Прометей/2025: И никого не стало

Глава 10

Холодный бетон под пальцами. И пыль. Вера поняла, что сидит на полу, только когда ощутила её — сухую, меловую на вкус. Так, наверное, и ощущается пустота. У неё был звук — низкочастотный гул, вибрирующий в основании черепа. Звук машины, которая победила.

Она сидела в своей спальне, среди обломков. Разбитый экран на стене. Разорванная страница считалочки. Верёвка, срезанная и брошенная в угол. Пистолет Ломбарда лежал у неё на коленях. Тяжёлый, реальный. Единственный реальный предмет в этом мире битых пикселей.

Он не вошёл. Он просто материализовался в дверном проёме. Судья Уоргрейв. Не призрак. Просто старик в идеально отглаженном костюме, который выглядел здесь, в этом хаосе, абсурдно.

Оружия у него не было. И не нужно. Он смотрел на неё не как на врага, а как профессор на студента, испортившего эксперимент. Не ненависть. Лёгкое, брезгливое разочарование.

— Что ж, — его голос был таким же, как она помнила. Скрипучим, сухим. — Бурная деятельность. Весьма… неэстетично. Я ожидал от вас большего, мисс Клейторн.

Вера моргнула. Медленно. Лайф-коуч. Убийца. Победительница. Проигравшая. Слишком много открытых вкладок. Система висла.

— Вы… — прошептала она. Голос был чужим.

— Я, — он сделал шаг в комнату. Тихий, аккуратный стук ботинок. — Разумеется, я. Кто же ещё мог создать нечто подобное? Это требует… определённого видения.

Он остановился в нескольких метрах, заложив руки за спину. Поза лектора.

— Вы, наверное, ждёте объяснений. Люди всегда их ждут. Не могут смириться с существованием чистого акта. Им нужна мотивация. Это так… утомительно. Но раз уж мы у финала, полагаю, вы заслужили авторский комментарий.

Он говорил спокойно, размеренно. Не монолог злодея. Заранее заготовленная речь.

— Закон, мисс Клейторн, — грубый инструмент. Сеть с такими ячейками, что сквозь них проскальзывает самая крупная рыба. Вы все — тому доказательство. Виновны, ipso facto, но правосудие вас бы не достало. Слишком богаты, слишком хитры. Вы были ошибкой в системе. А я… её отладчик.

Он прошёлся по комнате, кончиком ботинка отодвинув обрывок бумаги.

— Истинное правосудие — это искусство. Оно требует симметрии. Элегантности. Я предложил вам именно это. Идеальное, герметичное уравнение, где каждый получил то, что заслужил. Это поэзия, Вера, а не бойня.

Слова долетали сквозь туман. Она ухватилась за одно.

— Поэзия… — прохрипела она, глядя в пустоту. — У неё… высокий рейтинг вовлечённости?

Уоргрейв замер. Маска безупречного контроля треснула. На лице промелькнуло неподдельное омерзение. Он ожидал страха, мольбы, проклятий. Но не этого. Не этого цифрового, бессмысленного бреда.

— Не в этом суть, — отрезал он, и в голосе впервые прорезался лёд. — Суть в чистоте замысла. Марстон, гедонист, захлебнувшийся удовольствием. Макартур, нашедший покой. Армстронг, обманутый авторитетом… Всё симметрично.

— А зрители… — Вера подняла на него пустые глаза. — Они видят симметрию? Или… просто… контент?

— Зрители? — Уоргрейв отмахнулся от слова, как от назойливой мухи. — О, они видят то, за что заплатили. Шок, ужас, распад. Их примитивные инстинкты — лишь топливо для высокого искусства. Они не важны. Важен шедевр.

Он снова посмотрел на неё, взгляд стал тяжёлым.

— А вы, Вера… вы должны были стать моим финальным штрихом. Моей подписью. Последний негритёнок, который не вынес вины и отправился в петлю. Идеальный финал. Но вы… вы решили импровизировать. Испортили сцену.

Он смотрел на неё, и его раздражение было сродни тому, что испытываешь при виде дорогой вещи, разбитой из-за небрежности. Столько труда. И такой уродливый финал.

— Я… победила, — прошептала она без уверенности. Эхо из старого скрипта.

— Победили? — Уоргрейв издал сухой смешок. — Дитя моё, вы даже не понимаете правил. Думаете, это началось с приглашения?

Он подошёл ближе. Вера вжалась в стену, пальцы стиснули рукоять пистолета.

— Нет, — сказал он, понизив голос. — Для вас это началось гораздо раньше. Вы думаете, я нашёл вас случайно. Слухи, даркнет… Это лишь часть правды.

Он наклонился. От него пахло нафталином и старой бумагой.

— Возьмём вас. Ваш бренд. Ваша “осознанность”. Ваша цифровая крепость “Вера Клэрити”. Думаете, вы её создали?

Пистолет в её руке стал невыносимо тяжёлым.

— Что… что за херню вы несёте?..

— Истину. Помните анонимный слив в прессу? Сразу после… инцидента с маленьким Сирилом. Статья с пикантными деталями. О завещании. О Хьюго. Статья, которую так быстро и дорого замяли?

Дыхание застряло в горле. Она помнила. Тот ужас, который заставил её бежать, переизобретать себя, строить этот фасад.

— Это был я, — сказал Уоргрейв буднично. — Подбросил им наживку. Не всю правду, нет. Лишь достаточно, чтобы напугать вас. Заставить бежать и прятаться за глянцевой оболочкой. Я — архитектор вашей лжи, Вера. А не просто её судья.

Слова не взорвались в её голове. Они просто вошли. И отключили свет.

Центральный процессор по имени Вера Клейторн получил несовместимую команду. Ошибка протокола. Смысл не найден.

Мир перестал существовать. Звуки, цвета, запахи — всё свернулось в серую точку.

Она чувствовала только тяжесть пистолета. Баг в системе. Её пальцы, один за другим, разжались.

Пистолет ударился о пол. Сухой треск металла о бетон. Звук без эха. Точка. И всё.

Вера сидела, прислонившись к стене. Руки безвольно лежали на коленях. Глаза, широко открытые, смотрели прямо перед собой, но ничего не видели. Стеклянные, пустые.

Она не плакала. Не кричала. Не дрожала. Она просто отключилась.

Жива. Но её здесь больше не было.

Старик смотрел на пустую оболочку у стены. На его лице не было ничего. Но в глубине глаз, там, куда не доставал ни один объектив, разгорался холодный огонь. Ненависть. Не к ней. К испорченной симметрии.

В его идеальной пьесе она должна была кричать. Каяться. Ползти к верёвке. Её должна была сломить вина. Она должна была стать трагедией.

А она… просто сломалась. Неправильно.

Неэстетичная, асимметричная, раздражающая пустота. Уоргрейв почувствовал, как в виске запульсировала тупая боль. Предвестник. Его собственный дедлайн. Болезнь сожгла в нём всё лишнее — страх, сомнения, эмпатию — оставив лишь кристальную ясность цели. Его муза. И теперь муза требовала завершения.

Он боролся с искушением взять пистолет. Закончить дело. Но это было бы… грубо. Признанием поражения. Нет. Его шедевр не должен содержать правок, внесённых дрожащей от раздражения рукой.

Пусть остаётся.

Он брезгливо отвернулся от Веры, как от бракованного куска мрамора. Оставил её — живой, но мёртвый памятник его единственной неудаче. Медленно, выпрямив спину, он вышел из спальни. Шаги по коридору были выверенными и твёрдыми. Он шёл не как убийца. Он шёл как режиссёр на сцену для финального поклона.

Гостиная встретила его холодным светом. Шторм утих. Море за стеклом было тёмно-серым, усталым.

Посреди комнаты стояло одно кресло. Он приготовил его.

Он знал, что камеры активны. Что невидимые глаза его аудитории следят за каждым движением. Его последняя сцена. Его эпилог.

Он подошёл к креслу. Расправил складки на брюках, поправил узел галстука. Сел.

Руки неподвижно легли на подлокотники. Спина прямая. Подбородок приподнят. Он посмотрел прямо в невидимый объектив. Он чувствовал его взгляд — взгляд Истории, его единственного настоящего зрителя.

Он открыл рот.