Присоединение Марийского края к Русскому государству

6.1. Попытки возвращения Горной стороны в состав Казанского ханства

В результате отторжения Русским государством Горной стороны положение остальной части Казанского ханства стало критическим. Оно усугублялось еще тем обстоятельством, что «люди великого князя Волгою от Василя города и по Каму, а Камою вверх по Вятку, и Вяткою вверх по всем перевозом дети боярские и стрелцы и казаки крепко стоят»[700]. Это была настоящая блокада левобережной части ханства. Более того, Казани, а точнее, правительству Кощака угрожала опасность нового вторжения ногайских войск. Летом 1551 г. мурзы Юнус и Али даже предлагали Ивану IV план совместной осады Казани в целях возведения на престол Шах-Али[701].

Оглан Кощак пытался организовать оборону, однако против этого выступили сами казанцы, которые, по словам Казанского летописца, «глаголюще, яко мы немощны есмя ныне и не силны противитися вои руским, аки неизученные младенцы»[702]. Дело дошло до вооруженных столкновений: «И начяша рознити казанцы с крымцы, и приходила чюваша арская (позднебулгарское тюркоязычное ясачное население Арской стороны. — С.С.) з боем на крымцов: «о чем де не бьете челом государю». Пришли на царев двор и крымцы Кощак-улан с товарыщи с ними билися и побили чювашу». Одновременно началась новая волна массовой эмиграции антикрымской группировки казанских феодалов в Россию. «Видев государево великое жалованье», то есть, получив дары и милости от Ивана IV, князи и мурзы прибывали в Свияжск для несения там службы[703].

Достойно особого внимания то, что в характере действий населения Левобережья и горных людей существенной разницы не прослеживается: та же антикрымская направленность политических настроений, страх перед угрозой войны с сильным соседним государством, вооруженное выступление против собственного, но иноземного по своему основному составу правительства, поездки в Москву представителей знати, стремление к восстановлению московского протектората. Тем не менее, трудно заподозрить левобережных казанцев в желании, пусть даже вынужденном, стать российскими подданными.

Крымские феодалы во главе с огланом Кощаком видели, что власть ускользает из их рук, поэтому они поспешили удалиться за пределы ханства. Однако все 300 крымцев, бежавших вместе с Кощаком, были частью перебиты и утоплены, частью взяты в плен заставой Бахтеяра Зюзина на реке Вятке. Всех пленных, включая и самого Кощака, впоследствии казнили в Москве[704].

В результате последовавших затем московско-казанских переговоров ханом снова был провозглашен Шах-Али. При этом казанцам пришлось пойти на ряд существенных уступок — выдать русским властям Утямыш-Гирея, его мать Суюмбике, всех оставшихся в Казани крымцев; они должны были освободить всех без исключения русских пленных, находившихся на территории ханства, и передать их боярам в устье Казанки. Камнем преткновения оказался вопрос о Горной стороне. И Шах-Али, и вся казанская феодальная верхушка стали настаивать на том, чтобы Правобережье было возвращено в состав теперь уже зависимого от Москвы ханства. Но им было дано понять, что Горную сторону «государь божиим милосердием да саблею взял до их челобитья» и «тому делу инако не быть, что государю бог дал, того ся ему не попустить». У казанцев не было возможности долго дискутировать по этому вопросу, в противном случае могли возобновиться военные действия. В конечном счете, 14 августа 1551 г. «и царь Шигалей и вся земля Казанская на том государю правду дали, что им в Горнюю сторону не вступатися, да и в половину Волги»[705].

Академик М.Н. Тихомиров в свое время совершенно справедливо указал, что «из всех дипломатических актов Ивана Грозного это (отторжение Горной стороны. — С.С.) было один из самых замечательных успехов, ускользнувших, впрочем, от наших историков, несмотря на ясные показания летописей»[706]. Действительно, московскому правительству удалось благодаря целому комплексу мероприятий привлечь на свою сторону основную часть населения Горной стороны и при этом ввести горных людей в заблуждение относительно своего статуса: присягая царю и великому князю Ивану IV, они предполагали не более чем о восстановлении протектората, но на самом деле те стали российскими подданными. Как видно из вышеизложенных событий, даже такой искушенный в политике человек, как Шах-Али, поначалу недопонимал смысла и значения данного политического шага Москвы, хотя и был одним из основных его исполнителей.

Тем не менее, вследствие мощного военно-политического давления со стороны Русского государства ни Левобережье, ни тем более приголубленная льготами и потоком всевозможных даров Горная сторона не решались оказывать открытого сопротивления. Правда, по вступлении на престол Шах-Али стал снова просить у Ивана IV, чтобы тот вернул Правобережье или хотя бы «ясаков з Горние стороны придал, сколко пожялует». Ответ последовал резкий и бескомпромиссный: из Горной стороны «х Казани ни одное денги не отдавывати»[707]. Такая позиция Москвы диктовалась, как полагает А.Г. Бахтин, тем обстоятельством, что «Иван IV рассчитывал не только оставить за Россией стратегически важный плацдарм, позволявший держать под контролем все Поволжье, но и ослабить этим Казанское ханство экономически, лишив его основных поступлений ясака»[708]. Соглашаясь в целом с этим мнением, все-таки необходимо указать, что здесь следовало бы говорить о значительных, а отнюдь не об основных налоговых поступлениях: Левобережье было все-таки «другою половиною болшею земля» казанского хана[709].

Москва пыталась постепенно наращивать свое давление на Казань, чтобы максимально подчинить ее своей власти. Не исключено, что русское правительство, как полагает С.Х. Алишев, усиливая нажим, искало повод для окончательной его ликвидации и присоединения к своей государственной территории[710]. В свою очередь, казанцы прибегали к различными актами неповиновения, что заметно нагнетало обстановку.

В сентябре 1551 г. приставленные к Шах-Али боярин И.И. Хабаров и дьяк И. Выродков донесли Ивану IV, что «казанцы государю в полону не прямят по шертной грамоте, а царь Шигали в том терпит для волнения», и это несмотря на то, что уже в августе было освобождено, если верить летописному сообщению, 60 тысяч русских полоняников[711] (С.Х.Алишев не без оснований полагает, что эти данные завышены в целях пропагандистского характера)[712]. Из Москвы, соответственно, поступило распоряжение освободить всех русских пленных. Более того, Шах-Али теперь должен был позаботиться о том, чтобы превратить Казанское ханство не просто в марионеточное государство, а в некое подобие целиком зависимого от Москвы Касимовского удельного княжества[713].

Недовольные политикой Шах-Али казанские феодалы во главе с князем Бибарсом Растовым стали готовить государственный переворот и налаживать связи с Ногайской Ордой. Заговор был раскрыт, и в конце октября либо начале ноября «царевы князи» и «стрелцы великого князя», охранявшие московского ставленника, убили 70 приглашенных на пир предполагаемых заговорщиков. Многие феодалы, опасаясь за свою жизнь и свободу, эмигрировали в Ногайскую Орду и в Россию[714]. Ненависть казанцев к Шах-Али достигла своего предела. Хан, прекрасно зная об этом, стал настойчиво просить у Ивана IV разрешения покинуть Казань. Свою просьбу он аргументировал тем, что «загрубил есми казанцов добре» и что не может править ханством без Горной стороны; при этом Шах-Али обещал расправиться перед своим отъездом с антимосковской группировкой феодалов и вывести из строя весь имеющийся в столице ханства арсенал огнестрельного вооружения[715].

В начале марта 1552 г. Шах-Али получил соответствующие распоряжения от Ивана IV и тайно покинул Казань, выполнив свое обещание: вывез с собой в Свияжск 84 казанских князей и мурз, а также большие крепостные пушки, испортил находившиеся в городе пищали и порох[716]. Согласно татарской «летописи» конца XVII в., хан «в дуло пушек налил олово, полил водою порох»[717].

Но еще до этого, в январе 1552 г., находившиеся в Москве Муралей (Нур-Али) — князь, Костров (Хосров) — князь и Алимарданазей от имени всей Казанской земли обратились к Ивану IV с предложением, чтобы «царя Шигалея свел с Казани, а дал бы им наместника боярина своего, а держял бы их так же, как в Свияжском городе»[718]. Как полагает С.Х. Алишев, идея замены хана московским наместником была навязана Москвой и выдвинута прорусской группировкой[719]. В ходе переговоров между русским правительством и лидерами казанской эмиграции в Москве был разработан план устройства казанского наместничества, по которому власть передавалась наместнику и местной мусульманской администрации, но прерогатива наделения землями предоставлялась центральной власти.

В целом, по выражению М.Г. Худякова, этот проект «сводился к установлению личной унии между государствами»[720]. Перед Москвой появилась реальная возможность без войны, без громадных человеческих жертв и материальных расходов завладеть Казанским ханством.

Однако в Казани антирусские настроения были слишком сильны, вероятно, они росли по мере увеличения давления со стороны Москвы. Как следствие, 9 марта 1552 г. весь план мирного присоединения ханства к России рухнул в одночасье. Князья Ислам, Кибяк и мурза Аликей Нарыков (вплоть до этого времени они находились на русской службе), опередив назначенного на должность наместника С.И. Микулинского, въехали в город, заперли за собой ворота и сообщили казанцам, что русские собираются всех их перебить. Начались переговоры, однако казанцы не поверили в миролюбивые заверения московских воевод, и русским войскам пришлось вернуться в Свияжск[721]. Можно понять опасения казанцев, ибо намечался ввод в их город значительной группировки русских войск, и они прекрасно помнили об активном участии отряда «стрелцов великого князя» в расправах, учиненных Шах-Али за несколько месяцев до этого; разумеется, не могли быть забыты прошлые войны и конфликты. Надо признать, что немаловажную роль здесь сыграла та группа казанских феодалов, которая своими смелыми и решительными действиями сумела остановить процесс вхождения ханства в состав Русского государства, поднять дух своих соотечественников, настроить их на борьбу за свободу и независимость, и самое главное, ей удалось угадать чаяния и умонастроения народных масс[722].

Временное казанское правительство возглавил князь Чапкын Отучев, который раньше жил в России, «служа самодержцу 5 лет»[723], но теперь всецело встал на сторону противников Москвы. Новое правительство, прежде всего, стремилось восстановить союзнические отношения с Ногайской Ордой и Астраханским ханством, пригласить нового хана, вернуть Горную сторону в состав Казанского ханства. В марте 1552 г. «казанцы изменя государю да и в Нагаи послали царя просити, а Горную сторону стали войною приходити, отводити их от государя». Однако появившийся на правом берегу Волги отряд князя Шах-Чуры и мурзы Шамая был разгромлен самими же горными людьми; «воеводы горних пожяловали, а изменников казнили»[724]. Скорее всего, отпор казанцам был оказан потому, что в Свияжске все еще находился Шах-Али, здесь был многочисленный русский гарнизон во главе с С.И. Микулинским. Горные люди, должно быть, расценивали вторжение казанских войск как опасную авантюру, заведомо обреченную на неудачу.

В конце марта 1552 г. Шах-Али был отозван в Касимов, сразу же после его отбытия от свияжского наместника С.И. Микулинского поступило сообщение, что «горние люди волнуются, многие ссылаютца с казанцы, а во всех правды мало чяют, и непослушание в них великое, а по Цывили верхние люди в город Свиягу не ездят и по грехом пришла немочь великая на государевы люди, цынга и язва, многие померли и иные мрут и больны лежят дети боярские и стрельцы и казаки»[725]. Ослабление русского военного присутствия вследствие вспыхнувшей эпидемии, активные наступательные действия казанцев при отсутствии ответных мер со стороны русских, погрязших к тому же в моральном разложении («безсрамно и безстудно блуд съдевающе с младыми юношами…, оскверняюще и растлевающе богом свобоженых пленников ис поганых рук, благообразных жен и добрых девиц»)[726], отъезд Шах-Али, — все это толкало свияжских татар, горных марийцев, чуваш на антимосковские выступления. Безусловно, сказывался и сложный, противоречивый характер присоединения, к которому различные группы местного населения с самого начала относились неоднозначно и неодинаково.

В апреле Иван IV созвал боярскую думу, где решался вопрос о немедленной организации большого похода на Казань[727]. Намечалось предварительно отправить в Свияжск мощное подкрепление с артиллерией, боеприпасами и продовольственными запасами. Однако тревожные вести из Горной стороны заставляли торопиться, и в ходе приготовлений поступило распоряжение «ити наспех бояром князь Александру Борисовичю (Горбатому. — С.С.) и князю Петру Ивановичю (Шуйскому. — С.С.) на Свиягу с теми людми, которые к ним рано собралися». Были отправлены полки к речным переправам на Волге, Каме и Вятке[728]. Отдельный отряд, руководимый воеводами В.П. Борисовым и Ф.М. Нагим, укрепился «в Чебоксарех»[729]. Скорее всего, здесь речь идет о марийско-чувашско-татарском городище (судя по археологическим данным, это было протогородское торгово-ремесленное поселение)[730] на месте будущего русского города Чебоксары.

Однако эти меры не остановили начавшиеся волнения на Горной стороне. Уже после прибытия полков А.Б. Горбатого и П.И. Шуйского в Свияжск к Ивану IV поступило сообщение, «что все изменили горние люди, а сложилися с Казанью. И приходили к Свияжскому городу на стада воеводцкие и детей боярских на заливы, да стада многие поотгонили по грехом. И посылали за ними казаков Олешку Кобызева с товарыщи, и по грехом казанцы казаков побили и убили 70 человек, да пищали поимали, а немочь по грехом не лехчеет, мрут многие люди». Примерно в это же время был перехвачен казанцами и полностью перебит направлявшийся по Каме к Свияжску «по корм» отряд, состоявший из 30 казаков[731]. К маю 1552 г. практически вся Горная сторона, за исключением Свияжска, Василь-города и, вероятно, Чебоксар, воссоединилась с Казанским ханством. Правда, нельзя целиком отрицать предположение А.Г. Бахтина и В.Д. Димитриева, что повсеместного вовлечения населения Горной стороны в восстание не произошло[732]. Действительно, в источниках нет достаточно ясных указаний на то, что в повстанческом движении участвовали горные марийцы, чуваши, мордва западнее Цивиля. Вместе с тем сообщение о том, что «все изменили горние люди»[733], дает основания полагать, что волнения в какой-то мере охватили и эту часть Горной стороны.

Крупномасштабные карательные операции свияжских воевод против горных людей состоялись, по всей видимости, в июне-июле 1552 г., когда по направлению к Казани уже начали двигаться основные силы русских войск во главе с самим Иваном IV. Вначале «села горние воевали» полки князя С.И. Микулинского. Авангарду русских пришлось вступить в ожесточенное сражение с отрядом восставших. Большие потери были с обеих сторон, в ходе боя пал один из воевод, князь А.Д. Жижемский, но, в конце концов, русские «потоптали горних людей». После этого «горние люди по Свиягу реку вниз и по Волге воеводам добили челом, государю правду дали и к городу Свияжскому пошли и з женами и з детми». Не ясно, о каких горных людях «по Волге» здесь идет речь — только междуречья Волги и Свияги или всей прибрежной полосы Волги в пределах Горной стороны Казанского ханства. Во всяком случае, спустя некоторое время «на досталных горних людей», то есть, по-видимому, в Сурско-Свияжское междуречье отправился отряд во главе с князем П.И. Шуйским. Вскоре «горние люди все государю добили челом и приложилися к Свияжскому городу».

Успеху карательных отрядов во многом способствовало приближение многотысячной армии Ивана IV. Весть об этом быстро облетела всю Горную сторону, и как только русские полки стали переправляться через Суру, представители местной знати и многие участники восстания пришли с повинной к московскому государю. Горная сторона окончательно вошла в состав Русского государства[734].

В некоторой степени события марта-июля 1552 г. на Горной стороне можно расценивать как пролог к Черемисской войне 1552–1557 гг. К тому же в разрядных книгах указано, что войска и С.И. Микулинского, и П.И. Шуйского ходили «воевать в черемису»[735], хотя, разумеется, в восстании принимали участие помимо горных марийцев также свияжские татары, чуваши, возможно, мордва. В данном случае названия «черемисы» и «горные люди» идентичны.

Должно быть, в результате восстания 1552 г. население Горной стороны пришло к выводу о бесперспективности вооруженной борьбы против Русского государства. Согласно переписи 1551 г., проведенной свияжскими воеводами, горные люди могли выставить лишь 12-тысячное войско (в ряде списков «Казанской истории» указывается, что ополчение луговых людей насчитывало 40 тысяч человек) из «луков гораздых стрелцов, кроме мала и стара, не взрославо юнаши, ни стара мужа»[736]. Однако ни 12, ни 40 тысяч воинов было недостаточно, чтобы противостоять гораздо более многочисленной, хорошо оснащенной и организованной русской армии. У населения Горной стороны могли появиться шансы на более успешное вооруженное сопротивление, если бы, во-первых, оказывали существенную помощь войска из Левобережья, во-вторых, имелось в распоряжении горных людей мощное фортификационное сооружение, эквивалентное Казанской крепости. Однако первому мешала Волга и многочисленные русские заставы вдоль нее, второму — опасения казанского правительства, что это повлечет за собой рост местного сепаратизма.

Серьезно препятствовало разворачиванию повстанческого движения на Горной стороне ее стратегическое положение. С самого начала противостояния между славяно-русскими и тюркскими государственными образованиями в Среднем Поволжье эта территория являлась важнейшим плацдармом для обеих враждующих сторон. Хотя Луговая сторона тоже примыкала к русским землям, тем не менее, она представляла собой труднопроходимую местность, изрезанную многочисленными реками и изобилующую бескрайними болотами. Горная сторона была более удобной для прохождения войск — здесь было меньше рек и болот, реже встречались лесные массивы и чаще — поселения людей (это, в свою очередь, способствовало решению и продовольственной проблемы).

Итак, необходимо признать, что Горная сторона, являясь наиболее уязвимой и одновременно важной в военно-стратегическом плане частью Казанского ханства, не могла стать мощным очагом сопротивления московским войскам. Поэтому неудивительно, что восстание горных людей в 1552 г. было быстро подавлено. Справедливости ради надо отметить, что здесь значительную роль сыграли и такие факторы, как льготы и всевозможные дары, предоставленные горным людям в 1551 г., а также давние (в первую очередь, хозяйственные и культурные) связи местного населения с русскими[737]. Вследствие всего вышесказанного основная часть населения Горной стороны стала лояльно относиться к новой власти, не отказываясь и от активного сотрудничества с ней.

6.2. «Казанское взятие»

Когда восстание на Горной стороне было в самом разгаре (конец апреля — начало мая 1552 г.), в сопровождении небольшого отряда ногайской конницы, возглавляемой мурзой Дзенешем, в Казань въехал приглашенный на ханствование астраханский царевич Ядыгар-Мухаммед, бывший в 1542–1550 гг. на службе у русского государя[738]. По летописному сообщению, отряд состоял из 500 человек[739]. Согласно более подробному и, скорее всего, более достоверному донесению посла Семена Тутаева, прибывшего в Москву из Ногайской Орды 15 июня 1552 г., Ядыгар-Мухаммед отправился в Казань без согласия на то ногайского бия Юсуфа; царевича сопровождало «человек с двести», причем большая их часть, переправив Ядыгар-Мухаммеда через Каму, вернулась в степь, а с самим царевичем «пошли в Казань ногаиских людей человек с тритцать»[740]. Казанский летописец тоже указывает, что с Ядыгар-Мухаммедом были «самоволные» ногайцы, правда, при этом дает завышенные данные об их численности — 10 000 человек[741].

Ногайцы не вмешивались в русско-казанский конфликт, хотя, по словам бия Юсуфа, у них была огромная армия в 300 000 первоклассных воинов-наездников[742]. Не действовали на них даже уговоры турецких и крымских послов: «… соединитеся с казанцы во едино сердце, в поможение за Казань на московскаго царя и великаго князя, и паче же за веру нашу древную и великую, яко близ его живуще; и не давайтеся во обиду, мощни бо есте противитися ему». Пропускались мимо ушей зловещие предупреждения: «… в несогласие живуще межю собою изгинете, и орды ваша запустеют»[743]. В 1549–1552 гг. крымско-турецкие послы не менее четырех раз побывали в Ногайской Орде, чтобы убедить ногайцев воевать против России, но всякий раз безуспешно[744]. Исмаил, правитель западной половины Ногайской Орды, даже докладывал Ивану IV о тайных переговорах с Османской империей и Крымом: «Салтан Хандыкерь (турецкий султан. — С.С.) посла прислал, крымскои царь прислал же человека, чтобы нам всем за один Москва воевати. И толко белои князь мне не солжет, и яз их речем не потачю»[745]. Так же поступал и Касай, другой влиятельный ногайский мурза[746]. Бий Юсуф тоже сообщал об этих переговорах, правда, при этом он старался запугать Ивана IV то перспективой заключения союза с Османской империей, то своим многотысячным войском[747]. Однако бий не пользовался безраздельным господством в Ногайской Орде, его власть фактически распространялась только на восточную ее половину. Без помощи со стороны Исмаила Юсуф напасть на русские земли не мог.

Если верить Казанскому летописцу, ногайские мурзы отвечали турецкому султану следующим образом: «Ты, великий царю салтане, пецыся собою, а не нами. И ты убо не царь еси нам и земля нашия не строиши, и нами не владееши, и живеши далече от нас, за морем… И аще не бы наполнял потребою нашю землю московский царь, то не бы могли жити и не единаго дни. И за его добро подобает нам всячески помогати ему на казанцев, за их пред ним великое лукавство и неправду… Не срам бо есть нам покоритися ему и служити — подобен есть он тебе всем богатством и силою»[748]. Действительно, многие ногайские мурзы западной части Орды за невмешательство в казанские дела получали в подарок от Ивана IV шубы, дорогие ткани, доспехи[749]. А мурза Исмаил прямо заявлял: «И толко мне завоеватца, и мне самому ходити нагу, а которые люди и учнут мерети, и тем и саванов не будет»[750].

Помимо обусловленной экономическими причинами промосковской позиции ногайских мурз не позволили реализоваться планам турецких и крымских политиков также старые ногайско-крымские противоречия, которыми, в свою очередь, умело пользовались московские дипломаты. Крымское ханство было основным врагом Ногайской Орды в борьбе за господство над Степью, это обстоятельство вынуждало многих влиятельных мурз искать союза с Москвой[751].

Итак, Ногайская Орда отстранилась от непосредственного участия в действиях, направленных против Русского государства. Некоторую поддержку Казани старалось оказывать Астраханское ханство, однако оно обладало незначительным воинским потенциалом.

Активную антимосковскую политику проводили крымцы, которых поддерживал их сюзерен, турецкий султан. Тем не менее, Крым реально не угрожал существованию Русского государства. Крупномасшатбные военные походы при поддержке янычар и турецкой артиллерии, а также систематические набеги на южные окраины России, конечно, наносили значительный ущерб. Однако решения главной задачи — захвата Москвы и установления вассальной зависимости Русского государства — крымские ханы так и не добились, поскольку у них для этого не хватало сил и возможностей. Уже с 1540-х гг. здесь существовала достаточно надежная система обороны в виде засечных черт, и крымские набеги, как правило, успешно отражались[752]. Крым не мог серьезно влиять на положение дел в Казани (прежде всего из-за значительной географической удаленности друг от друга), и это с отчетливой ясностью показали события 1545–1552 гг., когда и хан Сафа-Гирей, и оглан Кощак были вынуждены действовать без всякой поддержки своей исторической родины.

Османская империя пыталась выступать в качестве координатора действий антимосковских сил — Астраханского, Казанского и Крымского ханств — и подключить к ним Ногайскую Орду. Однако Блистательная Порта была против прочного антирусского союза, поскольку она, как заметил И.Б. Греков, последовательный сторонник тезиса о «турецкой угрозе», «отнюдь не стремилась создавать на территории Восточной Европы такого объединения татарских государств, которое было бы способно противопоставить себя Константинополю»[753]. Не стремились турецкие правители и к приобретению Среднего Поволжья или к установлению над ним своего протектората. Как утверждает С.Х. Алишев, никакими актами и документами это не подтверждается. Более того, Османская империя завязла в войнах с Ираном и европейскими государствами, поэтому она не могла ввязаться в прямой конфликт с еще одним сильным государством — Россией. Примечательно, что С.О. Шмидт указывает, что турецкие султаны, «презирая большинство западноевропейских государей, особенно немецких, с особым уважением относились к московским великим князьям, быть может, даже несколько преувеличивая их силы и возможности»[754].

Усилия турецкой и крымской дипломатии по созданию антимосковского союза больше напоминают болезненную реакцию на мощное наступление России в восточном направлении, которое угрожало существованию тюрко-мусульманских государств Евразии. Именно в этом русле следует понимать содержание письма турецкого султана мурзе Исмаилу, равно как обращение турецкого посла к ногайцам, которое приводит Казанский летописец[755].

В действиях Казани, Крыма и Османской империи против России в конце 1540-х — начале 1552 гг. преобладали оборонительные, а не экспансионистские факторы; в восточной политике Русского государства, наоборот, основную роль играли экспансионистские цели. Справедливости ради надо отметить, что в восточной политике Русского государства оборонительные факторы превалировали в 1534–1545 гг., в период ослабления центральной власти; Казань и Крым в это время, наоборот, в московском направлении своей внешней политики руководствовались, в первую очередь, захватническими планами. А.Г. Бахтин справедливо указал, что «при характеристике внешней политики невозможно отвлекаться от конкретно-исторической обстановки; важно выявить, какой фактор превалировал в ней — оборонительный или экспансионистский», но в то же время он пришел к весьма сомнительному выводу о том, что на востоке и юге Россия вела лишь оборонительные войны[756].

Итак, тезис о тюрко-мусульманской угрозе, которая якобы смертельно нависла над государственной безопасностью России[757], является скорее стремлением оправдать экспансионистские устремления Москвы в восточном направлении, нежели отражением реального факта. Конечно, нельзя полностью отрицать наличие оборонительных задач в рамках наступательных действий Русского государства. Трудно также не согласиться с мнением А.Г. Бахтина, что «русским было еще памятно ордынское иго, имелся даже своеобразный «ордынский синдром», влиявший на политику страны и массовое сознание»[758]. И если разглядывать стремление Москвы к покорению Казанского ханства только сквозь призму государственной обороны, то был бы вполне логичен вывод, что тем самым Русское государство пыталось подстраховаться, уменьшить число врагов на Востоке. И все же русское правительство должно было прекрасно понимать, что захват Казани, присоединение Поволжья лишь еще более осложнит отношения с ногайцами, Крымом и стоявшей за его спиной Османской империей, что, в принципе, в дальнейшем и произошло. Основой восточной политики правительства Ивана IV являлись именно великодержавные, завоевательные, имперские помыслы, которые во многом были обусловлены тем, что в XVI в. Россия превратилась в могущественное государство, с которым было трудно тягаться граничившим с ним татарским государственным образованиям. Иначе говоря, в борьбе за «золотоордынское наследство» преимущество было явно на стороне динамично развивавшегося Московского государства.

Казанское ханство все же не осталось без определенной поддержки со стороны Крыма. В мае 1552 г. в Москве состоялось заседание боярской думы, в которой участвовал и Шах-Али. Было принято решение начать поход на Казань летом, а не зимой, как это практиковалось ранее и как это предлагал Шах-Али. Полем должны были продвигаться основные силы во главе с самим Иваном IV, Шах-Али возглавил речную флотилию, нагруженную продовольственными запасами, осадной техникой и боеприпасами. 16 июня царь Иван IV выступил в поход со своей огромной армией. 19 июня, когда войска дошли до Коломны, стало известно о наступлении крымцев. Через некоторое время выяснилось, что усиленная турецкими янычарами и артиллерией крымская конница, которую возглавил сам хан Давлет-Гирей, осадила Тулу. На помощь тулякам 21 июня были отправлены полк правой руки, передовой полк и часть большого полка. Давлет-Гирей, узнав о приближении войск русского царя, спешно отступил. Впоследствии русские послы так докладывали польским панам о результатах Тульского сражения: «… и крымскому учинилась весть, что государь наш на Коломне, и он тот час побежал назад и пушки и верблюды пометал. А которых людей своих отпустил был в загон по селом, и государя нашего воеводы тулские тех людей всех побили; государь наш за ним не гонял того для, чтобы ему своим ходом казанским не измодчати»[759].

Итак, усилий крымско-турецких войск было недостаточно, чтобы оказать ощутимую помощь Казани. Создается впечатление, как это полагает С.Х. Алишев, «что крымский хан, зная, что для открытого боя с русскими его сил недостаточно, не хотел предпринимать военных действий ради спасения Казани, а хотел только, воспользовавшись отсутствием войск, заняться обычным грабежом»[760].

3 июля русские войска двинулись дальше. При этом они были разделены на две большие группы. Одна из них шла через Владимир, Муром, и руководил ею сам царь; другая группа, которую составили полки, участвовавшие в операции против крымско-турецких войск, двигалась через Рязань и Мещеру, прикрывая основные силы от возможного нападения ногайской конницы.

Через месяц, 4 августа, обе войсковые группы, беспрепятственно пройдя через все Окско-Сурское междуречье, соединились в устье Барыша, притока Суры, под Боранчеевым городищем[761]. Путь до Суры был нелегким. Казанский летописец повествует: «… мнозии же человецы изомроша от солнечнаго жара и от жажды водныя, исхоша бо вся дебри и блата, и малыя реки полския не тецаху путем своим, но мало развие воды в великих реках обреташеся и во глубоких омутех, но тои сосудами, и корцы, и котлы, и пригорщами в час един до суха исчерпаху, друг друга биющи, и угнетающи, и задавляющи»[762]. От жажды и голода русских воинов спасали изредка попадавшиеся местные жители, в том числе и марийцы. Об этом свидетельствует Царственная книга: «Живущии же в тамошних странах черемиса и мордва и прочии, иже преже враждебни, тогда же покаряхуся и приходяще к благочестивому царю великому князю, дающеся во всю его волю государеву, и вся потребная приношаху, хлеб и мед и говяды, ова дарованием, иная же продаваху, и мосты на реках делаху»[763]. Помимо этого к войскам Ивана IV попутно присоединились отряды касимовских и темниковских татар, мордовских воинов, проводниками русских войск были мордвины В. Чуклятев и И. Кельдяев[764].

Вскоре после того как русские появились на берегах Суры, к Ивану IV стали приходить горные люди. Они просили не опустошать Горную сторону в отместку за только что подавленное антимосковское восстание. Русский царь, предпочтя в данном случае «политику пряника» вместо «политики кнута», «их пожяловал, преступки им отдает, и ести зовет и удовляет ествою и питьем, отпущает по их селом, являет им готовым быти с собою государем на Казань». Кроме этого Иван IV велел горным людям «на реках мосты мостити и тесные места чистити по дорозе»[765].

Чуваши, горные марийцы, свияжские татары стали снабжать русских воинов продовольствием, однако эта помощь была отнюдь не безвозмездной. Об этом сообщает А.М. Курбский: «… по странам ездя, добывано купити хлеба и скотов. Аще и зело дорого плачено, но нам было, яко изнемоглым от гладу благодарно; а малвазии и любимых трунков з марцыпаны тамо не воспоминай! Черемисский же хлеб сладостнейший, паче драгоценных калачей, обретеся»[766].

Отказ от возобновления карательных действий, приветливое обращение царя с представителями местной знати, щедрое вознаграждение поставщиков продовольствия — все это, несомненно, усиливало симпатии горных людей к Русскому государству. Не менее существенным аргументом, побуждавшим горных людей поддерживать Ивана IV, было также присутствие на их земле многотысячного русского войска. Поэтому радость местного населения по поводу прихода русских ратников во главе с царем была большей частью притворной. А.М. Курбский впоследствии вспоминал, что «черемиса горняя, а по их чуваша зовомые (князь по пути своего следования к Свияжску в основном контактировал с чувашами-анатри. — С.С.) начаша встречати по пяти сот и по тысяще их, аки бы (выделено нами. — С.С.) радующеся цареву пришествию»[767].

Когда войска Ивана IV находились на подступах к Свияжску, их встретили полки свияжского гарнизона во главе с наместником А.Б. Горбатым. Один из полков (их всего было три, численность одной лишь конницы достигала 15 тысяч) был сформирован из четырех тысяч местных воинов — «многие горние люди, князи и мырзы и казаки и черемиса и чюваша». Судя по сообщению А.М. Курбского, этот полк был набран по добровольно-принудительному принципу «хотяще и не хотяще, покоришася». Встреча ознаменовалась грандиозным пиром: «… и множество у государя ядяху в шатре и по полем дети боярские и горние люди»[768].

В течение 16–23 августа войска Ивана IV переправились через Волгу. 21 либо 22 августа к русскому царю прибыл казанский мурза Камай с семью казаками (остальные двести готовившихся к побегу казаков были задержаны в городе). Он сообщил ценные сведения о последних приготовлениях защитников Казани: хан Ядыгар-Мухаммед опирается на совет во главе с Кулшериф-муллой и настроен на решительную борьбу, город обладает значительными людскими и материальными ресурсами для осуществления обороны, кроме того, за городом, в лесах на засеке, прикрывающей Арскую дорогу, размещается крупная группировка войск, возглавляемая князем Япанчей, мурзой Шунаком и арским князем Евушем[769].

По данным А.М. Курбского, в городе и за городом было примерно по 30 тысяч казанских воинов, включая числившихся в составе группировки Япанчи двух с лишним тысяч ногайцев, присланных бием Юсуфом[770]. Согласно разрядной книге 1475–1605 гг. и Воскресенскому Новоиерусалимскому списку Софийской летописи, в войске Япанчи, помимо казанских и ногайских татар, были также «черемисы и чуваши»[771]. Как полагает А.Г. Бахтин, под черемисами в данном случае могли подразумеваться и луговые марийцы, и южные удмурты, а под чувашами — позднебулгарское (татарское) ясачное население[772]. Казанский летописец называет всех казанских воинов, находившихся за пределами города, «черемисой»[773]. Это не удивительно, поскольку он приписывает к этому этнониму практически все нетатарское ясачное население Казанского ханства. Следовательно, полиэтничным был и состав «ладейной черемисы», базировавшейся неподалеку от русской флотилии, но так и ни разу не вступившей в бой в ходе обороны столицы ханства. Казанский летописец по этому поводу дал такое пояснение: «… а от ладейныя черемисы не брежахуся, не умеют бо битися с Русью на воде»[774]. Отряды лугомарийских воинов, составляя отдельную группировку, также действовали со стороны Галицкой дороги. Они противостояли полку правой руки, возглавляемой П.М. Щенятевым и А.М. Курбским[775].

Известно, что в рядах войск Ивана IV насчитывалось около 150 тысяч человек[776]. По подсчетам А.Г. Бахтина, русские войска превосходили казанские по численности в 2–2,5 раза[777]. При этом Казань сильно уступала по количеству пушек и пищалей. Правда, как у тех, так и у других преобладало холодное оружие над огнестрельным[778]. Но имеющегося в распоряжении обоих войск вооружения вполне хватало, чтобы ежедневно в ходе осады производить эффект одного из крупнейших сражений в мировой истории: «И от пушечнаго и от пищальнаго гряновения, и ото многооружнаго скрежетания и звяцания, и от плача и рыдания градцких людей, и жен и детей, и от великаго крычания, и вопля, и свистания ото обоих вои, и ржания и топота конскаго, яко велий гром и страшен зук далече на руских пределех, за 300 верст, слышашеся. И не бе ту слышати лзе, что друг со другом глаголет, и дымный мрак зелный восхошаше вверх и покрываше град и руская воя вся, и нощь яко ясный день просвещашеся от огня, и невидима быша тма нощная, и день летний яко темная нощь осенная бываше от дымнаго воскурения и мрака»[779].

Боевые действия у стен Казани начались еще до того, как закончилось развертывание русских войск. 25 августа казанцы (5 тысяч конницы и 10 тысяч пехоты) совершили нападение на ертоульный (авангардный) полк, когда тот продвигался к назначенному месту дислокации. На помощь уже расчлененному надвое мощным ударом авангарду вовремя подоспел воевода Д.И. Хилков с детьми боярскими из передового полка. Казанцам пришлось отступить.

В тот же день, как вспоминал А.М. Курбский, «обступихом место и град бусурманский полки християнскими и отняхом ото всех стран пути и проезды ко граду»[780]. Казанский летописец добавляет, что мелкими мобильными группами была опустошена вся местность вокруг Казани, где проживали и марийцы: «… и покрышася ратью поля и горы и подолия, и разлеташася аки птица по всей земли той, и воеваху, и пленяху Казанску землю и область всюде, невозбранно ходяще на вся страны около Казани и до конец ея. И быша убиения человеческая велика, и кровми полияся варварьская земля; блата и дебри, и езера и реки намостишася черемискими костми»[781].

Русские войска не сразу были брошены на штурм крепостных стен, как это обычно практиковалось прежде. В первое время осуществлялось строительство и постепенное передвижение к городу туров, тынов, осадных башен, а впоследствии были прорыты минные галереи под стены крепости. В целом осада Казани 1552 г. отличалась от всех предыдущих тем, что была произведена по всем инженерно-техническим правилам того времени[782].

Первым начал сооружать осадные башни и «туры катити» по направлению к западной части Казанской крепости большой полк. Вечером 26 августа строившиеся осадные сооружения подверглись мощному нападению казанцев. Бои шли всю ночь, но русским все же удалось отбить все атаки. Казанцы понесли значительные потери — были убиты Ислам Нарыков, Башканда Брунцов, Сянчелей-богатырь и многие другие князья и мурзы. При аналогичных обстоятельствах были произведены осадные строительные работы и на других участках. Опоясывание города линией осадных сооружений закончилось в ночь на 30 августа.

28 августа, спустя некоторое время после карательно-заградительной операции русских войск, к активным действиям приступил отряд князя Япанчи. В этот день внезапной мощной атаке подвергся передовой полк, на помощь которому вскоре прибыла часть сил большого полка. Казанцы отступили, тем не менее, удар по рядам осаждающих был достаточно сильным[783]. Такие нападения стали регулярными. Казанский летописец сообщает: «Но злее передних градцких, созади выезжая из острогов лесных, стужаше полком руским черемиса, наезжая на станы, возмущающи в нощи и в день, убивающи от вои и хватающи живых, и стада конская отгоняющи». А.М. Курбский описал, как координировали свои действия казанские войска в городе и за городом: «… егда изнесут на высокую вежу, або иногда на град, на высочайшее месце, хоруговь их, зело великую бусурманскую, и начнут его махать, тогда… ударят со всех стран с лесов, зело грозно и прутко, во устроению полков, бусурманы на полки християнские; а от града во все врата вытекали в тот же час на наши шанцы, и так зело жестоце и храбре натекали, яко и вере не подобно»[784].

Постоянные нападения на тылы русских войск, которые к тому же сопровождались вылазками из города, серьезно мешали осуществлению задач по захвату города. 30 августа, когда закончились осадные строительные работы, на воеводском совещании при царе было принято решение о проведении специальной операции по разгрому группировки князя Япанчи. Крупное соединение численностью в 30 тысяч конницы и 15 тысяч пехоты, которое возглавил князь А.Б. Горбатый, было спрятано в засаду. 31 августа, когда войско Япанчи вышло из леса и принялось преследовать притворно пустившихся в бегство русских воинов, в бой вступили засадные отряды. Казанцы были отсечены от леса, окружены и разбиты; бегущих преследовали до 15 верст. О безвозвратных потерях точных сведений нет. По словам А.М. Курбского, «яко на полтары мили трупия бусурманского множество лежаше». В плен, по разным сведениям, попало от 140 до 1000 человек[785].

Однако и после этого сражения нападения на тылы не прекратились. 6 сентября войсковое соединение А.Б. Горбатого, которое было усилено воинами из царского полка, а также касимовскими татарами, темниковской мордвой и горными людьми, получило задание захватить засеку и острог на Высокой Горе, где базировались основные силы Япанчи, Арск, укрепленные и неукрепленные мирные поселения на Арской стороне, чтобы тем самым ликвидировать опасность нападений со стороны Арской дороги. Операция длилась 10 дней. После взятия в результате ожесточенного сражения хорошо укрепленной Высокой Горы дальнейшие действия войск Ивана IV в основном свелись к жестокой расправе над разбежавшимися казанскими воинами и над мирным населением, в том числе и марийским. Арск был захвачен без боя, поскольку русские «обретоша его пуст покинен». Вслед за этим в разные стороны были направлены мелкие войсковые группы, ведомые опытными проводниками из числа горных людей. В летописях повествуется: «И повоевали Арскую сторону всю, многих людей побили, а жены их и дети в полон поимали и много множество кърестиянского полону свободили. Война их была на полтораста верст поперег, а в длину и по Каму. Села повыжгли и скот их побили и бесчисленое множество скота с собою х Казани пригонили в полки»[786]. Казанский летописец добавляет, что войска Ивана IV «вземше в десять дний великих же и малых острогов 30, в них же збегшеся черемиса во время рати и отбивающися избываху» и «приведоша князей арских 12, и воевод черемиских 7, и земских людей лутчих избравше сотников старейших 300, и всех до 5 000 человек»[787]. Как правило, в этом источнике приводятся сильно завышенные количественные сведения. Видимо, это касается и данных цифр.

Обезопасить тылы московских войск, расположенных к востоку от Казани, благодаря привлечению значительных сил все-таки удалось. Однако продолжали тревожить своими партизанскими действиями луговые марийцы в северо-западном направлении, со стороны Галицкой дороги. Примерно через четыре дня после завершения операции в Арском крае (около 20 сентября) неожиданно мощный удар обрушился на полк правой руки. А.М. Курбский, один их главных воевод этого полка, сообщает, что «собралося черемисы луговыя не мало, и ударили на наши станы задние, в Галицкие дороги, и не мало стад коней наших отграмили». Вероятно, усиление активности казанцев в этом направлении было обусловлено тем, что сюда могла прибыть некоторая часть уцелевших воинов из группировки князя Япанчи. Очевидно, здесь свою роль сыграл и такой фактор, как месть за карательные действия войск Ивана IV. Тем не менее, группировке лугомарийских воинов не удалось достичь заметных успехов, они получили сильный отпор и впоследствии перестали тревожить своими внезапными атаками полк правой руки. А.М. Курбский так завершает рассказ о битве с луговыми марийцами: «Мы же абие послали в погоню за ними трех ротмистров, и за ними других посылочные полки во устроению, засады ради; и угонено их в трех, або в четырех милях, и овых избиша, других живых поимаша»[788].

После разгрома казанских войск, действовавших за пределами города, положение осажденных стало крайне тяжелым. К тому же стало известно, что ногайцы окончательно отказались от участия в обороне Казани[789]. Войска Ивана IV, в свою очередь, получили возможность сконцентрировать все свои силы на выполнение основной задачи, не отвлекаясь на борьбу против полупартизанских группировок.

Положение блокированной со всех сторон и оставшейся без существенной внешней поддержки Казани ухудшилось в крайней степени, когда осаждающие стали производить минные подкопы. Работы по минированию стен Казанской крепости, согласно официальным летописям, осуществлялись под руководством «немчина, именуема Размысла»[790]. По версии Исаака Массы, «мина была устроена искусным инженером Эразмом, по происхождению немцем»[791]. (Вероятнее всего, летописи и И. Масса имеют в виду одного и того же человека). Казанский летописец утверждает, что минировали «фрязи», то есть итальянцы[792]. М.Г. Худяков, ссылаясь на старинное предание, утверждает, что руководителем взрывов крепостных стен был английский инженер по фамилии Бутлер[793]. В преданиях народов Поволжья инициаторами и руководителями подкопов выступают марийцы Акпарс, Акпатыр, Йыланда, Тотар, мордовская девушка Саманька, чуваши Толбай и Урга, знаменитый русский казак Ермак[794]. Безусловно, такое огромное количество различных версий о личности руководителя минных подкопов объясняется тем, что взрывы крепостных стен сыграли важнейшую, ключевую роль во взятии Казани. Скорее всего, наиболее близкими к истине являются сведения официальных летописей, которые, видимо, уточнены И. Массой.

Первый минный подкоп начали рыть еще 31 августа между Аталыковых и Тюменских ворот, со стороны Булака. 4 сентября, уже у Муралеевых ворот, со стороны Казанки, был осуществлен подкоп под тайник, откуда осажденные брали ключевую воду. Взрыв одиннадцати бочек лишил у Казани нескольких защитников, часть крепостной стены, хорошей питьевой воды, а у многих осажденных — веры в победу. Некоторые уже были готовы сдаться, но основная часть защитников города была намерена сражаться дальше и вскоре начались работы по рытью колодцев. Однако вода в них оказалась недоброкачественной, «от тое же воды болезнь бяше в них, пухли и умираху с нее».

Осажденные продолжали делать вылазки и иногда даже добивались некоторых успехов. 25 сентября им удалось на время захватить туры напротив Арских и Царских ворот, был нанесен большой урон живой силе осаждающих. Раны различной степени тяжести получили воеводы М.И. Воротынский, П.В. Морозов, Ю.И. Кашин. Однако силы были неравные, казанцам все же пришлось отступить, а ногайско-казанскому отряду мурзы Дзенеша, вылезшего на туры передового и яртоульного полков, даже не удалось приблизиться к объекту своей атаки.

30 сентября русские прорыли подкопы под тарасы (срубы перед крепостными стенами и рвом, откуда казанцы совершали свои вылазки). «И зажгоша зелие, и взорвало тарасы с людьми казанскими на высоту великую, и с высоты бревна падаша в город и побиша множество татар». В ответ на это казанцы совершили отчаянную вылазку, которая, как оказалось, была последней. В ходе ожесточенного сражения русским удалось захватить некоторые участки крепостной стены, однако по приказу Ивана IV дальнейшее наступление было остановлено, поскольку к штурму были готовы далеко не все полки. Тем не менее, в руках русских осталась часть стены близ Арских ворот.

В течение последующих полутора суток шла подготовка к генеральному штурму: были заполнены рвы землей и деревьями, завершились минные работы, воеводам огласили диспозицию. В последний раз осажденным был предъявлен ультиматум. Парламентерами являлись мурза Камай и группа горных людей. На требование сдать город и выдать всех своих руководителей в обмен на жизнь основной части защитников казанцы ответили решительным отказом[795].

2 октября, «пред самым же солнечным восходом», один за другим раздались два мощных взрыва, от которых образовались большие проломы близ Аталыковых и Ногайских ворот. Со всех сторон на штурм ринулись войска Ивана IV. Надо сказать, что в приступе принимали участие не все воины, которые осаждали город. По свидетельству А.М. Курбского, треть войска прикрывала штурмующих с тыла и держалась в качестве резерва. В частности, горные люди, а также касимовские татары и темниковская мордва во главе с Шах-Али стояли на Арском поле и контролировали Арскую и Чувашскую дороги. Учитывая возможные потери, понесенные в ходе осады, в штурме должно было участвовать около 80–90 тысяч воинов. Правда, во время уличных боев, когда казанцы во главе с Кулшериф-муллой начали оттеснять русских в районе Царевых ворот, Ивану IV пришлось бросить на подмогу половину своего царского полка, насчитывавшего в своих рядах 20 тысяч человек. Даже сам царь был вынужден появиться на коне перед разрушенными стенами, чтобы поднять дух своих воинов. Следовательно, общая численность войск, штурмовавших Казань, могла достигать и 100 тысяч. Защитников Казани после 40 дней изнурительной осады, беспрерывного артобстрела и частых сражений, скорее всего, было гораздо меньше 30 тысяч. В итоге получается четырех- или пятикратное превосходство одних только непосредственных участников штурма над защитниками Казани.

Уже к полудню, несмотря на яростное сопротивление казанцев, город оказался в руках русских. Часть защитников попыталась прорваться за Казанку, в сторону Арска и Галицкой дороги, однако размещавшиеся здесь заградительно-резервные войска и подоспевшие на помощь им штурмовые полки уничтожили большинство отчаянно прорывавшихся сквозь кольцо окружения казанцев, «и немногие утекли, многими ранами ранены».

Все оставшиеся в городе мужчины были истреблены. По версии Псковской I летописи, «высекоша всех татар во граде до 20 000». Женщины и дети были взяты в плен, город подвергся полному разграблению[796].

Неизвестный русский летописец, непосредственный участник взятия Казани, повествует: «Се же мы своима очами видехом, неложно бо есть писание но истинна, нечестивых же убо толико побиша, яко убо внутрь града стене толико мертвых нечестивых онех Казанских татар лежаше, яко з градными стенами сравнитися трупие мертвых, во градных же вратех и во граде яко громады мертвии лежаху, за градом же во рвех и по Казани реце и за Казанию рекою безчисленно множество мертвых бысть»[797].

Генрих Штаден, опираясь на рассказы очевидцев, оставил такую запись: «Жителей убивали, выволакивали и обнаженные трупы складывали в большие кучи. Затем убитым связывали вместе ноги внизу у щиколотка; брали длинное бревно, насаживали на него трупы ногами и бросали в Волгу по 20, 30, 40 или 50 трупов на одном бревне. Так и спускались вниз по реке эти бревна с трупами… Это видел астраханский царь и опасался, как бы и астраханцам не были связаны так же ноги»[798].

М.Г. Худяков так отозвался о расправе русских воинов над казанцами: «Чудовищное избиение жителей взятой Казани составляет одну из самых тяжелых страниц русской истории. Такою колоссальною гекатомбою человеческих жертв закончился «крестовый поход» христолюбивого воинства против казанцев, первое выступление русского государства на путь территориальных завоеваний»[799].

Незавидной была и участь захваченных в плен женщин и детей. Многие из них были проданы в рабство далеко за пределы России. В начале 1553 г. московские дипломаты сообщили литовским панам: «… а иных жонок и девок и робят войско государя нашего продают в иные земли, хто захочет купити»[800].

Личным пленником Ивана IV стал последний казанский хан Ядыгар-Мухаммед, царскими трофеями были объявлены ханские знамена и городские пушки[801]. Царский титул Ивана Грозного наконец-то получил свое реальное содержание: Казань, резиденция наследников Чингизхана, стала владением русского государя. Примечательно, что с точки зрения многих иностранцев, к примеру, Джерома Горсея и Исаака Массы, Иван IV стал царем только после взятия Казани и Астрахани[802]. Даже в русском историческом фольклоре закрепился такой сюжет: Иван IV взял с хана Симеона-Едигея царскую корону, водрузил ее себе на голову, «и в то время князь воцарился и насел в Московское царство»[803]. Конечно, перед нами плод народной фантазии, однако в данном случае мотив воцарения Ивана IV в результате взятия Казани следует из реально существовавшей взаимосвязи между царским титулом Ивана Грозного и покорением Казанского ханства.

6.3. Приведение к присяге Ивану IV луговых марийцев

Иван Грозный пробыл в захваченной Казани чуть больше одной недели — до 11 октября. За это время московские правительственные круги во главе с государем приняли первые меры по организации системы управления Казанью и зависимой ранее от нее территорией. Если следовать воспоминаниям А.М. Курбского, между царскими советниками возник спор по принципиальному вопросу о характере и методах политики в отношении народов, входивших в состав ханства. Большинство сановников рекомендовало Ивану IV оставить в Казани все войско вплоть до весны, ибо «запасов было всякое множество», с той целью, чтобы он «до конца выгубил бы воинство бусурманское и царство оное себе покорив и усмирил землю на веки»[804]. Как полагает А. Г. Бахтин, такие радикальные настроения были присущи значительной части русского воинства; например, с подобным предложением к Ивану IV в свое время обращался И.С. Пересветов[805]. Другая часть сановников, возглавляемая шурином царя и дворецким Даниилом Романовичем Юрьевым-Захарьиным, предлагала Ивану IV покинуть Казань, оставив там только небольшой гарнизон, и решать вопросы взаимоотношения с местным населением мирными средствами[806].

Царь поддержал вторую точку зрения, хотя в начале осады, 25 августа, он писал в Москву, что «зазимовати хотяше тут»[807]. В этой связи вряд ли можно оправдать вывод основных сил русских войск из Среднего Поволжья стремлением обезопасить южные и западные рубежи страны[808]. К тому же в зимних условиях крымские войска, представленные в основном кавалерией, избегали делать набеги из-за отсутствия подножного корма, а с Польско-Литовским государством в это время поддерживались относительно прочные мирные отношения.

По всей видимости, решение Ивана IV о выводе войск было обусловлено, с одной стороны, недооценкой им потенциала антимосковских сил в Казанском крае, с другой стороны, приоритетностью политико-идеологических мотивов при завоевании Казанского ханства. С.М. Соловьев указал: «Надобно перенестись в XVI век, чтоб понять всю силу впечатления, какое производили на современников эти слова: завоевано Татарское царство!.. Завоевание Казанского ханства было первым завоеванием, и, что всего важнее, завоеванием Татарского царства: после многих веков страдания и унижения явился наконец-то царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей; понятно отсюда, почему Иоанн IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собой все другие образы»[809]. Иными словами, в результате взятия Казани Ивану IV и его окружению удалось удовлетворить свои собственные великодержавные, имперские амбиции, а русскому народу — преодолеть «давний комплекс неполноценности», победив и подчинив «былых господ», «золотоордынцев», преемниками которых, с их точки зрения, выступали казанцы[810]. Иван IV и его войско вернулись на родину с убеждением, что они выполнили свою миссию.

Скорее всего, на решение русского царя покинуть Казань серьезно повлияло и то, как местное население отреагировало на рассылку по улусам жалованных грамот: «Чтобы шли ко государю, не бояся ничего; а хто лихо чинил, тем бог мстил, а их государь пожалует, а они бы ясаки платили, якоже и прежним царем».

Первыми, вероятно, еще до 4 октября, к Ивану IV прибыли казаки Шемай и Кубиш, представлявшие Арскую сторону. Они просили прислать «к ним сына боярского, хто бы им сказал царево жяловалное слово, а их собрал, понеже они с страху розбежялися, и они бы учиня государю правду, дав шерть, поехали ко государю». Царь согласился с их предложением и отправил в Арск сына боярского Никиту Казаринова и мурзу Камая. Примерно в это же время «с Луговые стороны также Черемиса пришла ко государю бити челом, и государь их пожяловал».

10 октября, то есть примерно через 6 дней, «приехал Никита Казаринов, да Камай-мурза, а с ними многие арские люди». В результате переговоров Иван IV «черных людей арских пожяловал, а ясаки на них велел имати прямые, как было при Магмеделиме царе, и приказал боярину своему князю Александру Борисовичю (Горбатому. — С.С.), а велел их к шерти привести и ясаки на них имати и во всем их управливати». Подобную же покорность проявили и представители Луговой стороны: «Того же дни луговые люди из Як и изо многих мест ко государю приехали, и бьют челом государю ото всех луговых людей, так же, как и арские, хотят государева жалования. И царь государь их пожяловал по тому же, приказал боярину своему их к шерти приводити и управу чинити, и того дни правду ото всех черных людей дали»[811].

Дополнительные сведения, в частности, о вошедшей уже в традицию компании подкупа местной знати, сообщает Казанский летописец: «Черемиса же луговая досталная вся, сведавше того же дни взятие великого града своего, и изыдоша из острогов своих старейшины их и сотники, кои были не взяты еще. И собравшеся мнозии, приидоша в Казань ко царю самодержцу с великим смирением и покорением, и предашася ему вси, и назваша себе новым царем. Он же возлюби их, и пожалова на обеде своем, накормив их и напоив, и дасть им семена земныя, и коня, и волы на орание, инем же и одеяние дасть и сребрениц понемногу; они же радовахуся о милосердии его. И отпусти их по лесом своим жити без боязни, наказав воеводам, да закажют воем своим не обидети их ничим же»[812].

По всей видимости, московские правительственные круги во главе с Иваном IV надеялись, что падение Казани, гибель наиболее боеспособной части казанских войск, одаривание местной знати, заявление об отказе от карательных акций обеспечат лояльность основной части населения Казанского края по отношению к новой власти.

Правда, вопреки мнению А.Г. Бахтина, в результате переговоров между Иваном IV и представителями местного населения не было принято решения о сокращении норм ясака[813]. Выражение «ясаки на них велел имати прямые, как было при Магмеделиме царе», скорее всего, означает только то, что вводились прямые налоги непосредственно в государственную казну, как это практиковалось при Мухаммед-Эмине (очевидно, имелся в виду период его правления с 1502 по 1518 гг.), а сойюргальное право, которое получило особенно сильное свое развитие при Гиреях, видимо, отменялось. Размеры налогов устанавливались на основе принципа «а они бы ясаки платили, якоже и прежним царям». Иначе говоря, налоги и не возросли и не снизились, но были оставлены на прежнем уровне. С другой стороны, некоторые казанские феодалы, собиравшие налог-ренту, возможно, чрезмерно обирали население, следовательно, такая мера Ивана IV облегчала тяжесть поборов с ясачного населения. Тем не менее, взимание «прямого ясака» не должно было нанести какого-либо ущерба интересам московской казны[814]; более того, даже в случае некоторого сокращения норм ясака финансовые дела русского правительства могли серьезно улучшиться, поскольку до 1552 г. в Москву из Казани поступала лишь небольшая часть местных налогов в виде символической дани[815].

Но все же для русского правительства важнее размеров ясака был сам факт изъявления представителями местного населения своей покорности. Это явствует и из речи Ивана IV, произнесенного вскоре после прибытия в Москву в адрес митрополита Макария: «И божиим милосердием и вашими молитвами изо всех Казанских предел вси земскии людие, арскиа и луговые, нам добили челом и обещалися нам до века дань давати»[816].

Однако тут есть все основания усомниться в истинности утверждения, что в октябре 1552 г. признали свое подданство «земские людие» всех улусов, входивших в состав поверженного ханства. Скорее всего (ранее подобную мысль высказал в одной из своих статей также А.Г. Бахтин)[817], из луговых марийцев это сделали только те, что заселяли территорию, непосредственно примыкавшую к Казани, то есть приказанские марийцы («ончыл марий-влак»). Во-первых, в пользу этого говорит синхронность действий арских и луговых людей, а Арск — это пригород Казани. Во-вторых, трудно не обратить внимание на скоротечность событий; в течение 8 дней (со 2 по 10 октября) произошло следующее: 1) рассылка жалованных грамот по улусам, 2) приезд челобитчиков по получению ими этих грамот, 3) отъезд Никиты Казаринова и Камая-мурзы, 4) их возвращение в Казань вместе с представителями арских и луговых людей, причем после того, как было собрано для ведения переговоров местное население, разбежавшееся и спрятавшееся в результате карательных действий войск Ивана IV. В-третьих, практически невозможно, чтобы в эти события были втянуты, например, уржумские марийцы, поскольку, согласно летописям, от Казани до Уржума было «десять днищь ходу»[818]; между тем на еще большем расстоянии от Казани, нежели уржумские, жили яранские, пижанские, руткинские, ветлужские марийцы, не говоря уже о «дальней черемисе», то есть о восточных марийцах «в башкирских улусах», «за 700 верст от Казани»[819]. Необходимо подчеркнуть, что примерно на одинаковом расстоянии от Казани расположены и река Уржумка, и верховья М. и Б. Кокшаг, где, скорее всего, находились владения сотника Мамич-Бердея[820], впоследствии ставшего одним из самых бескомпромиссных лидеров антимосковского повстанческого движения. В любом случае трудно представить Мамич-Бердея среди тех марийских старейшин и сотников, кто поспешил прибыть в Казань для принесения присяги русскому царю. В-четвертых, в летописях сказано, что 10 октября 1552 г. «ко государю» прибыли луговые люди «из Як и изо многих мест»[821], а не из всех улусов Луговой стороны.

«Место Яки» здесь выделено летописцем особо, возможно, в силу того, что оно являлось центром притяжения местного лугомарийского населения. В пользу этого говорит и то, что в Казанском ханстве существовала Якийская дорога. В частности, в письме ногайских мурз Юнуса и Али Ивану IV от 1551 г., где предлагается план совместной осады Казани, указано: «Да которые их остроги и крепости по Арской дороге, и мы те идучи проломаем, и выжжем, а твоя бы рать Окречскую дорогу, да Нагайскую дорогу, да Якийскую дорогу (выделено нами. — С.С.) отняли»[822]. «Место Яки» — это, скорее всего, приказанская деревня Яки, входившая, согласно данным начала XVII в., в состав Алатской дороги[823] (ныне это деревня Большие Яки приблизительно в 35 километрах северо-западнее Казани на границе между Республиками Марий Эл и Татарстан). Судя по месторасположению Больших Як, Якийская дорога — это известная по русским письменным источникам Галицкая дорога.

Итак, довольствуясь присягой представителей приказанского населения, Иван IV вывел основную часть своей армии из бывшего Казанского ханства. Были оставлены гарнизоны в Казани (примерно 7 тысяч детей боярских, стрельцов и казаков), а также в Свияжске[824] (учитывая соотношение, явствующее из чрезмерно завышенных данных, приводимых Казанским летописцем, — 60 тысяч в Казани, 40 тысяч в Свияжске[825] — можно говорить о 4- или 5-тысячном местном контингенте). Главным воеводой в Казани был назначен Александр Борисович Горбатый, в Свияжске — Петр Иванович Шуйский[826].

11 октября, находясь уже в Свияжске, Иван IV распорядился: «… боярину и воеводе князю Петру Ивановичю горных людей управливати и ясаки имати, и в всем их беречь велел, и горным людем всякую управу велел чинити в Свиазском городе, а луговым и арскым велел управу в Казани чинити; а о смесных делех горним с казанскими государь велел ссылаться воеводам казанским с свиазскими и свиазским с казанскыми»[827]. Воеводы получили широкие полномочия для управления краем, тем не менее, как указывает И.П. Ермолаев, «решение основных проблем необходимо было оставить за царем, за Москвой, чтобы не создавать из Среднего Поволжья еще одно подобие удельного княжества»[828]. Основным должностным лицом во главе всего Казанского края был назначен дворецкий Большого (Московского) дворца шурин Ивана IV Д.Р. Юрьев-Захарьин. Сохранив свое прежнее звание и должность, он получил пост дворецкого Казанского дворца и стал руководить всем делом создания аппарата управления в Казанском крае[829]. Факт изначального слияния этих двух дворцовых ведомств весьма показателен: он в лишний раз указывает на связь царских (имперских) притязаний московской центральной власти с задачей овладения Казанью как резиденцией потомков золотоордынских царей.

Русские воины возвращались на свою родину в тяжелейших условиях. В летописях уже нет никаких упоминаний о помощи со стороны местного населения, словно ратники продвигались по безлюдной и пустынной местности. А.М. Курбский сообщает о массовом падеже коней: «… бо у кого было сто або двесте коней, едва два або три вышли»[830]. Казанский летописец добавляет, что голод не щадил и самих воинов: «И мнози з гладу помроша, не доставше пищи у них, инии же конину и зверину, и мертвечину ядоша»[831].

По прибытии в Москву 8 ноября 1552 г. по указанию Ивана IV были устроены торжества в честь взятия Казани. На пиру в своей Большой палате царь «дарил митрополита и жаловал бояр и всех служивых людей шубами и купками без числа, жаловал за службу по три дни, а роздано казны 48 тысяч»[832].

Перед Москвой стояла задача удержания завоеванного в своих руках. Первоначально принцип этого удержания, с точки зрения И.П. Ермолаева, заключался «в мирном закреплении края за Россией (используя привычные формы управления для народа и сохраняя основные привилегии для верхов господствующего класса при условии отказа его от мусульманской религии) и постепенном превращении Среднего Поволжья с помощью церковной организации как идеологической силы в часть «великой» России»[833].

Однако дальнейший ход событий в Среднем Поволжье заставил внести коррективы в эти принципы, поскольку Москва вскоре после взятия Казани столкнулась с мощным освободительным движением, в котором участвовали как успевшие присягнуть Ивану IV бывшие подданные ликвидированного ханства, так и население периферийных областей, не давшее присяги. Московскому правительству пришлось решать проблему сохранения завоеванного не по мирному, а по кровавому сценарию.