Присоединение Марийского края к Русскому государству

2.1. Контакты марийцев со славяно-русскими государственными образованиями

Вхождение марийского народа и основной территории его расселения в состав России в середине XVI в. имеет длительную предысторию. В этом плане судьба марийцев была схожей с участью других народов Среднего Поволжья, поэтому есть необходимость рассматривать предпосылки присоединения не только Марийского края, но и всего средневолжского региона в целом. Разумеется, это вовсе не исключает наличие местной, присущей только марийскому компоненту, специфики. Именно этому моменту в данной книге уделено особое внимание.

На присоединение Марийского края к Русскому государству большое влияние оказали контакты некоторых групп марийского населения со славяно-русскими государственными образованиями (ими последовательно были Киевская Русь, северо-восточные русские княжества и земли, Московская Русь) еще до XVI в. Был существенный сдерживающий фактор, не позволявший быстро завершить начатый в XII–XIII вв. процесс вхождения в состав Руси — это тесные и многосторонние связи марийцев с противостоявшими русской экспансии на восток тюркскими государствами (Волжско-Камская Булгария до начала XIII в., Улус Джучи (XIII — начало XV вв.), Казанское ханство (XV — середина XVI вв.)). Такое промежуточное положение, как полагает А. Каппелер, привело к тому, что марийцы, а также находившиеся в подобной же ситуации мордва и удмурты были втянуты в соседние государственные образования в экономическом и административном отношении, но при этом сохраняли собственную социальную верхушку и свою языческую религию[106].

Включение марийских земель в состав Руси с самого начала носило неоднозначный характер. Уже на рубеже XI–XII вв., согласно «Повести временных лет», марийцы («черемиса») входили в число данников древнерусских князей[107]. Считается, что данническая зависимость — это результат военных столкновений, примучивания»[108]. Правда, нет даже косвенных сведений о точной дате ее установления. Г.С. Лебедев на основе матричного метода показал, что в каталоге вводной части «Повести временных лет» «черемись» и «мордъва» могут быть объединены в одну группу с весью, мерей и муромой по четырем основным параметрам — генеалогическому, этническому, политическому и морально-этическому[109]. Это дает некоторые основания полагать, что марийцы стали данниками раньше, чем остальные перечисленные Нестором неславянские племена — «пермь, печера, емь» и другие «языцы, иже дань дают Руси»[110].

Есть сведения о зависимости марийцев от Владимира Мономаха. Согласно «Слову о погибели Русской земли», «черемисы… бортьничаху на князя великого Володимера»[111]. В Ипатьевской летописи в унисон с патетическим тоном «Слова» сказано, что он «наипаче же бе страшен поганым»[112]. По мнению Б.А. Рыбакова, настоящее окняжение, огосударствление Северо-Восточной Руси началось именно с Владимира Мономаха, когда тот еще был переяславским князем (1094–1113 гг.)[113].

Однако показания этих письменных источников не позволяют говорить о том, что дань древнерусским князьям платили все группы марийского населения; скорее всего, в сферу влияния Руси были втянуты лишь марийцы, проживавшие близ устья Оки.

Стремительные темпы русской колонизации вызывали противодействие местного финно-угорского населения, находившего поддержку со стороны Волжско-Камской Булгарии. В 1120 г., после ряда нападений булгар на русские города в Волго-Очье во II половине XI в., началась ответная серия походов владимиро-суздальских и союзных им князей на земли, либо принадлежавшие булгарским правителям, либо всего лишь контролируемые ими в порядке взимания дани с местного населения. Считается, что русско-булгарский конфликт разразился, прежде всего, на почве сбора дани[114].

Русские княжеские дружины не раз нападали на марийские селения, попадавшиеся на пути их следования к богатым булгарским городам. Известно, что зимой 1171/72 гг. отряд Бориса Жидиславича разорил одно крупное укрепленное и шесть мелких поселений чуть ниже устья Оки (так полагает В.А. Кучкин)[115], а здесь даже в XVI в. все еще проживало наряду с мордовским и марийское население[116].

Под этой же датой впервые упоминается русская крепость Городец Радилов, которая была построена несколько выше устья Оки на левом берегу Волги на земле марийцев. По мнению В.А. Кучкина, Городец Радилов стал опорным военным пунктом Северо-Восточной Руси на Средней Волге и центром русской колонизации местного края[117]. Город стал притягательным центром для окрестного марийского населения, причем в последующем именно марийцы и их обрусевшие потомки составили основную часть горожан[118].

Славяно-русы постепенно либо ассимилировали, либо вытесняли марийцев, вынуждая их мигрировать на восток. Это движение прослеживается археологами примерно с VIII в. н. э.; марийцы, в свою очередь, вступали в контакты этнического порядка с пермоязычным населением Волго-Вятского междуречья (марийцы их называли одо, то есть это были удмурты). В этническом состязании преобладал пришлый этнос. В IX–XI вв. марийцы в основном завершили освоение Ветлужско-Вятского междуречья, вытеснив и частично ассимилировав прежнее население[119]. Многочисленные предания марийцев и удмуртов свидетельствуют, что не обошлось и без вооруженных конфликтов, причем между представителями этих финно-угорских народов довольно долго продолжала существовать взаимная антипатия[120].

В результате военной кампании 1218–1220 гг., заключения русско-булгарского мирного договора 1220 г. и основания в устье Оки Нижнего Новгорода в 1221 г. — самого восточного форпоста Северо-Восточной Руси — влияние Волжско-Камской Булгарии в Среднем Поволжье ослабло[121]. Это создало благоприятные условия владимиро-суздальским феодалам для покорения мордвы. Скорее всего, в русско-мордовскую войну 1226–1232 гг. была втянуты и «черемисы» Окско-Сурского междуречья[122].

Экспансия как русских, так и булгарских феодалов была направлена и в относительно малопригодные для хозяйственного освоения бассейны Унжи и Ветлуги. Здесь в основном проживали марийские племена и восточная часть костромской мери, между которыми, как установлено археологами и лингвистами, было очень много общего, что в какой-то мере позволяет говорить об этнокультурной общности ветлужских мари и костромских меря[123]. В 1218 г. булгары нападают на Устюг и Унжу; под 1237 г. впервые упоминается другой русский город в Заволжье — Галич Мерьский[124]. По всей видимости, здесь шла борьба за Сухоно-Вычегодский торгово-промысловый путь и за сбор дани с местного населения, в частности, марийцев[125]. Русское господство установилось и здесь.

Помимо западной и северо-западной периферии марийских земель, русские примерно с рубежа XII–XIII вв. стали осваивать и северные окраины — верховья Вятки, где кроме марийцев проживали и удмурты[126].

Покорение марийских земель, скорее всего, проводилось не только силовыми, военными методами. В.Т. Пашуто выделил такие разновидности «сотрудничества» между русскими князьями и национальной знатью, как «равноправные» матримониальные союзы, ротничество, подручничество, заложничество, подкуп, «приголубление»[127]. Несомнено, ряд этих методов применялся и в отношении представителей марийской социальной верхушки.

Военно-политическая экспансия феодалов Северо-Восточной Руси в XII–XIII вв. в Среднем Поволжье сопровождалась либо предварялась ростом экономического, культурного влияния, вплоть до контактов этнического характера. Если в X–XI вв., как указывает археолог Е.П. Казаков, существовала «определенная общность булгарских и поволжско-марийских памятников»[128], то в течение следующих двух столетий этнографический облик марийского населения — особенно в Поветлужье — стал иным. В нем значительно усилились славянский и славяно-мерянский компоненты[129].

Вероятно, влияние было обоюдным. Арабский путешественник Абу Хамид аль-Гарнати, побывавший на Волге и Оке в 1150–1153 гг., сообщает, что «в стране славян» вместо денег используют запломбированные связки из 18 беличьих шкур, называемые «dzukn»[130]. Марийское влияние здесь можно усматривать исходя из следующих доводов: 1) слово «dzukn» могло произойти от марийского шуко, шукын — «много, многие»; 2) у марийцев существовала развитая беличья система валюты[131]; 3) шкуры и даже «склады шкур» найдены в марийских могильниках XII–XIII вв.[132]; 4) данническая зависимость марийцев от русских князей, наличие экономических и культурных связей между русским и марийским населением в рассматриваемый период.

В этнокультурной сфере марийское воздействие сказалось на появлении субстратных наслоений в речи некоторых групп русского населения, к примеру, в Поветлужье появился жгонский условный язык[133], а в Галичской Земле местные рыбаки пользовались елманским языком (от мар. йылме — «язык»)[134].

Эти и многие другие, менее красноречивые факты показывают, что степень включенности марийского населения (особенно тех, кто проживал в Поветлужье и в Окско-Сурском междуречье) в русские государственные образования в домонгольский период была достаточно высокой.

В середине XIII в. марийцы, как и другие народы Среднего Поволжья, были включены в состав Золотой Орды. Письменные источники не сообщают о непосредственном вторжении монголо-татар в 30–40-е гг. XIII в. на ту территорию, где проживали марийцы. Скорее всего, нашествие задело марийские поселения, расположенные близ районов, подвергшихся наиболее жестокому разорению (Волжско-Камская Булгария, Мордовия) — это Правобережье Волги и примыкающие к Булгарии левобережные марийские земли. В 1239 г. произошло восстание поволжских народов (мордвы и булгар), на подавление которого были брошены многочисленные карательные отряды монголо-татар. Один из таких отрядов захватил Городец Радилов и разорил окрестные русские и марийские земли вплоть до Ветлуги[135].

Марийцы подчинялись Золотой Орде через булгарских феодалов и ханских даруг. Особенность положения марийцев заключалась в том, что они находились в лесной северо-западной периферии империи, вдали от степной зоны, поэтому над значительной частью марийских земель не было установлено строгого контроля. Тем не менее нельзя утверждать, что ханская власть в марийских землях была лишь номинальной. Относительно заметный контроль был установлен в горномарийском Правобережье, поскольку это был экономически привлекательный и важный в стратегическом плане район, к тому же находившийся недалеко от таких крупных золотоордынских городских центров, как Мохши (Наровчат) и Темников; кроме того, согласно горномарийским преданиям, местная крепость Аламнер, известная по археологическим исследованиям как Важнангерское (Мало-Сундырское) городище XIV–XV вв., являлась резиденцией татарского «вельможи»[136]. Контроль над приволжским марийским населением, видимо, осуществлялся из булгарских городов (Казань, Иски-Казань и др.) и золотоордынского военного поселения на левом берегу Волги, известного ныне как Мари-Луговское селище[137].

Установление золотоордынского господства в Восточной Европе вовсе не привело к прекращению роста русского влияния в Волго-Камье. Поскольку магистральный волжский путь на долгие годы оказался под жестким контролем Улуса Джучи, княжеская экспансия и народная колонизация в первые десятилетия после нашествия войск Батыя была направлена в бассейны северных притоков Волги — на Унжу, Ветлугу, Вятку и т. д., так как эти районы обычно не подвергались погромам со стороны золотоордынских отрядов из-за их лесистости и малонаселенности[138].

Здесь появились мелкие самостоятельные русские государственные образования вокруг городских центров-княжеских резиденций, основанных еще в период существования единой Владимиро-Суздальской Руси. Это Галицкое (возникло около 1247 г.), Костромское (приблизительно в 50-е гг. XIII в.) и Городецкое (между 1269 и 1282 гг.) княжества[139]; одновременно росло влияние Вятской Земли, превращавшегося в отдельное государственное образование с вечевыми традициями. Во второй половине XIV в. вятчане уже прочно обосновались на Средней Вятке и в бассейне Пижмы, вытеснив отсюда марийцев и удмуртов[140].

Монголо-татарское нашествие вынудило некоторую часть марийцев покинуть правобережье Волги и скрываться от дальнейших набегов степных воинов на левой стороне[141]. Однако здесь с запада и с севера надвигался колонизационный поток славяно-русов и ославянившихся финно-угров. Вследствие этого, как считает Г.А. Сепеев, уже с XIV–XV вв. началось переселение части марийцев в Прикамье, в район устья реки Белой[142].

Однако основная часть марийского населения оставалась в Волго-Вятском районе. В тех областях, где были наиболее тесные контакты с русскими, шел процесс консолидации марийских племен в рамках вождеств. Если следовать выводам видного этнолога К.И. Козловой, скорее всего, это были союзы племен или поземельно-родственные союзы с потестарной, протогосударственной структурой, и вряд ли они уже имели признаки государства[143].

На Средней Вятке росло влияние известных по многочисленным преданиям малмыжских и уржумских князей, противостоявших Вятской Земле[144].

В буферной зоне между Галицким княжеством, Вятской Землей и Улусом Джучи, согласно «Ветлужскому летописцу», «Летописцу Солигаличского Воскресенского монастыря», «Кажировскому летописцу» и другим местным повествовательным произведениям летописного характера (очевидно, позднего происхождения), в XII — начале XV вв. существовало Ветлужское кугузство (вождество) — протогосударственное образование ветлужских марийцев[145]. Такие исследователи, как А.А. Преображенский, А.Г. Бахтин, отмечая ненадежность указанной группы источников, тем не менее, допускают возможность их использования в той мере, насколько это приемлемо, в той части, которая не вызывает сомнения[146]. Пожалуй, с этим можно вполне согласиться.

Согласно этой группе источников, ветлужские кугузы (Коджа-Ералтем, Кай, Бай-Борода, Кельдибек) находились под сильным политическим влиянием соседних русских князей — галичских и костромских, а также Золотой Орды и Вятской Земли. В частности, русские князья применяли традиционные методы воздействия с целью подчинения местной знати — матримониальные союзы, подручничество (даннические отношения), приглашение отрядов марийских воинов для участия в междоусобных феодальных войнах. У кугузов была возможность лавирования между противостоявшими друг другу соседними государственными образованиями, и это способствовало относительно длительному существованию этого протогосударства.

К сожалению, источники слабо обрисовали потестарную структуру Ветлужского кугузства, однако все же явствует, что на его вершине был кугуз (мар. кугуоза, кугыза — «великий хозяин, князь»), его власть ограничивалась советом старейшин, большим авторитетом среди местного населения пользовались языческие жрецы. Скорее всего, титул кугуза не был наследственным, поскольку, во-первых, в названных источниках нет никаких намеков на то, что кугузы приходились друг другу родственниками, во-вторых, указывается, что последний ветлужский князь Кельдибек был избран (вероятно, старейшинами).

Ветлужское кугузство прекратило свое существование в середине XV в., когда Московское государство повело решительное наступление против Казанского ханства и его союзников, в том числе и ветлужских марийцев[147]. Тем не менее, даже в 20-е гг. XVI в. территория бывшего кугузства находилась под контролем марийцев: об этом можно судить по сообщению С. Герберштейна, что здесь, то есть «между Галичем и Вяткой… повсюду бродит и разбойничает народ черемисов. По этой причине туда (из Москвы на Вятку. — С.С.) едут более длинным, но более безопасным путем через Вологду и Устюг»[148].

Сведения указанных заволжских летописцев в целом не противоречат реальной исторической обстановке того времени. Особенно хорошо это видно, если сопоставить их с известиями общепризнанных источников.

В 60–70-е гг. XIV в. в Улусе Джучи наступила феодальная смута, ослабившая на время его военно-политическое могущество. Этим стали успешно пользоваться русские князья, стремившиеся вырваться из зависимости от ханской администрации и прирастить свои владения за счет периферийных областей империи Джучидов.

Наиболее заметных успехов добилось Нижегородско-Суздальское княжество, преемник княжества Городецкого. Первый же нижегородский князь Константин Васильевич (1341–1355) «повеле руским людем селиться по Оке и по Волге и по Куме рекам…, где кто похощет», то есть стал санкционировать колонизацию Окско-Сурского междуречья. А в 1372 г. его сын князь Борис Константинович основал на левом берегу Суры крепость Курмыш, установив тем самым контроль над местным населением — в основном мордвой и марийцами[149].

Возможно, строительство этого восточного форпоста произошло с согласия темника Мамая, стремившегося расколоть противостоявшие ему силы русских феодалов. В пользу этого предположения говорит и тот факт, что с помощью нижегородских же князей Мамай в 1370 г. — накануне возведения Курмыша — подчинил себе Булгарский улус (бывшие земли Волжско-Камской Булгарии)[150]. Нижегородские феодалы сотрудничали с золотоордынскими правителями и впоследствии — вплоть до окончательного фактического присоединения Нижнего Новгорода к Московскому великому княжеству в 1417 г.[151]

С другой стороны, поход Бориса и Василия Константиновичей возобновил прерванную на более чем полутора столетий серию военных акций против Булгарии. В 1376 г. был совершен уже совместный московско-нижегородский поход «на безбожные Болгары», но на этот раз русские князья действовали самостоятельно. Булгарские города стали теперь зависеть, хотя всего лишь на время, не от Золотой Орды, а от Руси[152].

Вскоре владения нижегородских феодалов стали появляться на правом берегу Суры (в Засурье), где проживали горные марийцы и предки чувашей[153]. К исходу XIV в. русское влияние в бассейне Суры настолько возросло, что представители местного населения стали предупреждать русских князей о предстоящих вторжениях золотоордынских войск[154]. В летописях содержится немало сведений о том, что некоторые русские феодалы в ходе своего участия в междоусобной борьбе в конце XIV — начале XV вв. скрывались от преследований на правом берегу Суры[155]. Вероятно, именно в силу этих моментов ордынский царевич Араб-Шах разорил в 1377 г. наряду с нижегородскими местами также Засурье[156].

Усиление русских князей вызывало серьезное беспокойство темника Мамая, стремившегося возродить единую Золотоордынскую империю под своим верховенством. В свою очередь, участившиеся вторжения русских ратей, территориальная экспансия русских государственных образований толкали некоторую часть марийской знати на дальнейшее сближение с Ордой, не посягавшей на земли оседлого по преимуществу населения, а лишь требовавшей изъявления покорности путем выплаты дани и выполнения ряда повинностей. Немалую роль в усилении антирусских настроений среди марийского населения играли частые нападения ушкуйников. Наиболее чувствительными для марийцев, судя по всему, оказались налеты, произведенные русскими речными разбойниками в 1374 г., когда те разорили селения вдоль Вятки, Камы, Волги (от устья Камы до Суры) и Ветлуги[157]. Были и случаи, когда представителям поволжских народов удавалось обезвредить ватаги ушкуйников. Например, известно, что в 1378 г. в «Арьской земле» был разгромлен отряд воеводы Рязана[158].

С учетом этих обстоятельств кажется вполне логичным участие «черемисы» в походе Мамая на Русь, увенчавшемся Куликовской битвой 1380 г. Можно полагать, что марийцы находились в составе мамаевой рати в силу обязанности выполнять воинскую повинность в пользу ордынских правителей. Однако в летописи указывается, что марийцы, равно как и армяне, итальянцы («фрязи»), мордва и «ины многия силы» были наняты Мамаем.[159] Следовательно, марийские отряды участвовали в Куликовском сражении скорее как союзники Мамая, нежели в качестве подневольных воинов.

В 1382 г. хан Тохтамыш захватил Москву, снова заставил московского князя Дмитрия Ивановича платить «выход», а также приостановил расширение русских княжеств за счет марийских земель и других окраинных областей Улуса Джучи[160].

В 1391 г. в результате похода Бектута была разорена Вятская Земля, считавшаяся прибежищем ушкуйников[161]. Однако уже в 1392 г. вятчане разграбили булгарские города Казань и Жукотин (Джуке-тау)[162]. Тохтамыш, видимо, не предпринял ответных карательных действий против Вятской Земли, ибо все силы Золотой Орды были отмобилизованы на войну с Тамерланом (Тимур Аксак). Под 1393 г. в некоторых летописях встречается лишь продублированная запись о набеге царевича Бектута[163].

Между тем набор в войско Тохтамыша осуществлялся и на марийской земле. Согласно «Ветлужскому летописцу», в 1394 г. в Ветлужском кугузстве появились «узбеки» — воины-кочевники из восточной части Улуса Джучи[164], которые «забирали народ для войска и увезли его по Ветлуге и Волге под Казань к Тохтамышу». А в 1396 г. кугузом был избран ставленник Тохтамыша Кельдибек[165] (о том, что в 1395–1396 гг. в Среднем Поволжье все еще правил Тохтамыш, утверждают А.Ю. Якубовский, М.Г. Сафаргалиев, Г.А. Федоров-Давыдов, В.Д. Димитриев)[166].

В результате крупномасштабной войны между Тохтамышем и Тимуром Золотоордынская империя значительно ослабла, многие булгарские города были опустошены, а уцелевшие его жители стали перебираться на правую сторону Камы и Волги — подальше от опасной степной и лесостепной зоны; в районе Казанки и Свияги булгарское население вступало в тесные контакты с марийцами, интеграционные процессы между этими народами усилились[167].

Положение Булгарии и прилегающих районов ухудшилось в крайней степени в связи с походом галичского удельного князя Юрия Дмитриевича в 1399 г. Были взяты города Булгар, Казань, Керменчук, Жукотин, русские рати заходили в глубь территории Улуса Джучи — в летописях указано, что «никто же не помнит толь далече воевала Русь Татарьскую землю». Грабежи и погромы длились 3 месяца[168]. Видимо, тогда же галичский князь покорил Ветлужское кугузство — об этом сообщает Ветлужский летописец[169]. Кугуз Кельдибек признал свою зависимость и от руководителей Вятской Земли, заключив с ними военный союз. В 1415 г. ветлужане и вятчане совершили совместный поход на Северную Двину[170]. В 1425 г. ветлужские марийцы вошли в состав многотысячного ополчения галичского удельного князя, начавшего открытую борьбу за великокняжеский стол. Внешний вид ополченцев ошеломил митрополита Фотия, прибывшего к Юрию Дмитриевичу с целью переговоров: «… не видах столько народа в овчих шерьстех»[171].

Феодальная смута в значительной степени отвлекала внимание и силы русских князей от внешнеполитических проблем. Этим стремился воспользоваться Кельдибек, чтобы выйти из вассальной зависимости. В 1429 г. он принял участие в походе булгаро-татарских войск во главе с Алибеком (Либеем, Али-бабой) на Галич и Кострому[172]. В ответ на это в 1431 г. Василий II предпринял суровые карательные меры против булгар, которые и без того серьезно пострадали от страшного голода и эпидемии чумы[173]. В 1433 (либо в 1434) г. Василий Косой, получивший Галич после смерти Юрия Дмитриевича, физически устранил кугуза Кельдибека и присоединил Ветлужское кугузство к своему уделу[174].

Марийскому населению приходилось испытывать на себе и религиозно-идеологическую экспансию в лице русской православной церкви. Марийское языческое население, как правило, отрицательно воспринимало попытки их христианизации, хотя были и обратные примеры. В частности, Кажировский и Ветлужский летописцы сообщают, что кугузы Коджа-Ералтем, Кай, Бай-Борода, их родственники и приближенные приняли христианство и допускали строительство церквей на контролируемой ими территории, не было серьезных притеснений христиан и при Кельдибеке; в то же время в преданиях ветлужских марийцев ситуация изображена следующим образом: русский Бог одолел марийского Юмо, и марийцам пришлось покинуть верховья Ветлуги, отступить на юг[175].

Среди приветлужского марийского населения получила распространение и собственная версия китежской легенды: якобы марийцы, не пожелавшие покориться «русским князьям и попам», заживо похоронили самих себя прямо на берегу Светлояра, а впоследствии вместе с рухнувшей на них землей сползли ко дну глубокого озера[176]. Сохранилась такая запись наблюдения, произведенная в XIX в.: «Среди светлоярских паломников всегда можно встретить две-три одетых в шарпан марийки, без всяких при этом признаков обрусения»[177]. Очевидно, у марийской версии знаменитой китежской легенды есть некоторая доля достоверности, которая выражается в том, что военно-политическая экспансия Руси сопровождалась попытками христианизации марийского населения.

В русской агиографической литературе выработалась традиция изображать первопустынников, селившихся на нерусской территории, как кротких поборников православной веры, которые своими действиями вызывают симпатии окрестного языческого населения. Ярким примером является «Житие Макария Желтоводского и Унженского». Макарий основал свою обитель на левом берегу Волги близ устья Керженца в 30-е гг. XV в. Согласно житию, к нему приходили местные жители — «черемисы» — и угощали его хлебом и медом, «преподобный с любовию и уважением принимал их с дарами для своей братии, обращая их в христианство». Желтоводская обитель просуществовала только до 1439 г., когда на нее напал хан Улу-Мухаммед; большинство братии было перебито либо забрано в полон, однако самого Макария хан отпустил. Преподобный с горсткой уцелевших своих сподвижников переселился на реку Унжу, там основал другой монастырь, причем переход на новое место был совершен прямиком через лесное Заволжье, где проживали в основном марийцы и реликтовые группы восточной мери[178].

Другой пустынник, инок Троицко-Сергиева монастыря Авраамий, основал на Галичской земле во II половине XIV в. свою обитель и начал крестить местных чудских «невегласов» (финно-угорское население, включая, вероятно, восточных меря и северо-западных марийцев), одержимых «дьявольской прелестью». Авраамию покровительствовали галичские князья[179].

Видимо, одним из свидетельств спонтанной христианизации марийцев (она могла осуществляться русскими полоняниками, торговцами и т. д.) в золотоордынский период является такой археологический памятник, как Мало-Сундырское городище с комплексом близлежащих селений на территории Горномарийского района Республики Марий Эл. Об этом можно судить по наличию здесь среди прочих находок нескольких нательных крестиков[180].

Итак, накануне образования Казанского ханства началась христианизация марийского населения.

Судя по всему, ко времени появления Казанского ханства в сферу влияния русских государственных образований были вовлечены марийцы следующих областей: правобережье Суры — значительная часть горных марийцев (сюда можно включить и окско-сурских «черемисов»), Поветлужье — северо-западные марийцы, бассейн реки Пижмы и Средняя Вятка — северная часть луговых мари. Менее были затронуты русским влиянием кокшайские марийцы, население бассейна реки Илети, северо-восточной части современной территории Республики Марий Эл, а также Нижней Вятки, то есть основная часть луговых мари.

2.2. Марийцы в русско-казанских отношениях середины XV — первой четверти XVI вв.

Появление в 30–40-х гг. XV в. в Среднем Поволжье «сильной руки», золотоордынского хана Улу-Мухаммеда, его двора и боеспособного войска в совокупности сыграли роль мощного катализатора в деле консолидации местного населения и создания государственного образования, эквивалентного во всех отношениях пока еще децентрализованной Руси. В какой-то мере это было возрождение Волжско-Камской Булгарии, принявшее форму династического переворота, однако нельзя все же отрицать заметную роль в образовании Казанского ханства золотоордынского компонента. По словам Казанского летописца, «начаша збиратися ко царю мнози варвары от различных стран: от Златыя Орды, от Асторохани, и от Азова и от Крыма». Благосклонно восприняли воцарение представителя династии Джучидов в Казани и «черемисы». В той же Казанской истории указано: «… и начя збиратися в Казань срачини и черемиса, развие по улусам казанским. И ради ему бысть изо оставшихся от плена худыя болгары. И молиша его казанцы быти ему заступника бедам их, и помощника от насилия, воевания рускаго, и бытии царьству строителя, да не до конца запустеют и повинишася ему»[181]. Можно, по крайней мере, предположить, что марийское население не было покорено насильственным путем; данническая зависимость от Казани могла возникнуть в силу стремления предотвратить вооруженную борьбу с целью совместного противостояния русской экспансии; конечно, немалую роль сыграла давно устоявшаяся традиция выплаты дани булгарским и золотоордынским представителям власти. Было бы правильно согласиться с точкой зрения А.Г. Бахтина, что между марийцами и казанским правительством начали устанавливаться союзные, конфедеративные отношения[182].

Существуют различные трактовки тех сведений, которые касаются конкретных обстоятельств образования Казанского ханства[183]. По всей видимости, основателями нового государства являются золотоордынский хан Улу-Мухаммед и его сын Махмутек; время возникновения варьируется между 1438 и 1445 гг.

Московский великий князь Василий II Васильевич после освобождения из плена стал, по выражению А.А. Зимина, «верным вассалом Улу-Мухаммеда, навел татар на Русь и платил ордынскому царю и наемникам-татарам колоссальные «выходы» и поборы»[184]. Более того, Московское великое княжество попало в данническую зависимость от Казанского ханства. Одновременно осуществлялась территориальная экспансия Казанского ханства в западном и северном направлениях. Юго-западной границей с Русью стала Сура, соответственно, Засурье полностью оказалось под контролем Казани[185]. В течение 1439–1441 гг., судя по Ветлужскому летописцу, марийские и татарские воины уничтожили все русские поселения на территории бывшего Ветлужского кугузства, ветлужскими марийцами стали управлять казанские «наместники» (называются некие Ибраг и мурза Зюдзин; иные известные источники не содержат каких-либо сведений об этих лицах, однако, в контексте протекавших в то время событий, все же нельзя не доверять приведенному сообщению о восстановлении контроля марийцев над Верхней и Средней Ветлугой)[186]. Приблизительно в это же время исчезли русские поселения в бассейне Пижмы (археологические исследования позволили установить верхнюю дату их функционирования — XV в.)[187]. В дальнейшем, согласно «Повести о стране Вятской», «наипаче же с Пижмы реки… черемиса для разорения христиан часто набегающе в волости Котелнича города»[188]. В даннической зависимости от Казанского ханства вскоре оказались Вятская Земля и Пермь Великая[189].

После убийства хана Улу-Мухаммеда в 1445 г., воцарения в Казани Махмутека и перехода его братьев Касыма и Ягупа на московскую службу вернувшийся в начале 1447 г. на московский стол Василий II, согласно неписаному «закону Степи», уже считался свободным от прежних обязательств[190]. Казанский протекторат над Москвой продержался считанные месяцы. Это был настолько короткий и незначительный эпизод, что спустя столетие московские дипломаты с полной уверенностью заявляли: «А в прежних летах того не бывало, чтобы поминки казанскому царю посылывали прежние государи великие князи»[191].

В 50-е гг. XV в. Москве удалось одержать окончательную победу над галичскими сепаратистами, а также подчинить Вятскую Землю и часть Поветлужья[192]. Вскоре, в 1461–1462 гг. русские войска даже вступили в непосредственный вооруженный конфликт с Казанским ханством. В марте 1461 г. войска Василия II начали поход на Казань. Однако во Владимире московского великого князя встретили казанские послы, просившие его заключить с ханом мир. Поход был отменен. В следующем 1462 г. новый великий князь Иван III (1462–1505) направил «на черемису» своих бояр Бориса Кожанова и Бориса Слепого, «а с ними устюжан, вологжан и галечан». Опустошив марийские селения по Вятке и Каме, русская рать отправилась в Великую Пермь. В ответ татарские и марийские войска напали на Устюжский уезд, однако устюжане разгромили казанцев и освободили всех пленных[193]. В результате этих событий, видимо, наступило некоторое затишье между усилившейся Москвой и несколько ослабленной Казанью. На повестку дня встал вопрос об установлении политической зависимости теперь уже Казанского ханства от Русского государства.

Поводом для нового русско-казанского конфликта послужил вопрос о престолонаследии. В середине 60-х гг. XV в. после смерти Махмутека и кратковременного правления Мустафы, а затем Халиля казанским ханом стал сын Махмутека Ибрагим. Часть оппозиционной казанской знати, возглавляемой князем Абдулой-Муэмином, пригласила к себе другого претендента — царевича Касыма, брата Махмутека и вассала великого князя московского. Московский великий князь Иван III решил использовать этот династический спор для подчинения Казани по образцу политических отношений с Касимовским удельным княжеством[194].

Осенью 1467 г. русско-касимовское войско, пройдя по правому берегу Волги, попыталось в районе устья Свияги переправиться на противоположную сторону реки. Как оказалось, в планы казанской знати, причем, возможно, и оппозиционной, не входило установление русского протектората над ханством, поэтому в условиях серьезной внешнеполитической опасности казанцам удалось объединиться и дать отпор русской рати. В ходе своего отступления русские войска столкнулись с враждебными действиями со стороны населения Правобережья Казанского ханства, воинам приходилось постоянно терпеть голод и холод. Военный отряд казанских татар и марийцев сразу же вслед за этим ответил нападением на Галич, однако, без особых успехов. Иван III, видимо, предусмотрел такой ход событий, ибо он «разослал по градом заставы, в Муром и в Новъгород Нижней, на Кострому и в Галичь»[195].

Зимой 1467/68 гг. была предпринята попытка устранить либо, по крайней мере, ослабить союзников Казани — марийцев. С этой целью были организованы два синхронных похода «на черемису». Первая, основная группа, которая состояла преимущественно из отборных войск — «двора князя великого полки» — обрушилась на левобережных марийцев. По словам летописей, «рать великого князя прииде в землю Черемисскую, и многа зла учиниша земли той: люди изсекоша, а иных в плен поведоша, а иных изожгоша; а кони их и всякую животину, чего нелзе с собою имати, то все изсекоша; а что было живота их, то все взяша». Вторая группа, куда входили воины, набранные в муромской и нижегородской землях, «повоеваша горы и бараты» вдоль Волги. Однако даже это не помешало казанцам, включая, скорее всего, и марийских воинов, уже зимой-летом 1468 г. разорить Кичменгу с прилегающими селениями (верховья рек Унжа и Юг), а также костромские волости и дважды кряду — окрестности Мурома[196]. Установился паритет в военных действиях, скорее всего, слабо повлиявших на состояние вооруженных сил противостоявших друг другу сторон. Дело свелось преимущественно к грабежам, массовому уничтожению, уводу в плен мирного населения — марийцев, чуваш, русских, мордвы и др.

Летом 1468 г. русские войска возобновили свои нападения на улусы Казанского ханства. И на этот раз в основном пострадало марийское население. Ладейная рать, возглавляемая воеводой Иваном Руном, «повоеваша черемису на Вятке реце», разграбила селения и торговые суда на Нижней Каме, затем поднялась вверх до реки Белой («Белая Воложка»), где русские снова «черемису повоевали, а люди изсекоша и кони и всякую животину». От местных жителей они узнали о том, что поблизости вверх по Каме движется на судах, взятых у марийцев, отряд казанских воинов в 200 человек. В результате короткого сражения этот отряд был разбит. Русские затем последовали «на Великую Пермь да к Устюгу» и далее в Москву. Практически в это же время на Волге действовало другое русское войско («застава»), возглавляемое князем Федором Хрипуном-Ряполовским. Неподалеку от Казани оно «побиша татар казаньских, двор царев, многых добрых». Однако даже в такой критической для себя ситуации казанцы не отказались от активных наступательных действий. Введя свои войска на территорию Вятской Земли, они склонили вятчан к нейтралитету[197].

Решив, что настало время для генерального похода на Казань, Иван III весной 1469 г. отправил значительные силы по Волге и Вятке. При этом возлагались определенные надежды на фактор внезапности. Однако вятчане наотрез отказались участвовать в этом походе. Свою позицию они сформулировали следующим образом: «Изневолил нас царь, и право свое дали ему, что нам не помогати ни царю на великого князя, ни великому князю на царя». Затянувшиеся переговоры между московскими воеводами и вятчанами позволили казанскому послу в Хлынове предупредить хана Ибрагима о начавшемся вторжении русских войск.

Иван III, посчитав, что время уже потеряно и что без вятчан не удастся захватить Казань, дал приказ главному воеводе Константину Беззубцеву, находившемуся в Нижнем Новгороде, отменить поход и отправить лишь небольшую группу добровольцев «воевати казанские места по обе стороны Волги», но при этом не приближаться к самой Казани. Однако в отряд добровольцев вошло большинство воинов, находившихся в Нижнем Новгороде. Участники похода выбрали своим руководителем опытного Ивана Руна. Стремительное передвижение (в течение трех суток) русских войск было для того времени беспримерным. Неожиданное появление русских ранним утром 21 мая застало врасплох жителей казанского посада. Началось истребление практически безоружного населения; многие казанцы, не желая попасть в плен, «запиращеся над своим добром во храмех своих и з женами, и з детми, и со всем, что у них есть, так изгореша». Штурмовать казанскую крепость русские воины не стали (это не входило в планы командования). После успешного нападения на посад они укрепились на острове Коровничь под Казанью, где простояли 7 дней. Вскоре русские узнали, что хан Ибрагим собрал в Казани со всех концов страны огромное войско. После многодневного противостояния русские отступили, но фактически ни одна из сторон не добилась решительного перевеса. Через некоторое время после этих событий — со значительным опозданием — под Казанью появилась другая русская судовая рать, которая продвигалась по Вятке и Каме. Понеся значительные потери, ей удалось пробиться через заслон, устроенный казанцами, и прибыть на соединение с остальными войсками в Нижний Новгород.

1 сентября того же 1469 г. объединенные силы русских, включая и «царевича Касымова сына», вновь появились под стенами Казани. После того, как они возвели около казанской крепости острог и обезводили осажденный город, хан Ибрагим согласился заключить мир «на всей воли великого князя и на воевоцкой» и выдал весь русский полон, приобретенный за истекшие 40 лет (с 1429 г., когда болгаро-татарские и марийские воины напали на Галич и Кострому)[198].

По мнению К.В. Базилевича, Ю.Г. Алексеева, А.Г. Бахтина, проявившееся уже в 1467 г. стремление русского правительства установить контроль над Казанью было продиктовано задачами безопасности страны[199]. Отчасти с этим можно согласиться, но на деле получилось так, что именно Казанское ханство было вынуждено приложить максимальные усилия, чтобы обеспечить свое дальнейшее существование как независимого государства. Обороняющейся стороной в войне 1467–1469 гг. была Казань. Здесь необходимо выделить следующие обстоятельства: 1) с самого начала вооруженного конфликта 1467–1469 гг. до его конца инициатива принадлежала русским войскам, казанцы принимали исключительно контрмеры; 2) в ходе войны больше пострадало население Казанского ханства, нежели русских государственных образований (5 мелких набегов казанцев на восточные окраины русских земель против 5 крупных операций русских войск, развернувшихся на основной территории ханства — в Ветлужско-Вятском междуречье, Горной стороне, Прикамье и у стен самой Казани); 3) накануне войны 1467–1469 гг., судя по имеющимся сведениям, не было ни одного вторжения казанских вооруженных отрядов в пределы Московской Руси; 4) даже некоторые представители московских правительственных кругов (братья Ивана III Юрий и Андрей, их мать княгиня Мария Ярославна) считали активизацию восточного направления внешней политики Ивана III в 1467–1469 гг. ничем не оправданной[200].

Необходимость наступления на Казанское ханство, по всей видимости, диктовалась следующими задачами:

1) устранение препятствий для продолжения и завершения объединения русских земель: Казань стремилась держать под своим контролем Вятскую Землю и Пермь Великую, на которые, в принципе, она имела столько же прав, что и Москва, так как эти области были полиэтничными[201];

2) восстановление контроля над Средним Поволжьем, установление вассальной зависимости Казанского ханства;

3) предотвращение набегов казанских татар и «черемисов» на восточные окраины Русского государства (в соответствии с общеизвестным тактическим приемом «лучшая защита — нападение»).

Задачи оборонительного характера, конечно, занимали видное место в восточной политике Ивана III, но вместе с тем большую роль играли великодержавные побуждения, зарождавшийся имперский тип государственного сознания у руководителей Московской Руси. Если следовать А. Каппелеру, все три выделенные им комплекса средневековых предпосылок становления многонациональной Российской империи уже присутствовали в XV в., но окончательно еще не созрели[202].

Заключенный между Москвой и Казанью в 1469 г. мирный договор не нарушался вплоть до 1478 г., так как Иван III в это очерченное время решал другую важную внешнеполитическую задачу — присоединение Новгорода Великого. Новый конфликт разразился из-за Вятской Земли, стремившейся вырваться из сферы влияния Казанского ханства[203]. Видимо, одним из условий мирного договора 1469 г. было невмешательство Казани в дела Вятской Земли, иначе бы в летописях — под 1478 г. — не появилась такая запись: «… казаньской царь ходил на Вятку и много полону поимал, и секл, и грабил через роту свою»[204]. Появился серьезный повод для нового вторжения на территорию Казанского ханства. 26 мая 1478 г., то есть сразу же после окончательного присоединения Новгорода Великого, из Нижнего Новгорода вышла судовая рать воеводы В.Ф. Образца и, разорив дотла марийские и чувашские селения вдоль Волги, приступила к осаде Казани. Одновременно по Вятке и Каме двигалось другое войско, состоявшее из вятчан и устюжан. Те тоже по пути своего следования «множество бесчисленное изсекоша, а иных в полон поимаша». Война и на этот раз завершилась заключением мирного договора, «яко же оугодно бысть великому князю»[205].

Вслед за окончательным выходом Руси из политической зависимости от Большой Орды в 1480 г. (примечательно, что в период «стояния на Угре» Казань не предпринимала каких-либо агрессивных действий по отношению к России) и после смерти хана Ибрагима около 1479 г., в результате которой началась борьба за престол между наследниками, Иван III начал еще более решительно вмешиваться во внутренние дела Казанского ханства. В течение 1482–1487 гг. был установлен московский протекторат над Казанью, ханом стал послушный Ивану III Мухаммед-Эмин, а неугодный московскому правительству Али-хан был отправлен в заточение. В 1489 г., при непосредственном участии казанских войск, была окончательно покорена Вятская Земля[206].

В 1496–1497 гг. оппозиционная казанская знать предприняла попытку возвести на престол сибирского царевича Мамука, но последний из-за проводимой им негибкой и деспотичной внутренней политики был в конечном итоге отвергнут как казанскими феодалами, включая и тех, кто пригласил его, так и местным рядовым населением. Однако казанцы после свержения Мамука выпросили у Ивана III не Мухаммед-Эмина, а его брата Абдул-Летифа, выросшего в Крыму, но впоследствии поступившего на вассальную службу в России. Абдул-Летиф стал вести своенравную политику, не отвечавшую интересам не только Москвы, но и части казанской знати. В январе 1502 г. Абдул-Летиф был выпровожен в Россию, где его заточили в темницу; ханом снова был провозглашен Мухаммед-Эмин[207].

Но теперь, в отличие от прежних периодов своего правления, он начал проводить антимосковскую политику. Существует несколько точек зрения на вопрос об основных причинах резкой перемены политической ориентации Мухаммед-Эмина, начиная с 1502 г. Возможно, в той или иной мере, сказались все высказанные историками предположения: «козни» новой жены Урбеть, вдовы умершего в плену хана Али, активная деятельность сторонников «восточной» («ногайской») партии, ожидание смерти престарелого и больного великого князя Ивана III, казнь Кель-Ахмета — руководителя «московской» партии, то есть сторонников сближения с Россией, стремление большинства казанцев устранить московский протекторат, страх Мухаммед-Эмина перед надвигавшимся в ханстве антимосковским и антирусским народным восстанием[208].

Судя по ожесточенности и размаху разразившегося восстания, скорее всего, основной причиной «измены» Мухаммед-Эмина было недовольство казанцев постоянным вмешательством Москвы во внешнеполитические и внутренние дела Казанского ханства, злоупотреблениями русских чиновников и других лиц, осуществлявших контроль над ханством. В качестве примера можно привести случай с Федором Кисилевым, который уже в 1490 г. — через 3 года после установления протектората — брал на Горной стороне «лишних пошлин» и «давил силою»[209]. Видимо, казанцам не нравилось и поведение русских купцов, постепенно монополизировавших местную торговлю. Наверное, вовсе не без определенных на то оснований они подверглись жестокому погрому со стороны местного населения во время ежегодной ярмарки 24 июня 1505 г., с чего, собственно, и начался новый русско-казанский конфликт[210].

Согласно Казанскому летописцу, Мухаммед-Эмин «присече всю Русь в Казани и во всех улусах, и з женами, и з детми»[211], то есть, видимо, в период протектората 1487–1505 гг. происходила колонизация русскими земель Казанского ханства. Владимирский летописец сообщает, что пытавшихся бежать из Казани русских «побили черемиса на дорозе, а иных в избу насажав, да зажжгли, много зла сътвори Руси»[212]. По данным Ермолинской летописи, было истреблено либо продано в рабство «болши 15 тысящь, из многих городов»[213]. Не ясна судьба русского военного гарнизона, еще в 1500 г. успешно отразившего под Казанью все атаки ногайской конницы мурзы Ямгурчея[214]. Не исключено, что этот гарнизон, являвшийся гарантом безопасности русских в ханстве, все еще находился в Казани и был разгромлен восставшими и прибывшими на помощь казанцам 20 000 (данные Казанского летописца) ногайскими воинами.

Вскоре после антимосковского переворота в Казани в августе-сентябре 1505 г. Мухаммед-Эмин совершил поход на Нижний Новгород, в котором приняли участие и ногайцы. Осада города длилась три дня (по версии Казанского летописца — 30 дней, что маловероятно). Отступить пришлось из-за того, что в Муроме сосредотачивались русские рати, готовые в любой момент перекрыть все пути отхода казанцев и ногайцев и благодаря своему численному превосходству разгромить их. Кроме того, в результате гибели руководителя ногайского войска между союзниками возник конфликт; в конечном итоге ногайская конница покинула казанцев и по пути разорила множество селений — русских, горномарийских, чувашских, мордовских. Немалую роль сыграло и мужество защитников города, среди которых особенно выделились 300 выпущенных на свободу пленных литовских жолнеров, а также нижегородский наместник князь И.В. Хабар-Симский[215].

В апреле 1506 г. великий князь Василий III Иванович (1505–1533) организовал ответный поход на Казань, чтобы восстановить протекторат. Была применена новая тактика — на речных перевозах на Волге и Каме выставили русские сторожевые посты, которые должны были не допустить участия в обороне Казани ногайцев и воинов из Горной стороны. Однако казанцы смогли обойтись силами левобережья Волги; особенно заметную роль сыграли «черемисы-лучники».

С самого начала похода русские войска стали терпеть одну неудачу за другой. Судовая рать, прибывшая к стенам Казани первой еще 22 мая, попала в засаду и была почти полностью разгромлена. Весть об этом поражении достигла Василия III 9 июня, и он вскоре отдал распоряжение отправить дополнительные силы, а своему брату князю Дмитрию Ивановичу, руководившему осадой, запретил штурмовать город до прибытия подкрепления. 22 июня — с огромным опозданием, вызванным, скорее всего, ожесточенным сопротивлением населения Горной стороны — под Казанью появилась конная рать. В это время казанцы устроили ловушку для русских войск: они сделали вид, что открыли ярмарку на Арском поле, а сами стали ждать подходящего случая для нападения из засадных укрытий. 25 июня, вопреки поступившему приказу, русские атаковали ярмарку и при этом не стали преследовать притворно убегавших казанцев, а начали заниматься мародерством и пьянствовать («начаша без страха ясти и питии, и упиватися без ведания скверным ядением и питием варварьским»). В тот момент, когда захмелевшие русские воины совершенно потеряли контроль над собой и над ситуацией, на них со всех сторон нагрянули защитники Казани: 20-тысячная конница и 30 тысяч пеших лучников — «черемиса злыя». Сражение превратилось в резню; преследование остатков русских войск происходило вплоть до берегов Суры. По словам хроники Быховца, «мало велми москович назад вернулося, похибло их бесчислено»[216].

Поражение под Казанью, обострение отношений с Литвой, Польшей и Крымом вынудили Василия III пойти на мирные переговоры с Мухаммед-Эмином[217]. В свою очередь, казанское правительство не было заинтересовано в затягивании войны с сильным соседним государством и стремилось лишь к восстановлению независимости и суверенитета. Переговоры закончились в январе 1508 г. формальным признанием Мухаммед-Эмином своей вассальной зависимости от Василия III и соглашением о выдаче всех русских пленных, захваченных в ходе войны 1505–1507 гг.[218] Фактически Казань добилась признания своей независимости, с русским протекторатом было покончено; однако между обеими государствами установились в целом добрососедские отношения[219].

Правительство Василия III не отказалось от намерения подчинить Казанское ханство. Решительные действия в отношении этого государства не предпринимались до конца 1510-х годов в силу ухудшения отношений с Крымским ханством, стремившемся восстановить под своим верховенством былое могущество Золотой Орды, напряженной обстановки на западных рубежах, а также необходимости завершить процесс «собирания русских земель»[220]. И все же русскому правительству удалось восстановить протекторат над Казанью благодаря ловко проделанному дипломатическому трюку.

У смертельно больного Мухаммед-Эмина не было сыновей, а единственным представителем династии Улу-Мухаммеда, имевшим законное право на казанский престол, был находившийся в заточении в России Абдул-Летиф, который слыл сторонником укрепления связей Казани с Крымом. В ноябре 1517 г. Абдул-Летиф умер при загадочных обстоятельствах. Крымский хан Мухаммед-Гирей (1515–1523) настойчиво добивался возведения на казанский трон своего брата Сахиб-Гирея (как потомок Чингис-хана и Джучид, он тоже был легитимным наследником). Конечно, эта кандидатура не устраивала Москву, и когда в декабре 1518 г. Мухаммед-Эмин скончался, Василий III сумел навязать казанцам 13-летнего касимовского царевича, тоже Чингизида, но представителя враждебной Крыму астраханской династии хана Ахмата — Шах-Али (Шигалея). В апреле 1519 г. вместе с царем в Казань въехал русско-касимовский военный отряд во главе с послом, а фактически наместником Ф.И. Карповым. С независимостью Казани было покончено. Шах-Али с подачи того же Ф.И. Карпова начал физически устранять в Казани противников московского протектората. В результате весной 1521 г. вспыхнуло еще одно крупное антимосковское и антирусское восстание в Казанском ханстве, плодами которого воспользовались сторонники сближения с Крымом. Ханом был провозглашен Сахиб-Гирей. При этом Шах-Али вместе со своими женами и наложницами, русским послом и 300 касимовскими татарами свободно покинул страну, однако основная часть русского гарнизона была уничтожена[221].

С воцарением крымской династии Гиреев, правивших Казанским ханством с кратковременными перерывами почти вплоть до падения Казани, наступила принципиально новая стадия русско-казанских отношений. Вместо эпизодических вооруженных конфликтов (1438–1446, 1461–1462, 1467–1469, 1477–1478, 1482–1487, 1505–1507 гг.), перемежавшихся с относительно длительными периодами мирных и добрососедских контактов (25 лет войн против 68 лет мира с 1438 по 1520 гг. включительно), наступила полоса «вечного обоюдоострого подсиживания»[222]. В линии восточной политики Московского государства стали гораздо более отчетливо проявляться задачи оборонительного характера.

В свою очередь, Казанское ханство оказалось перед трагической для себя дилеммой. Местные правители должны были постоянно выбирать между независимостью, что означало сближение с Крымским ханством, Ногайской Ордой и другими политическими силами, выступавшими против России, следовательно, дальнейшую эскалацию конфликта, и состоянием мира и относительной политической стабильности, что, как правило, теперь возможно было лишь при условии подчинения Русскому государству. Иной вариант уже исключался. В правительственных кругах, в местной нетатарской социальной верхушке и в обществе в целом эта тупиковая ситуация воспринималась болезненно, что, в принципе, и привело к глубокому расколу, трагически сказавшемуся на судьбах всех народов Среднего Поволжья, в частности, и марийцев.

В действиях представителей различных групп марийского населения Казанского ханства накануне и в ходе присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству прослеживается влияние не только внешнеполитических факторов, но и экономического, социально-политического положения марийцев в составе ханства.