мной осела. Еще похвалите, что я жива.
Орлов. Эх, гадость какая! Как глубоко... Меня даже затошнило... А тебя тошнит, Птаха?
Птаха. А меня нет. Съел?
Суворов (ребятам). Подите сюда. (Орлову.) Что вы ее, головы дурацкие, пугаете? Высота... Затошнило... Поймите, что она чудом на уступе держится... Лежит над пропастью, не жалуется, не боится. Ее развлекать надо, пока веревки принесут, а вы тут... Умники!
Мурзиков. Не будем. Птаха!
Птаха. Чего?
Мурзиков. Хочешь монпансье?
Птаха. Шура, он опять...
Мурзиков. Я не опять, дурочка... Я тебе на ниточке спущу. Ладно?
Птаха. Давай, Шура, погляди, чтоб он мне соль не спустил или гадости какой-нибудь.
Суворов. Ладно. Где Али-бек?
Дорошенко. Прячется.
Суворов. Почему?
Дорошенко. Говорит, стыдно ему.
Суворов. Чего стыдно?
Али-бек (из-за скалы). Старика испугался.
Суворов. Что?
Али-бек. Старика Грозного испугался. Стыдно мне. Зверя не боялся, буйвола бешеного не боялся — от старика рукой закрылся, как маленький. Надо было взять...
Дорошенко. Это он сам... старик-то... навел... Его штуки, дикие его штуки... Ты ни при чем.
Птаха. Ох, позор, позор, позор...
Али-бек. Меня ругаешь?
Птаха. Да больше тетку.
Дорошенко. Меня? За что же это?
Птаха. Солнце светит. Все освещает. Кругом тепло. Жучки повылезли, бегают, работают. А вы такие глупости говорите, как будто ночь.
Дорошенко. Это, Птаха ты моя дорогая... хитрый старик, скрытный... Это и днем и ночью скажу.
Суворов. Довольно сказок. Старик сейчас придет.
Дорошенко. Дождешься!
Суворов. Дождусь! Не достать Птаху без веревок. Я, болван, виноват. Думал, иду с ребятами, буду ходить легкими дорогами, и кинул веревки. А того, что вышло, не предвидел. Ну, хорошо, хоть так дело кончается. Али-бек, ты мне нужен. Хотел по дороге с тобой говорить, а ты все вперед, в глаза не глядишь.
Али-бек. Стыдно.
Суворов. А стыдно, так заглаживай вину. Отвечай на вопросы. Почему тебя Али-бек богатырь прозвали? Только за силу?
Али-бек. Нет, не только... Еще за то, что... Только я сейчас рассказывать не могу...
Суворов. Ничего, ничего. Птаха, лежи спокойно, чтобы я о тебе не беспокоился. Жди старика. Веревку принесет.
Птаха. Подожду, ничего! Я монпансье грызу.
Суворов. Ну и ладно. Ну, Али-бек, говори... Напугаешь ты меня или обрадуешь?..
Али-бек. Я... Только я рассказываю не очень хорошо. По-русски разговариваю хорошо, рассказываю не так хорошо.
Суворов. Говори, не томи...
Али-бек. Прадедушка моего дедушки Али-бека хорошо знал.
Суворов. Самого Али-бека?
Али-бек. Его самого. Как я Дорошенко знаю, как я тебя вижу, он его каждый день видел. Али-бек высокий был, седой. Одна рука, пальцы — зеленые от работы. Сильный был. Ударит быка между рог — бык перед ним на колени и кланяется. Возьмет березку, из земли дернет, ножом обстругает — на медведя идет. Прадедушка моего дедушки у него на руднике работал.
Суворов. Где?
Али-бек. У него на руднике.
Суворов. Где рудник?
Али-бек. Там, внизу... Золотой провал — это дорога была.
Грохот слышней, ближе.
Птаха. Опять обвал!
Суворов. Ничего, Птаха, это далеко. Тут дорога была, говоришь? Прямо боюсь верить...
Али-бек. Почему не верите? Я нехорошо говорю, но только я правду говорю. Нету старых дорог. Слыхал обвал? Может быть, он, наверное, тоже какую-нибудь дорогу завалил. А мало ли их за двести лет было! Прадедушка моего дедушки у Али-бека работал. А дедушка сам вниз ходил. Шапку нашел железную, круг нашел медный, на круге — полумесяц и звезда. Вот гляди вниз. Глядишь? Вон внизу чернеет. Это поворот. Обойдешь его и вверх. Там рудники.
Суворов. Спуститься можно?
Али-бек. Веревки будут — сойдем.
Суворов. Слышишь, тетка? Дело сделано.
Дорошенко. Никогда так о горах не говори. Надо еще Птаху поднять, самим сойти... Хватит еще дела.
Суворов. Дальше. Говори все, что знаешь. Почему рудники брошены? Сразу говори.
Али-бек. Пришла война, за войной беда. Понял? Война была двести лет назад. Племя на племя пошло. Али-бек перед войной помер, сына убили. Болезни пришли, непогоды, ливни, обвалы. Речка из берегов вышла. А потом — кому рудник? Обеднел народ, разучился. Песня такая есть...
Суворов. Ну?
Дорошенко. Только пой тише. Камень сейчас от голоса и то свалится, обвала не накличь!
Али-бек. Я тихо.
Болезни пришли, непогоды пришли.
За что, почему?
В лесу темно, на душе темно.
А-лай-да-ла-лай.
Вбегает Грозный.
Грозный. Почему воешь?.. Беда?
Суворов. Нет, старичок, наоборот. Где пропадал?
Грозный. Вот веревка. У меня по всему лесу тайники, порох зарыт, пули, топоры, ножи, веревки. В первом тайнике, думал, веревка. Не было. Далеко бегал.
Суворов. А мы, дед, нашли клад.
Грозный. Спокойно. Потом шутить будем. Птаха!
Птаха. Дедушка, доброе утро. А я-то и не слышу, что ты пришел. Пригрелась на солнышке, задремала...
Грозный. Птаха, сейчас тебе веревку опустим, с петлей. Ты петлю под мышки продень и затяни. Осторожно, спокойно, мы тебя вытянем. Держи конец, Али-бек.
Али-бек. Держу.
Грозный. Бросаю, Птаха.
Птаха. Ладно.
Мурзиков. Сейчас подымут, сейчас подымут. Вот я ей покажу.
Суворов. Ну, Птаха, в путь.
Грозный. Тяни, Али-бек. Постой. Тихо-тихо тяни, чтобы камни не покатились. Никто не помогай. Он опытный, у него силы хватит. Главное, не дергай.
Али-бек. Мы сами знаем.
Грозный (Суворову). А ты с ней говори, чтобы она не пугалась.
Суворов. Ладно.
Грозный. Готова, Птаха?
Птаха. Готова... Только мне веревка под мышками щекочет... (Хихикает.)
Грозный. Спокойно... Ну тяни, Али-бек. Говори с ней, товарищ.
Али-бек осторожно тянет.
Суворов. Ну, Птаха, во все разведки беру тебя с собой.
Птаха. Что я нашлась — за это?
Суворов. За это. Что не боялась, что записки оставила, что под горой не хныкала. Ты разведчик любопытный, смелый. Мы с тобой целый рудник нашли.
Птаха. Ну да! Я Али-бека этого давно знаю. Кабы я не заблудилась...
Суворов. А ты знаешь, что это значит — нашли рудник? Да еще наполовину только разработанный? Это всесоюзное дело.
Птаха. Ну да, всесоюзное... Чего тихо тянете? Надоело ехать.
Суворов. Скоро, скоро приедешь. Уж больше половины пути проехала...
Резкий удар. Тучи пыли. Грохот, который нарастает и нарастает.
Следите за веревкой.
В тучах пыли, с грохотом между провалом и людьми проносится обвал. Гул замирает.
Али-бек. Братцы, братцы. Веревка стала легкая! (Заглядывает.) Пусто там.
Мурзиков. Шура!
Дорошенко. Так я и знала — быть беде. Уж очень все хорошо сходилось: и девочка нашлась было... и рудники... Вот и пришла беда.
Суворов. Ничего не видно. Пыль вьется. Ну что вы все на меня? Ничего я не знаю, ничего... Вниз надо идти, вниз...
Занавес
Действие третье
У Медного провала.
Суворов. Значит, все ясно. На первой площадке — нет Птахи.
Али-бек. Нету.
Суворов. А земля осела дальше?
Али-бек. Далеко дальше. Оползень, оползень до низа горы.
Суворов. Прямо вниз не сойти.
Али-бек. Всегда было круто, теперь стена. Камни торчат. Голые скалы.
Суворов. Значит, пойдем в обход туда, вниз.
Грозный. Туда дорог нет.
Мурзиков. Почему?
Грозный. Никто туда не ходил.
Мурзиков. Почему не ходил?
Грозный. Не нужно было. Каждый своими путями ходит: путник одним, пастух другим, охотник так, а лесник иначе. А это место было в стороне. Забытое место.
Али-бек. Я думаю, надо скорее идти. Если девочка еще жива, наверное, она внизу скучает очень. Может, поранилась, помощи ждет. Скорей, скорей!..
Мурзиков. А если она погибла, что мы будем делать?
Суворов. Не хныкать, не ныть. Что даром дается?! Пустяк даром дается. Война есть война. Вперед!
Грозный. Как пойдем?
Суворов. Я поведу.
Грозный. Дорогу знаешь?
Суворов. Знаю, как без дороги идти. Вот компас, карта, топорик во льду ступени прорубать, веревки — держать друг друга. Гляди на карту. Здесь мы?
Грозный. Это Абаго-гора? Здесь.
Суворов. Так прямо и пойдем.
Грозный. Речка впереди.
Суворов. Перейдем речку.
Грозный. Ледник по пути.
Суворов. Возьмем ледник.
Грозный. Перевал будет тяжелый.
Суворов. Перевалим через перевал.
Али-бек. Конечно, перевалим.
Грозный. Ну, веди тогда... Если все будет гладко, дня через три-четыре дойдем донизу.
Суворов. Все готовы? Идем!
Дорошенко. А если?..
Суворов. А если что случится, вот эту карту кто уцелеет — спешным, воздушной почтой в Ленинград, в Геолком. Рудник звездочкой помечен. За мной!
Занавес
На леднике.
Суворов. Ноги выше! (Хлопает в ладоши.) Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Бей в ладоши! Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! Что не прыгаешь?
Мурзиков. Мне к вечеру, Шура, всегда невесело.
Орлов. Дурак! Что, мы для веселья пляшем? Чтобы не простудиться, пляшем. Раз, два, три, четыре. А отчего вода была такая ледяная?
Суворов. Оттого, что текла та вода из ледника. Ну что, не ломит больше ноги? Раз, два, три, четыре!
Орлов. Отошли.
Суворов. Прыгай, пока совсем не запыхаешься. Эй, Али-бек!
Али-бек (издалека). Здесь!
Суворов. Что у тебя?
Али-бек. Лед стеной.
Суворов. Эй, Грозный!
Грозный (издалека). Здесь я.
Суворов. Что нашел?
Грозный. Лед. Нет прохода.
Суворов. Дорошенко!
Дорошенко. Сейчас иду.
Суворов. Нашла выход?
Дорошенко. Выход не выход, а Чертов мостик.
Суворов. Ну и на том спасибо. Собирайтесь все сюда. Сейчас пойдем. Согрелись, ребята?
Орлов. Да. А долго еще нам по леднику идти?
Суворов. Может, до заката выберемся, может, всю ночь будем ползти. Ширина ледника — всего полкилометра, надо его взять разом. На льду не заночуешь.
Мурзиков. Шура!
Суворов. Что?
Мурзиков. Почему я по утрам думаю — наверное, Птаха жива, а по вечерам мне кажется — ничего подобного?
Суворов. Устаешь ты к вечеру.
Мурзиков. А ты как думаешь, что она?
Суворов. А я думаю, как бы скорей вас туда привести... вниз. Понял?
Сходятся Али-бек, Дорошенко, Грозный.
Идем.
Дорошенко. Не знаю — возьмем, не знаю — нет.
Суворов. Возьмем.
Дорошенко. Идет тот мостик над ледяной воронкой. Дна у той воронки нету.
Суворов. Дна нам и не нужно.
Дорошенко. Мостик тонкий. Выдержит, нет ли — непонятно.
Суворов. Пойдем! Вперед, товарищи!
Занавес
У Чертова мостика.
Дорошенко. Вот она, моя находка.
Суворов. Действительно, мостик — чертов!
Орлов. А кто его, Шура, строил?
Суворов. Вода да ветер.
Орлов. А кто по нему, Шура, ходил?
Суворов. Мы пойдем первые.
Орлов. А если он, Шура, провалится? Он ледяной.
Суворов. Сейчас увидим. (Делает шаг к мостику.)
Грозный. Стой, сынок, дай слово сказать.
Суворов. Говори.
Грозный. Оттуда скажу. (Как кошка, быстро и ловко карабкается по мостику.) Хорош мост. Пока что держит. Только перил не хватает. Бросьте мне живее веревки.
Али-бек. Держи.
Грозный. Сейчас обвяжу веревкой.
Суворов. А дальше какой путь?
Грозный. Обыкновенный, ледяной.
Суворов. Пройдем легко.
Грозный. Разве ледник сразу себя покажет? Подойдем — увидим. Ну, вот и перила есть. Карабкайтесь, ребята.
Мурзиков, а за ним Орлов ползут, цепляясь за веревку.
Вершина перевала.
Мурзиков. Шура! Орлов спит.
Суворов. Орлов! Проснись! Вставай, Орлов. Нет, это не спит он.
Мурзиков. А что?
Суворов. Дурно ему. Дорошенко, воды дай.
Дорошенко. Да... (Встает.) Ой, и меня закачало.
Али-бек. И у меня, как пчелы, в ушах з-з-з... звенит.
Мурзиков. Открыл глаза.
Суворов. Ноги ему повыше.
Грозный. Хорошо, что дальше вниз идти.
Орлов (приподнимается). Шура, что-то у меня в голове так пусто.
Суворов. Лежи спокойно. Это горная болезнь. Вот когда с ней встретились.
Али-бек. Я родился в горах, а так высоко в жизни не был.
Грозный. Тут человек ни один не был ни разу. Не надо было. И зверь сюда не заходил, наверное. Какие у зверя тут дела? Может, змея заползала погреться на солнышке. Орел бывал.
Орлов (чихает). Шура, я уже совершенно здоров.
Суворов. Лежи.
Грозный. Эй, куда?
Суворов. Оглядеться. Дальше путь наметить. (Уходит.)
Орлов. Очень красивая природа.
Мурзиков. Балбес.
Орлов. Почему?
Мурзиков. Ну чего ты про красоту говоришь? Зачем?
Орлов. А что?
Мурзиков. Это что же получается? Разве об этом надо говорить? А если Птаха погибла, это что же выходит? Я погибну — все будут о своем говорить. Шура погибнет — тоже будут хвалить все красивую природу... Да?
Грозный (срывает карабин). Козел.
Орлов. Где?
Грозный. Вон стоит на камне, ноги вместе составил. (Целится.)
Дорошенко. Долго целишь.
Грозный. А ты все свое да свое...
Дорошенко. Я человек внимательный. Ну что же не стреляешь?
Грозный (опускает ружье). Ни к чему.
Дорошенко. Ага.
Грозный. Вот тебе и ага. Чего стрелять? Упадет он — и не поднять: вниз покатится.
Дорошенко. А зачем целился?
Грозный. А затем, что из заповедника мы вышли. Зверя тут бить разрешается. Увидел зверя — рука сама за карабин ухватилась.
Дорошенко. Ага.
Мурзиков. Опять она про свое.
Дорошенко. Я, дорогой, все примечаю. По Чертову мостику он первым прошел — это его меняет в одну сторону. А не выстрелил — это опять новое. Я за дело отвечаю. Я должна все видеть. Все. Ясно?
Али-бек. Конечно, ясно. Ты говоришь — все ясно. Он говорит — все неясно. В заповеднике он зверя жалеет, а здесь он его бьет. Это что такое? Это туман. Это грязное дело. У, старый черт, шайтан.
Суворов (входит). Ну что, отдохнули? Сейчас в путь... связывайтесь веревками. Спуск очень крутой.
Грозный. Товарищ Суворов, пойдем, конечно, мы дальше. Самое, может быть, трудное впереди... В горах, сам знаешь, подъем легче спуска. Позволь мне тебе одно дело спокойно сказать.
Суворов. Конечно, говори.
Грозный. На спуске один может всех удержать, один же может всех погубить. Один всех держит — все его... Тут уже не разные люди вниз идут, а одно, одна цепь. Нельзя идти вниз, если враг в цепи есть.
Суворов. К чему это ты так говоришь, не понимаю?
Грозный. Каждый в себе и в других должен уверенность иметь. Позволь мне в одиночку идти.
Суворов. Почему?
Грозный. Вы одной цепью идите, а я около. Нету в Дорошенко уверенности.
Дорошенко. Может быть, я и сама не рада, но пока я своими глазами не увижу, где наши овцы, где животные, какие такие звери съели их с костями и с копытами, — нету во мне доверия и не будет. Я за все отвечаю? Я. Могу я верить? Нет. Суди меня, пожалуйста.
Суворов. Суд будет короткий. Ты, Дорошенко, по-своему права. Не верь. Лучше лишний раз не поверить. На тебе, верно, ответственность.
Грозный. Ветеринара у нас нет. Раз в полгода приезжает. Кто животных лечил? Я. Кого ветеринар хвалил? Меня. А теперь болеет скотина, а она меня уже месяц лечить не пускает. То ругала, что в заповедник часто хожу, а теперь — чего не в свое дело мешаюсь.
Суворов. Стой. В недоверии она права. А в том, что к скотине не допускала, — не права. И кончено. Воздух наверху разреженный, кровь от головы ушла, вот вы и не в себе. Жалуетесь, как маленькие. Будет. Ты, Дорошенко, себя, как и эти горы, только частью знаешь. Не было случая — не все дороги узнала. Есть в тебе дикость. Подумай.
Дорошенко. Найду в себе дикость — откажусь от нее при всех.
Суворов. Ладно. Ну, ребята, еще немного — и мы пришли. Два дня мы в пути. Природа, дура, нам ледник под ноги — а мы его топором. Она нам гору — а мы на гору. Она нам пропасть — а мы цепью вниз. Один другого поддержит. Грозный, в цепь.
Дорошенко. Он...
Суворов. Здесь я отвечаю. Я вас вел?
Дорошенко. Ты!..
Суворов. Новой дорогой?
Дорошенко. Новой.
Суворов. Наметил ее верно?
Дорошенко. Верно.
Суворов. Самое трудное впереди. Эй, Мурзиков! Нос выше! Может, еще жива Птаха. Рудники нас внизу ждут. Все отлично, все правильно. Ну, ходу, ребята, дружно.
Занавес
Туман.
Мурзиков. Ну вот... Этого нам только не хватало. Как проклятые — через реку, через ледник, через гору. Ноги сбиты... А теперь, здравствуйте, туман. Вот ты все хвалил — красивая природа... Сколько мы уже идем?
Орлов. Три дня.
Мурзиков. А мне кажется — три года. Когда это было, что Птаха в таком же тумане от нас отбилась?
Суворов. Не бросать веревку.
Али-бек. Крепко держим.
Орлов. Где мы?
Суворов. Должно быть, близко.
Орлов. Откуда?
Суворов. От рудников.
Мурзиков. Значит, это то место?.. То самое, над которым тот уступ был... Птаха где лежала... Сюда вниз и села земля и с нею вместе...
Грозный. Должно, сюда.
Мурзиков. Может, она здесь близко? Птаха... наша... Чего молчите?
Суворов. Не бросать веревку.
Дорошенко. Держим, держим.
Мурзиков. Я покричу.
Дорошенко. Нельзя.
Мурзиков. Почему?
Дорошенко. Знаешь сам... Обманное эхо в тумане. Ее с толку собьешь, если она здесь.
Суворов. Стоп! Что-то впереди неясное.
Дорошенко. Гора?
Суворов. Наоборот. Провал какой-то. Попробую правее. Возьмитесь за руки, потихоньку травите веревку.
Али-бек. Ладно.
Суворов. Нет конца. В другую сторону попробую. Нету дна. Садись.
Мурзиков. Ждать будем?
Суворов. Да, будем ждать. Кто устал — спи.
Дорошенко. Ветра нет.
Суворов. Тихо.
Грозный. Долго будем ждать, может быть. Тут котлован.
Мурзиков. Ой, Шура! Что-то железное под рукой, зажги спичку.
Суворов (зажигает). Кинжал.
Орлов. Длинный какой.
Али-бек. Старый. Весь черный, зеленый.
Суворов. Должно быть, близко мы.
Орлов. Стой, стой! Дай-ка еще спичку. Честное слово — это он! Вот вам и я! Вот и ругали, и ругали, и крыли. Это он. Дай еще спичку, сравню с образцом. Он у меня в куртке. Ну да, он. Дай поем — сладкий в корню. Он!
Суворов. Что ты нашел?
Мурзиков. Помешался от усталости.
Орлов. Ты сам. А я нашел. Нашел!
Суворов. Ну, говори толком — что?
Али-бек. Травинку нашел.
Орлов. Туссек. Вы в растениях ничего не понимаете. А я знаю. Мне говорил Павел Федорович из Ботанического: найдешь туссек — герой будешь. Вы растения не любите, а я люблю.
Мурзиков. Травоядный.
Орлов. Ты сам... Небось, не знаешь, как он по-латыни называется, а я знаю.
Мурзиков. Ох, нужно мне.
Орлов. «Дактилис цеспитоза» называется. Съел?
Дорошенко. А в чем этой травы редкость? Польза в чем?
Орлов. Польза в чем? Это для барана любимая еда.
Мурзиков. Чего ты так обрадовался?
Орлов. Ты сам. Самая полезная. Только в одном месте и растет эта трава. Так считали. На Фолклендских островах. На самом юге Южной Америки. Там всегда сыро, всегда дождь, а туссек это любит. Там самые вкусные, самые большие бараны в мире.
Мурзиков. Потеха.
Дорошенко. Это, паренек, не смешно. Это меня касается.
Грозный. Стойте!
Дорошенко. Чего?
Грозный. Шагает кто-то легко-легко.
Дорошенко. Где?
Грозный. Разве в тумане поймешь?.. Тише, слушайте... Легкие шаги... Зверь или нет? Как будто дети ходят.
Мурзиков (во весь голос). Птаха!
Неожиданно крик «Птаха» повторяется десять раз, сначала замирая, к концу усиливаясь. Последний раз крик повторяется как будто смутным хором.
Суворов. Это...
Дорошенко. Это эхо.
Мурзиков. Туманное.
Грозный. Какое туманное? Горное!
Мурзиков. Я читал... Я знаю... Такое эхо только в пещерах у изрытых гор... Звук отражается... Мы около рудников.
Суворов. Жди. Увидим.
Мурзиков. А ходит кто?
Суворов. Увидим. Жди.
Занавес
У рудников Али-бека.
Али-бек (один ходит взад и вперед). Обидно. Обидно очень мне. Обидно это. Три дня шли. Три дня! Что нашли? Оползень. Обидно мне... Обидно. Где рудники? Нету рудников. Гора осела, их в землю вдавила. Может быть, на версту их в землю вдавила. Радовались ночью — к рудникам пришли. А днем что увидали? Камни. Острые камни, голые. Ой, как обидно мне — даже холодно стало, холодно.
Суворов (входит). Ну что, Али-бек?
Али-бек. Ничего, хозяин, ничего. Острые камни, голые камни. Как будто я сон вижу худой. Бежал бегом, смотрел, смотрел — ничего.
Суворов. Все хорошо осмотрел?
Али-бек. Очень хорошо. Как ястреб. Когда дед мой здесь был — он рудники видел. Мы пришли — одни камни видим. Мы ходим, ищем, а горы давят, прячут. Не любят нас.
Суворов. Чего там не любят. Заставим, так полюбят.
Али-бек. Глупые они. Стоят. Очень тяжелые, каменные.
Суворов. Да, да. Неужто ничего не нашел?
Али-бек. Нет, холодно мне, хозяин.
Суворов. Хоть бы чашечку найти медную, хоть бы палочку в Ленинграде показать. Чтобы доказательства были, что под оползнем рудники.
Али-бек. А кинжал лежал ночью?
Суворов. Очистил я его — обыкновенный стальной кинжал.
Али-бек. А рукоятка?
Суворов. Костяная.
Али-бек. Теперешний. Холодно мне, хозяин. Эх, что наши не идут? Холодно.
Суворов. Да ты не заболел ли?
Али-бек. Нет. Девочка пропала без следа. Рудники под землю ушли на версту. Что делать? Песни петь? Из ружья стрелять? Нельзя так стоять, товарищи. Пожалуйста.
Суворов. Подождем, соберутся наши. Твой дед здесь блюдо нашел — где оно? Дома?
Али-бек. Украли давно.
Суворов. Али-бек, конечно, здесь руду переплавлял. Здесь посуду лил, выковывал. По горным дорогам руду возить невыгодно. Он готовые медные вещи вывозил. Неужели ничего не найдется?
Али-бек. Все оползень в землю вдавил. Эх...
Мурзиков входит.
Суворов. Ну, разведчик, что разведал?
Мурзиков. Одни пустяки. Хоть бы ремешок найти. Хоть бы лоскуток... Нет, Шура, не говори ничего, — она пропала.
Суворов. Я ничего не говорю.
Мурзиков. Я даже не думаю больше. Кричал — одно эхо проклятое дразнит. Каждое слово десять раз повторяет... Грозный идет. И он больше не думает. Смотри, лицо какое невеселое.
Грозный входит.
Суворов. Ты, старик, ничего не нашел?
Грозный. Ничего.
Али-бек. Нет, не могу стоять, надо что-то делать. Они в ту сторону ушли? Орлов и Дорошенко?
Суворов. Туда.
Али-бек. Побегу к ним, посмотрю. Когда бегом бегу — легче.
Суворов. Беги, мы подождем.
Али-бек убегает.
Да, да. Так, так. Видишь, старик, дерево?
Грозный. Вижу.
Суворов. Узнаешь?
Грозный. Узнаю.
Суворов. По перьям узнал?
Грозный. По перьям.
Суворов. Как дерево сюда попало?
Грозный. Прямым путем.
Суворов. А она где?
Грозный. Не спрашивай, брат.
Мурзиков. О чем вы? А? Скажите.
Грозный. Сказать?
Суворов. Говори...
Грозный. Когда лежала она...
Мурзиков. Кто?
Грозный. Птаха... Когда лежала она на уступе, оба мы заметили, я и Суворов, — маленькая елочка приметная, с одного бока ободранная, около уступа стояла. Тоже осела с ней рядом... С Птахой. Перья на ветках, — видно, орел птицу когтил. Искали ее, нашу Птаху, мы на верхней площадке. Туда весь ее уступ осел. А ее нету, не нашли. Ну, пропала-пропала, а все надеялись. Часть оползня через первую площадку дальше пошла. Дерево тоже дальше пошло, — может, и она по прямой дороге вниз. Птаха...
Суворов. И вот видишь — нету ее.
Грозный. Три дня мы шли, а она сразу сюда. Вот...
Суворов. Следов, словом, нету, брат.
Мурзиков. Шура, Шура, смотри — наши идут. Они радостные. Шура, честное слово, радостные. Они нашли что-то. Что?
Быстро входят Дорошенко, Али-бек, Орлов.
Суворов. Ну, ну?
Дорошенко. Нашлись они. Все целы. Это они в тумане ходили.
Орлов. Только потолстели от туссека.
Суворов. Что нашлось?
Орлов. Бараны заграничные, пять штук. Мне говорил Павел Федорович из Ботанического: баран эту траву за сто верст чует.
Суворов. Природа дура, черт.
Дорошенко кланяется Грозному в пояс.
Грозный. Что ты делаешь?
Дорошенко. Осознаю.
Грозный. Что?
Дорошенко. Свои ошибки. Друг ты мой, Иван Иванович Грозный. Перед лицом нашей находки, перед лицом всех товарищей прямо и откровенно заявляю — отказываюсь я от своих ошибок.
Грозный. Э, матушка, что говорить. Горы наши такие.
Дорошенко. Мать во все чудеса верила, бабушка верила, идешь горами — горы гудят, ветер свистит, зверь кричит, невольно покажется.
Грозный. Дорошенко, не обижаюсь. Я сам охотник, а охотники во все чудеса легко верят. Молод был — и я верил. Кончим это дело, больше не говори.
Али-бек. И меня прости, не обижайся. Ты хороший казак, новый казак, товарищ.
Грозный. Довольно. Замолчать. Я как та собака устал, не жалобь меня. Я кремень-старик, к ласке не привыкший. Хожу, сторожу, как пес, и работаю... Чего вы меня, дураки, тревожите? Вот... Да... Заткнись.
Суворов. Ладно, ладно. Все ясно. Больше, конечно, ждать нечего. Сыро здесь. Ну так вот — слушайте тогда мое решение. Рудников там, где мы ждали, нет.
Грозный. Видно, что так.
Суворов. Я верю, что их завалил оползень, но мне нужны точные доказательства. Путь отсюда до колхоза легкий?
Дорошенко. Надо думать. Бараны мои толстые, ходоки не дюже смелые — а вот пришли.
Суворов. Здесь сыро. Ребята устали.
Мурзиков. Ничего подобного.
Суворов. Молчи. Ребята устали, тебя ждут дела, да и у Грозного, и у Али-бека свои нагрузки. Вы все уйдете, я останусь.
Мурзиков. Ну да, еще чего.
Суворов. Молчи, Мурзиков. Никаких споров. Сразу в путь. Колхоз в той стороне?
Дорошенко. Да.
Суворов. Идем. Я вас провожу чуть и вернусь.
Мурзиков. Шура, мы еще останемся, поищем. Это не по-товарищески уходить.
Суворов. Довольно мы искали. Там ты ходил, там Али-бек бегал. Там Грозный. Помогли — и хватит. Я останусь еще, обшарю каждый закоулочек, а потом к вам.
Орлов. Заблудишься.
Суворов. Ни за что. Ну, марш. Баранов по дороге захватите — и в путь. Ты чего захныкал?
Мурзиков. Шура, Али-бек, тетка, тетка, а Птаха пропала? Уже теперь совсем?
Дорошенко. Эх, брат... идем. Стойте. (Оборачивается к горам.) Эх, Птаха, Птаха, прощай!
Эхо.
Ну вот, товарищи, как будто и все, что я хотела сказать. Точка. Идем.
Вдруг в горах поднимается звон, усиленный эхом. Он громче и громче, потом обрывается.
Мурзиков. Ну вот. Спасибо. Это что же такое?
Али-бек. Я там бегал — ничего не видал. Почему?
Суворов (кричит). Кто звонил?
Эхо, потом полная тишина.
(Грозному.) Что скажешь, старик?
Грозный. Не пойму.
Мурзиков. Надо искать.
Суворов. Что искать?
Мурзиков бежит по тому направлению, где был звон.
(Ему вслед.) Куда? Что, ты думаешь — это Птаха в колокол звонит? (Машет рукой. Грозному.) Знаешь это что? Это фокусы, какие-нибудь курьезы науки, любопытные явления природы, черт бы их побрал. Не ищи, Мурзиков, беги назад. Где ты там?
Мурзиков бежит обратно с тазом в руках.
Медный таз. (Али-беку.) Ведь ты ходил там?
Али-бек. Я там, дурак, бегом бегал.
Мурзиков (задыхаясь). Ну вот... Она осипла... Я спокоен... Подумаешь, чудо...
Грозный бежит наверх.
Орлов. Кто осип? А? Рева-корова. Говори.
Грозный (наверху). Жива, здорова, только осипла и ногу она свихнула.
Суворов. Кто?
Грозный. Птаха!
Общий крик, подхваченный эхом. Грозный спускается с Птахой на руках, все окружают его.
(Осторожно сажает ее на камень.) Говори, спокойно говори. Как же это? Почему все это? Ну?
Птаха (сипло). Здравствуйте, товарищи.
Грозный. Почему нас не окликнула?
Суворов. Откуда таз? Таз?
Орлов. Чего ты сипишь?
Мурзиков. Чего ты звонила?
Птаха (сипло). Я вчера вечером последний кусок солонины съела. Ночь плохо спала, боялась с голоду помереть. Под утро разоспалась. Все понятно?
Мурзиков. Ничего не понятно.
Птаха. Неумный ты, потому и непонятно. Разоспалась я и не видела, как вы пришли. Просыпаюсь, а тетка кричит: «Прощай!» Что такое? Я вам во всю глотку: «Стойте, стойте!» — а вы уходите. С ума сошли, что ли?
Мурзиков. Такую сиплую глотку, конечно, не услышишь.
Птаха. Глухой тетерев. Ясно, мне стало неприятно. Голоса нет. Провиант весь съела. Бежать за вами не могу — нога поврежденная. Схватила я таз и давай стучать.
Суворов. Откуда ты таз взяла? А?
Птаха. Таз? А я как ногу растянула, так сейчас повыше от зверья заползла, выставила ногу на солнышко лечиться, а сама от тоски этот таз чищу. А как вы ушли — я в него камнем дзинь-бом.
Суворов. Да где ты его нашла? Говори толком.
Птаха. Постой. А как я, братишечки, с горы съехала. Обвал трах! Веревка треск! Гора бу-бу-бу — и поехала. Я за деревцо, деревцо за землю, едем, едем, остановиться не можем. Я хотела на первой площадке соскочить, куда там. Так до рудников и доехала.
Суворов. До каких рудников?
Птаха. Тю на вас. Да рудники — вон за тем уступчиком. Дырки, дырки, дырки, а пролезешь в них — коридорчики, коридорчики, ямки.
Суворов. Не может быть. Ты там была?
Птаха. А где же я ногу повредила? Бегала, шарила да вдруг сухожилие как растяну! Там же я и осипла. Сыро там. Готовой посуды там — горы.
Суворов. Птаха — герой! (Бежит наверх, все за ним, кроме Али-бека и Птахи.)
Птаха. Пожалуйста, я покажу.
Али-бек хватает Птаху и бежит наверх. Все выходят навстречу.
Ну что?
Мурзиков. Нечего задаваться. Шура оставался — все равно нашел бы и без тебя.
Орлов. Я туссек сам нашел и то не задаюсь.
Дорошенко. Как я рада, как я рада! На сто процентов.
Али-бек. Все молодцы. Все!
Грозный. Большое тебе счастье, товарищ.
Суворов. Счастье? Три года ходил. Три года искал. Здесь, дед, счастье ни при чем... Это... братцы, победа.
Эхо.
Конец
1934 г.
Красная Шапочка. Сказка в 3-х действиях
Действующие лица
Красная Шапочка.
Мама Красной Шапочки.
Бабушка Красной Шапочки.
Заяц Белоух.
Медведь.
Уж.
Лиса.
Волк.
Лесник.
Птицы.
Птенцы.
Зайцы.
Кролик.
Действие первое
Маленький домик в лесу. Из домика выходят Красная Шапочка и ее мама. У Красной Шапочки через плечо сумка. В руках корзинка с бутылкой молока и большим куском пирога.
Мама. Ну, до свиданья, девочка.
Красная Шапочка. До свиданья, мамочка.
Мама. Смотри, девочка, когда пойдешь мимо болота, не споткнись, не поскользнись, не оступись и не упади в воду.
Красная Шапочка. Хорошо. А ты, мамочка, когда будешь кроить папе рубашку, не задумывайся, не оглядывайся, не беспокойся обо мне, а то порежешь себе палец.
Мама. Хорошо. А ты, дочка, если пойдет дождик и подует холодный ветер, дыши носом и, пожалуйста, не разговаривай.
Красная Шапочка. Хорошо. А ты, мамочка, ножницы, игольник, катушку и все ключи положи в карман и, пожалуйста, не теряй.
Мама. Хорошо. Ну, до свиданья, девочка.
Красная Шапочка. До свиданья, мамочка.
Мама. Ох-хо-хо!
Красная Шапочка. Мама, почему ты вздыхаешь?
Мама. Потому, что я буду беспокоиться, пока ты не вернешься.
Красная Шапочка. Мама, кто меня может обидеть в лесу? Все звери — мои друзья.
Мама. А волк?
Красная Шапочка. Он не посмеет меня тронуть. Он знает, что друзья не дадут меня в обиду. Ну, до свиданья, мамочка.
Мама. До свиданья, девочка. Раз бабушка нездорова, надо идти. Пирог для нее тут? Тут. Бутылка с молоком здесь? Здесь. Ну, иди. До свиданья, девочка.
Красная Шапочка (поет)
До свиданья, мамочка.
Ничего, что я одна, —
Волк силен, а я умна.
До свиданья, мамочка.
Мать.
До свиданья, девочка.
Если попадешь в беду,
Позови, и я приду.
До свиданья, девочка.
Красная Шапочка.
До свиданья, мамочка.
Если правда — волк в лесу,
Я сама себя спасу.
До свиданья, мамочка.
Мать.
До свиданья, девочка.
Скучно будет мне одной, —
Поскорей вернись домой.
До свиданья, девочка.
Красная Шапочка. До свиданья, мамочка. (Идет.)
Мать, вздохнув, уходит в дом. Когда Красная Шапочка поравнялась с кустами, ее робко окликает заяц.
Заяц. Красная Шапочка.
Красная Шапочка. Кто меня зовет?
Заяц. Это я, заяц Белоух.
Красная Шапочка. Здравствуй, Белоух.
Заяц. Здравствуй, дорогая, милая, умная, добрая Красная Шапочка. Мне надо с тобой поговорить по очень-очень важному делу.
Красная Шапочка. Ну, поди сюда.
Заяц. Я боюсь.
Красная Шапочка. Как тебе не стыдно!
Заяц. Прости.
Красная Шапочка. Я вас, зайцев, собирала?
Заяц. Собирала.
Красная Шапочка. Я вам книжки читала?
Заяц. Читала.
Красная Шапочка. Я вас, зайцев, учила?
Заяц. Учила.
Красная Шапочка. Чему?
Заяц. Храбрости. Мы теперь знаем волка, лисицу, всех. Мы не пугаемся, а храбро прячемся. Мы молодцы.
Красная Шапочка. А ко мне боишься подойти.
Заяц. Ах, прости меня, но твои новые башмачки очень уж страшно скрипят.
Красная Шапочка. Значит, напрасно я вас учила храбрости?
Заяц. Про башмачки мы еще не проходили.
Красная Шапочка. Прощай.
Заяц. Ах, нет, нет! Если ты уйдешь, я сейчас же, извини, умру.
Красная Шапочка. Ну, тогда иди сюда. Ну! Зайка, выбегай-ка. Вылезай-ка, зайка. (Поет.)
Заяц то приближается, то отскакивает. К концу песни он стоит возле Красной Шапочки.
Красная Шапочка.
Подойди-ка, подойди,
Погляди-ка, погляди.
Это я, это я,
Я — знакомая твоя.
Чем тебя я испугала,
Чем обидела тебя?
Если я тебя ругала,
То ругала я любя.
Никогда не называла:
«Заяц куцый и косой».
Сколько раз тебя спасала,
Как встречался ты с лисой.
Подойди-ка, подойди.
Погляди-ка, погляди.
Это я, это я,
Я — знакомая твоя.
Ну? Что ты хотел мне сказать?
Заяц. Умоляю тебя: беги скорей домой и запри все двери.
Красная Шапочка. Почему?
Заяц. Волк тебя ищет!
Красная Шапочка. Т-с-с. Мама может услышать.
Заяц (сильно понизив голос). Волк прибежал из далеких лесов. Он бродит вокруг и грозится: «Я съем Красную Шапочку. Пусть только она выйдет из дому». Беги скорее обратно. Чего ты смеешься?
Красная Шапочка. Я его не боюсь. Никогда ему не съесть меня. До свиданья, зайчик.
Заяц (пытается удержать ее). Ой! Не надо. Я тебя, прости за грубость, не пущу.
Красная Шапочка. До свиданья, зайчик. (Идет.)
Заяц. Ах! Ах! Бедная девочка. Бедные мы. (Плача, скрывается.)
Голова ужа высовывается из кустов.
Уж. Здрас-с-сте, Крас-с-с-сная Ш-ш-шапочка.
Красная Шапочка (испуганно). Здравствуйте, гадюка.
Уж. Я вовсе не гадюка. Я уж-ж-ж. Это не с-с-страш-ш-ш-но.
Красная Шапочка. Я не боюсь... (Вскрикивает.) Только не трогайте меня.
Уж. С-с-стойте. Я приполз-з с-с-сказать: с-с-сидите с-с-с-сегодня дома.
Красная Шапочка. Почему?
Уж. В-с-с-с-с-с-сюду, вс-с-с-сюду рыщ-щ-щ-щет волк.
Красная Шапочка. Т-с-с-с. Мама может услышать.
Уж. Прос-с-с-стите. (Понизив голос.) Выс-с-с-слушайте меня. Я друж-ж-жу с коровами. Я страш-ш-шно люблю молоч-ч-чко. Волк с-с-ска-з-зал з-з-знакомой моей корове: с-с-съел бы тебя, да нельз-з-зя. Надо, ч-ч-чтобы в животе было мес-с-сто для Крас-сной Ш-ш-шапоч-ч-чки. Слыш-ш-ш-ите?
Красная Шапочка. Слышу. Но я его не боюсь.
Уж. Съес-ст. Съе-ес-ст. Съес-ст.
Красная Шапочка. Никогда этого не будет. До свиданья. (Идет.)
Уж исчезает. Навстречу Красной Шапочке выходит из лесу медведь.
Медведь. Здорово!
Красная Шапочка. Здравствуй, медведь.
Медведь. Ты, этого, стой... У меня к тебе дело.
Красная Шапочка. Хорошо, Мишенька, но только я спешу.
Медведь. Ничего. Два дела у меня к тебе. Первое — ты мне мордочку помажь.
Красная Шапочка. Что?
Медведь. Мордочка у меня пухнет. Пчелы, бессовестные, покусали. Помажь йодом.
Красная Шапочка. Это можно. Садись.
Медведь. Сяду. (Садится.)
Красная Шапочка достает из сумки, что висит у нее через плечо, пузырек с йодом. Мажет медведю йодом щеки.
Медведь. Так... Ох-ох-ох! Щиплет. Ну, а пока ты мажешь, мы и второе дело... того... Ты иди домой, вот что...
Красная Шапочка. Это еще почему?
Медведь. Волк.
Красная Шапочка. Тише. Мама может услышать.
Медведь. Ничего. Беги скорей домой, говорят тебе.
Красная Шапочка. Я волка не боюсь.
Медведь. А что ты, брат, можешь сделать? Нос у тебя человеческий, ты волка издали не учуешь, не спрячешься. А если бежать, то ног у тебя маловато: две всего, — волк на четырех догонит. Зубы у тебя недавно падали и выросли еще не того, не вполне. Разве ты справишься с ним? Съест он тебя, как теленочка (всхлипывает басом). Жалко. Волк мне сам сказал нынче утром: «Я, — говорит, — ее, — говорит, — съем, — говорит, — непременно». Убил бы я его, да нельзя — не полагается: родственник. Двоюродный волк.
Красная Шапочка. Я ничего не боюсь. До свиданья, медведь. (Уходит.)
Медведь (всхлипывает). Жалко.
Уж (поднимается над кустами). Съе-ес-с-ст.
Заяц (высовывается из-за кулис). Умоляю вас: давайте спасем ее, давайте.
Медведь. Этого... того... А как?
Заяц. Умоляю вас: побежим за нею следом.
Уж. Да, пополз-з-зем.
Заяц. И будем охранять ее. Я один не могу, я трус, а с вами не так страшно. Ведь вы меня не съедите, медведь?
Медведь. Нет. Ты заяц знакомый.
Заяц. Большое вам спасибо. Идемте, идемте скорее за нею следом.
Медведь. Ну, ладно. Хоть волк мне и двоюродный, а Красную Шапочку я ему не уступлю. Идем.
Идут. Едва они успевают скрыться, как из-за дерева выбегает лиса.
Лиса. Хи-хи-хи! Вот глупый народ, ах, глупый народ! Кричат во все горло: побежим, пополз-з-зем, будем охранять, а я стою за деревом и слушаю себе. Тихо-тихо, шито-крыто, и все знаю. (Задумывается.) Нет, не все я знаю. Красная Шапочка девчонка хитрая. Она что-то придумала, иначе не шла бы она так смело против волка. Побегу следом, узнаю, а потом все расскажу моему куму волку. Он девчонку, конечно, съест, а люди, конечно, рассердятся и убьют волка. И тогда весь лес мой. Ни волка, ни этой девчонки. Я буду хозяйка. Я, лиса. Хи-хи-хи! (Поет.)
Путь мой — чаща темная,
Канавка придорожная.
Я лисичка скромная,
Лисичка осторожная,
Я, лиса, не пышная,
Я, лиса, неслышная,
Я, лиса, невидная,
Ни в чем не повинная.
Отчего судьба такая,
Я сама не ведаю:
Никого не убивая,
Каждый день обедаю.
Путь мой — чаща темная,
Канавка придорожная,
Я лисичка скромная,
Лисичка осторожная.
(Убегает.)
Занавес
Прогалина в лесу. Поют птицы. Переговариваются.
Птичьи голоса
— Я на веточке сижу. А ты?
— Я на листики гляжу. А ты?
— Рада я, что так светло. А ты?
— Рада я, что так тепло. А ты?
— Слышу я в лесу шаги. А ты?
— Слышу я — идут враги. А ты?
— Спрячусь я и замолчу. А ты?
— Я взовьюсь и улечу. А ты?
— А я нет, а я нет, а я нет, а я нет. Я вижу, кто идет. Это она. Это лучший наш друг. Это Красная Шапочка.
Птицы радостно щебечут. Входит Красная Шапочка.
Красная Шапочка. Здравствуйте, птицы.
Птицы. Здравствуй, Красная Шапочка! Здравствуй, девочка. Здравствуй, здравствуй...
Красная Шапочка. Как вы поживаете?
Птицы. Очень хорошо, очень хорошо.
Первая птица. У меня вывелись птенцы.
Красная Шапочка. Да?
Птенцы (хором). Да, мы вывелись, мы вывелись, мы тебя видим. А ты нас видишь?
Первая птица. Дети, не приставайте к старшим. Красная Шапочка, умные у меня птенцы? Им всего две недели, а они уже всё говорят, всё, всё, всё.
Красная Шапочка. Да, они очень умные. (Снимает с плеча сумочку, кладет ее в траву. Ставит рядом корзинку.) Птицы, вы меня любите?
Птицы. Ах, ах! Конечно, конечно. Как можно спрашивать об этом.
Красная Шапочка. Вы помните — сын лесника обижал вас, гнезда разорял.
Птицы. Помним, помним, конечно, помним.
Красная Шапочка. Я вам помогла?
Птицы. Да, да. Ты так на него напала, что у него перышки на голове стали дыбом. Он не обижает нас теперь. Спасибо. Ты спасла нас. Ты нам помогла.
Красная Шапочка. Ну, а теперь вы мне помогите.
Птицы. Тебе помочь? Очень хорошо, очень хорошо. Кто тебя обижает?
Красная Шапочка. Волк.
Птицы замолкают. Лиса выглядывает из-за дерева.
Красная Шапочка. Что же вы все замолчали, птицы?
Первая птица. Нам стало страшно.
Вторая птица. Его не заклюешь.
Третья птица. У него шерсть густая.
Четвертая птица. Ты влезь повыше на дерево.
Птенцы. Мама, иди сюда. Мы боимся, мама.
Красная Шапочка. Не бойтесь, птицы. Я знаю, как с ним справиться, если он не нападет на меня вдруг.
Птицы. Как ты с ним справишься? Как? Расскажи — как?
Лиса подкралась поближе. Слушает.
Красная Шапочка. Я все обдумала. Я взяла с собой пачку нюхательного табаку.
Первая птица. Зачем?
Красная Шапочка. Я брошу ему в нос табаку.
Вторая птица. А он?
Красная Шапочка. А он начнет чихать.
Третья птица. А ты?
Красная Шапочка. А я тем временем схвачу сухую ветку и зажгу ее.
Четвертая птица. А он?
Красная Шапочка. А он отчихается и бросится на меня.
Первая птица. А ты?
Красная Шапочка. А я пойду, размахивая веткой.
Вторая птица. А он?
Красная Шапочка. А он побежит следом, но тронуть меня не посмеет, потому что боится огня. И вот — понимаете — я иду, а он следом. Злой, чихает от табаку, за дымом ничего не видит. И тут он попадается.
Птицы. Как?
Красная Шапочка. Я приведу его к Дикому болоту под Старый дуб. А там охотники поставили капкан. Я перешагну через капкан, а волк следом. Капкан — щелк. Волк — ах. Попался.
Птицы. Очень хорошо, очень хорошо, очень хорошо!
Птенцы. Мама, пусть она еще раз это расскажет, мама. Нам очень это понравилось.
Первая птица. Тише, дети.
Красная Шапочка. Словом — я буду с волком воевать.
Птицы. Очень хорошо. Очень хорошо.
Красная Шапочка. А что за война без разведки? И тут вы мне помогите.
Птицы. Поможем, поможем.
Птенцы. Мама, а что такое разведка?
Первая птица. Тише. Я сама не знаю. Она сейчас объяснит.
Красная Шапочка. Если волк на меня нападет вдруг, я не успею в него бросить табаком. А вы сверху очень хорошо все видите. Вы заметите, если волк захочет на меня броситься, вы закричите мне: «берегись». Вы будете моей воздушной разведкой. Ладно?
Птицы. Очень хорошо, очень хорошо, очень хорошо!
Красная Шапочка. Спасибо. Ну, летите. Осмотрите хорошенько все кругом и расскажите мне.
Птенцы. Мама, не улетай. Мы боимся.
Первая птица. Как вам не стыдно, ведь вам уже две недели.
Красная Шапочка. Ну, летите.
Птицы. Летим.
Птицы взлетают. Красная Шапочка смотрит вверх. Лиса выползает из-за дерева.
Лиса. Хи-хи-хи! Очень хорошо. Пока она смотрит вверх, я помогу моему дорогому волку. (Подползает к сумке и открывает ее.)
Птенцы (заметив лису). Ой! Мама!
Лиса (шепотом). Молчите, или я сейчас же перегрызу дерево зубами, и вы шлепнетесь вместе с гнездом на землю. (Птенцы прячутся в гнездо.) То-то.
Красная Шапочка. Ну, птицы, видите вы что-нибудь?
Птицы. Сейчас, сейчас, сейчас.
Лиса. Сначала табак (вытаскивает из сумки табак) — и все. Тихо-тихо. Шито-крыто. Вот волк и не расчихается. (Бросает табак в кусты.)
Красная Шапочка. Ну, птицы, что же вы?
Птицы. Погоди, погоди, погоди.
Лиса. Потом спички — и туда же. Вот ветку и нечем будет зажечь. Тишь да гладь, и ничего не видать. (Птенцам.) А вы молчите. Тсс. Дерево перегрызу. Ни-ни. Я вам! (Уползает.)
Красная Шапочка. Ну? Увидели вы что-нибудь?
Птицы опускаются, с шумом садятся на ветки.
Первая птица. Дикую кошку видела.
Вторая птица. Барсука видела.
Третья птица. Дикого кабана видела. А волка не видать.
Четвертая птица. А я видела зайца, ужа, медведя. Куда это они, думаю, торопятся? Подлетела, подслушала и очень обрадовалась. Они, девочка, за тобой следом идут, чтобы охранять.
Птицы. Очень хорошо, очень хорошо, очень хорошо.
Красная Шапочка. Вот еще. Что я, маленькая, что ли? Мне вашей помощи довольно. (Надевает сумку.) Ну, птицы. Прово́дите вы меня до бабушкиного дома? Будете моей воздушной разведкой?
Птицы. Хорошо. Очень хорошо. Мы выследим волка. Летим.
Птенцы. Мама!
Первая птица. Ну что вам?
Птенцы. Иди сюда, нам надо тебе что-то сказать.
Первая птица. Говорите.
Птенцы. Нет, иди сюда. Это надо очень тихо сказать. А то дерево упадет.
Первая птица. Дети, не говорите глупости. Летим.
Птенцы. Красная Шапочка, иди хоть ты сюда.
Красная Шапочка (уходя). Хорошо, дети, на обратном пути я с вами поговорю.
Птенцы.
— Ушла...
— Улетели...
— Что делать?
— Ой, медведь идет!
— И заяц.
— И уж.
— Они бегут за Красной Шапочкой.
— Мы им все расскажем.
Лиса (высовывает голову из кустов). Я вам! Ишь вы! Ни-ни! Кыш на место!
Птенцы. Ай! Ой!
Прячутся. Появляются заяц, медведь, уж.
Уж. С-с-стойте. Я ус-стал, с-с-с-ядьте.
Медведь. Сяду.
Заяц. Умоляю вас: идемте. Ведь она там, простите за грубость, одна.
Медведь. Отойди, братец. Ел я, того, давно, а ты этого... вкусно пахнешь. Ты заяц хороший, конечно, но все-таки съедобный.
Заяц. Как вы можете думать о еде, когда Красная Шапочка в опасности.
Медведь. Ничего...
Заяц. Как же, извините, ничего, когда...
Из кустов раздается: «Ох! ох!»
Медведь. Кто охает?
Голос лисы. Ох! Ох!
Медведь. Кто охает? Вылезай!
Из кустов выползает лиса.
Лиса. Ох-ох-хо! Здравствуйте, голубчики. До чего же это грустно, родненькие. Солнышко светит, листочки шелестят, а мне помирать.
Медведь. Ничего. Ну, проходи, проходи, а то еще надуешь меня. Я тебя знаю.
Лиса. Да что ты, Мишенька. До того ли мне... Он мне, Мишенька, все ноги поломал.
Медведь. Кто это?
Лиса. Волк. Он, зверь такой-сякой, неладный, сказал мне, что Красную Шапочку съест.
Медведь. Это мы еще посмотрим.
Лиса. Вот и я ему так сказала. Это мы еще посмотрим, говорю. А он как бросится на меня! «Смотри, — кричит, — смотри!» И укусил.
Заяц. Ох!
Лиса. Вот и я ему так сказала. «Ох», говорю. А он отвечает: «Охай, охай». И опять укусил. Ну, тут я, бедная, не стерпела. Я хоть и слаба, да зубы-то у меня острые. Я после драки плоха, но и волку досталось. Побежал в логово отлеживаться.
Медведь. Ну? Хо-хо-хо!
Лиса. С недельку полежит. А мне помирать. Прощай, Мишенька.
Медведь. Прощай, лиса.
Лиса. Чтобы ты меня добрым словом вспомнил, порадую я тебя. Беличий орешник знаешь? Отсюда до него всего один часик ходу.
Медведь. Ну, знаю. Так что?
Лиса. А за орешником, ох, старая липа стоит. В этой липе дупло. Ох! В дупле меду видимо-невидимо, пчел нет. Ох!
Медведь. Как пчел нет?
Лиса. Они роем летели, а тут гроза, буря, ураган. Все потопли.
Медведь. Хо-хо-хо! Приятно.
Лиса. Ступай туда, Мишенька, и кушай на здоровье, меня вспоминай. Только надолго не откладывай, как бы другие медведи не съели.
Медведь. Ну? Это верно, — могут.
Лиса. Вот я и говорю. Прощай, ужик.
Уж. Вс-с-с-его хорош-ш-ш-шего.
Лиса. И тебя я хочу порадовать. Ты мост через Щучью речку знаешь? Туда всего полчасика ходу. Дед Савелий вез на рынок молоко. Бидон с воза упал, а дед и не услышал. Молоко разлилось, свежее.
Уж. Вкус-с-сно.
Лиса. Блестит на солнышке...
Уж. Скиснет.
Лиса. А ты поторопись. Ох! Прощайте, братцы... Кушайте мед, пейте молочко, а мне помирать... Хи-хи-хи!
Заяц. Чего вы, простите, смеетесь?
Лиса. А это я кашляю, дружок, кашляю. Прощайте. Ох!.. Хи-хи-хи! (Уползает.)
Медведь. Вот что, братцы. Волк того... В логово ушел... Я думаю — надо бы меду поесть...
Уж. Молоч-ч-чка попить-ть-ть.
Заяц. Ах, что вы делаете? Кому верите? Неужто вы не увидели, да как же вы не услышали — она обманывает вас!
Медведь. Не дерзи. Я голодный.
Заяц. Лучше меня съешьте, но только идите следом, бегом бегите за девочкой. Хватайте меня, глотайте!
Медведь. Не стану. Ты заяц знакомый. Прощай. Я есть хочу.
Уж. Вс-сего хорош-шего. Я пить-ть хоч-ч-чу.
Уходят.
Заяц. Ушли. Поверили лисе. Что делать? Как мне быть?
Птенцы. Зайчик, а зайчик.
Заяц. Ой! Кто это меня зовет?
Птенцы. Не бойся нас, заинька. Мы еще ходить не умеем. Мы птенцы. Обеги, зайчик, вокруг дерева.
Заяц. Зачем?
Птенцы. Погляди, вправду ли ушла лисица. Если ушла, мы тебе что-то скажем.
Заяц (обегает вокруг дерева). Нет ее. Говорите.
Птенцы. Ох, зайчик, лиса у Красной Шапочки из сумочки табак украла и спички унесла. Девочка хотела табаком в волка бросить, а теперь...
Заяц. А теперь пропала она. Что делать? Как быть? (Зовет.) Медведь! Уж! Их и след простыл. Бежать за ними? Волк тем временем девочку съест. Бежать за нею, а что я могу сделать один? Эх, птенцы, чего вы молчали, пока медведь и уж тут были?
Птенцы. Лиса грозила, что дерево перегрызет.
Заяц. И вы ей поверили? Что делать? Я не отступлю. Я ее не выдам. Я за ней побегу. Пусть только волк покажется. (Поет.)
К волку брошусь я навстречу
И, подпрыгнув, закричу:
«Стой, зубастый, искалечу,
Изувечу, растопчу.
Чтоб отсюда ты убрался,
Честью я тебя прошу.
Никогда я не кусался,
Но тебя я укушу.
Головы не пожалею
Пусть в отчаянном бою.
Я со славой околею
За подругу за мою».
Занавес
Действие второе
Болото, чаща, густые кусты. У кустов стоит волк, огромный, мрачный зверь. Шерсть его всклокочена. Он точит зубы на точильном станке и поет. Станок шипит — ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Волк.
Зубы, зубы я точу.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Я девчонку съесть хочу.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Ненавижу я девчонок.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Ножки тонки, голос тонок.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
А повсюду нос суют.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Жить мне просто не дают.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Я девчонку съесть хочу.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Зубы острые точу.
Ш-ш-ш. Ш-ш-ш.
Лиса (вбегает). Кум! Куманек! Брось скорей зубы точить! Прячься скорее в кусты!
Волк. Что? Во-оу. Кому это ты говоришь?
Лиса. Тебе, дружок.
Волк. Не смей меня собачьим именем называть. Я не дружок, я волк.
Лиса. Хи-хи-хи. Куда завернул. Я к тебе по-дружески...
Волк. Что? Воу. По-дружески. И ты у этой девчонки научилась? По-дружески... От этой дружбы житья в лесу не стало. Зайцы дружат с белками, птицы с зайцами. Воу. Мне дружба ни к чему. Я все сам, все один.
Лиса. А я с тобой. Прячься в кусты, говорю.
Волк. Не учи меня. Зачем прятаться?
Лиса. А затем, что Красную Шапочку птицы провожают. Увидят тебя сверху — скажут ей. Разумнее на девчонку вдруг напасть, когда она не видит.
Волк. Сам знаю.
Лиса. Хотела она в тебя табаком бросить.
Волк. Воу.
Лиса. Хотела она ветку зажечь, огнем тебя напугать.
Волк. Воу.
Лиса. А я табак выкрала, спички вытащила, помогла тебе.
Волк. Не говори этого слова. Помогла... Помни, кто я и кто ты. Мне твоя помощь ни к чему.
Лиса. Да иди же ты в кусты, волчок.
Волк. Не смей меня собачьим именем называть. Я не волчок, я волк.
Лиса. Ох, да иди же ты, все дело погубишь.
Волк (идет к кустам). Это я сам иду.
Лиса. Сам, сам.
Волк. Я сам знаю — разумнее напасть вдруг.
Лиса. Да, да. Тише, слушай.
Волк. Без тебя знаю, что надо слушать.
Лиса. Молчи!
Волк. Сам знаю, что надо молчать.
Лиса. Ох, ну и зверь.
Волк. Да уж, другого такого поищешь... Ага! Идет она. Отойди, дай мне место для разгона. Идет. Воу.
Слышен птичий щебет, который переходит в песню.
Красная Шапочка поет вместе с птицами. Пение все ближе.
Красная Шапочка.
Как мне весело идти!
Я в лесу моем как дома.
Птицы.
С каждой веткой на пути,
С каждой веткой ты знакома.
Красная Шапочка.
Колокольчик не звенит,
Но кивает головою.
Птицы.
А шиповник не шипит,
А танцует над травою.
Красная Шапочка.
Если бы могли они
Говорить по-человечьи...
Птицы.
То сказали бы, взгляни,
Как мы рады этой встрече.
Волк. И я рад. Воу, как я рад.
Красная Шапочка осторожно выглядывает из чащи.
Красная Шапочка. Это самое опасное место.
Птицы. Почему, почему? Мы смотрим.
Красная Шапочка. Здесь, у Дикого болота, такая густая чаща, что сверху вам ничего не увидеть. Но мне бы хотелось встретить волка тут.
Птицы. Почему, почему?
Красная Шапочка. Видите — вон Старый дуб? Как раз под ним и есть тот капкан, в который я хочу заманить волка.
Отчаянный вопль зайца.
Заяц. Стой! Красная Шапочка, стой!
Птицы. Заяц бежит, заяц.
Заяц (влетает). Стой! Лиса выбросила из твоей сумочки...
Лиса. Вперед!
Волк. Сам знаю. (Бросается вперед.)
Заяц (бросается на волка). Я вас, простите, укушу.
Волк молча, одним движением лапы отбрасывает зайца. Тот летит без чувств в кусты. Красная Шапочка выхватывает из сумочки сверток. Волк прыгает, девочка отскакивает. Птицы кричат: «На помощь! На помощь!» Девочка бросает прямо в пасть волку щепотку нюхательного табака.
Волк. Что это? Ап-чхи. (Чихает.)
Красная Шапочка. Это нюхательный табак. На здоровье!
Волк. Все равно я тебя съем. Ап-чхи!
Красная Шапочка. На здоровье! Нет, не съешь.
Волк. Я сильней.
Красная Шапочка (отступая к дубу). А я умней.
Лиса (вскакивая). Осторожней! Там капкан!
Волк. Сам знаю!
Красная Шапочка. Ах, и лиса здесь!
Лиса. Да, я за тебя! Это я тебе кричала: осторожней, там капкан. Держись, девочка, я за тебя. (Бежит к ней.)
Красная Шапочка. Не подходи, или я и в тебя брошу табаком.
Лиса. У тебя его так много?
Красная Шапочка. Да. Кто-то украл одну пачку...
Лиса. Это не я.
Красная Шапочка. Но у меня еще много запасу. (Бросает в лису табаком.)
Лиса. Ап-чхи!
Волк. Ап-чхи!
Красная Шапочка. На здоровье!
Волк. Запомни: бой наш еще не кончился! Запомни!
Красная Шапочка. Помню, помню!
Волк. Воу! (Злобно воя, уползает в кусты.)
Лиса. Чхи! Ничего не поделаешь! Твоя взяла... Молодец... Чхи! Победила... Чхи! (Уползает в кусты вслед за волком.)
Птицы. Победа! Победа!
Красная Шапочка. Ничего подобного! Это она нарочно говорит, чтобы потом опять исподтишка напасть!
Птицы. Нет, нет! Волк убежал! Лиса тоже убежала!
Красная Шапочка. Они вернутся. Вам там наверху легко радоваться, а мне внизу страшно.
Птицы. Но ведь мы с тобой, мы с тобой!
Красная Шапочка. Я знаю... И все-таки... Когда я с волком дралась, то ни о чем я не думала. А сейчас как вспомню я его, очень хочется мне убежать домой и запереть двери на замок, на крючок, на щеколду и еще стол к двери придвинуть и шкаф тоже... (всхлипывает) и комод...
Птицы. Плачет! Ах! Красная Шапочка плачет.
Красная Шапочка. Могу я поплакать, раз он убежал.
Птицы. Конечно, конечно!
Красная Шапочка. Я ведь девочка, а не камень.
Птицы. Нет, нет, не камень.
Красная Шапочка. Ах! Что мы наделали! (Бросается в кусты.) Зайчик! Заяц!
Птицы. Он спит! Он уснул!
Красная Шапочка. Нет, это он в обмороке. (Бежит к болоту.) Надо его побрызгать водой! (Возвращается.) Заяц! Ах ты мой серый! Очнись! Я прогнала волка, как щенка маленького! (Роется в сумке.) Где-то у меня тут был нашатырный спирт. Вот он. Ну? Зайка! Заинька! Зайчик! Зайчонок!
Заяц (вскакивает). Я загрызу их всех, а тебя не дам в обиду! Ты мой друг единственный! Я твой друг.
Красная Шапочка. Все хорошо! Я, зайчик, всех прогнала! Успокойся!
Заяц. Ты победила! Ура! Ого!
Красная Шапочка. Лучше тебе?
Заяц. Теперь-то? Теперь я силен, как ты. (Пошатывается.) Только голова кружится и ужасно дрожит хвост. (Садится.)
Красная Шапочка. Ты ложись, полежи.
Заяц. Нет! А кто тебя проводит?
Красная Шапочка. Лежи, заинька, лежи, зайчик, спокойно. Волк теперь меня не тронет.
Заяц. Не тронет?
Красная Шапочка. Никогда! Ты поспишь и станешь опять умным зайцем, добрым зайцем, веселым зайцем, храбрецом!
Заяц. Я на волка бросался!
Красная Шапочка. Да, да. Полежи, поспи.
Заяц. Поспать?
Красная Шапочка. Да, да. А я пойду, а то бабушка рассердится. Спи. Мне очень весело. Все хорошо. (Встает и идет с песней.)
Как мне весело идти!
Я в лесу моем как дома.
Птицы.
С каждой травкой на пути,
С каждой веткой ты знакома.
Красная Шапочка.
Колокольчик не звенит,
Но кивает головою.
Птицы.
И горошек не гремит,
Тихо вьется над травою.
Красная Шапочка.
Если бы могли они
Говорить по-человечьи...
Птицы.
То сказали бы: взгляни,
Как мы рады нашей встрече.
(Уходят.)
Заяц. Нет, я никак не могу уснуть. Как это замечательно, что я посмел на волка броситься. Ведь у меня зубы длинные. Ведь кору на дереве я прокусываю, а волк хоть и страшный, да, небось, куда мягче дерева. Ай да я! (Прыгает.) Ай да заяц! (Прыгает.) Да я совсем поправился! Побегу-ка за Красной Шапочкой! Ой! (Бросается в кусты.) Опять! Опять они! Веточки, спрячьте меня! Листики, не выдавайте! (Прячется.)
Волк (выглядывает из чащи). Воу! Ушла? Иду следом.
Лиса (выглядывает из чащи с другой стороны). Тебя птицы увидят!
Волк. Молчи!
Лиса. Дальше место открытое!
Волк. Сам знаю, не учи меня.
Лиса. Поди-ка на тот вон белый камень и поваляйся.
Волк. Ах ты дерзкая! Это еще зачем?
Лиса. Это камень меловой, — вымажешься ты мелом, станешь похож на белую собаку. Девчонка тебя не узнает и...
Волк. Молчи! (Идет к белому камню, скрывается за ним.) Это я сам иду!
Лиса. Сам, сам!
Волк. Я сам знаю — надо перекраситься.
Лиса. Сам, сам!
Волк. Молчи! (Поет.)
Две рябины, три осины.
Воу!
Стали около трясины.
Воу!
А под ними камень белый.
Воу!
А на камне воин смелый.
Воу!
Он прекрасен, этот воин.
Воу!
Он четвероног и строен.
Воу!
Он, герой, ни с кем не дружен.
Воу!
И никто ему не нужен.
Воу!
Он стоит, свирепо воя.
Воу!
Имя этого героя —
Волк!
С последним словом волк прыгает из-за камня. Он бел с головы до ног.
Лиса. Хорошо, куманек. Теперь беги следом за девчонкой.
Волк. Сам знаю. Стой! Это кто шевелится в кустах? Кто? Воу!
Заяц (пошатываясь, идет навстречу волку). Я... я вас, простите, сейчас загрызу.
Волк. Что?
Заяц (отступая). Укушу! Не рычите — я не виноват. Я не могу оставить девочку в беде. Я побежал бы, чтобы рассказать ей все, но у меня ноги почти не идут от страха. И мне придется. (Делает шаг вперед и сейчас же отступает.) Мне придется подраться с вами. Да не рычите же, я сам этому не рад! (Подпрыгивает.) Вы, простите, довели меня до этого! Вы злобный зверь!
Лиса. К дубу гони его, к дубу.
Волк. Не учи меня!
Заяц. Что? Что вы? А? (Подпрыгивает.) Я ничего не понимаю, но я ненавижу вас. Глупый зверь. Длиннохвостый, простите, урод! Бросайтесь скорей! Ах!
Резкое щелканье. Заяц попадает в капкан.
Заяц. Что это?
Лиса. Капкан! В который твоя подруга хотела волка поймать! Хи-хи-хи!
Волк. Уходи вон!
Лиса. Что ты, куманек! Что ты?
Волк. Прочь ступай! Загрызу!
Лиса. Погоди, родненький...
Волк. У меня родни нет. Вон! Слышишь ты? (Бросается на лису. Та убегает в чащу.) То-то! (Зайцу.) Сиди тут. А я пойду и съем твою Красную Шапочку. Съем! Я один. Конечно! Все в лесу пойдет по-старому, по-хорошему. Заяц на волка лапу поднял — до чего дошло дело. Да как же ты посмел?
Заяц. Я верный друг!
Волк. Не смей этого слова говорить! Твое счастье, что меня ждет добыча поважней. Поживи еще часок, я вернусь к тебе. Вернусь! Конец дружбе! Конец Красной Шапочке! Один в лесу будет хозяин — это я! Воу! (Убегает.)
Лиса (вылезает из кустов). Хи-хи-хи! Посиди, зайчик, я еще вернусь к тебе. Одна в лесу будет хозяйка — это я. Хи-хи-хи! (Убегает.)
Заяц. Что делать? Как спасти девочку? Помогите! (Кричит.) Помогите! Никто меня не слышит. (К зрителям.) Что же, пусть она так и погибнет? Нет! Надо кричать, звать, — может быть, услышит кто-нибудь в лесу. (Кричит.) Помогите! (Громче.) Я теперь ничего не боюсь. Помогите! Нет никого. Это самое глухое место во всем лесу. Но я, пока жив, не сдамся. Буду звать и звать и барабанить. Сыграю заячий боевой марш. Мы еще подеремся. (Барабанит передними лапами по капкану и поет.)
Зайцы-братцы,
Время собираться!
Раз в опасности друзья,
Значит, трусить нам нельзя!
Братцы, братцы,
Время собираться!
Брось капусту, брось морковь,
Зубы к бою приготовь!
Братцы, братцы,
Время собираться,
Верны заячьи сердца,
Будем биться до конца!
Братцы, братцы,
Время собираться —
Драться!
Занавес
Поляна, поросшая цветами.
Волк. Молодец я! Очень я умен! Прогнал прочь лису. Я знаю, зачем она следом за мной ходила. Надеялась лиса, что я девчонку съем, а люди меня убьют. Ну, нет. Я старый волк, меня не надуешь. Девчонку-то я съем, да только потихоньку. Узнаю у нее, где ее бабушка живет... Воу! Идет! Идет!
Слышен птичий щебет и песня Красной Шапочки.
Волк. Только бы не завыть при ней! Повою тихонько, пока ее нет.
Воет под песню. С концом песни Красная Шапочка выходит на поляну.
Волк (нежным голосом). Здравствуй, дорогая Красная Шапочка.
Красная Шапочка. Здравствуй, белая собака.
Волк (басом свирепо). Я тебе не со... (Спохватывается.) Да, да, я собака... Меня зовут Дружок.
Красная Шапочка. Дружок? Здравствуй, Дружок. (Хочет погладить волка. Волк отскакивает.)
Красная Шапочка. Что с тобой, Дружок?
Волк. Прости меня, я одичал. Я потерялся, от охотника отбился. Мне так скучно без него. Очень-очень.
Красная Шапочка. И давно ты потерялся?
Волк. Три дня.
Красная Шапочка. Бедный пес! Значит, ты хочешь есть?
Волк. Нет, спасибо, я сыт. Меня накормила твоя бабушка.
Красная Шапочка. Бабушка?
Волк. Да! Ведь это она живет возле... (кашляет) возле...
Красная Шапочка. Возле Старых берез, за Мельничным ручьем.
Волк. Ага, ага! Она меня и накормила.
Красная Шапочка. Как ее здоровье?
Волк. Плохо. Лежит в постели.
Красная Шапочка. Надо скорей бежать к ней.
Волк. Ах, нет, нет! Она попросила тебе передать, если я тебя встречу, чтобы ты набрала ей букет цветов.
Красная Шапочка. Цветов? Хорошо. А может быть, все-таки дать тебе поесть? Почему ты облизываешься, когда смотришь на меня?
Волк. Нет, это я так. До свиданья, девочка.
Красная Шапочка. До свиданья, Дружок.
Волк (басом). Я тебе не Др... (Спохватывается.) До свиданья, девочка, до свиданья, милая. (Убегает.)
Красная Шапочка. Птицы, отчего вы замолчали?
Птицы. Нам не понравилась эта собака. Она виляет хвостом так, будто не умеет этого делать. Странная собака. Злая собака. Огромная собака.
Красная Шапочка. Глупости! Просто она за три дня отвыкла от людей. Не надо меня пугать. Давайте лучше петь.
С пением, собирая цветы, уходит. Изнемогая от смеха, из-за кустов вылезает лиса.
Лиса. Хи-хи-хи! Вот что волк задумал, значит! Побежит сейчас к бабушке, съест сначала ее, а потом девочку. Думает — никто не увидит. А я на что? Хи-хи-хи! (Поет.)
(Убегает.)
Волк — он лезет в лоб да в лоб.
Люди волка хлоп да хлоп.
А я потихонечку,
А я полегонечку —
И, смотри, жива, цела
И, как цветочек, расцвела!
Ай да лисонька!
Ай да умница!
Занавес
Действие третье
Дом бабушки Красной Шапочки. Бабушка сидит у окна, вяжет.
Бабушка. Выдумали! Тридцать семь и два, даже полтора, так изволь в кровати лежать. Ха! Не на таковскую напали. Горло, так и быть, завязала, а в кровать — нет! Скорее лопну, а в кровать не лягу. Я уже сегодня и на речку сбегала, и за грибами сбегала, и пыль обмела, и чай вскипятила, и даже на гитаре поиграла. Старинный романс. (Поет.) «Раз, два, три, четыре, пять — вышел зайчик погулять». Хе-хе-хе! Красной Шапочке об этом не скажу все-таки. Боюсь — заругает. Она строгая у нас. Она...
Вдали раздается крик: «Помогите!» Бабушка вскакивает.
Бабушка. Что такое? Никак, на помощь зовут? (Выглядывает из окна. В руках ее — ружье.) Кто там кричит?
Волк (вбегает). Ой, помогите, ой!
Бабушка. Что такое? Почему такое?
Волк. За мною волк гонится...
Бабушка. Ничего! Сейчас я его застрелю.
Волк. Ах, нет, нет! Вы сами как хотите, а я очень боюсь! Спрячьте меня под кровать. Прошу.
Бабушка. Экий ты какой! Ну, иди в дом!
Видна комната. Волк входит в комнату.
Бабушка. Ну, лезь под кровать.
Волк (басом). Брось ружье!
Бабушка. Что такое?
Волк. А то! (Выбивает у бабушки ружье лапой. Открывает гигантскую свою пасть. Проглатывает бабушку.)
Бабушка (из волчьего живота). Да ты, никак, меня надул. Ты волк?
Волк. А ты думала? Ха-ха-ха! Где твои очки? Вот они. Где чепчик? Вот он. Очень хорошо! Ха-ха-ха!
Бабушка. Не смейся, ты меня трясешь.
Волк. Ладно!
Бабушка. Я знаю, что ты задумал! Ты задумал Красную Шапочку съесть!
Волк. Обязательно.
Бабушка. Только попробуй! Я ей крикну: уходи, съест!
Волк. А я сейчас тремя одеялами укроюсь — она и не услышит.
Бабушка. Не смей!
Волк укрывается двумя одеялами.
Бабушка. Не смей!
Волк укрывается еще одним одеялом. Бабушки не слышно.
Волк. То-то, замолкла. Ну и жарко же под тремя одеялами. Эй, ты там, бабушка! Не смей меня бить кулаком в живот. Что? И каблуком не смей. Никак, идет! Идет! Воу!
Красная Шапочка вбегает. Видна под окном. В руках у нее букет цветов.
Красная Шапочка. Ну, птицы, до свиданья, дорогие. Спасибо вам за помощь, друзья.
Птицы. Мы подождем! Мы боимся! Нам кажется...
Красная Шапочка. Нет, нет, улетайте! (Вбегает в дом и останавливается, пораженная.)
Птицы. Смотрите на окна. Она испугалась! Подождем, подождем! Посмотрим, посмотрим...
Красная Шапочка. Бабушка, отчего ты такая белая?
Волк. Оттого, что больная.
Красная Шапочка. Бабушка, отчего у тебя такой странный голос?
Волк. Оттого, что горло болит.
Красная Шапочка. Бабушка, а отчего у тебя сегодня такие большие глаза?
Волк. Чтобы тебя получше видеть.
Красная Шапочка. Бабушка! А отчего у тебя такие большие руки?
Волк. Чтобы тебя покрепче обнять. Подойди сюда.
Красная Шапочка. Бабушка! А отчего у тебя такие большие зубы?
Волк (ревет). Чтобы съесть тебя! (Проглатывает девочку. Укладывается на постели, сбросив с себя все одеяла.)
Птицы отчаянно кричат.
Волк. А-ха-ха! Наконец-то! Молодец! Съел! Победил!
Красная Шапочка. А кто здесь еще у волка в животе?
Бабушка. Кто же, как не бабушка!
Красная Шапочка. Он и тебя съел? Ты, бабушка, не бойся, — мы спасемся.
Бабушка. Учи меня... Будто я не знаю.
Волк. Тише вы там! Не мешайте мне спать!
Бабушка. Отстань! Что это? Он тебя с корзинкой проглотил? Дай-ка мне кусочек пирога. Спасибо. Внучка! Да ты, никак, плачешь?
Красная Шапочка. Это я не от страху, бабушка, а мне обидно, что он меня перехитрил.
Бабушка. Сейчас он тебя, а потом ты его. Ты не плачь, ты думай, как нам спастись.
Красная Шапочка. Я знаю, как нам спастись! Птицы, сюда! Скорее!
Птицы. Ты жива? Девочка! Ты жива?
Красная Шапочка. Да, птицы. Как можно скорее летите все на восток и на восток. На перекрестке двух дорожек стоит человек. Расскажите ему все. Летите! Скорей!
Птицы. Летим. (Улетают.)
Бабушка. Красная Шапочка, ты на меня не сердишься?
Красная Шапочка. За что?
Бабушка. Я компресс сняла. Уж очень тут жарко.
Красная Шапочка. Давай я завяжу. Сейчас же. Нас очень скоро спасут, а ты простудишься. Нас очень скоро спасут. Слышишь?
Занавес
Мать идет по лесу, встревоженно оглядывается.
Мать (кричит). А-у! А-у-у-у! Нет ее. Красная Шапочка! Пропала. Ждала я ее, ждала и пошла к ней навстречу. У окна я стояла-стояла, у калитки стояла-стояла, на дорожке стояла-стояла — и не могу больше стоять. Иду. Ау! (Поет.)
Как приятно жить на свете,
Если дома наши дети.
А когда их дома нет,
То не мил нам белый свет.
Девочка моя — ау!
За тобой иду — ау!
Беспокоюсь я — ау!
Не попала ль ты в беду?
Занавес
Перекресток двух дорожек в лесу. На сосне плакат: «Соблюдайте правила лесного движения». На перекрестке стоит лесник.
Лесник (поет)
Здесь недавно жабы жили,
Змей вползал в нору свою,
Здесь недавно волки выли,
А теперь тут я стою.
Я стою, сторожу,
За порядком я слежу.
Все я вижу, все я слышу,
Во все стороны гляжу.
Без хлопот и без тревоги
Проползай, беги, лети,
Если сбился ты с дороги,
Покажу я, как пройти.
Я стою, сторожу,
За порядком я слежу,
Все я вижу, все я слышу,
Во все стороны гляжу.
Волк, едва меня увидит,
С воем прячется в лесу.
Если кто тебя обидит,
Завизжи — и я спасу.
Я стою, сторожу,
За порядком я слежу.
Все я вижу, все я слышу,
Во все стороны гляжу.
Здесь недавно жабы жили,
Змей вползал в нору свою,
Здесь недавно волки выли,
А теперь тут я стою!
Бежит медведь, за ним летит пчела. Лесник пропускает медведя, задерживает пчел. Медведь облегченно вздыхает, хохочет, бежит дальше, но лесник свистит. Подходит к медведю и, сняв перчатку, разглядывает его лапу.
Лесник. В меду!
Медведь. Этого того... Лиса говорила, что пчел там нет, а их там видимо-невидимо.
Лесник. В отделение!
Медведь. Того этого...
Лесник свистит. Из-за кустов выходит собака. Лесник делает ей знак. Она берет медведя за ухо, уводит его. Раздается металлический лязг. Лесник вглядывается, лязг все приближается, и вот на дорожку выезжает большой бидон из-под молока. Лесник поднимает руку, приказывает бидону остановиться. Тот едет дальше. Лесник свистит. Бидон останавливается.
Лесник. Чья машина?
Голос ужа (из бидона). Деда С-с-савелия.
Лесник. А как вы туда попали?
Уж. Я зале-з-з-з в бидон молоч-ч-ч-чка попить-ть-ть, а лис-с-с-с-ица захлопнула крыш-ш-ш-ш-шку. Я в бидоне верчусь-сь-сь-сь и качусь-сь-сь.
Лесник. Залез в бидон? В отделение!
Уж. Лис-с-с-сица...
Лесник. До нее очередь тоже дойдет. (Свистит. Появляется собака. Лесник приказывает ей.) В отделение.
Собака катит бидон лапами. Уходит. По дорожке летит перепуганный кролик. Лесник пропускает его. За ним гонится лиса. Лесник знаком останавливает ее.
Лиса. Я как раз к вам, товарищ милиционер.
Лесник. Вот как? А мне показалось, что вы гонитесь за кроликом.
Лиса. Что вы! Хи-хи-хи! Это просто знакомый. Я хотела сказать ему, чтобы он поклонился маме и папе.
Лесник (суховато). Да?
Лиса. У меня к вам важное дело. Волк...
Птицы (вбегают). Не верьте ей, ах, не верьте, выслушайте нас.
Лесник. В чем дело?
Птицы. Волк съел Красную Шапочку, а лиса была с ним заодно. Красная Шапочка жива. Она говорила с нами из волчьего живота.
Лиса. Как жива? (Делает шаг назад.)
Лесник (хватает ее за шиворот, свистит, приказывает прибежавшей на свист собаке). В отделение! (Подходит к дереву, достает из дупла телефон. Говорит по телефону.) Пришлите смену. Я еду по срочному делу.
Мать Красной Шапочки выходит на дорожку. Слушает.
Лесник. Да, с Красной Шапочкой. Откуда вы знаете? Уж и медведь сказали? Ага! Смена уже вышла? Прекрасно. (Вешает трубку.)
Мать. Товарищ лесник, что с моей девочкой? Не скрывайте от меня. Смотрите, я не дрожу, не плачу. Вы мне скажете?
Лесник. Красная Шапочка в большой опасности, но я уверен, что мы спасем ее. (Птицам.) Показывайте дорогу. Вперед!
Занавес
Музыка. Дом бабушки. Мать и лесник подбегают к кровати. Волк по-прежнему спит там. Лесник бросается к комоду, ищет там что-то. Мать достает из кармана фартука и протягивает леснику ножницы. В это время просыпается и вскакивает волк. Лесник выхватывает из кобуры револьвер, целится в волка. Тот, воя, ложится снова. Мать связывает волку лапы веревками и разрезает живот волка. Из живота зверя живые и невредимые выскакивают Красная Шапочка и бабушка. Обнимаются с матерью. Музыка, которая гремела все громче и громче, обрывается.
Красная Шапочка. Мамочка, ты не сердишься на меня, что меня волк съел?
Мать. Нет, девочка, не сержусь. Но смотри, чтобы это было в последний раз.
Бабушка (строго, грозя маме Красной Шапочки пальцем). Дочка, что надо сказать?
Мать. Ах, прости, мамочка. (Кланяется леснику.) Спасибо.
Лесник. Что вы! Это вам спасибо, гражданка. Вы мне помогли.
Бабушка (леснику). Кофе выпейте. Чаю.
Мать. Пирога с вишнями.
Лесник. Благодарю, гражданки, некогда. Нет ли у вас иголки и толстой нитки?
Бабушка. А что — у вас пуговица оторвалась? Я пришью.
Лесник. Нет. Надо волку живот зашить и в отделение.
Бабушка. Зачем зашить? Я заштопаю так, что и незаметно будет. Где мои очки? Куда девались мои очки? Ах, этот негодный волк лежит в моих очках. Вот иголка. Вот серая нитка. Я мигом заштопаю. Я быстрая.
Красная Шапочка, лесник и мать подходят к окну.
Красная Шапочка. Ну, птицы, до свиданья.
Птицы. До свиданья, девочка! До свиданья, Красная Шапочка.
Лесник. Спасибо вам за быстрое сообщение.
Птицы. Не за что, не за что, мы так рады, так рады. (Улетают.)
Бабушка. Ну вот и все. Заштопала так, что сама не могу найти, где было разрезано. Ай да я! Быстро?
Красная Шапочка (подходит к бабушке). Да. Очень. Ах, да, бабушка, я впопыхах забыла с тобой поздороваться... Здравствуй, бабушка.
Бабушка. Здравствуй, внученька.
Красная Шапочка (поет)
Страшно в волчьем животе.
Бабушка (поет)
В тесноте да в темноте...
Красная Шапочка. Здравствуй, бабушка!
Бабушка. Здравствуй, внученька!
Мать. Хорошо зато теперь.
Бабушка. Крепко связан страшный зверь.
Мать. Здравствуй, мамочка.
Бабушка. Здравствуй, доченька.
Красная Шапочка. Как все кончилось легко!
Мать. Все невзгоды далеко!
Красная Шапочка. Здравствуй, мамочка!
Мать. Здравствуй, доченька.
Лесник. Простите, что я перебиваю вас, гражданка, но мне надо ехать. Дела! Запомни, девочка, раз навсегда: перекрашенный волк — тоже волк! Волк! Волк!
Красная Шапочка. Да уж теперь я запомню это очень хорошо.
Лесник оборачивается к кровати. Волка на кровати нет.
Лесник. Волк убежал!
Бабушка. Караул!
Лесник. Лапы мы ему связали, а пасть забыли! Он перегрыз зубами веревки и ушел черным ходом. (Бросается вон.)
Красная Шапочка. И мы с вами.
Лесник. Все равно он попадется.
Под звуки марша убегает.
Занавес
Белоух сидит в капкане. Вокруг несколько зайцев. Они барабанят и поют заячий марш.
Белоух. А ну тише! Послушаем — не идет ли волк?
Зайцы. Дуб шуршит, в болоте вода плещет, а волка не слыхать.
Старый заяц. Он, братцы, очень тихо ходит! Может быть, он уже здесь в кустах.
Зайцы. Ах! Ох!
Белоух. Позор! Кто клялся не трусить? Уши выше, зайцы. Когда волк придет, бросайтесь на него, тащите к людям на суд и расправу! Кому будет уж слишком страшно смотреть — закрывай глаза, хватай его с закрытыми глазами. Кто рева его испугается — затыкай уши!
Волк (выходит из кустов. Негромко). А кто тихого его голоса испугается, тому что делать? А?
Зайцы, дрожа, окружают Белоуха.
Волк (идет на зайцев). Разойдись!
Старый заяц. Не разойдусь! Нипочем! Бей его, братцы!
Град сосновых шишек летит в волка.
Волк. Воу! Да что же это! Да вы вспомните, кто я! Всех проглочу. Расходитесь! Считаю до трех: раз! два!..
Медведь (выходит из кустов). Три! Что, братец двоюродный, не ждал?
Волк. Я тебе не братец! У меня братьев нет! Я сам по себе!
Медведь. Брось зайцев, а то озлюсь!
Волк. Я сегодня не боюсь никого! Я льва разорву, воу-у, а не то что косолапого медведя.
Медведь. Что? Хо-хо-хо! А ну, того... Разойдись, зайцы, дайте мне место.
Зайцы прячутся. Волк и Медведь дерутся.
Уж (поднявшись в кустах, шипит). С-с-сюда! С-с-с-сюда!
Появляются лесник, бабушка, мать, Красная Шапочка.
Лесник (свистит). Прекратить драку!
Волк (бросается на лесника). Не лезь — убью!
Лесник (направляет на волка револьвер). Лапы вверх!
Волк падает, подымает вверх лапы. Мать связывает ему лапы веревкой.
Лесник (медведю и ужу). А вы как сюда попали?
Медведь. Нас этого... Отпустили.
Лесник. Оштрафовали?
Медведь. Ничего.
Пока шел этот разговор, Красная Шапочка освободила Белоуха. Выводит его вперед.
Красная Шапочка. Ну, зайчик, на этот раз волку уже совсем конец.
Волк. Воу! Девчонка меня перехитрила!
Медведь. Ничего.
Мать. Красная Шапочка, а ты знаешь, который час?
Красная Шапочка. Да, мамочка, пора домой! До свиданья, заяц!
Белоух. Я тебя провожу!
Красная Шапочка. До свиданья, медведь!
Медведь. Я, брат, иду тоже с тобой.
Красная Шапочка. До свиданья, уж!
Уж. Я с-с вами пополз-з-зу.
Красная Шапочка. До свиданья, товарищ лесник!
Лесник. Нам по дороге, Красная Шапочка!
Маршируют по сцене и поют.
Мы окончили войну.
Раз-два! Раз-два!
Волк в плену, лиса в плену!
Раз-два! Раз-два!
Мы победу заслужили.
Раз-два! Раз-два!
Потому что мы дружили.
Раз-два! Раз-два!
Смело бросились мы в бой.
Раз-два! Раз-два!
А теперь идем домой!
Раз-два! Раз-два!
Но, друзья, смотрите в оба.
Раз-два! Раз-два!
Бесконечна волчья злоба.
Раз-два! Раз-два!
Забывать врага нельзя!
Раз-два! Раз-два!
До свидания, друзья.
Раз-два! Раз-два!
Конец
Новые приключения Кота в сапогах
Однажды Кот в сапогах пришел к своему хозяину, которого звали Карабас, и говорит ему:
— Я уезжаю!
— Это почему же? — спрашивает Карабас.
— Я стал очень толстый, — отвечает Кот в сапогах. — Мне по утрам даже трудно сапоги надевать. Живот мешает. Это оттого, что я ничего не делаю.
— А ты делай что-нибудь, Котик, — говорит ему Карабас.
— Да ведь нечего, — отвечает Кот в сапогах. — Мышей я всех переловил, птиц ты трогать не позволяешь. До свиданья!
— Ну что ж, — сказал Карабас. — Ну, тогда до свиданья, дай лапку. Ты вернешься?
— Вернусь, — ответил Кот в сапогах и пошел в прихожую.
В прихожей он нашел коробочку гуталина, выкатил ее из-под шкафа, открыл, почистил сапоги и отправился в путь.
Шел он день, шел два и дошел до самого моря. И видит Кот — стоит у берега большой красивый корабль.
«Хороший корабль, — подумал Кот. — Не корабль, — подумал Кот, — а картинка! Если на этом корабле еще и крысы есть, то это просто прелесть что такое!»
Вошел Кот на корабль, отыскал на капитанском мостике капитана и говорит ему:
— Здравствуй, капитан!
Капитан посмотрел на Кота и ахнул:
— Ах! Да это никак знаменитый Кот в сапогах?
— Да, это я, — говорит Кот. — Я хочу на вашем корабле пожить немного. У вас крысы есть?
— Конечно, — говорит капитан. — Если корабль плохой, то крысы с корабля бегут. А если корабль хороший, крепкий, они так и лезут — спасенья нет.
Услышав это, Кот снял поскорее сапоги, чтобы потише ступать, отдал их капитану и побежал вниз. Капитан за ним. Кот вбежал в капитанскую каюту, постоял, послушал — и вдруг как прыгнет в буфет! Буфет затрясся, загрохотал, задребезжал.
— Батюшки, да он всю мою посуду перебьет! — закричал капитан.
Не успел он после этих слов и глазом моргнуть, как вылезает Кот обратно из буфета и тащит за хвосты четырнадцать штук крыс. Уложил он их рядом и говорит капитану:
— Видал? А всего только одно блюдечко и разбил.
И с этого дня началась у Кота с капитаном дружба. И не только с капитаном — стал Кот для всего корабля самым дорогим гостем. Очень полюбили его все моряки — так он замечательно крыс ловил. Прошло дней пять — и почти перевелись на корабле крысы.
Вот однажды сидел капитан у себя в каюте и угощал Кота взбитыми сливками. Вдруг зовут капитана наверх. Капитан побежал на капитанский мостик. Кот следом спешит, сапогами грохочет. И видит Кот — идет по морю навстречу большой красивый корабль. Все ближе подходит корабль, все ближе, и видит Кот, что там на капитанском мостике стоит женщина. На плечах у нее белая куртка, а на голове капитанская фуражка.
— Что это на встречном корабле женщина делает? — спрашивает Кот у своего друга-капитана.
А капитан и не слышит, схватил из ящичка маленькие флажки и стал их то опускать, то подымать... То правую руку вытянет, а левую опустит, то левую подымет, а правую вытянет, то скрестит руки. Флажки так и мелькают. А женщина в капитанской фуражке тоже взяла флажки и отвечает капитану. Так они и переговаривались флажками, пока не разошлись корабли.
И увидел вдруг Кот, что лицо у капитана стало очень грустное.
— Капитан, а капитан, кто эта женщина в белой курточке и капитанской фуражке?
— А эта женщина — моя жена, — отвечает капитан.
— Что же она делает на встречном корабле? — удивился Кот.
— Как что? — отвечает капитан. — Она этим кораблем командует.
— Разве женщины бывают капитанами?
— У нас бывают, — отвечает капитан. — Чего ты удивляешься? Она — очень хороший капитан.
— Это видно, — сказал Кот. — Корабль у нее красивый, чистый.
Тут капитан чуть поморщился и говорит Коту:
— У меня, между прочим, тоже все в порядке. Если бы ты наш корабль в море встретил, то увидел бы, что он тоже весь так и сияет.
— Да я знаю, — говорит Кот. — Но отчего же ты все-таки такой грустный?
Капитан поморщился еще больше, хотел ответить, но вдруг на мостик поднялся моряк и говорит:
— Капитан! Там вся команда собралась, вас ждет.
— По какому поводу собрание? — спрашивает капитан.
— А мы видели ваш разговор с женой, очень за вас огорчились и хотим обсудить, как вам помочь.
Вздохнул капитан и пошел с капитанского мостика вниз. Кот следом бежит, сапогами грохочет.
Стоит внизу вся команда, ждет капитана. Объявил капитан собрание открытым и говорит:
— Да, товарищи, пришлось мне сегодня узнать грустные вещи: передала мне жена, что сын мой до того себя плохо ведет, что просто ужас. Бабушку из-за него пришлось в дом отдыха отправить, дедушку в санаторий, а тетя чуть с ума не сошла. Живет он сейчас на даче в детском саду и ведет себя с каждым днем все хуже. Что такое, почему — непонятно. Я — хороший человек, моя жена тоже, а мальчик — видите какой. Разве приятно посреди моря такие новости узнавать?
— Конечно, неприятно, — ответили моряки.
И начали обсуждать, как тут быть, как помочь капитану. Любой согласен поехать узнать, в чем же дело с мальчиком, но у каждого на корабле своя работа. Нельзя же ее оставить.
И вдруг Кот в сапогах вскочил на мачту и говорит:
— Я поеду.
Сначала его моряки стали отговаривать. Но Кот настоял на своем.
— Крыс, — говорит он, — я уничтожил, давайте мне другое дело — потруднее. Увидите, я все там рассмотрю и налажу.
Делать нечего.
Спустили шлюпку, стали прощаться с Котом, лапку ему пожимать.
— Осторожнее, — говорит Кот, — не давите мне так лапку. Всего вам хорошего. Спасибо.
Спрыгнул Кот в шлюпку, сел на весла, гребет к берегу.
Моряки выстроились вдоль борта, и оркестр выстроился рядом. Оркестр гремит, моряки кричат:
— До свиданья, Котик!
А он им лапкой машет.
— Не забудь, что моего сына зовут Сере-е-е-ж-а-а! — кричит капитан...
— У меня записано-о! — отвечает Кот в сапогах.
— Через месяц наши корабли дома буду-у-ут! Мы с женой приедем узнать, что и ка-а-ак! — кричит капитан.
— Ла-адно-о! — отвечает Кот.
Вот все тише музыка, все тише, вот уже и не видно корабля. Пристал Кот в сапогах к берегу, сдал шлюпку сторожу на пристани, пошел на вокзал, сел в поезд и поехал к Сереже на дачу.
Приехал он к Сереже на дачу. Пожил там день, пожил два, и все его очень там полюбили. С простым котом и то интересно: и поиграть с ним можно, и погладить его приятно. А тут вдруг приехал Кот в сапогах! Говорит по-человечьи. Сказки рассказывает. Наперегонки бегает. В прятки играет. Воды не боится, плавает и на боку, и на спине, и по-собачьи, и по-лягушачьи. Все подружились с Котом в сапогах.
А Сережа, сын капитана, — нет. Начнет, например, Кот сказку рассказывать, а Сережа его за хвост дергает и все дело этим портит. Что за сказка, если через каждые два слова приходится мяукать.
— Жил-был... мяу... один мальчик... мяу...
И так все время. Чуть что наладится, Сережа уже тут — и все дело губит.
На вид мальчик хороший, здоровый, румяный, глаза отцовские — ясные, нос материнский — аккуратный, волосы густые, вьются. А ведет себя, как разбойник.
Уже скоро месяц пройдет, скоро приедут Сережины родители, а дело все не идет на лад. И вот что заметил Кот в сапогах.
Начнет, скажем, Сережа его за хвост дергать. Некоторые ребята смеются, а сам Сережа нет, и лицо у него невеселое. Смотрит на Сережу Кот в сапогах, и кажется ему, что бросил бы Сережа это глупое занятие, но не может. Сидит в нем какое-то упрямство.
«Нет, — думает Кот, — здесь дело неладное. Об этом подумать надо».
И вот однажды ночью отправился Кот на крышу думать.
Занимал детский сад очень большую дачу — комнат, наверное, в сорок. И крыша была огромная, с поворотами, с закоулками: ходишь по крыше, как по горам. Сел Кот возле трубы, лапки поджал, глаза у него светятся, думает. А ночь темная, луны нет, только звезды горят. Тихо, тихо кругом. Деревья в саду стоят и листиком не шелохнут, как будто тоже думают. Долго сидел так Кот в сапогах. Заведующая Лидия Ивановна уж на что поздно спать ложится, но и та уснула, свет у нее погас в окне, а Кот все думает.
Стоит дача большая, темная, только на крыше два огонька горят. Это светятся у Кота глаза.
И вдруг вскочил Кот в сапогах и насторожился. Даже зарычал он, как будто собаку почуял. Человеку бы ни за что не услышать, а Кот слышит: внизу тихо-тихо кто-то ворчит, ворчит, бормочет, бормочет. Снял Кот сапоги, положил их возле трубы, прыгнул с крыши на высокий тополь, с тополя на землю и пополз неслышно кругом дома.
И вот видит Кот под окном той комнаты, где стоит Сережина кровать, жабу. И какую жабу — ростом с хорошее ведро.
Глазищи жаба выпучила, рот распялила и бормочет, бормочет, ворчит, ворчит...
«Вот оно что! Ну, я так и знал!» — подумал Кот.
Подкрался к жабе и слушает.
А жаба бормочет:
— Направо — болота, налево — лужа, а ты, Сережа, веди себя похуже.
— Здравствуй, старуха, — сказал Кот жабе.
Та даже и не вздрогнула. Ответила спокойно:
— Здравствуй, Кот, — и снова забормотала: — Когда все молчат, ты, Сережа, кричи, а когда все кричат, ты, Сережа, молчи.
— Ты что же это, старуха, делаешь? — спросил Кот.
— А тебе что? — ответила жаба и опять заворчала, забормотала: — Когда все стоят, ты, Сережа, иди, а когда все идут, ты, Сережа, сиди.
— Злая волшебница! — говорит Кот в сапогах жабе. — Я тебе запрещаю хорошего мальчика превращать в разбойника! Слышишь?
А жаба в ответ только хихикнула и опять заворчала, забормотала:
— Заговорит с тобою Кот, а ты ему, Сережа, дай камнем в живот. Болота, трясины, лужи, — веди себя, Сережа, похуже.
— Жаба, — говорит Кот, — да ты никак забыла, что я за кот! Перестань сейчас же, а то я тебя оцарапаю.
— Ну ладно, — ответила жаба. — На сегодня, пожалуй, хватит.
Отвернулась она от окна, подпрыгнула, поймала на лету ночную бабочку, проглотила ее и уселась в траве. Глядит на Кота, выпучив глазищи, и улыбается.
— Зачем тебе Сережа понадобился? — спрашивает Кот.
Тут жаба раздулась, как теленок, и засветилась зеленым светом.
— Ладно, ладно, не напугаешь, — говорит Кот. — Отвечай, зачем ты к мальчику привязалась.
— А очень просто, — говорит жаба. — Терпеть не могу, когда ребята дружно живут. Вот я и ворчу, бормочу себе тут потихоньку. Сережа мой, наслушавшись, десять скандалов в день устраивает! Хи-хи!
— Чего ты этим добьешься? — спрашивает Кот.
Тут жаба раздулась, как стол, и засветилась синим светом.
— Чего надо, того и добьюсь, — зашипела она. — Двадцать лет назад на этой даче в сорока комнатах два человека жили. Хозяин и хозяйка. Хозяйка была красивая, глаза выпученные, рот до ушей, зеленая, — настоящая жаба. Просто прелесть, какая милая. Полный день ворчит, кричит, квакает. Никого она на порог не пускала. Все сорок комнат им двоим. А сам хозяин еще лучше был. Худой как палка, а злой, как я. Он и в сад заглянуть никому не позволял, кулак показывал всякому, кто только глянет через забор. Хорошо было, уютно. И вдруг — на́ тебе: двадцать лет назад пришли люди, выгнали хозяев! И с тех пор не жизнь пошла, а одно беспокойство. Лужи возле забора были прелестные, старинные, — взяли их да осушили. Грязь была мягкая, роскошная, а они мостовую проложили, смотреть не хочется. А в наши сорок комнат ребят привезли. Поют ребята, веселятся, танцуют, читают, и все так дружно. Гадость какая! Ведь если у них так дружно пойдет, то мои хозяева никогда не вернутся. Нет, я на это не согласна!
— Ну ладно, — сказал Кот в сапогах. — Хорошо же, злая волшебница. Недолго тебе тут колдовать.
— Посмотрим! — ответила жаба, перестала светиться, сделалась ростом с ведро и уползла в подполье.
Полез Кот в сапогах обратно на крышу, надел сапоги и до самого утра просидел возле трубы. Все думал: что же делать?
После завтрака вышел Сережа в сад. Кот слез с крыши — и к нему. Сережа схватил камень и запустил прямо Коту в живот. Хорошо, что Кот этого ждал, — увернулся и вскочил на дерево.
Уселся Кот на ветке и говорит Сереже:
— Слушай, брат, что я тебе расскажу. Ты ведь сам не понимаешь, кому ты служишь.
И рассказал он Сереже все, что ночью видел и слышал. Рассказал и говорит:
— Сережа, ты сам подумай, что же это получается? Выходит, что ты вместе с жабой за старых хозяев. Мы живем дружно, а ты безобразничаешь. Как же это так? Это хорошо?
И видит Кот по Сережиным глазам, что он хочет спросить: «Котик, как же мне быть?»
Вот уже открывает Сережа рот, чтобы это сказать... Вот сейчас скажет. И вдруг как заорет:
— Хорошо, хорошо!
Побежал Сережа после этого в дом, схватил планер, который ребята вместе с Котом склеили, и поломал его.
Тогда Кот подумал и говорит:
— Да, жаба-то, оказывается, довольно сильная волшебница.
Слез он с дерева, умыл как следует мордочку лапкой, усы пригладил, почистил сапоги и прицепил к ним шпоры.
— Война так война, — сказал Кот в сапогах.
После мертвого часа позвал он всех ребят на озеро. На озере рассказал Кот ребятам все, что ночью видел и слышал.
Ребята загудели, зашумели, один мальчик даже заплакал.
— Плакать тут нечего, — сказал Кот в сапогах. — Тут не плакать надо, а сражаться! Нужно спасти товарища. Мы должны дружно, как один, ударить по врагу. — И тут Кот ударил ногой о землю, и шпоры на его сапогах зазвенели.
— Правильно, правильно! — закричали ребята.
— Ночью я объявляю жабе войну, — сказал Кот. — Вы не спите, все, все со мной пойдете!
Одна девочка — ее звали Маруся — говорит:
— Я темноты боюсь, но, конечно, от всех не отстану.
А мальчик Миша сказал:
— Это хорошо, что сегодня спать не надо. Я терпеть не могу спать ложиться.
— Тише! — сказал Кот в сапогах. — Сейчас я научу вас, как нужно сражаться с этой злой волшебницей.
И стал Кот в сапогах учить ребят. Целый час они то шептались с Котом, то становились парами, то становились в круг, то опять шептались.
И наконец Кот в сапогах сказал:
— Хорошо! Идите отдыхайте пока.
И вот пришла ночь. Темная, еще темнее прошлой.
Выполз Кот из дома. Ждал он ждал, и, наконец, под окном заворчала, забормотала жаба. Кот к ней подкрался и ударил ее по голове. Раздулась жаба, засветилась лиловым светом, прыгнула на Кота, а Кот бежать. А жаба за ним. А Кот на пожарную лестницу. А жаба следом.
А Кот на крышу. А жаба туда же. Бросился Кот к трубе, остановился и крикнул:
— Вперед, товарищи!
Крикнул он это, и над гребнем крыши показались головы, много голов — весь детский сад.
В полном порядке, пара за парой, поднялись ребята на гребень крыши, спустились вниз и опять поднялись на другой гребень, к трубе. Все они были без башмаков, в носках, чтобы не поднимать шума, чтобы от грохота железа не проснулась Лидия Ивановна.
— Молодцы! — сказал Кот ребятам.
А они взялись за руки и окружили Кота и жабу.
— Так! Правильно, — сказал Кот. — Очень хорошо!
А жаба смотрела на ребят, тяжко дышала и хлопала глазами. И все росла, росла. Вот она стала большой, как стол, и засветилась синим светом. Вот она стала, как шкаф, и засветилась желтым светом.
— Спокойно, ребята! — сказал Кот. — Все идет как следует.
А Маруся на это ответила Коту:
— Это даже хорошо, что она светится, а то я темноты боюсь.
И Миша сказал:
— Да, хорошо, что светло, а то я чуть не уснул, пока ждали ее.
И все ребята сказали:
— Ничего, ничего, мы не боимся!
— Не боитесь? — спросила жаба тихонько.
— Ну вот ни капельки! — ответили хором ребята.
Тут жаба бросилась на них.
— Держитесь! — приказал Кот и, гремя шпорами, прыгнул вслед за жабой.
Ребята вскрикнули, но не расцепили рук. Туда и сюда бросалась жаба, и все напрасно. Не разорвался круг, устояли ребята. Жаба прыгнет — они поднимут руки, жаба поползет — они опустят. Двигается круг ребят по крыше вверх — вниз, вниз — вверх, как по горам, но крепко сцеплены руки — нет жабе выхода.
— Петя! — командует Кот. — Держись! Она сейчас к тебе прыгнет! Так! Варя! Чего ты глазами моргаешь? Держитесь все, как один, как один! Пусть видит жаба, какие вы дружные ребята!
— Дружные! — шипит жаба. — Да я сама сегодня видела, как этот вот Миша дрался с этим вот Шурой!
И бросилась жаба вперед, хотела проскочить между Мишей и Шурой, но не проскочила. Подняли они вверх крепко сцепленные руки, и отступила жаба.
— Держитесь! — шепчет Кот. — Я на крыше, как у себя дома, а она свежего воздуха не переносит. Она вот-вот лопнет от злости, и — готово дело — мы победим.
А жаба уже стала ростом с автобус, светится белым светом.
Совсем светло стало на крыше. И вдруг видит Кот: Сережа сидит возле чердачного окна.
— Сережа! — закричал Кот. — Иди к нам в круг!
Встал Сережа, сделал шаг к ребятам и остановился. Жаба засмеялась.
— Сережа! — зовет Кот. — К нам, скорее! Ведь мы же ради тебя сражаемся.
Пошел было Сережа к ребятам, но вдруг жаба громко свистнула, и в ответ на ее свист что-то застучало, забилось под крышей по всему чердаку.
— Вам нравится в кошки-мышки играть! — закричала жаба. — Так нате же вам еще мышек! Получайте!
И тут из чердачного окна вдруг полетели летучие мыши. И прямо к ребятам. Огромная стая летучих мышей закружилась над головами.
Ребята отворачиваются, а мыши пищат, бьют их крыльями по лицу. Кот старается — машет лапками, но куда там! Будь он летучим котом, он мог бы ловить летучих мышей, но он был Кот в сапогах.
Сережа постоял, постоял, прыгнул в чердачное окно и исчез.
Дрогнули ребята, расцепили руки. Побежали они в разные стороны, а летучие мыши полетели за ними. Ну что тут делать? А жаба стала, как шкаф, потом — как бочонок, потом — как ведро. И бросилась она бежать от Кота через всю крышу огромными прыжками. Вот уйдет совсем. Коту нельзя от жабы отойти, а ребята зовут его, кричат:
— Котик, кот, помоги!
— Что будет? Что будет?
И вдруг яркий свет ударил из слухового окна. Загрохотало железо. На крышу выскочила заведующая Лидия Ивановна с лампой в руках, а за нею Сережа. Бросилась она к ребятам.
— Ко мне! — кричит она. — Летучие мыши света боятся!
Не успели ребята опомниться — снова грохот, и на крышу выскакивают капитан — Сережин отец и капитан — Сережина мать. В руках у них электрические фонарики.
— Сюда! — кричат они. — К нам!
Летучие мыши испугались, поднялись высоко вверх и исчезли. А ребята бросились к жабе и снова окружили ее кольцом, не дают ей бежать.
— Молодцы! — кричит Кот. — Правильно!
Стала жаба расти, сделалась она большая, как стол, потом — как шкаф, потом — как автобус, потом — как дом, и тут она наконец-таки — бах! — и лопнула. Лопнула, как мяч или воздушный шарик, ничего от нее не осталось. Кусочек только зеленой шкурки, маленький, как тряпочка.
После этого побежали все вниз, в столовую, зажгли там свет, радуются, кричат.
Лидия Ивановна говорит:
— Ах, Кот в сапогах! Почему же вы мне ничего не сказали! Я вам так верила, а вы потащили ребят на крышу.
Кот сконфузился и закрыл морду лапками.
Тут капитан вступился.
— Ну ладно! — говорит он. — Жабу он все-таки первый открыл. Представьте себе наше удивление. Как только корабли прибыли на родину, мы сели в машину и поскорей сюда. Смотрим, а тут на крыше целый бой. Нет, вы только подумайте! А где Сережа?
— Он под столом сидит, — отвечает Лидия Ивановна. — Он стесняется. Ведь это он меня на крышу вызвал. Молодец!
Сережа сначала крикнул из-под стола:
— Молодец-холодец! — но потом вылез оттуда и говорит: — Здравствуй, мама, здравствуй, папа! Да, это верно, это я Лидию Ивановну позвал.
Тут все еще больше обрадовались. Никто никогда не слышал, чтобы Сережа так мирно и спокойно разговаривал.
— Батюшки! Я и забыл! — вскричал капитан. Убежал он и вернулся с двумя свертками. Развернул один сверток, а там сапоги высокие, красивые, начищенные, так и сияют, как солнце. — Это вся наша команда посылает тебе, Кот, подарок за твою хорошую работу.
А капитанша развернула второй сверток. Там широкая красная лента и шляпа.
— А это от нашего корабля, — говорит капитанша. — Команда просила передать, что ждет тебя в гости к нам.
Поглядел Кот на подарки и говорит:
— Ну, это уж лишнее.
Потом надел шляпу, сапоги, повязал ленточку на шею и час, наверное, стоял у зеркала, все смотрел на себя и улыбался.
Ну, а потом все пошло хорошо и благополучно. Прожил Кот на даче с детским садом до самой осени, а осенью приехал со всеми ребятами в город и в Октябрьские дни ехал с ними мимо трибуны на грузовике. С трибуны кричат:
— Смотрите, смотрите, какая маска хорошая!
А Кот отвечает:
— Я не маска, я — настоящий Кот в сапогах.
Тогда с трибуны говорят:
— Ну, а если настоящий, так это еще лучше.
1937 г.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги