Проще простого

Глава 2

Кара

Сто фирменных шоколадных брауни, семнадцать пирожков с яблоками «Грэнни Смит» и корицей из Сайгона и девятнадцать тортов разных вкусов с яркими, ручной работы, сахарными цветами красиво разложены на всех банкетных столах, какие только нашлись в кладовке моих родителей. Остальные воспитатели из моей группы помогли мне сделать забавные вывески, праздничные композиции из воздушных шаров и привлекающие внимание плакаты. Моя сестра Чериз подкинула несколько партий кексов в перерывах между занятиями в кулинарной школе, как и некоторые из её однокурсников. Мои родители помогли, разрешив использовать свой двор — прямо посреди самого богатого района в этом пригороде. Но если честно, самой значимой помощью было то, что я вставила имя моего шурина.

Знаменитый британский шеф-повар Филлип Уайлдвуд женился на моей старшей сестре Хлое в прошлом году. Возможно, я намекнула в анонсе мероприятия в Фейсбуке, что сам Филлип пожертвовал торты на эту благотворительную распродажу. Хотя это может быть и не совсем правдой, торты, которые я приготовила, были сделаны строго по рецептам из многочисленных кулинарных книг Филлипа. Он разрешил мне использовать его изображение в рекламных материалах, что, согласитесь, довольно привлекательно для любого, кто работает с выпечкой.

Так что хорошо, что я умею печь. И хорошо, что я знаю, как использовать все первоклассные ингредиенты, которые Филлип так любезно пожертвовал; он не мог вынести мысли, что кто-то будет продавать торты по его рецептам, используя базовые продукты из супермаркета. Благослови его чопорное британское сердце.

Мама была в ярости, когда Хлоя объявила, что не вернётся домой после встречи с Филлипом в Англии. Папа был ошарашен, но в целом принял это, понимая, что у него нет никаких оснований возражать против этого брака, ведь это он внушил Хлое уверенность всей этой затеей. «Я не думал, что это сработает», была одна из запомнившихся фраз из тоста, который папа произнёс на свадебном приёме в Штатах. Теперь все, кто косо смотрел на разницу в возрасте, изменили своё мнение, потому что все видят, как сильно он любит и заботится о Хлое. Её беременность и готовность Филлипа перевозить членов семьи туда-сюда в Англию всякий раз, когда она в них нуждается, также смягчили всех по отношению к нему, даже если он иногда бывает колючим, и его трудно понять — всем, кроме Хлои и нашей матери. Возможно, это не самые традиционные отношения между тещей и зятем, поскольку моя мама на год моложе Филиппа, но он обожает ее почти так же сильно, как Хлою.

Диана, моя младшая сестра, которая на год моложе, здесь, чтобы помочь с распродажей в рамках предписанной судом общественной работы, но её помощь в основном заключается в том, что она поедает товар. Я выхватываю у неё из рук булочку.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Я голодная! — оправдывается она, с набитым ртом лимонного мака.

— Тогда иди внутрь и опустоши мамины запасы, как ты всегда делаешь.

— Обидно, — говорит она с игривой улыбкой на губах.

Я закатываю глаза.

— Каждый кусок, который ты стащила, — это доллар, отобранный у моих детей. Детей, которым ты должна помогать в рамках своей общественной работы, помнишь?

— Твоих детей, да? Не вижу тут нигде детей, которым я могла бы помочь.

Я скрещиваю руки на груди.

— Как только ты перестанешь портить имущество, может быть, повзрослеешь, станешь судьёй, тогда ты и решишь, какая общественная работа лучше всего подходит таким закоренелым преступникам, как ты.

— Закоренелых преступников не приговаривают к волонтёрству в чопорных школах в пригороде.

— Ты бы предпочла собирать мусор на обочине шоссе? Потому что это довольно благое дело. И потом, четырёхлетние дети с особыми потребностями тоже заслуживают времени на игровой площадке.

Диана щурится на меня, как на умственно отсталую.

— Конечно, заслуживают. Но почему мы делаем это здесь, у мамы с папой?

Я вздыхаю и снова объясняю ей.

— Потому что у мамы с папой большой двор. И в этом районе водятся деньги.

Диана насмешливо приподнимает бровь и говорит:

— Ага, — будто читает меня про себя.

— И потому что у мамы огромная кухня. Так удобнее.

— Верно, — говорит она задумчиво.

— И я тут живу. Потому что не могу позволить себе отдельное жильё на зарплату помощника учителя.

— Да.

— И это близко к кулинарной школе Чериз, а она и её однокурсники пожертвовали кексы.

— И?

— И что?!

— И это никак не связано с близостью к большому хот-догу напротив.

Я могла бы списать свой мгновенно покрасневший свекольным румянцем вид на утреннюю прохладу, но смысла нет. Диана всё видит. И она любит быть в курсе всего. Типичный средний ребёнок.

— Боже, какая же ты бестактная! Совсем не поэтому! — лепечу я смущённо.

Диана ахает от моего негодования.

— Ты так очевидна! И одержима им с тринадцати лет! — шепчет она с театральным придыханием.

Я ставлю на клетчатую скатерть последние пироги, только что вытащенные из духовки.

— Всей этой вульгарной темы можно было бы избежать, если бы ты не читала мой дневник в детстве.

Диана хихикает с полным ртом арахисовой помадки.

— Этого можно было бы избежать, если бы я не подожгла машину своего бывшего. Но, если честно, твоя влюблённость в нашего дядю Майка травмировала меня и привела к этой жизни преступницы.

— Ненавижу тебя, — пою я таким образом, который могут говорить только сёстры, не обижая друг друга.

— Люди всегда ненавидят правду, — говорит Диана.

Я закатываю глаза. Диана, наверное, самый типичный Овен из всех представителей этого знака.

— Если я дам тебе арахисовой помадки и подпишу твою бумажку для судьи, ты заберёшь её внутрь, закроешь свою хлеборезку и никогда больше не произнесёшь при мне слова «дядя Майк»?

Диана обдумывает это.

— Договорились. — Она хватает тарелку с помадкой, которую воровала последний час, и уходит внутрь. Я люблю свою сестру, но с ней немало хлопот. Она всегда была самой дикой, самой язвительной и в центре большинства драм в семье Уильямс. Можно подумать, что среднему ребёнку к этому времени уже хватило бы внимания, но этот колодец бездонен.

Как только она уходит, я оглядываюсь и думаю, а может, Диана была права. Может, я и правда затеяла всё это, чтобы быть ближе к Майклу. Чтобы, может быть, хоть мельком его увидеть. Так же, как я делала в старшей школе. В выпускном классе я начала ходить в городской колледж два раза в неделю. Кампус в центре города находился как раз по дороге к его дому, и я, возможно, выслеживала, куда он бегает по утрам. Мне было так стыдно, когда он меня заметил.

И когда он вручил мне тот огромный чек на моём выпускном вечере, я струсила. Мне было восемнадцать, я тайно вздыхала по нему пять лет. Я взглянула на сумму и поняла, насколько этот мужчина могущественен, насколько он вне моей лиги. Конечно, мы живём в фешенебельном охраняемом посёлке, но мы далеко не богаты. Моим родителям нужен был большой дом для нас, пяти девочек, и они ухватились за дом в Фокс Чейз, выставленный банком во время ипотечного кризиса. Они получили дом за бесценок и усердно трудились, чтобы привести его в порядок. Мы и другие, вроде нас, купившие здесь дома дёшево, никогда особо не вписывались в этот район. Поэтому папа уговорил Майкла переехать сюда, чтобы было с кем играть в гольф, теперь, когда он приближался к пенсии после своего бизнеса по перепродаже домов.

Тьфу. Зачем я себя мучаю?

Диана годами меняет парней. Готова поспорить, она потеряла девственность в пятнадцать, судя по тому, как часто она сбегала из дома. Я не вижу в этом ничего плохого. Может, она правильно мыслит.

А может, это я жалкая, потому что храню верность человеку, который почти ровесник нашему отцу. Может, я больна.

Поэтому я так оделась?

Я смотрю на время на телефоне — 7:59 утра. Мои мотивы теперь не важны: пора продавать торты.

— Итак, народ. Я готова. Подходите, берите!

Позади меня низкий мужской голос опаляет кожу на затылке и заставляет внутреннюю поверхность бёдер вспотеть.

— Сколько за вишнёвый?

Широко раскрыв глаза, я разворачиваюсь, и перед моим лицом оказывается грудь Майкла Бреннана. Мое лицо напротив голой груди. О, нет. Боже мой. Этого не может быть.

Вот он, лучший друг моего отца, с обнажённой грудью и в синих клетчатых фланелевых пижамных штанах, взъерошенный, сонный и чертовски сексуальный.

— Привет, Кара.

Я не готова к нему, как и к тому, как он произносит моё имя. Будто Ведьмак только что проснулся с хриплым утренним голосом и зовёт меня присоединиться к нему в ванне. Ох, да, пожалуйста. Тебе только стоит попросить. Складка от простыни всё ещё отпечатана у него на плече и груди. В мою глупую возбуждённую голову лезут дикие образы с обнажённым Майклом, спящим и запутавшимся в простынях.

— Привет. Привет…

— Майкл.

— Я знаю, — смеюсь я, хлопая себя по лбу. — Конечно, я знаю, как тебя зовут.

Мои щёки пылают от того, как напряжённо он на меня смотрит, в то время, как его кадык движется.

— Я не видел тебя со времён твоего выпускного вечера.

Я тупо киваю. Не комментируй его полуобнаженность. Не делай этого.

— На тебе тогда было больше одежды, насколько я помню, — говорю я, фактически наклоняя голову, чтобы указать на один маленький стоячий мужской сосок. Он окружён мягкой проседью, к которой я бы с радостью прижалась. Или вцепилась бы покрепче, пока карабкаюсь по этому мужчине, как по дереву, и трусь об него.

У меня, конечно, нет никакого права критиковать его мужские соски. Мне самой, наверное, стоит пойти внутрь и принести кардиган, чтобы прикрыть то, что сейчас вытворяют мои собственные — и не только из-за утренней прохлады, которая никак не рассеется.

О, Боже, что он со мной делает? Если бы он только знал, какие мысли у меня возникают насчёт этой груди, этих губ, этой лёгкой щетины.

У этого мужчины нет ни малейшего понятия — совсем никакого — как часто он появлялся в моих фантазиях за эти годы. Настолько часто, что я никогда даже не допускала мысли о ком-то другом. Это нелепо — хранить верность мужчине вдвое старше себя. Но потом Хлоя вселила в меня надежду. Для девушек Уильямс нет слишком нелепых фантазий. Кто-то может сказать, что нам нравятся недоступные мужчины. Я бы сказала, что у нас большие мечты.

Одна из этих больших грёз угрожает вот-вот вырваться из-за пояса его пижамных штанов.

Не смотри туда. Не смотри. Не смей.

— Неплохая палатка, — говорит он.

— Что? — ужасаюсь я, и мои глаза делают то, чего делать не должны. Они опускаются вниз. Мой взгляд не может оторваться от утреннего стояка.

Его слегка налитые кровью глаза всё так же великолепны, с теми изящными «гусиными лапками», которые улыбаются мне. Майкл жестом указывает на кассовый столик рядом со мной. Он имел в виду тентовый навес. Не… что-то другое.

— А, — смеюсь я. — Да. Я немного перестаралась, но это всё для детей.

— Сколько за вишнёвый пирог?

— Пять долларов за штуку.

Он смотрит с недоверием.

— И всё?

Я с преувеличенным размахом раскидываю руки, как ведущая в «Ценах в ударе».

— Ну, они маленькие. Можно сразу отнести их к себе домой. Где, я полагаю, находится и одежда.

Он моргает, глядя на меня.

Я запинаюсь:

— И-и у нас также есть прекрасный выбор многослойных тортов.

— Полагаю, я довольно голоден. Попробую торт, — говорит он. И смотрит на меня так странно, будто хочет что-то сказать, но сдерживается.

Я бормочу:

— Я не могу отрезать кусок торта, если не купишь весь торт.

— Ладно. Я возьму все.

— Мистер Бреннан? — я смотрю на него, прикрывая глаза от солнца. Он делает шаг в сторону, вежливо загораживая для меня свет.

— Сколько тебе лет, Кара?

— Двадцать три.

— Думаю, теперь ты можешь называть меня Майклом, — говорит он.

Я качаю головой над своей глупостью.

— Конечно. Привычка. — Что я не говорю, так это то, что привычка тут ни при чём, а всё дело в том, что я выкрикиваю «мистер Бреннан!» каждый раз, когда кончаю со своим вибратором. И не просто выкрикиваю его имя. Я назвала свой вибратор мистером Бреннаном. Я знаю. Знаю!

— Итак, Майкл, что я могу предложить?

— Всё. Абсолютно. Сколько за весь товар?

Я растерянно бормочу:

— Что? Почему?

Весь такой бизнесмен, он вглядывается в меня.

— Ты торгуешься жёстко. Я заплачу вдвое больше запрошенной цены.

Я нервно переминаюсь с ноги на ногу.

— Это… это не аукцион, мистер Бреннан… Майкл. Боюсь, ты не понимаешь…

Он вздыхает.

— Ладно. Втрое. За каждый торт, который у тебя есть.

Я не могу поверить, что он это делает.

— Это не бумажник в пижамных карманах, ведь правда?

Не смотри вниз, Кара. Ты уже видела эту выпуклость, когда семья каталась на лодке Майкла.

— Ладно. Но я застолбил. Сейчас вернусь.

Он уходит, и я ожидаю, что Майкл вернётся полностью одетым. Я с облегчением выдыхаю, что мне не придётся снова сталкиваться со всей этой голой кожей, или всей этой прелестной проседью, или очертаниями его члена. Серьёзно. Как он смеет?

Милая пожилая женщина подходит к кассе с горстью купюр.

— Я возьму морковный торт, дорогая.

Я запинаюсь:

— Э-э, ну… видите ли…

Она хмурит брови.

— В чём проблема, милая? Просто торт и всё.

Я бросаю взгляд на девятидюймовый круглый многослойный торт, украшенный по бокам рублеными грецкими орехами и глазурными морковками оранжевого цвета, расположенными по кругу, как корона, сверху.

Глядя на дом Майкла, я начинаю сомневаться, вернётся ли он. Наверное, он просто дразнит меня. Может, он всё это время знал о моей детской влюблённости и теперь издевается. Дразнит меня своими деньгами, напоминая, насколько он вне моей лиги.

— Конечно, — говорю я бабушке, принимая её деньги и кладя их в кассу. Я начинаю упаковывать её торт, а затем пишу Диане, чтобы она вышла и помогла отнести торт к машине женщины.

— Спасибо, дорогая. Этот торт выглядит восхитительно, — говорит она. — Ты проделала колоссальную работу.

Я пожимаю плечами и улыбаюсь.

— Всё ради детей.

Диана выходит как раз в тот момент, когда я вижу, как открывается дверь Майкла. Я торопливо даю ей указания и говорю следовать за женщиной к её машине.

Диана, слава Богу, делает, как ей сказано, но бросает на меня грязный взгляд.

— Ладно, я пошла. Не выпрыгивай из штанов.

Я закатываю глаза.

— Какая пошлость.

Она мотает головой и идёт за женщиной по улице, как раз когда снова появляется Майкл. Всё так же без рубашки. Всё в тех же проклятых клетчатых фланелевых пижамных штанах.

Диана поворачивает голову от Майкла ко мне и беззвучно шевелит губами: «Боже мой!».

Я поджимаю губы и отчаянно машу руками, чтобы она шла дальше. И, надеюсь, исчезла навсегда. Может, тогда у меня будет хоть немного покоя.

У Майкла в руке не просто бумажник, а его открытая чековая книжка.

— Я вижу, ты не могла дождаться меня. — Он подмигивает, готовя ручку. — Могла бы получить втрое больше запрошенного. Итак, сколько за всё, что здесь есть?

Я с изумлением качаю головой. Он не шутит. Думаю, он не осознаёт, какое влияние его полуобнажённое тело оказывает на меня. Я сглатываю, горло всё ещё сухое, как кость.

— Если бы я продала всё это? Наверное, около восьмисот долларов. Включая все брауни и кексы тоже.

Он замирает с ручкой на весу и пристально смотрит на меня.

— Для чего, ты говорила, это всё?

— Я не говорила, — отвечаю я. — Но это для новой игровой площадки для детей. Для детей с особыми потребностями, если быть точной.

— Значит, тебе нужно намного больше восьмисот.

Я запинаюсь.

— Н-ну, да. В этом году у меня запланировано ещё три благотворительных мероприятия, и, надеюсь, мы…

Он качает головой.

— Не-а. Вот.

Он выводит сумму и отрывает чек. Когда он протягивает его мне, я таращусь на сумму. Это пятизначное число.

— Это слишком много.

— Напротив. Пусть твои сестры или кто там есть, доставят всё ко мне домой. Я буду в душе.

Я нахожу в себе смелость и спрашиваю:

— Почему ты это делаешь?

Уже отходя, он кричит через плечо:

— Потому что я не могу позволить людям давать тебе деньги на улице. Это правила Ассоциации домовладельцев, не мои. Я просто защищаю тебя от неприятностей. Можете все расходиться! — кричит он.

Люди начинают ворчать и задавать вопросы, настаивая, чтобы я позволила им заплатить за торты и брауни, которые они уже присматривали.

Я поворачиваюсь к толпе и говорю:

— Мне очень жаль, народ. Мистер Бреннан только что выкупил у меня всё. Спасибо, что пришли, и мне очень жаль.

Судя по звукам протеста, можно подумать, я только что объявила им всем пожизненный запрет на покупку тортов.

Майкл своими деньгами создал мне ещё больше проблем.

И он за это ответит.