Присоединение Марийского края к Русскому государству

3.1. Территория и население Казанского ханства

В средние века обычно не существовало точно очерченных границ между государствами. Это касается и Казанского ханства с сопредельными странами. С запада и севера территория ханства примыкала к рубежам Русского государства, с востока — Ногайской Орды, с юга — Астраханского ханства и с юго-запада — Крымского ханства (см. Карту 1). Площадь территории Казанского государства составляла примерно 250 тыс. кв. км. Относительно устойчивой была граница между Казанским ханством и Русским государством по реке Суре; далее можно определить ее лишь условно по принципу уплаты населением ясака: от устья реки Суры через бассейн Ветлуги к Пижме, затем от устья Пижмы к Средней Каме, включая некоторые районы Приуралья, далее обратно к реке Волге по левобережью Камы, не вдаваясь глубоко в степь, вниз по Волге примерно до Самарской луки, наконец, к верховьям той же реки Суры[223].

Ханство разделялось на стороны: Горную (правобережье реки Волги восточнее реки Суры), Луговую (левобережье Волги к северу и северо-западу от Казани), Арскую (бассейн Казанки и примыкающие районы Средней Вятки), Побережную (левобережье Волги к югу и юго-востоку от Казани, Нижнее Прикамье). Марийцы проживали во всех четырех указанных административно-территориальных образованиях, но сплошной массой они населяли лишь Луговую сторону, которая была, в принципе, моноэтничной. И.П. Ермолаев убедительно доказал, что деления на дороги в Казанском ханстве не было, а как административно-географические понятия они сложились только после присоединения к Русскому государству; до этого они имели транспортно-географическое значение[224]. Казанский историк Р.Ф. Галлям (Галямов) считает, что «даруги в Казанском ханстве являлись податными округами (областями) государства; они формировались по направлениям основных сухопутных трактов (дорог) ханства»[225]. Стороны, в свою очередь, делились на улусы (волости) и сотни[226] и, вероятно, на прочие мелкие единицы, документально применительно к XV–XVI вв. не уловимые. Например, у марийцев это могли быть тиште, в значительной мере похожие на джиенные округа казанских татар[227]

Некоторая аморфность административно-территориального деления Казанского ханства, по-видимому, была обусловлена полиэтничностью этого государства.

Помимо булгаро-татарского населения (казанских татар) на территории ханства, согласно сведениям А.М. Курбского, проживали также марийцы («черемиса»), южные удмурты («вотяки», «ары»), чуваши, мордва (в основном эрзя), западные башкиры[228]. Марийцы в источниках XV–XVI вв. и в целом в Средние века были известны под названием «черемисы», этимология которого до сих пор не выяснена. В то же время под этим этнонимом в ряде случаев (особенно это характерно для Казанского летописца) могли скрываться не только марийцы, но и чуваши, южные удмурты[229]. Поэтому определить даже в примерных очертаниях территорию расселения марийцев в период существования Казанского ханства достаточно сложно.

Ряд достоверных источников XVI в. — свидетельства С. Герберштейна, духовные грамоты Ивана III и Ивана IV, Царственная книга — указывают на наличие марийцев в Окско-Сурском междуречье, то есть в районе Нижнего Новгорода, Мурома, Арзамаса, Курмыша, Алатыря[230]. Эти сведения подтверждаются фольклорным материалом, а также топонимикой данной территории[231]. Примечательно, что вплоть до недавнего времени среди местной мордвы, исповедовавшей языческую религию, широко было распространено личное имя Черемись[232].

Унженско-Ветлужское междуречье также было заселено марийцами; об этом говорят письменные источники, топонимика района, фольклорный материал[233]. Вероятно, здесь еще были и реликтовые группы мери[234]. И Окско-Сурское междуречье, и Унженско-Ветлужское активно колонизировались русским населением еще задолго до образования Казанского ханства.

Северный рубеж — это верховья Унжи, Ветлуги, бассейн Пижмы, Средняя Вятка[235]. Здесь марийцы контактировали с русскими, удмуртами, бесермянами и каринскими татарами.

Восточные пределы можно ограничить низовьями Вятки[236], но обособленно — «за 700 верст от Казани»[237] — в Приуралье уже существовала немногочисленная пока этническая группа восточных марийцев; летописцы зафиксировали ее в районе устья реки Белой еще в середине XV в.[238]

Видимо, марийцы совместно с булгаро-татарским населением проживали в верховьях рек Казанка и Меша, на Арской стороне[239]. Но, скорее всего, они составляли здесь меньшинство и к тому же, скорее всего, постепенно отатаривались.

По всей видимости, немалая часть марийского населения занимала территорию северной и западной части современной территории Чувашской Республики. В пользу этого говорят следующие факты:

1). Марийцы наравне с чувашами и татарами владели бобровыми гонами и бортными ухожаями в районе Свияжска еще в 1565–1567 гг.; в эти же годы на левом берегу Малого Цивиля были зафиксированы марийские («черемисские») деревни «именева Байсуповы» Чебоксарского уезда, четко и недвусмысленно разграниченные от чувашских и татарских[240].

2). К сожалению, не сохранились писцовые книги Чебоксарского уезда второй половины XVI в.; вместе с тем грамоты об охране земельных владений Нижегородского Благовещенского монастыря 1588, 1595–1596 гг. сообщают о козьмодемьянских, ядринских и чебоксарских черемисах, но ничего — о чувашах[241]; примечательно, что, согласно разрядной записи, в 1555 г. город Чебоксары был поставлен «для чебоксарския черемисы»[242].

3). В духовной грамоте Ивана IV от 1572 г. в число присурского нерусского населения (в районе Васильсурска, Курмыша и Алатыря) включены лишь мордва и черемисы, но здесь же чуваши, равно как и черемисы, названы жителями Горной стороны[243].

4). О черемисах (в том числе о «старожильцах») и отдельно о чувашах Цивильского, Чебоксарского и Козьмодемьянского уездов говорится в мировых записях о спорной земле от 1604 г. и в дозорной и отказной книге Цивильского уезда от 1621 г.[244]

5). Археологические, лингвистические и этнографические исследования показывают, что чуваши-виръялы и анатенчи, проживающие ныне на территории Северной и Западной Чувашии, в XVI в. и даже в начале XVII в. в плане духовной и материальной культуры были идентичны горным марийцам и сильно отличались от чуваш-анатри (южная и юго-восточная часть Чувашии)[245]. Один из путей ассимиляции горных марийцев чувашами в середине XIX в. довольно ярко продемонстрировал в своих этнографических записях С.М. Михайлов[246].

Исчезновение сплошного марийского населения в северной и западной части нынешней территории Чувашской Республики можно в некоторой степени объяснить разорительными войнами в XV–XVI вв., от которых Горная сторона пострадала больше, нежели Луговая (помимо вторжений русских войск, правобережье подвергалось и многочисленным набегам степных воинов)[247]. Это обстоятельство, видимо, вызвало отток части горных марийцев на Луговую сторону.

Следует также подчеркнуть, что чуваши, как потомки и преемники булгар, были на более высокой стадии общественного, хозяйственного и культурного развития, чем марийцы. Это было важным стимулирующим фактором ассимиляции правобережных марийцев.

Можно выдвинуть и следующую версию. В ходе подавления национально-освободительного движения в Среднем Поволжье во второй половине XVI в., а также ранее — в годы русско-казанского противостояния (в них марийцы принимали наиболее активное участие) — экзоэтноним «черемис» получил резко отрицательную окраску. Действительно, русские, причем даже образованнейшие люди своего времени, относились к черемисам как к опасным и неукротимым врагам. Можно здесь вспомнить Казанского летописца («паче их (татар. — С.С.) злейшую черемису поганую»)[248], А.М. Курбского («бо тот черемиский язык не мал есть и зело кровопийствен»)[249]. Наконец, русское народное творчество — пословицу «С одну сторону черемиса, а с другой берегися»[250]. Не исключено, что некоторые марийцы предпочитали слиться с иноязычной средой, ассимилироваться, стать чувашами, мордвой, татарами, русскими и т. д., чтобы не оказаться жертвой предвзятого к ним отношения.

Именно в свете этих доводов следует трактовать указанные В.Д. Димитриевым случаи, когда в ряде документов XVII в. одни и те же лица именуются и «черемисами», и «чувашами»[251], то есть в данном случае, скорее всего, мы имеем дело с переходным периодом, когда еще не завершилось формирование чувашей-виръял.

Марийцы в XV–XVI вв., по определению К.И. Козловой, были «этнолингвистической группировкой целого ряда автономных племенных объединений»[252]. С этим утверждением вполне согласуется дифференцирование разных групп «черемисы» автором «Казанской истории». Он отмечает, что есть «горная черемиса» (горные марийцы и чуваши) на правом берегу Волги, «черемиса кокшаская и ветлужская» (северо-западные мари) в бассейне Ветлуги и Б. и М. Кокшаг и «черемиса луговая» (луговые мари восточнее М. Кокшаги и южные удмурты)[253].

Исследования К.И. Козловой позволяют выделять более мелкие группы («земляческие объединения») внутри означенных выше этнокультурных общностей. Если современные горные марийцы относительно однообразны в плане их духовной и материальной культуры (но если учесть, что в XV–XVI вв. они расселялись на более обширном пространстве от Оки до Свияги, то можно предположить, что тогда правобережные мари не составляли такого этнокультурного единства, как сейчас), то остальное марийское население пестрее по своему составу. Среди северо-западных мари есть ветлужские, санчур-скояранские (бассейны рек Рутка, Б. Кокшага, Ярань) и медведевские (бассейн М. Кокшаги) марийцы, среди луговых — волжские (приказанские) и моркинско-сернурские (северо-восточная часть Республики Марий Эл), существовала также этническая группа вятских марийцев, сформировавшаяся в основном из переселенцев, но с преобладанием моркинско-сернурского элемента[254]. В свою очередь, по преданиям вятских марийцев известны небольшие земляческие группы вятскополянских (нижневятских), малмыжских, уржумских, шурминских, кукарских (пижанских) мари[255]. Восточные марийцы, согласно Г. А. Сепееву, тоже имели свои локальные варианты[256]. По мнению К.И. Козловой, в средние века различия между поземельно-родственными союзами были выражены сильнее, чем сейчас, и, несмотря на наличие централизующих факторов, развитию межгрупповых связей препятствовали политическая нестабильность в регионе, частые войны, низкая плотность населения[257].

Численность марийцев в XV–XVI вв. точному определению не поддается. А.Г. Бахтин на основе разрозненных сообщений Казанского летописца, А.М. Курбского и приблизительных подсчетов Г.Н. Айплатова и А.Г. Иванова применительно к XVII–XVIII вв. определил количество марийцев, живших в XVI в., в пределах от 70 до 120 тыс. человек[258]. В виду отсутствия иных сравнительно достоверных данных есть смысл согласиться с этими цифрами. Но, принимая в расчет довольно широкий ареал проживания марийцев в XV–XVI вв. и огромные людские потери, понесенные ими в течение всего XVI в., пожалуй, следует придерживаться максимума — 120 тыс.

Наибольшей плотностью населения отличалось правобережье Волги, затем — район восточнее М. Кокшаги, а наименьшей — область расселения северо-западных марийцев, особенно болотистые Волжско-Ветлужская низина и Марийская низменность (пространство между реками Линдой и Б. Кокшагой). По подсчетам А.Г. Иванова, в 1723 г. в первой области средняя плотность населения составляла 14 человек на 1 км², во второй — 2 человека, а в указанном болотистом районе — 1 человек[259]. Вероятно, за полтора-два столетия до этого времени ситуация была идентичной.

Слабые связи между поземельно-родственными союзами, незначительная численность населения при низкой его плотности создавали благоприятные условия для покорения марийцев более сплоченными и многолюдными соседними народами, сформировавшими свои государственные образования (хазары, булгары, славяно-русы, татары).

3.2. Социально-экономическое развитие марийцев в XV–XVI вв.

Волго-Камье, то есть территория Казанского ханства, в середине XVI в. считалось землей экономически развитой и богатой природными ресурсами. Современники не скрывали своих восторгов. Литовский дворянин на русской службе И.С. Пересветов называл Казанскую землю «подрайской», удивлялся, что «таковая землица не велика, но велми угодна»[260]. Еще более красноречивы слова автора «Казанской истории»: «Место пренарочито и красно велми, и скотопажитно, и пчелисто, и всецеми земными семяны родимо, и овощми преизобилно, и зверисто, и рыбно, и всякого угодья много, яко не мощно обрести другаго такова места во всей Руской нашей земли нигде же таковому подобно место красотою и крепостию и угодием человеческим, не вем же, аще есть будет в чюжих землях»[261]. Более сдержанный в своих эмоциях австрийский посол С. Герберштейн указывает, что казанские татары по сравнению с другими татарами «культурнее… так как они и возделывают поля, и живут в домах, и занимаются разнообразной торговлей, и редко воюют»[262].

Большинство исследователей сходится во мнении, что Казанское ханство было страной с развитыми земледельческими традициями (местами, особенно на юго-востоке и юге применялся трехпольный севооборот), с господствующим стойловым животноводством, развитым ремесленным (кузнечным, ювелирным, кожевенным, ткацким и т. д.) производством, с набиравшей ускоренные обороты в периоды относительной политической стабильности внутренней и внешней (особенно транзитной) торговлей. В целом хозяйство большей части местного населения было комплексным, существенную роль также играли охота, рыболовство и бортничество, носившие промысловый характер[263].

Комплексным было хозяйство и средневековых марийцев, но с региональными особенностями. Казанский летописец отмечает, что горные и луговые марийцы — «земляпашцы и трудницы», но ветлужские и кокшайские «ни сеют, ни орют»[264]. Вероятно, именно северо-западных марийцев имел в виду и польский профессор М. Меховский, который сообщает, что «за Московией на северо-востоке, на краю северной Азии… а именно Пермь, Башкирия, Черемиса, Югра и Корела… не пашут, не сеют, не имеют ни хлеба, ни денег, питаются лесным зверем»[265]. Однако нельзя сказать, что ветлужско-кокшайские марийцы, проживавшие в районе почти сплошных болотных и лесных массивов, местами — песчаных и супесчаных почв, совершенно не знали земледелия. К примеру, согласно Житию Макария Желтоводского и Унженского, русских первопустынников в устье Керженца снабжали хлебом именно окрестные марийцы, жившие в болотистой Волго-Ветлужской низине[266]. Сведения о наличии земледелия у верхневетлужских марийцев содержит Ветлужский летописец[267]. Доказательства развития земледельческих занятий у северо-западных мари имеются у археологов[268]. Возможно, марийцы в бассейнах Ветлуги, Б. и М. Кокшаг занимались подсечным земледелием. Основную же роль в их хозяйстве играли скотоводство, охота, рыболовство и бортничество[269].

Земледелие, как было указано выше, было сильнее развито у горных и луговых (восточнее М. Кокшаги) марийцев. Археологические данные (к примеру, использование жернова вместо зернотерки, находки сошников, фрагментов серпа) свидетельствуют о появлении плужного земледелия в Марийском крае приблизительно в XI–XII вв. Сеяли в основном просо, полбу, рожь, лен, коноплю[270]. Судя по этнографическим материалам, у марийцев до присоединения их к России были распространены однозубая соха с полицей («марла шога») и косуля («маска кутан»); использовались жердевые овины («марла авун»), вероятно, строили водяные мельницы («вуд вакш»)[271]. Есть мнение, что в XVI в. происходило становление трехпольной системы[272]. Возможно, и на Горной, и на Луговой стороне развивались овощеводство и примитивное садоводство[273].

Письменных свидетельств о значительном распространении и развитии скотоводства практически у всех групп средневекового марийского населения довольно много[274]; в силу отсутствия необходимых условий для табунного скотоводства преобладал стойловый способ содержания скота в сочетании со свободным выпасом. Согласно археологическим данным, марийцы разводили крупный и мелкий рогатый скот, лошадей, свиней, домашнюю птицу[275].

Марийский край до сих пор считается лесным. В средние века здесь водилось множество пушных зверей и дичи: бобры, куницы, белки, горностаи, соболя, рыси, зайцы, лисицы, волки, медведи, лоси, олени, тетерева, глухари, куропатки, дикие утки и гуси; многочисленные реки и озера изобиловали рыбой. Марийцы испокон веков поставляли драгоценные меха в Русь, Хазарию, Волжско-Камскую Болгарию, Золотую Орду, затем в Казань[276]. В условиях острого дефицита металлических монет беличьи и куньи шкурки и части тела употреблялись в качестве валюты в течение всего XVI в., причем не только в Среднем Поволжье, но и по всей России[277]. Арсенал охотничьих приспособлений был широк и разнообразен: стрелы с костяными наконечниками, сети-тенеты, сети-перевесы, петли-силки, ловушки-корзины, запруды-дворы и т. д.[278] К охоте, навыкам стрельбы из лука марийцев приучали с детства; марийские лучники считались мощной ударной силой в казанском войске[279].

Большое значение в хозяйстве марийцев имело бортевое пчеловодство. Еще в начале XII в. «черемиси… бортьничаху на князя великого Володимера»[280]. Возможно, уже тогда на бортных деревьях ставили знаки собственности — «тисте»[281]. Практиковалась купля-продажа бортных угодий (в документах эти угодья фиксировались под названием «знамена», что в переводе на марийский означает «тисте»). По версии А.Г. Бахтина, это была продажа не частной собственности на землю, а права «на определенную хозяйственную деятельность на конкретной территории»[282], иначе говоря, здесь речь идет о вотчинном праве на бортные угодья. Надо сказать, что вотчинное право как отдельных членов общин, так и целых общин распространялось также на охотничьи (особенно на бобровые гоны), рыболовные, сенокосные угодья и даже на пахотную землю[283]. В Казанском ханстве (равно как и в соседнем Русском государстве) частной собственности на землю не существовало; вся земля официально находилась в руках верховного собственника — хана.

Ремесленное производство было представлено кузнечным и ювелирным делом, деревообработкой, обработкой шкур и кожи, гончарством, ткачеством. Ремесленники в основном удовлетворяли потребности ближайшей округи, практически не ориентируясь на рынок. Особенностью развития местной металлургии было то, что оно базировалось на переработке привозных полуфабрикатов, различных заготовок; при этом ювелирное дело традиционно считалось женской специальностью[284].

А.И. Шадрин на основе тщательно проведенного им анализа металлургического производства у древних марийцев пришел к выводу, что местная железная руда из-за условий залегания и разработки требовала «отвлечения почти всех сил общины от других сезонных видов промысла с дальнейшей необходимостью специализации»[285]. Не исключено, что эту особенность марийцы учитывали, и в экономически наиболее развитых поземельно-родственных объединениях, по всей вероятности, стали создаваться специальные апшат-беляки. Апшат-беляки, возможно, появлялись именно с целью создания всех необходимых условий для развития кузнечного производства, ориентированного, в силу обстоятельств того времени, прежде всего, на военные нужды. Скорее всего, апшат-беляки создавались с санкции казанского правительства. Как известно, после присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству местная металлообработка была запрещена[286]. В результате этого апшат-беляки перестали выполнять свою прежнюю функцию центров кузнечного производства, что отразилось даже на топонимике (некоторые из них стали носить русское название Кузнецово, хотя население там было уже исключительно земледельческим)[287].

Сложным является вопрос о строительном деле марийцев. М. Меховский, С. Герберштейн, А. Дженкинсон отрицают наличие домов у «черемис»[288]. В первой половине XVII в. А. Олеарий уже сообщает, что «черемисы… живут по обе стороны Волги, большею частью без домов, в простых избах»[289]. Во второй половине XVII в., согласно Н. Витзену, «марийцы живут в домах и шатрах»[290]. Ситуацию отчасти проясняет А.М. Курбский, который наблюдал во время похода на Казань в 1552 г. в южной части Чувашского Поволжья: «…сел со живущими зело мало, понеже у них села при великих крепостях ставлены и незримы, аще и по близку ходящем»[291]. О наличии «крепей» и «острогов» уже на Луговой и Арской сторонах сообщает Казанский летописец[292]. В той же «Казанской истории» достаточно подробно описан процесс возведения «черемисой» крепостной стены из дерева, земли и частично из камня вокруг казанского посада[293]. Созвучную информацию, если верить русским летописям, дает и Шах-Али, который в беседе с Иваном IV говорил, что «Казанская земля в великих крепостех»[294]. Итак, есть все основания считать, что в условиях постоянной военной угрозы марийцы, как и другие народы, населявшие Казанское ханство, видимо, умели прекрасно маскировать свои поселения («илемы», «сурты»), строить фортификационные сооружения («крепи», «остроги», «засеки»), возводить жилища, трудноуловимые пока для археологов[295]. Очевидно, некоторые из острогов-«крепей» являлись административными и племенными центрами. Скорее всего, городов у марийцев не было; лишь отдельные укрепленные поселения, находившиеся на территории расселения марийцев, имели некоторые протогородские признаки (например, Важнангерское (Мало-Сундырское) городище)[296].

Марийцы, жившие преимущественно вблизи крупных рек — Волги, Камы, Вятки, Ветлуги и др. — хорошо знали судоходное дело, хотя С. Герберштейн отметил в этом отношении не их, а чувашей[297]. Однако позже, в XIX в. сами чуваши считали, «что из всех иноплеменников самые бойкие моряки — черемисы», а представители русской администрации, в свою очередь, признавали, что марийцы «приносят существенную пользу волжскому судоходству»[298]. Более того, известно, что еще в 1468 г. казанские воины, спасаясь от погони, устроенной русской судовой ратью Ивана Руна, пересели с коней на лодки, взятые у марийцев, проживавших близ устья реки Белой[299]. Казанский летописец при описании «Казанского взятия» упомянул о базировании вблизи осажденного города «ладейной черемисы»[300].

Историк и этнограф Г. А. Сепеев утверждает, что для передвижения по воде марийцы с глубокой древности использовали лодки различного типа — плоты, однодеревки, лодки с нашивными бортами, дощанки, лодки типа каноэ («тагына пуш»), катамараны («йыгыр пуш») и др. При этом он отмечает, что природные условия (густая сеть рек, труднопроходимая лесная и болотистая местность) диктовали первоочередное развитие именно речных, а не сухопутных путей[301].

Зимой для передвижения по глубокому снегу марийцы повсеместно использовали лыжи («рты»)[302].

Универсальным транспортным средством была лошадь. Судя по разведывательным данным русских послов о переговорах ногайцев с марийскими повстанцами в 1580 г., некоторая часть коней специально отводилась для участия в военных походах[303].

Хозяйство марийцев было приспособлено к природно-географическим условиям, отвечало требованиям своего времени. Вместе с тем марийцам было сложно конкурировать с соседними народами в производящих отраслях хозяйства и даже в некоторых отраслях присваивающих. Характер почв не содействовал успешному развитию земледелия у марийцев, причем не только у «аки диких» северо-западных (ветлужско-кокшайских), но и у большинства горных и луговых «земляпашцев и трудниц»; житницей Казанского ханства была населенная преимущественно татарами Арская сторона, что было отмечено еще князем А.М. Курбским[304]. Можно полностью согласиться с мнением ряда исследователей, что к земледельческому быту марийцы окончательно перешли лишь в XVII столетии[305]; именно тогда в марийских землях сложилась лесопольная (лядинная) система земледелия[306]. Марийцы издревле занимались животноводством, однако в этой сфере они, естественно, не могли сравниться со скотоводческими народами степных районов Казанского ханства и соседней Ногайской орды. Домашние ремесла марийцев (кузнечное и ювелирное дело, деревообработка, ткачество и т. д.) не могли сравниться с высокоразвитым ремесленным производством в Казани, мелких городках ханства (Арск, Чалым на р. Шумбут и др.), а также в русских городах «казанской украины» (Нижний Новгород, Хлынов, Муром, Балахна, Галич, Кострома, Устюг, Тотьма и др.). Схожая ситуация с рыболовством: этот промысел был более развит на Волге близ устья и ниже устья Камы[307]. Бортничество в одинаковой степени получило распространение у всех народов Среднего Поволжья — марийцев, удмуртов, мордвы, чувашей, татар, башкир[308]. Похоже, только промысловая охота на пушных зверей была той отраслью хозяйственной деятельности, в которой марийцы не знали себе равных, по крайней мере, в пределах Среднего Поволжья.

По всей видимости, марийцы не играли ключевой роли в экономической жизни Среднего Поволжья и относительно мало интересовали фискальные структуры Казанского ханства. Основная тяжесть налогового бремени, видимо, лежала на плечах непривилегированного населения Арской, Горной и Побережной сторон, пользовавшихся более благоприятными природно-географическими условиями для хозяйственного развития. Это прежде всего татары (кара халык, кешелэр), чуваши, восточная мордва, южные (арские) удмурты, а также те горные и луговые марийцы, которые жили по соседству с перечисленными народами.

Можно полагать, что в складывавшемся общественном разделении труда Казанского ханства черемисы занимали скорее не экономическую, а военную нишу. Это было обусловлено, с одной стороны, особенностями доклассовой стадии развития марийского общества (на этом этапе развития были и другие народы ханства — чуваши, удмурты, башкиры), с другой стороны, приграничным характером расселения марийцев.

3.3. Казанское феодальное государство и доклассовая социальная структура марийцев

Казанское ханство представляло собой один из вариантов восточной деспотии, в значительной мере оно унаследовало традиции государственного строя Золотой Орды. Во главе государства стоял хан (по-русски — «царь»). Его власть ограничивалась советом высшей знати — диваном. Члены этого совета носили звание «карачи». В придворную свиту хана входили также аталыки (регенты, воспитатели), имильдаши (молочные братья) и др., не менее серьезно влиявшие на принятие тех или иных государственных решений. Существовало общее собрание казанских светских и духовных феодалов — курултай («вся земля Казанская»). На нем решались наиболее важные вопросы из области внешней и внутренней политики. В ханстве функционировал разветвленный чиновнический аппарат в виде особой дворцововотчинной системы управления. В ней росла роль канцелярии, состоявшей из нескольких бахши, которых принято отождествлять с русскими дьяками и подьячими. Нет надежных сведений о наличии в Казанском ханстве письменных законов, похожих на русские Судебники. Вероятно, правовые взаимоотношения регулировались шариатом и нормами обычного права[309].

Исключительно все земли юридически считались собственностью хана, олицетворявшего собой государство. Объявив себя верховным собственником, хан требовал за пользование землей натуральную и денежную ренту-налог (ясак). За счет ренты-налога пополнялась ханская казна, содержался аппарат чиновников и т. д. У хана существовали и личные владения по типу дворцовой земли, доходы от которых уходили в пользу членов ханской семьи и двора[310].

В ханстве существовал институт условных пожалований — сойюргал, соответствовавший западноевропейскому лену. По определению Ш.Ф. Мухамедьярова, сойюргал был наследственным земельным пожалованием при условии несения лицом, его получившим, военной либо иной службы в пользу хана вместе с определенным числом всадников; при этом владелец сойюргала получал право судебно-административного и налогового иммунитета[311].

Помимо сойюргала был широко распространен и институт тар-ханства. Феодалы-тарханы кроме освобождения от государственных налогов, личной свободы от судебной ответственности обладал и некоторыми другими привилегиями. Званием и статусом тархана, как правило, жаловали за особые заслуги[312].

В сферу сойюргальных и тарханных пожалований был вовлечен многочисленный класс казанских феодалов. Его верхушку составляли эмиры, хакимы, беи; к средним феодалам относились мурзы и огланы (уланы); низший слой служилых людей составляли городовые («ички») и сельские («исьники») казаки[313]. Немалочисленным слоем внутри феодального класса было мусульманское духовенство, имевшее значительное влияние в ханстве; в его распоряжении тоже находились земельные владения (вакуфные земли)[314].

Основная часть населения ханства — земледельцы («игенчелэр»), ремесленники, торговцы, нетатарская часть казанских подданных, включая и основную часть местной знати — относились к категории податных людей, «черного народа» («кара халык»). В ханстве существовало более 20 разновидностей налогов и повинностей, среди которых главным был ясак — десятинная подать; ясаком иногда называли и всю совокупность натуральных и денежных податей. Помимо постоянных налоговых сборов практиковались и повинности временного характера — заготовка леса, общественные строительные работы, постойная повинность, поддержание в надлежащем состоянии путей сообщения (мостов и дорог) и др. Боеспособная мужская часть податного населения вносила и «налог кровью», то есть должна была участвовать в войнах в составе ополчения. Поэтому кара халык принято рассматривать в качестве полуслужилого сословия[315].

В Казанском ханстве выделялась и социальная группа лично зависимых людей — коллар (рабы) и чура (представители этой особой формы рабства, судя по всему, находились в менее сильной зависимости, нежели коллар, однако их статус не совсем ясен). Рабами в основном становились русские полоняники. Те пленные, которые принимали ислам, оставались на территории ханства и переводились в положение зависимых крестьян либо ремесленников, им разрешалось заводить собственное хозяйство, дом, семью, но они были обязаны всецело подчиняться своим владельцам — татарским феодалам, представителям местной нетатарской знати и других слоев населения ханства. Тем не менее, рабский труд в Казанском ханстве не играл ведущей роли. Основная часть полоняников, как правило, экспортировалась в другие страны[316].

В целом, по оценке А. Каппелера, Казанское ханство не сильно отличалось от Московского государства по своему хозяйственному укладу, социально-политическому устройству и уровню экономического и культурного развития, однако оно значительно уступало по размеру территории, по величине природных, людских и экономических ресурсов и было менее гомогенно в этническом и политическом отношении[317].

Марийцы — знать и рядовые общинники — как и другие нетатарские народы Казанского ханства, хотя и входили в категорию зависимого населения, но фактически являлись лично свободными людьми.

Согласно выводам К.И. Козловой, в XVI в. у марийцев преобладали дружинные, военно-демократические порядки[318], то есть они находились на стадии становления своей государственности. Появлению и развитию собственных государственных структур мешала зависимость от ханской администрации.

Социальный строй средневекового марийского общества отражен в письменных источниках довольно слабо, поэтому для его схематической реконструкции приходится обращаться к малоинформативным и нередко противоречивым данным из сферы археологии, лингвистики, фольклора и этнографии, а также к требующим осторожного к себе обращения методам исследования, в особенности, ретроспективному и сравнительно — историческому.

Основной ячейкой марийского общества была семья («еш»); скорее всего, наибольшее распространение имели «большие семьи», состоявшие, как правило, из 3–4 поколений близких родственников по мужской линии. Имущественное расслоение между патриархальными семьями четко вырисовывалось еще в IX–XI вв. Процветал парцеллярный труд, который в основном распространялся на неземледельческие занятия (скотоводство, пушной промысел, металлургия, кузнечество, ювелирное дело). Между соседними семейными коллективами существовали тесные связи, в первую очередь, хозяйственные, но не всегда кровнородственные. Хозяйственные связи выражались в разного рода взаимных «помочах» («вума», «мума»), то есть обязательной родственной безвозмездной взаимопомощи. В целом марийцы в XV–XVI вв. переживали своеобразный период протофеодальных отношений, когда, с одной стороны, происходило выделение в рамках поземельно-родственного союза (соседской общины) индивидуально-семейной собственности, а с другой, классовая структура общества не обрела своих четких очертаний[319].

Марийские патриархальные семьи, по всей видимости, объединялись в патронимические группы (насыл, тукым, урлык; по версии B. Н. Петрова — урматы и вуртеки), а те — в более крупные поземельные союзы — тиште. Их единство основывалось на принципе соседства, на совместном культе, и в меньшей степени — на хозяйственных связях, а тем более — на кровнородственных. Тиште являлись, кроме всего прочего, союзами военной взаимопомощи[320]. Возможно, тиште были территориально совместимы с сотнями и улусами периода Казанского ханства. Во всяком случае, навязанная извне в результате установления монголо-татарского господства сотенная и улусная система администрирования, как принято считать, не вступила в противоречие с традиционной территориальной организацией марийцев[321].

Сотнями, улусами, пятидесятками и десятками руководили сотники («шудовуй»), пятидесятники («витлевуй»), десятники («лувуй»). Они в XV–XVI вв., скорее всего, не успели порвать с народоправством, и, по определению К.И. Козловой, «это были или обычные старшины поземельных союзов, или военные предводители более крупных объединений типа племенных»[322]. Возможно, представители верхушки марийской знати продолжали называться по древней традиции «кугыза», «кугуз» («великий хозяин»), «он» («вождь», «князь», «владыка»). В общественной жизни марийцев большую роль играли и старейшины («кугурак»). Например, даже ставленник Тохтамыша Кельдибек не мог стать ветлужским кугузом без согласия на то местных старейшин[323]. Марийские старейшины в качестве особой социальной группы упоминаются и в «Казанской истории»[324].

В ряде современных работ встречается никогда не бытовавший среди марийской знати титул «лужавуй»[325]. Это название, по всей видимости, впервые было использовано марийским просветителем И.Я. Моляровым в 60–70-е гг. XIX в.[326] На самом же деле, судя по рукописным марийско-русским словарям XVIII в., сотников называли «лужа», а не «лужавуй»[327].

По отношению к Казанскому ханству представители марийской знати были мелкими служилыми вассалами. Они участвовали в присвоении прибавочного продукта у менее родовитых соплеменников, получая часть ясака за услуги татарским сюзеренам. Одновременно марийская знать, вставая под руку казанских правителей, постепенно утверждала собственную деспотическую власть над рядовыми соплеменниками[328]. Еще одним важным источником усиления власти и богатства знати были грабительские набеги и связанная с ними работорговля.

Власть наиболее влиятельных вождей все более приобретала наследственный характер, а древний институт выборности изживался. Это видно на примере сотника Мамич-Бердея и его детей: последние выступают в течение ряда лет преемниками своего отца в руководстве некоторой частью марийцев Луговой стороны[329]. Русские летописи также сообщают о горномарийском знатном человеке Тугае и «Тугаевых детях», руководивших одним из повстанческих отрядов в начале Черемисской войны 1552–1557 гг.[330] Аналогичный пример — известные по преданиям князь Болтуш и возглавивший после его гибели малмыжских марийцев его брат Токтауш; согласно фольклорным историческим повествованиям, Малмыжской землей руководили только представители рода Болтуша[331]. Кроме того, название подконтрольных Токтаушу владений («Таушев сбор») наводит на мысль о том, что эпический Токтауш (Тауш) — это упоминаемый в писцовой книге Казанского уезда 1602–1603 годов «Малмыжской волости сотник Тууш Балаксин»[332].

Представители марийской знати жили в небольших крепостях («крепях» и «острогах»), которые служили и административными центрами подконтрольной им территории[333] — сотен, пятидесятен, улусов (волостей), беляков. Некоторые марийские «князья» имели свою дружину[334]. Очевидно, эти дружины носили характер патриархальной личной службы, формируясь на основе добровольной верности предводителю.

Среди представителей марийской знати можно особо выделить нередко упоминаемых на страницах русских летописей «богатырей» (батыров, патыров)[335]. В преданиях и легендах батыры выступают по отношению к местному тюркскому населению как чужеродные и становятся они военачальниками, завоевав особое доверие ханов[336]. В Ногайской Орде батыры занимались боевой подготовкой воинов, осуществляли руководство военными отрядами и находились в непосредственном подчинении предводителя улуса — мурзы[337]. В Казанском ханстве богатыри тоже возглавляли военные отряды. В условиях Казанского ханства именно марийские витязи могли быть основным источником пополнения этой категории военной знати. Вероятно, их следует отождествлять с упоминаемыми в «Казанской истории» «воеводами черемисскими»[338].

В средневековом марийском обществе была велика роль жрецов. По версии Н.С. Попова, как особый социальный слой, они стали выделяться уже на рубеже I и II тысячелетий н. э. и носили названия «йуктышо», «арвуй», «онаенг», «карт кугыза»[339]. В середине II тысячелетия н. э. усилилось влияние ислама, официальной религии Казанского ханства. Очевидно, именно складывавшийся языческо-мусульманский синкретизм марийцев дал повод С. Герберштейну заключить, что «народ, зовущийся черемисами… следует не христианской, а магометанской вере»[340].

В марийском историческом фольклоре сохранились туманные сведения о древнем социальном строе. Особый интерес вызывают предания средневятских марийцев о Шуран (Тукан) Шуре и Курык Кугу Енге. Можно обнаружить многие признаки военно-демократической организации. Во главе союза племен стоит предводитель («он-тора») в лице самого Шуран (Тукан) Шура. Его власть ограничивается советом старейшин («он кангаш»), куда якобы входили Петеган, Штрек, Олдыган, Чумбулат, Долгоза, Мамаш и ряд других мелких вождей («изи он»). В «пророке» Кукарке или Курык Кугу Енге, жившем отдельно от всех остальных «на горе» (в крепости) в устье Пижмы, имевшем собственных сторожей — «савушей» (дружинников), владевшем несметными богатствами, заставившем соседнее русское население уважать и бояться его (это повлекло за собой появление у православных русских, проживавших в Кукарке (ныне город Советск Кировской области), культа «Ивана-Воина»), можно видеть влиятельного военного вождя. Любопытно, что марийский языческий праздник «Шорык йол» в этих преданиях превращен в некое подобие древнерусского полюдья: Тукан Шур якобы в сопровождении своей дружины («савушей») объезжал свои владения, собирая дань мехами и медом, творя свой жестокий суд, руководя молениями и пользуясь правом первой брачной ночи[341].

По всей видимости, предания о Шуран (Тукан) Шуре и Курык Кугу Енге, несмотря на фантастичность некоторых сюжетов, не лишены хотя бы доли правды и, можно сказать, иллюстрирует соответствующие выводы видного этнолога К.И. Козловой.

Основная часть марийского населения была представлена лично свободными общинниками, объединенными в патриархальные сельские, или соседские общины. В «Казанской истории» «черемиса» названа «чернью»[342], причем, похоже, к «черни» в этом источнике отнесена и местная знать. По отношению к Казанскому ханству марийские общинники выступали в качестве зависимого населения, выплачивая ему феодальную ренту-налог ясак, а также другие натуральные и денежные подати, оброки, пошлины, разовые поборы, неся некоторые повинности (строительную, постойную, подводную, воинскую и ряд других). Имущественное неравенство между общинниками достаточно четко начало проявляться еще в домонгольскую эпоху[343]. Соответственно, стали выделяться отдельные знатные люди и целые семьи, но, как утверждает К.И. Козлова, «не располагая правом монопольного распоряжения (вплоть до превращения его в монопольную собственность) на землю или особой властью над личностью общинников, они не могли стать феодалами»[344].

Имущественное расслоение рядовых общинников, хозяйственная деятельность которых затруднялась недостаточно благоприятными природными условиями и невысоким уровнем развития производительных сил, приводила к тому, что многие в поисках средств для удовлетворения своих материальных потребностей начинали все большей мере обращаться за пределы своей общины, иначе говоря, участвовать в набеговой экспансии в составе ополчения. В связи с этим возникала солидарность знати и рядовых общинников, поэтому власть марийских предводителей наряду с интересами знати все еще продолжала отражать и общеплеменные интересы. Единение верхов и низов марийского общества сохранялось и, вероятно, даже усиливалось в период оборонительных войн и повстанческих движений. Зарождавшийся антагонизм между знатными и незнатными марийцами притуплялся и тем обстоятельством, что и к тем, и другим татарская феодальная аристократия относилась в целом как к подчиненному населению, иначе говоря, как к «черни»[345].

В средневековом марийском обществе существовали и лично зависимые люди. В основном это были рабы (кул), и главным источником пополнения этого слоя населения были пленные, добытые в многочисленных набегах на русские, мордовские, касимовские, удмуртские, каринские и пермяцкие земли Московского государства. Автор «Казанской истории» указывает, что «православнии же крестьяне по вся дни татары и черемисою в плен ведоми суть»[346]. Впечатляет число русских полоняников, освобожденных в 1551–1552 гг. перед взятием Казани — 60 тысяч[347]. Нельзя думать, что рабы принадлежали только татарам. Рабский труд применялся и в хозяйстве некоторых марийцев — представителей знати и зажиточных общинников. Об этом с уверенностью можно говорить уже исходя из того, что рабовладение является универсальной чертой периода перехода от первобытности к любому классовому обществу[348]. Более того, в «Казанской истории» указывается, что войска князя А.Б. Горбатого, совершившие в сентябре 1552 г. перед взятием столицы ханства 10-дневный поход на «землю Казанскую», освободили немало русских полоняников: «Рускаго плена множество приведе; инии же собою бегаху изо всех казанских улусов в станы руския»[349]. Даже после присоединения к Русскому государству (во второй половине XVI — начале XVII вв.) марийцы продолжали держать у себя русских пленников[350].

Вместе с тем рабовладение у марийцев не получило и не могло получить массового распространения. Рабство не стало системой хозяйства, и оно носило патриархальный характер, что было связано с низким уровнем производительных сил, медленным процессом становления классового строя, значительной прочностью общинных порядков. Следует также указать на относительно легкие возможности бегства в условиях преобладающего лесного ландшафта и близости к границам Русского государства, на опасность повышенной концентрации рабов при невысокой плотности населения. Этими же факторами объясняется то, что торговля рабами намного превосходила использование их в качестве рабочей силы. Черемисы и особенно казанские татары наладили массовую поставку рабов в Среднюю и Переднюю Азию, на Кавказ, где рабовладение было развито намного сильнее[351].

В условиях достаточно оживленной торговли в Волго-Камье, коммутации налогов и дальнейшего развития имущественной дифференциации среди марийских общинников некоторое распространение получило и кабальное рабство, которое, впрочем, тоже является типичным явлением доклассового переходного общества. Еще в первой половине XIV в., как сообщает арабский автор Эль-Омари, в Золотой Орде «обитатели западной части Севера», в том числе, видимо, и марийцы, продавали своих детей. «Во время голода и засухи они продают своих сыновей. При избытке же они охотно продают своих дочерей, но не сыновей, детей же мужского пола они продают не иначе, как в крайности»[352]. К сожалению, письменных свидетельств о кабально-зависимых марийцах XV–XVI вв. нет. Однако это можно доказать косвенно на материалах последующих столетий.

Известно, что кабальных рабов в Среднем Поволжье называли «туснак»[353]. Как правило, туснаки были обязаны отрабатывать в течение нескольких лет взятый долг, переехав со всей своей семьей в дом заимодателя; практиковалась и индивидуальная кабальная зависимость. Возможно, к той или иной разновидности тусначества относились известные по писцовой книге города Казани 1646 г. «черемисские наймиты» и «купленные черемисины», работавшие на русских посадских людей[354]. Очевидно, кабально-зависимым человеком был и упоминаемый Адамом Олеарием мариец, живший «в доме своего хозяина»[355]. О туснаках-марийцах в Башкирии хорошо известно по документам XVIII в.[356] Собственно, и в самом Марийском крае XVIII в. в хозяйстве некоторых зажиточных марийцев использовался труд кабальных людей, причем в начале века отдача в заклад должника носила более долгосрочный характер, чем в конце столетия[357]. Учитывая эту тенденцию, можно полагать, что ранее, до XVIII в. кабальное рабство в некоторых случаях было пожизненным. В целом кабальный труд, как и труд полоняников, в хозяйстве марийцев по своему удельному весу был незначителен.

Таким образом, хотя мы и обнаруживаем три социальных слоя марийского населения Казанского ханства — знать, рядовых общинников, лично зависимых людей, тем не менее нет достаточных оснований говорить о феодальном или рабовладельческом характере средневекового марийского общества. Марийцы находились на той стадии развития общества, когда возникает и закрепляется выраженная социальная стратификация, но при этом нет еще четкого деления на классы.

3.4. Вооружение и внешний вид марийских воинов

Имеющиеся письменные источники, в подробности описывающие развитие военно-политического противостояния, дают лишь фрагментарную и скудную информацию о внешнем виде и вооружении марийских воинов. Как следствие, художники, писатели, драматурги, хореографы и другие деятели искусства, а также учителя, краеведы, реконструкторы, музеологи, которые стремятся воссоздать образ марийского воина XV–XVI вв., вынуждены в большей степени обращаться к своему творческому воображению, нежели к фактам. В свою очередь, в рамках научных исследований к вопросу о вооружении и доспехах марийских воинов обращались только А.Г. Бахтин[358] и Т.Б. Никитина[359], а внешний вид (одежда, прическа и т. п.) не затрагивался вовсе.

Многочисленные источники — письменные и вещественные — указывают на то, что самым распространенным оружием марийцев XVI в. были луки и стрелы. Археологами найдено 58 экземпляров наконечников ромбовидных черешковых стрел в марийских могильниках XVI–XVII вв., а также небольшие фрагменты дерева и ткани от колчанов[360]. С. Герберштейн сообщает, что марийцы — «весьма опытные лучники, причем лука никогда не выпускают из рук; они находят в нем такое удовольствие, что даже не дают есть сыновьям, если те предварительно не пронзят стрелой намеченную цель»[361]. Ежеминутная опасность нападения неприятеля или диких зверей, ожидание вступления в военный поход по первому зову предводителя, занятие разбоем, охота как ведущий промысел и многие другие факторы обусловили традицию постоянного ношения марийскими мужчинами этого метательного оружия в XV–XVI в. Луки, судя по имеющимся миниатюрам, были преимущественно сложносоставными, «монгольского» типа; такие были широко распространенными по всей Евразии с XIII в.[362] Cложносоставные луки состояли из деревянной основы — кибити, выполнявшей роль рычага для многократного увеличения мускульной энергии стрелка и тетивы — несущей части лука, придававшей ускорение стреле; кибить, в свою очередь состояла из середины (рукояти) — места хвата рукой и концов, на которых крепилась тетива, и соединяющих их между собой изогнутых, гибких плеч (рогов); тетива для луков свивались из конского волоса, шелковых нитей, сыромятной кожи или сухожилий животных[363]. Всадники лук носили в саадаке — специальном кожаном чехле.

Еще одним оружием для постоянного ношения были ножи. Они найдены практически во всех марийских захоронениях XVI–XVII вв., причем как мужских, так и женских (всего 344 экз.)[364]. Это было универсальное оружие, незаменимое в походе и в повседневной жизни.

Также частой находкой археологов являются топоры — универсальное орудие труда и эффективное оружие ближнего боя, не требовавшее особых навыков и длительного обучения. В XV–XVI вв. марийские топоры были лопастными с треугольной щековицей, уплощенным обухом и ассиметричным опущенным лезвием (найдено 36 экз.)[365].

В тесных рукопашных схватках марийские воины иногда применяли булаву — ударное оружие в виде металлического навершия с отверстием для насаживания на рукоятку. Единственная марийская булава эпохи позднего средневековья найдена на территории Важнангерского (Мало-Сундырского) городища «Аламнер»[366].

Многие марийские воины были вооружены копьями. Пока не найдено ни одного наконечника копья в марийских древностях позднее XIII в., но это не значит, что они вышли из употребления. Использование марийцами копий зафиксировано в миниатюрах «Казанской истории»[367], в текстах летописей[368], в фольклоре[369].

Выход из употребления марийцами мечей в XI в.[370] объясняется, с одной стороны, распространением в Среднем Поволжье другой разновидности рубяще-колющего оружия — сабли, с другой стороны, тем, что тогда новыми соседями марийцев стали более многочисленные, лучше вооруженные и организованные народы (славяно-русы, булгары), с которыми было сложно тягаться в открытом бою. Примечательно, что у булгар мечи появились в Х в. — именно тогда, когда, согласно археологическим данным, марийцы перестали их использовать[371]. Свидетельств применения марийскими воинами сабель немного. К ним можно отнести саблю из Юмского могильника IX–XI вв.[372] и найденный в марийском могильнике XVI–XVIII вв. серебряный перстень с янтарной печаткой, на которой изображены два воина с саблями[373]. Тем не менее, известно, что на территории Казанского ханства сабля была привычным оружием. Судя по имеющимся музейным экспонатам (фонды Национального музея Республики Татарстан), сабли обычно имели длину лезвия около 1 метра, на лезвии имелась выемка — дол, а клинок заканчивался обоюдоострым расширением — елманью; в отличие от более ранних клинков, сабли XVI в. часто имели большую ширину и кривизну клинка[374]. Сабля, являясь оружием дорогостоящим и вместе с тем требующим специальной фехтовальной подготовки, в большинстве своем она была характерна для военного снаряжения марийской знати — сотников и патыров («воевод черемисских»).

Нет никаких сомнений в том, что марийцы использовали ручное огнестрельное оружие — пищали, как правило, трофейные, добытые у русских стрельцов. Первые образцы русского огнестрельного оружия попадали в руки марийских воинов еще в XV в., а затем на всем протяжении XVI в. в результате многочисленных вооруженных столкновений. Нередко марийцы пищали и боеприпасы к ним покупали у русских торговцев, о чем свидетельствует хорошо известная уставная грамота 1633 г., запрещающая продажу татарам и черемисам «заповедных товаров: меди и железа, и олова, и свинцу, и зелья пушечново и писщальново, и серы горячее»[375]. То, что марийцы были хорошо знакомы с этим огнестрельным оружием, подтверждается лингвистически — в марийском языке ружье, винтовка до сих пор называется «пычал, пичал».

Доспехи пешие марийские воины-лучники не носили, об этом свидетельствуют миниатюры «Казанской истории»[376]. В принципе, доспехи могли только сковывать их движение, лишая возможности эффективно использовать излюбленную тактику марийской пехоты — быстрые неожиданные нападения, столь же стремительное отступление, организация засад и прочих военных хитростей из арсенала партизанской войны. Самое большее, что они могли себе позволить, — это легкие плетеные и деревянные щиты во время осады или защиты крепостей.

Марийская конница, безусловно, обладала защитным вооружением. Как правило, это были доспехи, либо снятые с убитых и полоненных русских воинов, либо подаренные русской царской администрацией. Достаточно вспомнить дары горным марийцам в период их присоединения к Русскому государству: «…а всех государь пожаловал доспехи и конми и денгами»[377]. Аналогичные щедрые царские подарки луговым марийцам посыпались уже в период черемисских войн. Английский торговец и дипломат Джильс Флетчер, побывавший в России в 1580-е гг., указывает, что русский царь покупает у черемис мир, платя «начальникам их племен ежегодную дань русскими произведениями, за что они с своей стороны обязаны служить царю в предпринимаемы войнах на некоторых известных условиях»[378]. Таким образом, марийская знать и часть марийских всадников во второй половине XVI в. носили практически те же доспехи, что и поместная русская конница. Вероятно, часть доспехов (например, шлемы, кольчуги) изготавливали и марийские кузнецы. По крайней мере, в древности они умели делать защитное вооружение. Подтверждением этому являются марийская подвеска X–XII вв. с изображением всадника в сфероконическом шлеме[379], а также кольчуга в марийском погребении VIII–X вв.[380] и фрагмент кольчуги, найденный на территории Важнангерского (Мало-Сундырского) городища «Аламнер»[381].

Самое раннее описание внешнего вида марийских мужчин принадлежит знаменитому ученому и дипломату Адаму Олеарию: «Мужчины ходят в длинных холщовых кафтанах, под которыми носят брюки; головы они стригут наголо (выделено нами. — С.С.). Парни, неженатые еще, дают вверху у темени расти длинной косе (выделено нами. — С.С.), которую они иногда завязывают в узел (выделено нами. — С.С.); иногда же дают ей свисать наподобие женской косы (выделено нами. — С.С.). Мы многих из них встречали не только здесь (в районе устья Ветлуги. — С.С.), но и в Казани»[382]. А. Олеарий был в Марийском крае в 1630-е гг., и можно с полной уверенностью утверждать, что традиционные прически юношей и мужчин по сравнению с XVI в. не изменились, а описанная им одежда была типичной для марийцев вплоть до начала ХХ в. Более того, в миниатюрах «Казанской истории» начала XVII в. все марийцы, в отличие от «лохматых» русских ратников, тоже изображены со стрижкой «под ноль»[383]. Этот тюркский обычай марийцы переняли, видимо, еще в период Золотой Орды. Прядь волос на макушке назывался по-разному: чаще «какул», иногда «айдар», «урай», «чупай», «чуп» и др. Со времен Чингиз-хана обычай завязывать какул в узел или плести из него косу обозначал зависимое положение[384]. Очевидно, какул марийцам срезали в рамках свадебного обряда.

3.5. Особенности положения северо-западных, луговых и горных марийцев в составе Казанского ханства

Как полагают К.И. Козлова и А.Г. Бахтин, северо-западные марийцы были слабо втянуты в орбиту ханской власти из-за удаленности от центра и из-за относительно низкого хозяйственного развития; в то же время казанское правительство, опасаясь русских воинских походов с севера (с Вятки) и северо-запада (со стороны Галича и Устюга), стремились к союзническим отношениям с ветлужскими, кокшайскими, пижанскими, яранскими марийскими предводителями, также видевшими выгоду в поддержке захватнических действий татар по отношению к окраинным русским землям[385]. Есть основания полагать (сведения о Ветлужском кугузстве, предания шурминских марийцев), что местным марийским племенам удалось создать собственные протогосударственные образования (союзы племен), руководимые кугузами, онами, кугураками, власть которых держалась преимущественно на их авторитете. Вероятно, вождей окружали дружины, но последние, скорее всего, сохраняли патриархальные черты семейной и личной службы.

Видимо, марийцы, проживавшие в буферных зонах на севере (Пижма и Средняя Вятка) и на северо-западе (Ветлуга и Б. Кокшага) Казанского ханства, с соседним русским населением поддерживали контакты неоднозначного характера. Митрополит Иона в 1452 г. укорял вятчан, что те нападают на русские города и селения, «с поганьством съединяющесь»[386]. Кроме того, «Повесть о стране Вятской» свидетельствует о неоднозначном характере взаимоотношений между русскими и марийцами на Средней Вятке: с одной стороны, марийцы «с Пижмы реки» часто совершают набеги на «волости Котелнича города», с другой стороны, в 1542 г. вятчане полностью уничтожили татарский отряд на реке Моломе, но не тронули сопровождавшую его группу марийских воинов, ушедшую затем «на Пижму реку»[387]. Удивляет и абсолютная безнаказанность марийских «разбойников» в лесах между Галичем и Вяткой в I четверти XVI в.[388], а также то, что на северо-западных марийцев не снаряжались карательные экспедиции после 1467/68 гг. вплоть до Черемисской войны 1552–1557 гг. На Средней Ветлуге в 30–50-е гг. XVI в. — в период наибольшего обострения казанско-московских отношений — вполне благополучно функционировал Варнавинский мужской монастырь, владевший расположенными поблизости семью русскими починками[389].

Марийцы, жившие в относительной близости от столицы ханства, находились в более сильной зависимости от центра. Местная сотенная знать по своему происхождению не могла сильно отличаться от кугузов и онов буферных протогосударственных образований, но в то же время сотники выступали уже в качестве мелких служилых вассалов хана, и процесс их феодализации шел гораздо быстрее.

Марийская феодализирующаяся знать, вероятно, появилась в результате татаро-марийского симбиоза. Другим проявлением этого симбиоза, видимо, являются марийские беляки, возникшие, скорее всего, благодаря взаимодействию и взаимопроникновению двух начал: 1) выделение индивидуально-семейной собственности из недр марийской поземельно-родственной общины в результате углубления имущественной дифференциации (этот момент сближает марийские беляки с удмуртскими «болак»)[390]; 2) проникновение татарской (казанской и крымской) военно-ленной системы в марийскую среду по типу мордовских беляков[391]. К вопросу о марийских беляках в разные годы обращались такие исследователи, как И.Н. Смирнов, М.Г. Худяков, Ш.Ф. Мухамедьяров, К.И. Козлова, К.Н. Сануков[392]. Вслед за Ш.Ф. Мухамедьяровым можно в большей степени отождествлять марийские беляки с мордовскими, а не с удмуртскими, ибо нет каких-либо сведений о существовании в прошлом у марийцев «бцлячных полей», и выводить термин и довольно часто встречающийся в Марийском крае топоформант — беляк из татарского слова буляк — «пожаловать»[393]. Не исключено, что какое-то отношение к марийским белякам имеют и крымские бейлики (beilic — «имущество») — уделы знатных феодальных родов[394]. Скорее всего, марийские беляки, подобно мордовским, были административно-податными округами, даваемыми казанскими ханами в награду за службу с правом взимания ясака с земельных и различных промысловых угодий, находившихся в коллективном пользовании марийского населения.

К сожалению, в виду отсутствия соответствующих письменных источников и ликвидации белячных округов вскоре после присоединения Марийского края к России выявить особенности марийских беляков практически невозможно. Однако некоторые дополнительные сведения можно получить, обратив внимание на топонимику (см. Карту 2).

Беря за основу названия селений, бытовавших в XVIII–XX вв. и частично в XVI–XVII вв., было бы логично выделить пять областей на территории Марийского края, где встречается топоформант — беляк:

1) горномарийская (Апшат-Беляк в составе бывшей Аказиной сотни)[395]; 2) чемуршинская (Иван-Беляк или Юм-Беляк в составе Чемуршинской волости близ устья Б. Кокшаги)[396]; 3) илетьская (Кере-Беляк, Янаш-Беляк, Апшат-Беляк, Азяк-Беляк, Параж-Беляк, Лебляк, Исменец (Эсмек) — Беляк, Кесе-Беляк, Арзе-Беляк — все в бассейне реки Илеть)[397]; 4) кокшайская (Апшат-Беляк, Шой-Булак (в ряде документов значится как Шой-Беляк), Луж-Беляк, Сало-Беляк (возможно, это летописный Василуков Беляк) — в бассейне М. Кокшаги выше устья Ошлы вплоть до верховьев реки Ярани)[398]; 5) немдинская (Токтай-Беляк, Торай-Беляк, Руж-Беляк (на реке Лаж и на реке Немде), Ядык-Беляк, Шуй-Беляк, Кандаш-Беляк, Одо (Воду) — Беляк — в бассейнах рек Ляж и Немда в пределах северо-восточной части Республики Марий Эл)[399]. В других местах проживания марийцев следов существования беляков не обнаружено.

Как видно, основная часть белячных владений приходилась на Луговую сторону, причем на ту часть, которую охарактеризовал Казанский летописец следующими словами: «… и вся те луги, земляпашцы и трудницы и злолютыя ратники»[400]. Среди марийских беляков встречается не присущее мордовским белякам название апшат — «кузнец». О предполагаемой специфике апшат-беляков говорилось выше. Наконец, поразительно и непонятно, почему марийские беляки сохранились в виде топоформантов, оставили заметный след в топонимике, а мордовские и удмуртские — нет? И это при том, что сами марийцы уже в XIX в. не понимали значения слова «беляк» и давали неубедительные и разные ответы на вопросы о его происхождении[401].

По всей видимости, марийские беляки имели свою особую, но трудноуловимую для исследователей специфику. Скорее всего, беляки, равно как и верстание местной социальной верхушки в феодальную иерархию Казанского ханства, свидетельствуют о сложном татаро-марийском синтезе, в рамках решения задач, которые были связаны с укреплением всесторонних контактов, налаживанием сотрудничества между центром и марийской знатью. В более широком плане упрочение феодальных отношений в марийской периферии ускоряло втягивание марийцев, прежде всего луговых, в государственное образование казанских татар. Очевидно, это сближение ко времени присоединения Среднего Поволжья к Русскому государству было значительным; не зря С. Герберштейн назвал черемисов магометанами[402], поскольку средневековые марийцы, на самом деле в основном являвшиеся язычниками, испытывали на себе сильное и многостороннее (не только религиозное) влияние татар-мусульман. Трудно не согласиться с выводом Ю.А. Кизилова, что сопоставление социально-политических структур луговых марийцев, болгар и татар-кыпчаков «дает основание говорить о социальной, этнокультурной и языковой совместимости этих народов»[403].

В силу ряда существенных причин горные марийцы находились в иных отношениях с казанской администрацией, но резко противопоставлять положение Горной и Луговой сторон в составе ханства, пожалуй, нельзя.

Вероятнее всего, имели место следующие отличия Горной стороны от Луговой (здесь учитывается территория восточнее М. Кокшаги, а не буферные северные и северо-западные районы ханства):

1). На Горной стороне (в силу особого географического положения и соответствующих природных условий (незначительное число лесов, рек, менее заболоченная территория)) несколько чаще происходили вторжения иноземных захватчиков — не только русских, но и степных воинов[404];

2). Положение населения Горной стороны осложнялось наличием магистральных водных и сухопутных дорог на Русь и в Крым, поскольку постойная повинность была одной из наиболее тяжких[405];

3). Горная сторона была отделена от остальной территории ханства, прежде всего от самой столицы, крупной рекой Волгой, и влияние России здесь было наиболее мощным[406];

4). Население Горной стороны было слабее втянуто в социально-политическую систему Казанского ханства, однако находилось под достаточно жестким военно-полицейским контролем[407]. При этом на Горной стороне, видимо, вместо симбиозных беляков практиковались татарские сойюргальные пожалования[408], а Апшат-Беляк, входивший в Аказину сотню, скорее всего, был побочным, хотя и не случайным, проявлением белячной системы, наиболее развившейся на Луговой стороне.

Не вызывает доверия тезис о сравнительно высоком хозяйственном развитии Горной стороны[409]. Во-первых, хорошо осведомленные об экономическом состоянии различных районов Казанского ханства А. М. Курбский и Казанский летописец описывают хозяйственное благосостояние населения Луговой и особенно Арской стороны наиболее восторженно и красочно[410]. Скорее всего, это было вызвано тем, что экономика левобережья накануне падения Казани развивалась в относительно стабильной, спокойной и менее жесткой военно-политической обстановке. Во-вторых, почвенно-климатические условия горномарийского Правобережья и лугомарийского (северо-восточного) Левобережья были в целом схожие, и, например, в XVIII в. средняя урожайность зерновых в указанных районах была практически одинаковой[411]. Очевидно, относительно высоким уровнем экономического развития отличались и приказанские (илетьский и чемуршинский белячные области) марийцы, а также население непосредственно примыкавшей к северо-восточному Левобережью кокшайской белячной области, где, по всей видимости, находились и владения «сотника» Мамич-Бердея[412].

Возникают сомнения в отношении утверждения А.Г. Бахтина, что «население Горной стороны выплачивало поземельные и иные подати в значительно больших размерах, нежели левобережные марийцы»[413]. Во-первых, в 30–50-х гг. XVI в. усилением влияния крымско-татарских феодалов и чинимым ими произволом были недовольны не только на Горной, но и на Арской и Луговой сторонах[414]. Во-вторых, луговые марийцы, равно как и горные, еще в 1531 г. добивались ослабления налогового бремени и установления таких же порядков, какие были «при Магмед-Амине царе» (1502–1518), что, собственно, и было сделано Иваном IV сразу же после взятия им Казани в 1552 г.[415] В-третьих, в конце I Черемисской войны в мае 1557 г. «луговые люди» просили, чтобы их царь Иван IV «учинил в холопстве как и горних людей»[416], и в силу неуплаты ими налогов в течение четырех-пяти военных лет они уже никак не могли выставить условие, чтобы «их государь в ясакех полегчил»[417].

Если на Горной стороне сильнее ощущалось бремя повинности постойной, то на Луговой — строительной: именно луговые и арские люди возводили и поддерживали в надлежащем состоянии мощные фортификационные сооружения Казани, Арска, различные остроги, засеки[418]. Поэтому, скорее всего, следует говорить о паритетном равенстве в распределении повинностей между населением Горной и Луговой сторон.

Трудно согласиться с предположением А.Г. Бахтина, что «население Горной стороны, занятое земледельческим трудом, активного участия в грабительских набегах на Русь не принимало»[419]. О воинственности мордвы, чувашей и горных марийцев можно узнать из «Записок о Московии» С. Герберштейна[420]. Кроме того, как показано в последующих страницах этой книги, в 1535–1545 гг. наиболее мощные казанские набеги производились на русские поселения в правобережье Волги, причем «черемисы и чуваши» участвовали в нападениях даже на заволжские города, например, на Кострому в 1540 г.[421] В свою очередь, «злолютые ратники» луговые марийцы были известны и как «земляпашцы и трудницы»[422]. Тезис о незаинтересованности оседлого земледельческого населения в захватнических войнах и грабительских походах — это печальное недоразумение, которое требует серьезного пересмотра.

«Примучивание» населения Горной стороны в соединении с другими указанными выше факторами привело в конечном итоге к их относительно быстрому отпадению от Казанского ханства и к переходу в русское подданство в решающий момент противостояния между Русским государством и народами Среднего Поволжья.