Друзья объединяются

Полет в Москву был долгим и нудным. После Шеннона почти все как по команде уснули. Оболенцев одновременно с завистью и ненавистью вслушивался в свистящие, сопящие, рычащие звуки. Ему хотелось точно так же, закрыв глаза, безмятежно уснуть. Но каждый раз, когда он их закрывал, бесконечный калейдоскоп событий минувших дней выстраивался в цепочку, мозг включался в работу, анализировал, сопоставлял, делал выводы, неизменно вырывая его из безмятежного состояния. Оболенцев даже пытался отвлечься, считая идущих слоников. Однако после десятого или пятнадцатого животного обязательно возникал Майер. Когда же ему удавалось усыпить и Майера, чей-то вулканический храп обязательно взрывал установившийся в салоне общий звуковой фон, и Оболенцев, открывая глаза, каждый раз про себя чертыхался.

В Москве ему повезло больше. В Шереметьеве Карпеца встречала служебная «Волга», и тот любезно предложил подвезти его домой.

Бессонная ночь давала себя знать. Поэтому, прежде чем связываться с Ярыгиным, Оболенцев принял дома контрастный душ, лишь потом, завернувшись в махровый халат, стал звонить приятелю.

Ярыгин сразу же снял трубку, будто ждал его звонка.

— Говорите! — требовательно сказал он.

— Сколько сбросишь за добровольное признание? — пошутил Оболенцев.

— Кирилл! — обрадовался Ярыгин. — Что так быстро вернулись, Кирилл Владимирович? — ехидничал он. — Не иначе, вас объявили «персоной нон грата»!

— В гости к тебе собираюсь!

— В гости не получится! Ремонт я затеял.

— Не вовремя! — не сдержавшись, вздохнул Оболенцев.

— Это почему же?

— Скоро поймешь! — хмуро заметил Оболенцев. — Встречай, через час буду! А то вашего автобуса ждать — никакого терпения не хватит.

— Встречу, куда я денусь! Только без оркестра и цветов. Но коньяк будет.

— Жаль, конечно! — уныло проговорил Оболенцев. — А я так надеялся на оркестр и цветы!.. Ладно. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Еду!..

Подарки другу были уже приготовлены, дорога известна.

Через полчаса Оболенцев стоял на перроне и в огромной толпе ждал посадки на электричку.

«Смог бы я вот так мотаться каждый день в электричке и автобусах? — иногда думал Оболенцев. — Или нашел бы относительно спокойную работу неподалеку от дома, чтобы дорога занимала минут тридцать?»

Но на эти вопросы у Оболенцева не находилось ответов. Ему было трудно представить себя на месте Ярыгина, ибо он вырос в центре Москвы.

«Впрочем, — подумал Оболенцев, — Ярыгин частенько является на работу на мотоцикле. Так что времени на дорогу у него уходит вдвое меньше».

Оболенцев, пожалуй, был единственным пассажиром без солидного багажа — пластиковая сумка с подарками не в счет.

Рюкзаки и объемистые сумки бросались в глаза, куда ни кинь взгляд. Все они были набиты продуктами: разнокалиберные батоны колбас, синюшные куриные ноги, пакеты молока.

«Страна сошла с ума! — размышлял он, глядя на вывозимое из столицы продовольствие. — Не так давно село снабжало горожан продуктами: молоком, сметаной, творогом, яйцами, мясом и птицей… Об овощах и говорить было нечего. А теперь в село все тащат из города. Это уже не смешно. Что за идиотская политика, когда крестьянину выгоднее не производить, а покупать в городе. Крестьянский труд — физически самый тяжелый. И времени занимает много — почти все часы, оставшиеся от работы в колхозе или совхозе, приходится тратить на подсобное хозяйство. А отдача? Столько препон, что выгодней покупать продукты в городе, а по вечерам смотреть телевизор, благо он сейчас есть почти в каждой сельской семье».

Люди вокруг выглядели усталыми, озлобленными и измученными. Оболенцев физически ощущал повисшую в воздухе напряженность. «Грозы еще нет, — думал он, — но уже доносятся издали раскаты грома, предупреждающие ее».

Время от времени вспыхивали перебранки: кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то не уступил старушке место, и окружающие набрасывались на виновника, как свора голодных собак.

«Ни одного улыбающегося лица! — печально размышлял Оболенцев. — Довели народ…»

Однако оставалось совсем немного времени до встречи с Ярыгиным, и следовало продумать все способы для того, чтобы уговорить друга пожертвовать своим отпуском, полученным за два, а то и за три года, и заняться делом, которое им не удалось довести до логического конца несколько лет тому назад.

Оболенцев с трудом выбрался из электрички, получая вполне ощутимые тычки в спину от разгневанных «добытчиц» с рюкзаками и необъятными сумками, заполонившими не только салон вагона электропоезда, но и все тамбуры.

«Прет, как оглашенный!», «Сила есть, ума не надо!» — это были самые безобидные реплики.

На перроне Оболенцева никто не встретил. Вместе с ним сошло совсем немного людей. Основная масса ехала дальше. Но и те, кто вышел, были под завязку нагружены продуктами.

«Если за пятьдесят километров от Москвы уже ничего нет в магазинах, то что же творится в глубинке? — задал себе сакраментальный вопрос Оболенцев, на который сам же и ответил: — То же самое — ничего!»

Он подождал, пока схлынет толпа нагруженных, подобно вьючным животным, местных жителей, и вновь огляделся.

Но ни у первого, ни у последнего вагона Ярыгина не было.

Чертыхаясь, Оболенцев направился к автобусной остановке, но стоило ему сойти с перрона, как он сразу заметил стоящего возле мотоцикла Ярыгина.

Тот тоже увидел Оболенцева и энергично замахал ему ярко-красным шлемом. Второй такой же, предназначавшийся для Оболенцева, висел на руле мотоцикла.

Этот крепыш в кожаной куртке, похожий на революционного комиссара, всегда вызывал в Оболенцеве только светлые чувства — от друга шел поток положительной энергии.

Ярыгин, оборачиваясь и поглядывая на мотоцикл, рискнул пойти навстречу Оболенцеву.

Друзья крепко обнялись и троекратно расцеловались.

— Вроде не похудел! — ревниво оглядывая Оболенцева, заметил приятель. — Всю валюту небось на еду потратил?

— На наши суточные там не разгуляешься! — усмехнулся Оболенцев. — Один раз поесть в кафе, даже не в ресторане. Пришлось брать с собой обычный паек командированного плюс кипятильник.

— Где наша не пропадала — садись, прокачу! — Ярыгин кивнул на заднее сиденье мотоцикла.

Оболенцев надел шлем и поудобнее уселся на заднем сиденье.

— Ты почему не встретил меня на платформе? — поинтересовался он, вспомнив о своих мытарствах.

— Попробуй оставь мотоцикл без присмотра! — грустно заметил Ярыгин. — Мигом упрут!

Оболенцев расхохотался.

— И это у лучшего опера? — удивился он.

Ярыгин так рванул с места, что дальнейший разговор стал невозможен. К тому же у мотоцикла не было глушителя и он трещал, как крупнокалиберный пулемет. Да и неровности дороги не располагали к беседе, особенно когда несешься во весь дух.

Оболенцев уже знал манеру езды друга. Тот в свое время занимался гонками и уверенно перескакивал рытвины, лихо брал повороты, почти не снижая скорости, так что Оболенцеву приходилось крепко к нему прижиматься, чтобы ненароком не вылететь из «седла».

Компания «трудных» подростков с сигаретами в зубах замерла как вкопанная, всматриваясь сквозь клубы пыли в быстро удаляющийся мотоцикл.

А Ярыгин уже совершил последний вираж и резко затормозил возле подъезда одной из хрущоб.

Когда смолк треск мотоцикла, Оболенцев почувствовал себя, как солдат после тяжелого боя с превосходящими силами противника. Он с таким блаженством внимал тишине, что Ярыгин не выдержал и рассмеялся.

— Балдеешь? — спросил он, улыбаясь.

— Это наслаждение! — громче обычного проговорил Оболенцев. — Особенно после твоего крупнокалиберного пулемета, почему-то называемого мотоциклом.

— Ты же читал в романах: «Протарахтел мотоцикл…» Точно так же пишут о пулемете! Подожди меня, я сейчас спрячу машину в гараж…

— Гараж купил?

— Гараж соседа, разве я тебе не говорил?

— Нет, Маши дома нет?

— На работе, но придет пораньше, я ее просил.

— Зачем? — поморщился Оболенцев.

— Кормить тебя будет. Я мигом! «Жди меня, и я вернусь, только очень жди».

Действительно, Ярыгин не задержался. Минут пять-семь прошло, не больше, как он присоединился к Оболенцеву.

— Все в порядке! Пошли пить коньяк.

— Здоровье в порядке, спасибо зарядке! Можно и выпить.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет! — подхватил Ярыгин.

Они поднялись на второй этаж, где в двухкомнатной «распашонке» жил Иван Ярыгин с молодой женой. Впрочем, и Ярыгина назвать старым было никак нельзя — около сорока.

Оболенцев сразу заметил, что одна из двух смежных комнат квартиры приготовлена для ремонта: мебель из нее была вытащена в гостиную. Оболенцеву очень нравился громадный платяной шкаф красного дерева.

— Ты зачем наследство далеких предков вытащил в гостиную? Никак к ремонту готовишься?

Ярыгин почему-то обиделся:

— Это «наследство далеких предков» — предмет восхищения антикваров. А ты говоришь…

— Ничего я не говорю! Я сам им восхищаюсь!

— Да ну! В следующий раз приглашу подвигать его из этой комнаты обратно, на место.

— Можем это сделать прямо сейчас.

— На что это ты намекаешь? — нахмурился Ярыгин.

— Тонкий намек на толстые обстоятельства! — засмеялся Оболенцев.

— Садись в кресло, — приказал Ярыгин, усаживая друга у журнального столика, на котором томились перевязанная шпагатом коробка с тортом и бутылка обещанного коньяка «Белый аист».

Оболенцев удобно устроился в кресле.

— Что это ты ремонт затеял? — притворно удивился Оболенцев, оглядывая давно требовавшую ремонта комнату. — Вполне еще пару лет можно было пожить.

— Некоторые и под мостом живут, — заметил Ярыгин, — вообще никакого ремонта не требуется. Кому что нравится!.. Не томи, рассказывай, как они там, за бугром, справляются с кризисом перепроизводства?..

Ярыгин хлопотал без устали, накрывая на стол с проворством, которое сделало бы честь любой хозяйке. Он вытащил из холодильника заранее нарезанные закуски, уже разложенные по тарелочкам, и завершал приготовления к трапезе, тщательно протирая полотенцем бокалы.

— Кризиса перепроизводства я, каюсь, не заметил, — зевнул, услышав газетный штамп, Оболенцев, — но, думаю, Ванюша, не так успешно, как мы…

— Если ты даже кризиса перепроизводства не заметил, — многозначительно протянул Иван, — значит, наверняка ездил по заданию Комитета Глубокого Бурения.

— Если в этой конторе раньше времени узнают об одной моей встрече, — честно предупредил друга Оболенцев, — мне от моего начальства точно не поздоровится.

— Да ну! — протянул насмешливо Ярыгин. — Не знал, что мой друг — тайный «досидент».

— Не проговорись самому себе во сне, — засмеялся Оболенцев. — А то узнаешь и «послесидента».

— Понял, перехожу на прием, — сразу стал серьезным Ярыгин. — Рассказывай! Но для начала давай выпьем за твой приезд!

И он, разлив граммов по тридцать, не дожидаясь, пока друг возьмет в руки свой бокал, выпил залпом.

— Присоединяйся, присоединяйся! — пригласил он товарища. — Не манкируй!

Оболенцев видел, что Ярыгин уже догадался, зачем он приехал к нему. С одной стороны, он понимал, что тому льстило, что он примчался к нему чуть ли не с аэродрома, но с другой…

И Оболенцев решил несколько отодвинуть разговор о деле. Он охотно присоединился к празднеству и выпил так же одним глотком свою порцию коньяка.

— Закусывай, захмелеешь! Толком рассказать дело не сможешь.

Оболенцев, действительно проголодавшийся после дороги, стал активно истреблять снедь.

Ярыгин вновь наполнил бокалы, но на этот раз доза увеличилась вдвое.

— Не гони картину! Торопишься побыстрее выпроводить меня?

— Ты не в гостях, а на трезвую голову слушать тебя нет сил, — уже иронично продолжал он. — Вздрогнули!

Они быстро выпили до дна.

— Ну, теперь давай, старик, выкладывай все по порядку, пока не пришла Маша! — неожиданно предложил Ярыгин. — Не надо ей волноваться.

Оболенцев отодвинул от себя бокал и интригующе начал:

— Ты помнишь Майера?

— Можно ли забыть всесоюзную здравницу? — засмеялся Ярыгин. — Я слышал, он в Воркуте загнулся.

— В Воркуте загнулся, в Нью-Йорке разогнулся! — пошутил Оболенцев.

— Иди ты! Неужто бежал?

— Он уже в том возрасте, когда невозможно сбежать даже от опостылевшей жены, — усмехнулся Оболенцев.

— Выкупили?

— Откупился! Договорились по-человечески: что успел переправить племянникам на Запад, то — его, а что не успел — будь любезен…

— А слух пустили специально для нас?

— И подкрепили сугубо материальным удостоверением о смерти, — уточнил Оболенцев.

Когда Оболенцев закончил свой рассказ, Ярыгин закурил и, пристально посмотрев на друга, резюмировал:

— Слов нет! Одни междометия!

Наступила пауза. Первым нарушил молчание Ярыгин.

— Ну, и куда ты меня, к черту, тянешь? — открывая настежь окно, чтобы проветрить накуренное помещение, возмущенно заговорил он. — Тебе, бобылю, ни в жизнь не понять — я же слово дал и теще, и Маше довести эту халупу до прямо противоположной кондиции… за этот вот разнесчастный отпуск. Отпуск у меня, Кирилл, отпуск!..

Оболенцев насупился. Он до сих пор тяжело переживал развод с женой, тосковал и не любил бывать дома, среди вещей, оставленных ушедшей к другому женщиной. Со временем он немного успокоился, и сердце не так екало, когда невзначай натыкался на вещи жены. Но в такие минуты настроение все равно портилось и он уходил из дома, бесцельно гуляя по хорошо знакомым местам. Такие прогулки приводили его в форму.

— Слушай, Ярыгин, там торгашей прикрывают парни из твоей конторы. И тебе безразлично не только это, но и то, что они нас тогда как пацанов кинули? — выпалил Оболенцев.

— Это еще бабка надвое сказала, кто кого кинул. Все, что тебе Майер поведал, проверять и проверять надо.

— Интересно, кто и когда даст тебе это проверять? — уже более спокойно продолжил Оболенцев. — Хорошо еще, что у тебя и у меня отпуска совпали. Мы можем втихаря все это провернуть. Если Майер не блефовал, найдем факты, установим людей, отыщем документы. Ты помнишь, когда все в отказ пошли, сколько эпизодов мы тогда прекратили? Сколько дел выделили в отдельные производства? Это же удача!

— Какая удача? Ты, по-моему, с тумбочки свалился, насмотрелся там американских боевиков и возомнил себя суперменом. Неужели для тебя удача, даже если это подтвердится, самому сунуть башку в пасть тигра? Причем не дрессированного, а самого что ни на есть дикого!

— Это, по-моему, не я насмотрелся, а ты в отпуске слишком задержался. Расслабился и дальше своего носа не видишь! — так же спокойно, но более твердо сказал Оболенцев. — Представь себе, что если не мы сами это выявим, а сделает кто-то другой. Пусть даже случайно! И что тогда? Можем и с работы с тобой полететь, как сизые голуби. Так что, если хочешь спокойно спать, больше вкалывай и меньше отдыхай.

— Я знаю одно, что спокойно спит тот, кто меньше знает. А насчет работы пургу не гони… Это мы уже проходили…

— Ты, я вижу, совсем плох. Выйдешь из своего отпуска, всунут тебе чужие «висяки», и будешь в них опять колупаться до скончания века и еще неизвестно где, — продолжал дожимать друга Оболенцев, видя, как тот начал поддаваться, — на Крайнем Севере или Дальнем Востоке. А я тебе юг предлагаю — солнце и море.

Ярыгин, закинув руки за голову, отрешенно смотрел на кусок отставшей от стены штукатурки.

Оболенцев резко встал. Подойдя к Ярыгину, он, обняв его за плечи, азартно сказал:

— Вань, ты представь себе, какая, возможно, раскрутка пойдет, если все это правда.

В прихожей послышался щелчок дверного замка, и Ярыгин прямо на глазах помолодел. Просто в мальчишку превратился.

Он молнией метнулся в прихожую, где уже открылась дверь. И не успела она захлопнуться, как Оболенцев услышал звонкие и жадные поцелуи.

Выждав пару минут, он тоже показался в прихожей.

Из объятий Ярыгина высвободилась его жена, Маша. Взглянув на Оболенцева, она зарделась.

— Привет, Машуля! Ты чего это смущаешься? Муж-то, чай, законный, родной!

Маша была столь юна и свежа, что вполне могла сойти за дочку Оболенцева. Ей было двадцать пять. Сколько лет они были уже знакомы, даже дружны, а она так и не научилась говорить ему «ты», все время путалась — то «вы» скажет, то «ты».

— С чего это вы взяли, Кирилл, что я смущаюсь? — еще пуще покраснела Маша.

— Чем это я так провинился, что со мною говорят на «вы»? — спросил Оболенцев, состроив обиженную физиономию.

— А подарки не даришь! — поддел Ярыгин. — Из Америки ничего не привез.

Оболенцев хлопнул себя по лбу.

— Склероз проклятый! Спасибо, друг, что напомнил.

Оболенцев взял импортный пакет, который оставил здесь же, в передней, и торжественно вручил его Маше:

— Это только тебе, Машенька.

Маша, застеснявшись, не решалась взять пакет.

— Ты чего, Маш? Подарки от Кирилла принимать можно, в этом случае я не ревную. Что это там у нас?

Ярыгин выхватил пакет из рук Оболенцева и вытащил голубого слоненка с розовыми ушами.

— Спасибо! — протянула Маша.

— А ты откуда знаешь? Разве я успел тебе сказать?

— О чем ты? — не понял Оболенцев, глядя на смущенную Машу.

— О прибавлении семейства!

— Может, ты возьмешь сумки и отнесешь на кухню? — предложила сразу же переставшая смущаться Маша. — Или вы намерены держать меня в прихожей до второго пришествия?

Ярыгин засуетился, схватил хозяйственные сумки и потащил их на кухню, подмигнув по дороге Оболенцеву.

— Поздравляю вас! — опомнился Оболенцев, ошеломленный новостью. Откровение друга меняло все в его планах, и он сразу решил, что займется курортом в одиночку.

Маша переобулась в домашние туфли и, прижимая к груди слоненка, прошла мимо посторонившегося Оболенцева на кухню.

— Ваня хоть покормил тебя? — перешла она милостиво на «ты». — Выпить вы уже успели, как я чую.

— Ну, мы не такие уж и выпивохи! — заметил Оболенцев. — Не закусывая, не пьем!

— Я мороженые овощи купила, буду вас сейчас кормить солянкой, — донесся из кухни звонкий голос Маши.

— Замечательно! — одобрил Оболенцев. — Очень мне твоя солянка нравится.

Ему очень нравилась и Маша, но об этом он боялся и думать. Жена друга — табу!

Ярыгин, положив сумки прямо на пол, уже распатронил пакет с подарками Оболенцева.

— Нет, ты только посмотри, сколько тебе Кирилл подарков накупил! — ахал он. — Джинсы, кофточка, какая-то маечка…

— Маечка — тебе! — уточнил Оболенцев.

— Ура! — завопил Ярыгин. — И мне перепало!

Он развернул майку, на которой большими красными буквами было написано по-английски: «Я вас люблю!»

— Я вас люблю! — прочел Ярыгин. — Это даже я понимаю! Молодец! Мне теперь будет что надеть на курорте.

— На каком курорте? — строго спросила Маша. — О чем это вы здесь без меня договаривались?

— Да ни о чем мы, Маша, и не договаривались, — начал юлить Ярыгин, — так вот, о чем это я… ах да, Маша, пытался я тут Кириллу рассказать про вчерашний вечер, но так и не вспомнил… совсем память отшибло…

— Что у вас на сей раз? — спросил Оболенцев, с улыбкой глядя на притворство друга.

— И смех и грех, Кирилл! — ответила Маша, разгружая хозяйственные сумки. — Такой ор перед домом устроил: «Кругом ворье! Брежнев — маразматик!» И так далее…

— И только-то? Странно! — удивился Оболенцев.

— Куда ты хочешь его взять? — неожиданно серьезно спросила Маша. — Скажи мне честно, Кирилл!

Оболенцев взглянул на ее сразу ставшее усталым лицо и признался:

— Хочу попросить его недельку поработать вместе со мной в одном не очень трудном дельце!

Маша сразу почему-то успокоилась.

— Если с тобой, то я спокойна! С ним ничего не случится. Он такой безрассудный.

Она уже поставила на плиту большую сковороду, налила в нее подсолнечного масла и стала вскрывать пакеты с морожеными овощами.

— Через десять минут за стол! — скомандовала. — А пока можете пить свой противный коньяк.

— Он совсем не противный, — возразил муж, дергая за рукав Оболенцева и приглашая его продолжить, раз разрешение получено. — Жаль, что тебе сейчас нельзя.

— Ей нельзя тяжелые хозяйственные сумки таскать, — заметил Оболенцев.

— А я и не таскаю, — улыбнулась Маша. — Овощи легкие, пакеты только объемные. Десять пакетов — это всего лишь пять килограммов.

— А два раза по пять — это уже десять! — укоризненно подсчитал Оболенцев.

— Это же в двух руках, — игриво уточнила Маша.

— Наши женщины — самое большое наше достояние, — заключил Ярыгин, усаживая Оболенцева обратно к журнальному столику допить бутылку. — У тебя просто дар какой-то. Теперь-то я понимаю, как ты кандидатскую защитил, — сказал он, наливая в бокалы коньяк, — ты кого хочешь уболтаешь…

— Давай я один займусь этим делом. Я не знал, что у Маши будет ребенок.

— Между прочим, у меня тоже, — с деланой обидой в голосе заметил Ярыгин.

— Тебе с твоим железным здоровьем родить — раз плюнуть! А Маша — хрупкая. Ее беречь надо!

— Она сама определила свою судьбу, когда за сыщика замуж выходила. Я ее честно предупредил.

— Любящую женщину предупреждать об опасностях бесполезно. Только разжигает костер любви.

— Красиво как ты стал говорить, стоило побывать на гнилом Западе, — усмехнулся Ярыгин.

Маша решительно прервала их беседу и позвала ужинать. Словно сговорившись, мужчины прекратили всякие дебаты и молча поглощали пищу.

Маше это молчание надоело, и она стала рассказывать о своей работе в поликлинике, где уже целый год работала участковым терапевтом.

— Вы никогда не задумывались, почему люди дают взятки? — спросила она неожиданно.

Мужчины, вполуха слушавшие ее до этого, встрепенулись.

— Неужто тебе предложили? — удивился муж.

— Причем, как ты понимаешь, без малейшего намека с моей стороны! — твердо заявила Маша.

— Какую сумму? — спросил Оболенцев.

— Ты имеешь в виду деньги? — растерялась Маша. — Нет, это была коробка хороших конфет.

— С точки зрения закона, это — не взятка! — пояснил Оболенцев. — Взятка — это использование должностным лицом служебного положения в корыстных целях. А ты, насколько мне известно, лицо не должностное.

— Хватит, хватит! — запротестовала Маша. — Я не взяла ту коробку конфет.

— Молодец! — похвалил ее Ярыгин. — Стойкий товарищ.

Оболенцев с нежностью посмотрел на жену друга, которая поражала его отсутствием в ней меркантильности, наивностью, верой в добро.

«Вот такую тебе надо было искать, — грустно подумал он, — а ты погнался за красотой, длинными ногами, стройной фигурой».

Маша устало зевнула, и Оболенцев воспользовался случаем, чтобы договориться с Ярыгиным о дальнейших шагах по распутыванию сложного дела.

— Может, мы отпустим хозяйку отдохнуть?

— Конечно, Машенька! — обрадовался Ярыгин. — Иди-ка ты баиньки. Тебе надо выспаться, завтра у тебя утренняя смена, рано вставать, а ребенку нужна здоровая мама, с крепкими нервами.

Маша была рада возможности отдохнуть, к вечеру она чувствовала себя сильно уставшей.

Она попрощалась с Оболенцевым и удалилась в спальню, где только кровать и осталась — вся мебель была вынесена в гостиную.

Мужчины, оставшись одни, молчали.

Оболенцев смотрел в окно на черное, без единого просвета небо, прислушиваясь, как дождь ритмично барабанит по карнизу.

А Ярыгин, прикрыв на всякий случай дверь, рассматривал кухню, словно прикидывал, во сколько ему обойдется ремонт. Особенно его заинтересовал опасно нависший над газовой плитой кусок штукатурки.

Внезапно Ярыгин очнулся и засуетился. Он достал фаянсовые кружки, поставил их на клеенку канареечного цвета с разноцветными кружками. Затем извлек большой кофейник и заварил крепчайший кофе.

— Куда тебе ехать в такой ливень. Оставайся у нас. Обговорим все как следует.

Веки у Оболенцева смыкались. Бессонная ночь брала свое. Но ему очень хотелось довести разговор до конца.

— А кто-то здесь сказал что-то против? — подражая одесскому акценту, проговорил Оболенцев. — Я могу и в кресле спать, особливо после такого коньяка. А если еще и кофе угостят с остатками этого божественного напитка, то будет совсем хорошо.

Заваренный кофе Ярыгин разлил по чашкам.

Оболенцев, не любивший очень горячий кофе, стал дуть на него, а приятель, воспользовавшись его молчанием, опять усомнился в предстоящем деле.

— Действительно у тебя ценный дар! — удивленно повторил он. — Любого уговоришь. Вот только информатор у тебя на сей раз уж больно ненадежный… Прокольчик может получиться.

Ярыгин весело посмотрел на Оболенцева. Тот неуверенно пожал плечами, мол, поживем — увидим.

— Нет, скажи, — не отставал он от друга, — как ты в конторе объяснишь: бывший делец, к тому же откинувший копыта в совдеповской тюрьме, передает из-за рубежа ценную информацию… Да тебя…

И Ярыгин многозначительно провел ребром ладони по горлу.

— Ну, ладно, хватит куражиться, — перебил его Оболенцев. — С информатором ты прав. Мне, может, ничего в конторе и объяснять не придется, Майеру нет смысла клепать на других… А потом, если все подтвердится, мы найдем процессуальные основания для возобновления следствия.

— Они же его обобрали как липку. Унизили! Желание отомстить — достаточно сильный стимул.

— Ему нет смысла врать! — вновь повторил Оболенцев. — Он рискует куда больше, чем мы. Пока что мы себе только прогулку на юг устраиваем, а он уже является носителем очень горячей информации…

Кофе подостыл, и Оболенцев стал жадно пить, предварительно плеснув в чашку немного коньяка.

— Кстати, дорогой мой друг Ваня! — шутливо добавил он. — В отпуске надо иногда посещать курорты… К тому же у тебя билет, если мне не изменяет память, бесплатный…

— Билет-то бесплатный, — ворчливо заметил Ярыгин, — а суточные кто оплатит? Майер?

— Ну, о суточных не беспокойся, это я беру на себя! — пообещал Оболенцев.

— То-то у меня вчера левый глаз чесался! — неожиданно озорно воскликнул Ярыгин. — Не-ет! Помнит Бог о младенцах, пьяницах и операх.

Он подошел к ящику для овощей, сколоченному под окном кухни.

— Если об операх, то лишь с божественной музыкой, — пошутил Оболенцев.

— А душа поет всегда божественное, — пропел Ярыгин, копаясь в ящике.

Через пару минут он извлек оттуда завернутый в тряпку продолговатый предмет, в котором опытный взгляд Оболенцева сразу же распознал пистолет.

И это был действительно пистолет системы Стечкина.

Ярыгин был очень доволен произведенным впечатлением. Подбросив на ладони оружие, он направил его в сторону окна и, как бы целясь, стал потихоньку поднимать вверх.

— Ладно! Давай спать, — устало обратился к другу Оболенцев. — Завтра в путь-дорогу.

Ночи были еще холодными, поэтому Ярыгин принес приятелю теплый голландский плед и односпальный матрац на раскладушку. Знал его пристрастие спать с раскрытым окном.

— Утепляйся, пока мы не на всесоюзном курорте!

Заснули они, едва головы коснулись подушек.

Загрузка...