За билет с меня взяли не 900, а 780 рублей.

Потом, когда востроносая уже на перроне меня пытала (только что руки не выворачивала), зачем я не воспользовался ее предложени­ем, я для поддержания разговора сказал, что она меня на 120 р. на­греть пыталась. После чего она так настойчиво требовала показать билет, что если бы она меня уговаривала жениться на ней, я бы не устоял. Но билет не стал показывать – документ все же.

И еще мне телефонист понравился. В Москве система телефон­ных автоматов очень разнообразная. Вы покупаете карточку в вес­тибюле гостиницы, подходите здесь же к автомату позвонить – не тут-то было. Не соединяет. Набираете оператора. Тот, узнав, ка­кая у вас карточка, сообщает, что ближайший таксофон для нее – в четырех кварталах по Тверской. Но где купить карточку для конк­ретно этого прибора, оператор не знает.

Автоматы на Курском вокзале. Карточки продают рядом, у де­журного. Раза три я подходил к его кабинке – пусто. Вдруг подбега­ет парень – на этот раз курносый, но тоже шустрый.

– Я дежурный! Вам звонить? Куда?..

Мне деваться некуда – до отправления 15 минут, а предупре­дить своих, что еду, надо. Иду за курносым. Он приводит в закуток, где есть телефон отдельной системы. Достает из кармана кучу кар­точек, набирает нужный мне номер... За несколько минут разговора плачу 100 рублей. Зато мама рада, что я уже еду.

Поезда

Почему этот поезд Москва-Симферополъ (состав принадлежит второму) называется фирменным, я так и не понял. Может, потому, что проводницы были красивыми в моем вагоне. Одна блондинка, дру­гая брюнетка. Очень красивые. И ехать нам никак не мешали. То есть им не до пассажиров было. На каждой станции они принимали и выда­вали ящики, сумки, пакеты, брали деньги с пассажиров, не устоявших перед натиском агентов. А сколько трудов стоило за короткую сто­янку в Москве налепить для нас «китайцев»!

Восьмилетий мальчик в нашем купе, получив белье, пробурчал:

– А сюда ехали, так белье было в целлофан

Не стал я рассказывать мальчику, что это и есть пресловутые «китайцы» – постельное белье по второму кругу. Совсем грязное отбирают, а остальное сбрызгивают слегка водой, как будто толь­ко вчера из прачечной, складывают и выдают пассажирам. Тем более, что мальчик и так уже много знает. На вопрос соседок по купе, двух круглых крепких хохлушек, где его папка, он просто повторил то, что где-то услышал от взрослых:

– С чужой теткой сбежал. Сделал ей ребеночка и сбежал...

На обратном пути я ехал поездом Севастополь-Санкт-Петербург. Там не было ресторана. Впрочем, благодаря этому обстоятельству я узнал одну интересную истину в азербайджанском исполнении. Об этом чуть ниже.

Украина

Украинские таможенники стали страдать манией величия. Кля­нусь! Раньше они спрашивали, сколько долларов везешь. И узнав, что, например, двести, начинали сокрушаться:

– Та то ж мало! Та шо ж ты на двести долларов делать. Та, може, еще есть?..

Теперь они, при въезде в их страну, ошарашили меня вопросом:

– Сколько гривен везешь? – я только рот спросонок раскрыл...

– В смысле, сколько денег в перерасчете на гривны? Так я ж курса не знаю...

– Я спрашиваю – гривны есть?

– Нет, – ответил я незатейливо. Хотя очень хотел спросить: ну, где, дуболом ты эдакий, я в России гривны твои возьму?! И зачем?! С недовольным видом таможенник исчез. Обиделся, наверное.

Кстати! Если ваши знакомые с Украины станут размахивать руками и кричать, что вы там в своей России еще хуже живете (а они это любят делать), можете использовать простой аргумент:

– А, поди, в России сдай где-нибудь свои гривны. А вот у вас рубли на каждом углу принимают...

Украина (продолжение)

Запорожье – почти миллионный город. Все лето и часть осени там не было горячей воды. Месяц назад ее опять выключили. Ото­пление свели к минимуму. Я так замерз там за четыре дня, что в Питере первым делом пошел в сауну – греться.

Я предположил, что, наверное, кто-то из городских отцов подал в отставку или даже застрелился, дабы не иметь сраму.

– Да как же! – ответили мне местные. – Они сказали, что мы во всем и виноваты – не платим.

– Никто не платит?

– Нет, почти половина платит. Но отключили всех...

Однако бытовые проблемы у украинцев на втором плане. Их умы занимают сейчас виновность президента Кучмы в убийстве журна­листа и арест вице-премьера Тимошенко. Когда я высказал сочув­ствие последней, на том основании, что она женщина симпатич­ная, могли бы, дескать, кого и пострашней найти, на меня накинулись:

– Когда ее назначили премьером, на нее уже уголовное дело в За­порожье было заведено за махинации...

Украина (продолжение)

Три дня я выслушивал от мамы и от друзей какие-то мрачные апокалиптические истории про прежних знакомых: тот спился, тот в тюрьму попал, тот наркоманом стал, те голодают в нищете, те умерли или эмигрировали...

– Ребята, расскажите чего-нибудь хорошего, светлого! – взмо­лился я.

Мама почему-то восприняла мою просьбу как вызов:

– Что ты умничаешь! Нет у меня хороших историй!..

Друзья же слегка растерялись, призадумались...

– А! Мы машину купили! «Славуту»!

«Славута», по моим наблюдениям отличается от «Таврии» что к ней еще две двери приделали. А тарахтит точно так же. Одна­ко не омрачать же этим единственную хорошую историю, которую я услышал за четыре дня в стране, где когда-то вырос.

Мудрый Алик

Обратная дорога была более разнообразной. Фейерверком ее тоже назвать трудно, но тут были интереснейшие попутчики.

Я уже говорил, что поезд Севастополь-Санкт-Петербург шел без вагона-ресторана. Потому Алик и заглянул ко мне. Мое купе было распахнуто по причине духоты. Я лежал и читал «Дверь в лето» Хайнлайна, именно то место, где герой пьет со своим котом «за слабый пол – чтобы вовремя встретить и вовремя расстаться». И тут во­шел мужчина «кавказской национальности».

Пишу это выражение в кавычках, потому что не люблю его. Ина­че нужно определять «Кольскую национальность». То есть русский, саам, карел – неважно. Главное, что с полуострова. А я еще одного апатитского кубинца знаю... Однако вернемся в душное и пустое купе.

Невысокого роста, лет 30-35, в строгом темно-синем костюме с галстуком и белым кашне между пиджаком и рубашкой. Он был при­ветлив и радостен. Да, под полой пиджака угадывалась бутылка.

– Извини, брат, у тебя хлеб есть?

Я достал четверть батона в пакете и отдал ему. Он поклонился и поцеловал хлеб.

– Я могу купить, но ресторана нет. Алик, – представился он. – Пойдем ко мне в вагон. Выпьем, поужинаем!

Я вежливо, но твердо отказался.

– Тогда я еще зайду. Просто поговорить, – он улыбался так, слов­но сел в поезд ради встречи и разговора именно со мной.

Позже Алик на самом деле заглянул. Весь разговор передавать не стану, но лишь два момента.

– У меня жена, дети. Я других женщин тоже люблю, не могу без них. Но когда я с ними, а не с женой, я себя очень презираю. Презираю себя, понимаешь, да? Даже ненавижу...

Есть! Вот оно! Вот кто сформулировал тяжкую долю мужчин, их обреченность на самобичевание. Верным быть не могу, но это сто­ит мне постоянного самопрезрения.

Однако это еще не все. Алик продолжал:

– Вот ты скажи мне, что самое важное в жизни? Скажи! – при этом глаза его блестели, а весь он светился триумфом Валерия Чка­лова, перелетевшего через Северный полюс.

Я сдался без борьбы.

– Ты, может, думаешь, самое важное – этот костюм или этот вагон, или деньги... Нет! Я – горец. А мы, горцы, многое знаем. Кос­тюм станет трухой, вагон сломается, деньги уйдут. Вечны только воспоминания. Пока ты жив, воспоминания всегда будут с тобой. И жить надо так, чтобы было, что вспомнить. Я не забуду, что ты отдал мне хлеб...

За день до этого я с болью в сердце смотрел на отца. Всю мою жизнь я видел его энергичным, бодрым, здоровым. Еще несколько лет назад дородные хохлушки обволакивали его, крепкого 70-летнего му­жика, томными выразительными взглядами. И вот он сидит в крес­ле, понурив голову, изможденный после года болезней. Долго сидит, не двигаясь...

– Папуля, ты о чем задумался?

– А? Да так... вспоминаю...

Вот вам и молодой горец Алик.

Военные

Вагон поезда Санкт-Петербург-Мурманск был полностью забит армейскими офицерами.

– Что – война началась? – спросил я у майора, соседа по купе.

– Нет, на семинар ездили.

– Что-то новое изучали? Только военных тайн не выдавайте!

– Да я на этот семинар четвертый раз езжу, и все время одно и то же. Командование считает, что мы дома дурака валяем, вот и имитирует бурную деятельность.

В дороге познакомились поближе. Трое военных в моем купе были крепкими серьезными солдатами. Не по разу побывали в Чечне. Пови­дали всякое. Журналистов тоже видали...

Один из них рассказал, как прошлым летом пригласил командир части журналистов, чтобы посмотрели, как, в общем, неплохо солда­ты живут. И специально для гостей сварили вкуснейший зеленый борщ – щавель как раз подошел на сопках.

– Суки эти журналисты! – ругался потом командир. – Смот­ри, что в газете написали: солдатам есть нечего, так их дикой тра­вой кормят!..

Вопросы без ответов

В них стреляют. Их взрывают на минах. Командование забыва­ет, что они, пусть хоть и майоры и подполковники, тоже люди с чес­тью и достоинством. Им не платят вовремя денег... А они все равно какие-то доверчивые, как дети.

– Ну вот скажи, – обращаются они ко мне, словно к мировому судье или к аксакалу, – разве можно так? В кафе в Питере подсел к нам за столик парень штатский. Слово за слово, сколько, спрашива­ет, вы получаете? Три-четыре, отвечаем. А он: фи-и! А я – 21 тыся­чу! Неужели это правда?

– А кто вам мешал, – пытаюсь я отшутиться, – сказать, что вы по тридцать получаете?

Хотя тут не до шуток. Старший офицер, командир подразделе­ния, зарплата – 150 долларов в месяц... Хорошо, что я не министр обороны, а то от стыда пришлось бы выброситься из поезда.

Много они рассказывали про свою жизнь. Нового почти ничего не уз­нал – иногда общаюсь с флотскими офицерами. И раньше-то жизнь кад­ровых военных, на мой взгляд, медом не была, а в последнее время она – полное дерьмо. А они все равно служат. Верой и правдой. Родине...

– А вот скажи, – смущаются они, – ты можешь в своей газете эти вопросы поднять?

– Да поднимаем мы их все время. Толку от того...

– Ну хоть люди будут знать...

Так плохо, что смешно

Но самое забавное, многие беды в офицерской жизни их самих же и развлекают. В свободное от разговоров время они почти все чи­тали книжки Александра Покровского. Читали, друг другу цитиро­вали, смеялись... Правда, с оговорками: это про флот, но у нас ведь то же самое.

Я вспоминал, вспоминал, где я слышал это имя – Покровский... Ба! Да ведь у меня есть его книга – Кирилл Хвалъчик подарил, когда мы про «Курск» писали (Кирилл был когда-то курсантом военно-мор­ского училища). «72 метра» называется сборник. А я его как поста­вил на полку, так руки и не дошли. Поэтому, вернувшись домой, сразу за книжку... И оторваться не могу. Класс!

Не люблю параллелей, но исключительно для краткости скажу: его можно считать наследником Виктора Конецкого, но проза более жесткая, больше военная. Чем-то напоминает Кивинова с его «Мен­тами». Если коротко: литература развитого военного идиотизма.

Но не для всех. Дал штатским рассказик почитать. Да-да, – из вежливости покивали головами. Дал Мише Скоробогатченко (бывший подводник) – Миша хохотал... Нет, ржал до неприличия. И весь день бегал, пытался книжку стырить.

То, что его литература – для узкого круга, понимает и сам По­кровский. Один из рассказиков заканчивается постскриптумом: «Де­бильный рассказ, – сказала моя жена, – я лично ничего не понимаю». А мне рассказ показался очень правдивым и смешным. Не могу удер­жаться, чтобы не процитировать пару самых коротких вещей.

Из «Офицера можно»

– Что такое флотский смех? Это когда по тебе промахнулись.

– Боже мой, сколько не сделано... сколько не сделано... а сколько еще предстоит не сделать...

– Кя-як сейчас размажу... по переборке! Тебя будет легче закра­сить, чем отскрести...

– Я сейчас соберу узкий круг ограниченных людей, опираясь на них, разберусь, как следует, и накажу кого попало.

– Я вчера в первый раз в жизни подумал, осмотрелся, осмотрел­ся, взглянул на жизнь трезво и ужаснулся.

– Поймите вы, созерцательное отношение к жизни нам чуждо, чуждо... Этим занимались древние греки... и хрен с ними!

Эпилог

В общем, съездил и съездил. И вам рассказал. Вагоны, люди. Люди, люди, несколько мыслей и две открытые для себя книги. А ведь не­плохо съездил. Желаю и вам...

Февраль, 2001

ЧТО ЖЕ СТОЛЬ ПОРАЗИЛО МЕНЯ...

Что же столь поразило меня в записках придворной дамы Сэй Сёнагон? Почему-то всегда был уверен, что японцы как люди другой расы думают и чувствуют по-другому, не так, как мы. Тем более 1000 лет на­зад. Увы, никогда не интересовался Востоком. Время, когда жила и пи­сала Сэй, считается расцветом Японской империи. Позже будут саму­раи, боевые искусства, жестокое угнетение крестьян, междоусобные войны. А в то время, насколько можно судить по «Заметкам у изголо­вья», даже в императорском дворце слуги были наемными. Письмен­ность японская была относительно молодой – корейцы занесли из Китая.

На Руси литература появилась двумя-тремя веками позже. Но ка­кая-то она была, извините, европейская – походы, битвы, интриги, «махаловка», одним словом, «экшн», если хотите. А больше всего – приседаний перед князьями. Но вот что забавно. Наш родной и евро­пейский эпосы насыщены событиями, а читать, во всяком случае, мне, неинтересно. У этой древней японки событий почти нет, если не счи­тать визиты любовников. А не оторвешься. Что ты будешь делать!

А дело в том, что японская литература – о человеке, а не о его так называемых подвигах. Нет, ну подвиги, пожалуй, и были – князь Игорь там половцев усмирял (или просто грабил), или рыцари всё за гробом господним в святую Землю шастали. Но почему-то удовольствие мне доставляет не то, скольким ворогам или сарацинам голов нарубали. А то, как ценен глоток воды ночью. Или – что делает женщину счастли­вой и несчастной. Или – ощущение красоты и покоя при виде вишне­вой ветки в цвету...

Как это понятно! И – полезно. Вот считал, что восхваление перед женщиной бывших своих возлюбленных доставляет ей только боль, ан нет! Не только. Умная женщина, хоть это ее и задевает, извлекает урок – «легче судить, что к чему».

Психология, однако. Слово не очень хорошее в данном случае – грубоватое, казенное, но куда от него деться. Они были такими же, как и мы. Так же относились к детям и родителям, так же любили друг дру­га, так же одевались, пили, ели... И как изящно и красиво писала об этом Сэй Сёнагон тысячу лет назад.

Жаль мне нашу страну. Жаль людей, живших и живущих в ней. Ты­сяча лет резни. От холопов до царей. Заговоры, измены, остроги и катор­га, и плахи, плахи, пропитанные кровью. Власть! Страшное это дело.

Надоел я, пожалуй, этой песней, но власть уходит, как вода в реке, как поезд, несущийся мимо. И даже попади ты в этот поезд, рано или поздно придется выходить (хорошо, если на ходу не сбросят, как приня­то у нас). А вот искусство... Скульптура Древней Греции. Архитектура Рима. Живопись Возрождения. Чехов, Хемингуэй, Жапризо, Пристли...

А, впрочем, чего это я к вам пристал? У вас столько своих проблем! Какие там японцы, да еще и древние... А я вот лучше поем сейчас ра­створимых макарон, доработаю до конца дня, приду домой, залезу под одеяло и буду дальше читать Сэй Сёнагон.

Извините...

Март, 2001

В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ...

В субботу вечером накатила легкая хандра... Во-первых, допивая коньяк (оставалось там граммов 65), поймал себя на том, что ни дня не проходит без спиртного. Ужас какой! То вина, то пива, а то и водочки, пусть капельку, но каждый день... И почему-то представил, как я на «Поле чудес», обшарпанный, опухший и небритый, пристаю к девуш­кам: мамаша, два рубля не дашь? До Кировска домой доехать не хвата­ет. А там дети плачут – папку ждут...

Не пора ли вступать в общество трезвости?

Кстати! Помните, в 1985-86 годах партия кинула клич: все в обще­ство трезвости? Пришел ко мне тогда Юра (в смысле – Юрий Ильич) Кругликов, принес какой-то из томов Бунина. Там – воспоминания о Толстом. Бунин однажды приехал к Толстому и рассказал, что теперь (100 лет назад – И.Д.) повсеместно создают общества трезвости. На что Лев Николаевич в присущей ему суровой манере ответил: «Это что ж, собираются, чтоб водки не пить? Вздор! Чтоб не пить, не нужно соби­раться! А коли уж собрались, то нужно пить. Все вздор, ложь, подмена действия видимостью его...» За точность цитаты не ручаюсь, но суть передал верно.

Так что, в общество вступать не стану, а за количеством алкоголя, потребляемого, надо бы последить. Но это не все, что опечалило меня в субботу.

Еще я наконец-то понял, что такое любовь... Увы, я смог это сформулировать. А коли уж открылись тебе такие тайны вселенной, то, счи­тай, впереди ничего радостного и нового не осталось. И так мне себя жалко стало, вы бы знали... Лег на диван, как был – в джинсах и джем­пере, и стал себя жалеть жалестно... Вот прав был Андрей Камуз, пере­водя то ли Рабиндраната Тагора, то ли Экклезиаста... Собственно, они уже были переведены на русский, но прозой, а Камуз переложил на сти­хи. Умел он это делать когда-то! Так вот, они втроем не зря заметили:

Умножишь знания – умножишь и печали.

Большая мудрость есть большая скорбь...

Умножил я свои печали. Умножил до невозможности. Теперь скор­бен и грустен, как бедуин без лошади. Или – без верблюда? Неважно. Наверняка, если бедуина заставить идти пешком через Сахару, он бу­дет печалиться, как я в субботу...

Что? Про любовь? А это – к Татьяне Степановне, у нее своя страни­ца есть... Мы в «ДД» границ не нарушаем. Ну, ладно. Только вы меня не выдавайте! Перехожу на шепот...

Любовь – это когда ты можешь от чистого сердца сказать своей девушке: милая, не мой посуду, я сам как-нибудь потом помою!

Вот так вот. Просто, как и все гениальное. Только не надо бурно аплодировать – Кузнецова услышит.

Мало того, этой сакраментальной фразой вы можете проверить – любит ли девушка вас. Если да, она посуду все равно вымоет. Тогда любовь взаимна. И хотел бы предупредить девушек: не играйте с любо­вью. Это вам не мячик и не колода карт. Один-два раза вы можете вос­пользоваться великодушием своего суженого-ряженого, но в третий раз он обязательно рявкнет: опять на кухне грязь развела?! Или молча вы­черкнет вас из списка... А оно вам надо? Любовь ведь нечасто встречает­ся. Не каждую даже неделю.

Март, 2001

МНЕ ВСЕГДА СТАНОВИТСЯ НЕЛОВКО...

Мне всегда становится неловко, когда меня хвалят. Чувствую себя обманщиком.

«Читаю взахлеб Ваш подвал...» Все письмо цитировать не стану – сказано, что оно личное. Жаль. Хорошее письмо такое. Теплое. И – таинственное немного. Спасибо.

И звонки... И опять – спасибо. Я искренне. Честное слово. Ой! Еще раз – ой.

Один мой знакомый, напропалую блаженный, все жениться хочет. Старый уже, замихрюченный такой, но невесту ищет. И что важно, пусть, говорит, она необязательно красивая будет, но – чтобы чест­ная. А ведь это типично и для женщин. Они, когда заполняют анкеты для знакомства в Интернете, чаще всего пишут: в партнере ценю, преж­де всего, честность.

Вот как ценится честность! А я ведь – врун! Натуральный. Пробы негде ставить! Вот принесут мне стихи, я почитаю и начинаю врать, что в стихах не разбираюсь, что такие серьезные вещи надо отправлять в се­рьезные издания, что только там оценят... И как только Боженька не трес­нет меня на месте молнией, боится, видимо, невинного автора зацепить.

Или вот на прошлой неделе мы напечатали седьмую страницу из старого номера. Стыдоба!!! Спасу нет! До сих пор краснею. Но по теле­фону отвечал бодро и решительно: все виновные наказаны – семерых уволили, троих расстреляли. Можете проверить по книге расстрелов, где они самолично расписались. А что я могу сказать? Что человек хо­тел лучше сделать? А так оно и было. Но проиграл. Что я его оштрафо­вал на рубль? Да. Но, поверьте, лиши мы его месячной зарплаты, это было бы менее чувствительно. Сказать еще, что он вторую неделю хо­дит, как в воду опущенный? Кому это надо? Прокололась «Дважды Два». Еще раз приносим сои извинения.

Ну а в мелочах-то наврать. Чтобы весело было... Святое дело!

– Как зовут Розенблюма? – спрашивает Щербакова.

– Михаил Исаакович! – главное, глазом не моргнуть.

Она тут же набирает номер:

– Здравствуйте, Михаил Исаакович... Как? Почему это? Да?.. Вла­димир Иванович?.. Ой, извините, Владимир Иванович, я только что разговаривала с Михаилом Исааковичем, и это по инерции...

Чуть позже она бегает по конторе с боевым кличем мести, а я пря­чусь под столом. Всем весело.

Еще я могу двадцать раз на дню обещать жениться – и все разным женщинам. Ой, врун! Это меня в юности старший товарищ обучил.

– Ты, – наставлял он, – когда женщину соблазняешь, обязатель­но обещай на ней жениться. Не бойся – она тебе не поверит. Она же не дура совсем. Но ей будет спокойней и приятней, что ты к ней не просто так подкатываешься, а с самыми серьезными намерениями!

Правда, этим советом я не воспользовался ни разу – а ну как пове­рит, что же мне делать тогда?.. Тем более, что сейчас я уже по двадцать раз на дню женщин и не соблазняю. Сметана не та... Обещаю, но так, бесперспективно, в качестве самого емкого комплимента. Коль наме­рен жениться, значит, оценил и красоту, и ум, и доброту, и весь комп­лекс сразу...

Ладно. Хватит трепаться. И когда я уже стану сурьезным мужчи­ной? То есть надену кустюм с галстуком, шляпу, насуплю брови и т.д. А пока я, как и двадцать лет назад, когда хвалят то, что пишу, тушуюсь и начинаю говорить уже совершенные глупости.

Март, 2001

КАЖЕТСЯ, ХВАЛЕНАЯ МОЯ ВЫДЕРЖКА...

Кажется, хваленая моя выдержка стала мне изменять. И дело не в том, что одна моя хорошая знакомая называет мой борщ супом. Представляе­те? Мой борщ, которому, по мнению экспертов, нет равных в подлунном мире, называть супом! Она бы еще Кармен-сюиту полькой назвала!

Дело в другом. В последнее время я лишен возможности патетичес­ки воскликнуть: куда катится эта страна?! Либо, как говорят братья-хох­лы, у мэнэ повылазыло (ослеп, то есть), либо на самом деле за окном моего вагона перестали мелькать глобальные пейзажи.

В конце 80-х закончился наш социализм. Было страшно, но очень ин­тересно: и что теперь? Все ждали капитализма – кто с надеждой, кто с ненавистью, но всем было интересно. 90-е годы многие считали переход­ным периодом. Да, набивали шишки на лбах, да, многое получалось ко­ряво и нелепо. Ну, страна большая, людей много, а они, как оказалось, разные. И наши рулевые хотели одновременно сохранить коммунисти­ческую «невинность» и обрести капиталистическую «порочность». «По­рочность» мы понимали как «много, очень много всего», а представле­ние о невинности было прежним – «всем поровну». К концу десятилетия попытки сделать хорошо и всем сразу стали словами, сначала будничны­ми, потом и вовсе только праздничными, в смысле – предвыборными. Но как бы там ни было, живя и барахтаясь в прошлом десятилетии, мы считали, что так и надо, что лицам, которые стояли и продолжают сто­ять у рулей, необходимо какое-то время, чтобы осмотреться и понять, куда же нам дальше брести, «грязью чавкая жирной да ржавью»...

Ой, как же прав был Владимир Высоцкий!

Так вот, все больше крепнет ощущение, что мы не бредем уже нику­да. Ни вперед, ни, извините, взад. Как-то у нас все тихо-тихо и серенько-серенько. Из последних пассажей в Госдуме запомнились обсужде­ние ареста Бородина и песни какого-то певца, который спел, что знает три матерных слова. Из президентских дел – утверждение старого гим­на и совещание в пять утра перед улетом в Корею. Из правительствен­ных. Ой! Сейчас долго сидел и вспоминал, кто у нас главный министр... Аж покраснел от стыда. Ага, вот! Касьянов заявил, что начинаем возвращать долги Парижскому клубу кредиторов. И все подхватили: ура! ура! возвращаем!!! Радости полные, как говорил мой брат, штаны. А вы обратили внимание, что для этого надо увеличить доходы в бюджет? То есть опять налоги и таможенные пошлины. Нет, мне это нравится! Получали кредиты тихо, скромно, а может, даже и мутно. А как возвра­щать, так всю страну под мобилизацию. Вставай, страна огромная, вста­вай в Парижский клуб...

Вот еще свеженькое и яркенькое событие! Некто Наздратенко на­значен министром рыбной ловли. Если я не ошибаюсь, это тот това­рищ, который много лет руководил Приморьем. При котором там не затихали свары, скандалы, интриги. При котором люди несколько зим подряд замерзали в своих домах. А редакторы районных газет перед телекамерами пели ему хвалебные песни (я чуть не сдох от боли и сты­да, когда увидел это жалкое зрелище). И когда, как нам казалось, Приморье подошло к полному вымерзанию, Наздратенко делают мини­стром. И он уже учит, как правильно рыбу ловить. Ребята, я чего-то не понял? Может, это разные персоны?

Мы уже не раз говорили, что у них там, в Москве, своя тусовка, свои дела, и нашими убогими провинциальными мозгами всего не понять. Но я в силах понять другое. Вчера подписал годовой балансовый отчет. И весь день был в ступоре, потому что сосчитал, сколько еще налогов платить. И большинство налогов – на их дела, на их тусовку.

Ну и откуда взяться оптимизму и выдержке?.. А ну его всё!.. Пойду варить борщ. И пусть только кто-нибудь попробует назвать его супом! Объявлю недоверие.

Апрель, 2001

ГДЕ КЛЮЕТ ЛУЧШЕ

Первые опыты

Фанатом этого дела себя не считаю, но, чего уж скрывать, было порыбачено...

Не ловить рыбу в украинских селах ты не имеешь права. Я и мои друзья росли добытчиками. Натырить яблок в совхозном саду, арбу­зов на баштане или наловить карасей, пескарей и линьков было свя­тым делом. И нам это нравилось. Удилища – из орешника (лещи­ны), крючки и леска (жилка) на вес золота, и – целыми днями на ставках, на речке.

Но самая рыбалка была одним летом на Десне. Мама работала сезон на базе отдыха, я при ней. До сих пор не могу понять, как она давала мне лодку – дюралевую «Казанку»? Десна была судо­ходной – громоздкие баржи, скоростные «Ракеты» сновали туда-сюда. Может, мама верила в меня, потому что плавал я, как рыба, может, намеренно поощряла во мне мужские качества. Мне тогда было одиннадцать лет.

Лещи и подлещики шли на червя, на хлеб, на тесто, окуни и щуки – на червя и на живца. Шли они легко и весело, как на перво­майскую демонстрацию. На утренней заре и на вечерней. А однажды в темноте я, видимо, веслом напугал щуку, и она вскочила в лодку. Жаль, я не догадался заранее сковородку в лодке разогреть. Впрочем, щука была молодой и слишком поджарой. Я ее отпустил. Интерес­но, пережила она Чернобыль? И если да, то как выглядят ее дети?

Нежная рыба

В Якутии, на Алдане, меня научили ловить осетра с наименьши­ми трудозатратами. Ведром черпаешь песок у кромки воды – там живут вьюны. Вьюны – будут наживкой на крупных тройниках и двойниках. Можно и на червя, но червя мелочь теребит и отвлекает от серьезных мужских разговоров под неспешное распитие белой. «Бе­лой» у нас в поселке Устъ-Майа называли все от 40 градусов и выше. Остальное – «красным».

Поздно вечером, а ночи там тоже белые, начинается рыбалка. На лодке завозишь донки подальше от берега – на сотню метров. На берегу ставишь из щепок сторожки. И садишься с друзьями у костер­ка. Тихо, покойно... И вдруг – всплеск. Ага! Осетр – рыба нежная и свободолюбивая. Когда он накалывается на крючок, то обязательно выпрыгивает из воды. То ли от удивления, то ли от возмущения, но знак подает верный. Остается определить по упавшему сторожку, на которой он донке, и вести его к берегу. Пока ведешь, он продолжа­ет изображать из себя дельфина – играет изо всех сил. Хотя какие уж для него игры...

Еще мне повезло проверять сети подо льдом. Так повезло, что едва пятки не лишился. Не придал значения снегу, попавшему в валенок. А температура минус пятьдесят. Но пятку сохранили. Она у меня те­перь на серванте стоит как память. Ой, что же я вру mo?! У меня ведь и серванта нет! Но как бы там ни было, проверять сети на та­ком морозе – дело не самое увлекательное. Да еще на реке с сильным течением. Но справились. Зато, пока домой доехали, осетры и, изви­ните, стерляди не просто замерзли, а превратились в дубовые чур­ки. И строгали мы их тончайшим манером, посыпали стружку солью и перцем и опять же под «белую». Это и есть строганина знамени­тая. Роскошная закусь! Из всего вышеозначенного меня удивляет, как папенька разрешил мне пить, мне ведь семнадцать с половиной было. Видимо, тоже из меня мужчину делал.

Про войну ни слова!

Рыбалку в Средиземном море, когда я служил под знаменами адмирала Ховрина, я как-то живописал. Повторю лишь, что самым впе­чатляющим уловом были три (вот не помню, в прошлый раз я гово­рит три или две?) мурены одновременно. Рыба-змея. Метр-полтора длиной и в руку толщиной. Рот больше, чем у моей математички в старших классах, когда мы ее доводили донельзя. А во рту – миллион зубов в несколько рядов. И эти мурены по-змеиному извивались, заплетались в немыслимые узлы и при этом были злыми, как троекуровская псарня. Нехорошее зрелище. Я от души поздравляю вас с тем, что вы не видели этого зрелища. А мясо у мурен – нежнейшее и белоснеж­ное. Или военным морякам любое свежее мясо кажется нежнейшим...

И еще раз ни слова

Ну, если уж ничего не говорить про военную рыбалку на юге, то и про военную рыбалку на севере нельзя упоминать. Тяжелый труд. Монотонный и изнуряющий. Донку с тяжелым «дураком» (кусок за­литой свинцом хромированной трубки с припаянным тройником) на конце опускать на глубину 80-100 метров и дергать ее непрестанно. Всем телом своим рассыпчатым. Тело немеет, руки устают, пальцы режутся. Кровь брызжет, стаканы опрокидываются... Onс! Какие стаканы? А вы все про то же... А вот и не угадали! Стакан это та­кое на военном флоте специальное приспособление от качки. Чем больше стаканов этих специальных, тем меньше качает. Вот «ба­ночка» – это сиденье. «Голяк» – веник. «Стакан» – приспособле­ние. Все просто. Но что в этой рыбалке хорошего – треска в Барен­цевом море только свежая попадается. Стоит ли говорить, что вкус у нее нежнейший.

Свинья, а не рыба

Рыбалка в Индийском океане запомнилась мне своим фактом. Ло­вить рыбу на рифах, почти на экваторе, ночью, под низкими густы­ми звездами, когда твоя джонка кажется тебе последним оплотом суши – меня это впечатлило. Да, чего-то наловил – крупного, ко­лючего, лицом, цветом и формой на морского окуня похожего, только каждый кило по полтора-два. Но самое интересное осталось там, в воде. Несколько раз толстая леска рвалась под жестокими ударами чего-то сильного и сволочного – даже на ощупь чувствовалось. Мес­тные объяснили: либо большой скат, либо барракуда. Свинья она пос­ле этого! Хоть бы морду показала. Я ее, барракуду, никогда в жизни не видел и могу уже и не увидеть.

Родные

Но самый большой подлец и негодяй – наш родной северный сиг. Это не рыба! Эта капризная московская институтка! Носишься за ним по всем озерам и под нос ему то опарыша жирного, то мотыля сочного, то шитика самого симпатичного, а он, сиг, морду все равно воротит. Ветра нет или дует не с той стороны, давление падает, не выспался, настроения нет... Как дал бы! Но зато, когда ты его вычислишь, когда ублажишь и вызовешь его расположение, когда сделаешь ему подсечку и станешь вываживать, а он, как истинный боец, выгнет твое удилище, заставит леску звенеть струной и будет сто­ять насмерть... Даже средних размеров сиг, в отличие от южных «оп­портунистов», с криком «русские не сдаются!» пытается вас к себе в холодные воды опрокинуть! Не знаю точно, что такое загадочный «момент истины», но думаю, что вот это он и есть, – когда ты ведешь его, своего сига, к своей победе.

Опять засады на воде

Так где лучше клюет? Так и быть, скажу. В Норвегии на русских траулерах. По доллару за кило трескового филе, морского гребешка, филе окуня, два доллара за кило разделанного жирнейшего серого пал­туса. И все это лишь слегка охлажденное. А вы мне говорите: рыбал­ка, рыбалка. Мой вам совет: если вы не член общества рыболовов и охотников, поезжайте в Норвегию! А иначе вас поймают и посадят. Вот так вот! Как говорил герой рязановского фильма, тебя посодют, а ты не лови!

Апрель, 2001

ОНА МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕТ!..

Она меня не понимает!..

Он меня не понимает!..

Губки поджаты, ручки заломаны в знак обиды, отчаяния и безыс­ходности. Компец, приехали! Все идет прахом, все пропало! Любовь прошла...

Меня ужасно забавляют взрослые люди с претензиями на понима­ние их противоположным полом. Это именно про любовь. Хорошо, я буду говорить о себе. Исключительно. Чтобы никого не обидеть и не задеть. Но при желании эту выкройку вы можете примерить на себя.

Чем дальше живу, тем меньше пытаюсь понять женщину. Простите – Женщину. И все больше убеждаюсь, что это занятие для мазохис­тов. Боюсь, что инопланетянина я пойму быстрей. А чего? Вот иду я – навстречу инопл какой-нибудь зеленый. Здорово! – говорю я ему и соображаю: коль он прилетел, и тем более вступил со мной в контакт, значит, ему интересно. Цель прилета тоже можно вычислить: либо под­ружиться, либо завоевать, либо просто понаблюдать. Логично? Жен­щина же может преследовать все эти цели одновременно и еще 77 дополнительных. Мало того, цели эти могут меняться каждые шестнадцать секунд, не говоря уже про долгие годы супружеской жиз­ни. Вы будете напрягаться, вы заработаете грыжу, пытаясь понять, чего же хочет ваша любимая. Наконец, вы, истощенный и обессиленный, во­образите себя Архимедом: ага, открыл! И опять стрельнете мимо.

– Дорогая, я купил телевизор!

– Лучше бы ты купил мне шубу...

– Дорогая, я купил тебе шубу!

– Чокнулся – у нас телевизор паршивый...

– Милая, я люблю тебя, но не смогу хранить тебе верность.

– Ненавижу бабников!

– Милая, я буду верным только тебе.

– Терпеть не могу врунов!

– Я хочу на тебе жениться!

– А оно мне надо?!

– Я не смогу на тебе жениться...

– Сволочь!..

Впрочем, тема слишком банальна, чтобы уделять ей много внима­ния. Хочу сказать о другом. Я не пытаюсь понять женщину. Я стараюсь ее ощутить. Как весеннее солнце. Как запах моря. Как радость летнего утра. Как светлую печаль мокрого осеннего дня. Как музыку Вивальди. Как заснеженные горы. Как вкус красного чинцано – в нем и сладость, и горечь, и терпкость, и хмель... Как прыжок с парашютом и без него (ни того, ни другого не делал, но могу представить благодаря женщи­нам). Как покой в своем же младенчестве, пахнущем молоком и мамой. Как изумительно прекрасную, но уходящую жизнь...

Какие могут быть претензии к солнцу за то, что оно светит не только для меня? Какие могут быть претензии к парашюту – ты ведь сам плохо его уложил? Какие могут быть претензии к жизни, – какая есть, такая и есть. Либо наслаждайся, либо сиди тихо и не тошни окружающим.

Пишу и сам себе напоминаю Джоконду – то ли улыбаюсь, то ли чего... В любом случае вид, наверное, такой, как будто я что-то понял. Не верьте!

Иногда мне кажется, что женщина гораздо умней мужчины. Муд­рей его. Иногда мне кажется, что именно женщина – главное существо, а мужчина – так, вспомогательное, чтобы ей легче. Иногда мне кажет­ся, что если свести все виды искусства воедино – музыку, живопись, скульптуру с архитектурой, поэзию и прозу, кино, театр и цирк и все прочее, если из всех этих чуд сделать одно, получится мизинчик Жен­щины. Не больше.

Но мало ли что мне кажется! Да и скажи я об этом вслух – мужики поймают меня и посадят на цугундер. И водиться со мной перестанут. И потанцевать не пригласят (тьфу!).

Апрель, 2001

СТОЮ УТРОМ У ОКНА...

Стою утром у окна, пью кофе и думаю... Ага, ага, демократы опять меня осуждать станут: Дылёв докатился до того, что описывает, как он утром кофе пьет, так он скоро свой утренний туалет подробно разживописует! Это они меня уели так. А чего – мой утренний туалет тоже инте­ресен. После массажиста приходит парикмахер – парик мне приделыва­ет. Потом камердинер распахивает платяной шкаф и предлагает выбрать костюм под настроение. Жаль, на мою фигуру только один костюм мож­но напялить. Второй не налезет. А вот галстуков... Послушайте, а почему бы по два галстука сразу не носить?! Или по три! Надо идею Кардену подкинуть. Подойти так и сказать: ну что, брат Карден, идею тебе дарю...

Хотите страшную тайну? Только уж больше никому! По прочтении съесть. Галстуки я надевал три раза в жизни: два – когда женился, и еще раз – когда в партию вступал. Выходил из партии и разводился уже менее торжественно. Хотя эмоционально и исторически выход и разводы были более значительны. Нет, внешне все спокойно, благопри­стойно, но внутри – последний день Помпеи. Крах коммунистичес­ких идеалов был для меня сродни ослеплению, оглушению и, может быть, даже оскоплению. Да, вам смешно. А я с детства был красным. Все было понятно и достаточно просто. И вдруг – хлоп! И ни хрена не ясно. И все надо придумывать самому. И каждый день продираться сквозь дебри мнений, сомнений... Да что я вам рассказываю – вы сами через это прошли.

И вообще, о чем это я?! Через окно в мою комнату ломится солнце, щурит мне глаза, морщит нос, а я вам занудствую. Прошу великодуш­ного прощения.

Так вот, стою я утром у окна... Нет, ну я же не виноват, что самые интересные мысли мне утром приходят в голову. Если вообще прихо­дят. Утром они на самотеке, и я люблю этот час. Когда никто не дерга­ет, не рассказывает о своих проблемах, не требует разобраться и напи­сать, но только не называть его фамилию... Это так здорово! «Я вам расскажу, кто у нас негодяй, вы напишите, но мою фамилию не назы­вайте!» Да что там про негодяев! Напишут, что у них в подъезде грязно, и без подписи. Забавно. Страх? Наверное. И, мне кажется, не перед кем-то, а вообще – страх.

Тварь ли я дрожащая или право имею? – так, кажется, формулиро­вал Федор Михайлович Достоевский. Но он-то вопрос решал по-свое­му: не тварь, если бабушку по голове топором тюкнул (только не надо кричать, что я трактую слишком вульгарно – схема именно такой по­лучилась). Но ведь, чтобы не быть рабом, тварью, необязательно бабу­лек рубать направо и налево. Можно просто прямо стоять. Ой, слова, какие жесткие – раб (это я Чехова еще вспомнил, который по капле раба из себя всю жизнь выдавливал), тварь... Я такими словами не пользуюсь. Люди слабы и беспомощны. Все. Только некоторым удает­ся прятать свою слабость, зато другие ее подчеркивают. И давайте их просто пожалеем.

Так вот, стоял я и думал, глядя в окно: а вот возьму и подстригусь наголо. Выгоды налицо: экономия шампуней и времени, которое я трачу на укладку волос. И меня будет видно издалека. И все станут обращать на меня внимание и спрашивать: что случилось? А я стану отвечать: вши за­велись! А еще лучше, объявлю, что это в знак протеста против чукотско­го сепаратизма. Вы скажете, что наши чукчи, слава Богу, сепаратизмом не балуются. Ну, а в будущем? Мало ли что... Или не в протест, а в под­держку. В знак солидарности, например, с британскими фермерами. Они перебьют всю скотину, больную ящуром и бешенством, а потом узнают, что я в их поддержку налысо подстригся, и легче им станет. Жалко фер­меров английских – не везет им в последние годы.

В общем, как только придумаю достойную причину, так обязатель­но и дам себя оболванить. А может, вы подскажете? Я вам за это фото­карточку себя лысого подарю.

Май, 2001

АМЕРИКУ ПРЁТ...

Америку прёт направо и налево...

Вот сказанул и задумался: а может ли переть страну? Пожалуй, все-таки может. Особенно такую, как Америка, в смысле – Соединенные ее Штаты. Под предводительством ее нового президента. Я думаю, Буш еще не понял, что его предвыборная гонка закончилась и началась его дорога в отставку. А что вы хотите? Каждое начало – это, кроме всего прочего, начало и конца (вот как я сегодня философски настроен). А младшенький Бушик, кажется, раздухарился не на шутку и собрался окончательно рассобачиться с теми, кто и без него большой любовью к Америке не пылает.

Ну, Бородин на данный момент уже спетая в американском стиле песня, послушаем теперь, как она зазвучит в Швейцарии (а что, аллите­рация фразы «Бородин, Бородин воровал – не воровал» очень удачна для тирольских гортанных переливов).

Но вот шпионско-дипломатическая оперетка получилась у амери­канцев знатно – шумно и весело. Я никого не осуждаю, просто не мог не заметить, что в шпионаже обвинили 50 наших дипломатов. Причем с самого начала назвали имена четверых, но добавили, что до лета бу­дет еще 46. Я понимаю: был бы дипломат, а шпионом мы его сделаем, не сомневайтесь. Может быть, так оно и есть (притом с обеих сторон и не только в нежных отношениях между Россией и США), но тогда вообще зачем затевать эти кокетничанья – вы нам присылайте дипломатов, но мы их рано или поздно обвиним в шпионаже...

Самолет над Китаем. Шпионский. Американская версия: летел он по своим делам, никого не трогал, а китайцы загнали его в китайское пространство и посадили на китайском аэродроме. Ах, какие вредные эти китайцы! И опять американцы кричат: не смейте даже заходить в наш самолет – это наша территория! Ну, хоть не требуют намазать сво­им летчикам лица китайским вареньем и облизать их же. А ведь запро­сто могли бы.

Сербия. Вполне допускаю, что Милошевич должен сидеть в тюрьме. Но как-то оно выглядит... Вот когда вы его посадите, тогда мы вам и ста­нем помогать! Тоже не исключаю, что они имеют право на такой подход. Но они ведь доиграются со своим давлением до того, что сплотят сербов, и именно вокруг Милошевича. Точней, вокруг идеи независимости и на­ционального достоинства. Вот представьте. Вы голодны и кто-то пред­лагает вам: пни своего нелюбимого соседа – получишь хлебушка. Мо­жет, вы и пнете, а может, и нет. А то еще и грызанете руку дающего...

Я, увы, не силен в международной политике. Впрочем, во внутрен­ней тоже не силен. Кто чего возглавляет, кто куда перешел, кому чего сказали, а кого куда послали... Есть люди, которые хорошо разбирают­ся во всех политических интригах и баталиях, увы, это не я. Скучно мне. Какие бы команды ни сидели, например, в Кремле, мы идем той доро­гой, на которую вступили лет 80 назад. Однако то, что США за после­дние три месяца из вальяжного сибарита превращается в суетного и пре­тенциозного скандалиста, даже я заметил.

Молодой Буш, по всей видимости, решил идти по стопам папень­ки. Но одной пустыни ему уже маловато, явно он решил замутить бурю по всей планете, авось, где-нибудь да пройдет. Ну-ну...

Май, 2001

ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ ПРО СКАНДАЛ...

Что ты думаешь про скандал на НТВ? – этот вопрос в последние дни задают мне многие знакомые. И действительно, что я думаю про скандал на НТВ?..

А ничего хорошего я об этом не думаю. Ситуация совершенно иди­отская. С одной стороны – ничего нового. Вспомните Череповецкий комбинат, водочный завод «Кристалл», и многое подобное, где старая команда, ведомая старыми лидерами, не хочет видеть новых хозяев. В итоге – баррикады, суды и прочие безобразия.

С другой стороны, все же свои братья-журналисты. Как-никак кол­леги, свой цех, свой союз, солидарность... Да и сам канал – явный ли­дер в профессиональном плане.

С третьей стороны, вызывают досаду разговоры о свободе... У кого свобода? У московских телекомпаний? Я вас умоляю! Иногда оппози­ция – да. Но не последовательная, а так – наскоками. Когда выгодно. Как можно говорить о своей свободе, если за тебя давно и много уплочено?

С четвертой стороны, пусть не всегда, но хоть периодически фити­ли вставляют отцам нашим.

С пятой, не могу судить, что есть хорошо: вставлять по заказу, ког­да это кому-то выгодно, или вообще уж помалкивать?

С шестой... Закон. Закон, ребята, закон. Жаль собратьев, жаль «сво­боду», но ведь закон. И элементарная логика: кто деньги платит, тот и заказывает... Мне лично не нравится, кто поставлен во главе. В то же время мне не нравится, как рассуждают энтэвэшники: подумаешь, три-четыре миллиона долларов!.. (Это вот они так считать привыкли, да?) Да хоть один доллар – но он же не твой! Но мало ли кто и что мне не нравится...

Одновременно мне не нравится, как на ОРТ их поливают грязью. Тот же Леонтьев. Так хочется сказать: что же ты делаешь, родной?! Ну, не согласен ты с ними, но что же ты злорадствуешь, что ты, как пес цеп­ной, на них кидаешься!..

Кстати, ОРТ в последнее время все больше напоминает телевиде­ние застойных времен – у нас все хорошо! План призыва выполним, перепись, как бы ни было трудно отлавливать ненцев в тундре, прове­дем, Германия – сестра родная. Вот только НТВ там чего-то митингу­ет да паводок на Дальнем Востоке ожидают, но это мелочи, прорвемся. А у «них» там все неважно. Америка с Китаем ссорятся, ящур в Европе бушует и даже праздник с воздушными шарами в США не удался – погода подкачала, а шары чуть в городской пруд не попадали...

И все носятся с Пал Палычем. Весь этот год мы только и слышим: виноват – не виноват. «Они» говорят – виноват, «мы» говорим – нет. Да ё-моё! Это что – последний страдалец в России? Остальным уже до тошноты хорошо?

Жалко, когда журналистов обижают. Но многие ли журналисты жалели Ельцина в последние годы? Как его клевали, как его поносили и грязью обливали. А меня это и забавляло, и обескураживало. Опять Игорек накаркал. При Ельцине на журналистов руку не поднимали. А теперь: посягают на свободу слова!!! Догавкались? Потому что свобода слова во многом понималась просто: пиши, за что заплатят.

Сурово пишу, по-матросски. Потому что о своем. Потому что не понятно: то ли просто хозяева НТВ решили о себе напомнить, то ли на самом деле гайки нам будут закручивать. Нам – это я и вас, уважаемые читатели, имею в виду. При смене режимов реставрация почти всегда неизбежна. Пусть на короткое время, но неизбежна.

А по поводу НТВ... Не болейте уж слишком. Они там разберутся.

Май, 2001

ВЕСНА, И НАДО БЫ ГОВОРИТЬ О ЛЮБВИ...

Весна, и надо бы говорить о любви. Но почему-то не идет у меня эта печальная тема. Почему печальная? А что может быть веселого, когда уходит любимая женщина?..

Ой, вру я все! Лицедействую. Но как там классик говаривал? Над вымыслом слезами обольюсь?..

Куда уходит женщина? А куда они вообще уходят?

В никуда. Они растворяются. Во времени. В годах, зимах и летах. В днях, часах, секундах...

Мужики – те конкретней. Они уходят обычно к другой. Да-да, к той, у которой ни кожи, как всегда, ни рожи, и дура дурой, и руки не оттуда... И общественность в лице его бывшей и ее подруг недоумевает: чего же им, сволочам, надо??? Да спросили бы у самого мужика. Но – бесполезно. Он и сам не знает причин. Будет бурчать виновато: ну... так получилось...

А женщины уходят по-другому. Нет! Не люблю обобщений. Моя Женщина уходит. Растворяется... Никогда не видел привидений, но, я думаю, она на него сейчас похожа. Полупрозрачная зыбкость. Ее тихо колышет теплеющий весенний воздух. И сквозь нее видно. Не улицу, не лес и небо. Мою сволочную натуру видно сквозь нее, уходящую... В никуда. В космос. В холодный и чужой. Ай, бросьте! Такой ли уж он холодный, как нам кажется? Дышать там не сможем? А надо ли там дышать? И надо ли там пить? А говорить? А любить?..

Недавно в полусне фантазировал: люди – это всего лишь оболочка для душ. Как одежда для нас, как дома. Души из космоса селятся в тела. Может, передохнуть, обогреться, а может, это наказание для них ка­кое-то или, напротив, премиальные. А когда тело ветшает, рушится, душа уходит скитаться дальше. Это на меня так подействовала смерть одного человека. И еще – новая (для меня) теория: нет элементарных частиц, есть вибрация пространства. То есть, мы и все вокруг – не материя в привычном понимании. Мы сгустки вибрации пространства. Может ли вибрировать ничто?

Поделился своей теорией (которая ведь тоже ужасно не нова) с дру­гом, а тот стал ворчать: тю-у, только обогреться – скучно... Я подумал и предложил компромисс: ну еще пива попить, поговорить за жизнь. Дело другое! – согласился друг. А я еще подумал и добавил, про себя: и полюбить...

Чушь такая! Бред собачий!

Вокруг столько важных новостей. Наш президент выразил крайнюю озабоченность обострением конфликта в Израиле. Чечня? Какая Чеч­ня, когда гибнут палестинцы и израильтяне – дяди и тети родные! А наше правительство намерено восстанавливать экономику Югославии. Браво! Мильон восторгов! А еще мы Ираку начинаем помогать... А прав­долюбу и лужкововеду Доренко провокацию устроили. Конечно, про­вокацию! Наверняка не Доренко сбил военно-морского офицера, а офи­цер отобрал у Доренко мотоцикл и сам себя сбил этим мотоциклом. Чтобы задушить свободу слова, как говорит телеведущий... Только вот где тот Доренко и где та свобода слова... В разных галактиках.

Ой, так все это противно. Гадко. Тут весна, а я должен смотреть на лица вице-президента Ирака и Сергея Доренко. Брыдко.

А с другой стороны, ну и что, что – весна? Что я могу сказать вам об этой весне? Лишь то, что, судя по холодине, наводнения у нас с вами не будет. Радостно вам?

А мне – нет. Уходит любимая... Нет, самая любимая женщина... А может, и единственно любимая. А может, и не уходит. Или ее вообще не было?..

Ах, если бы знать всю правду. Можно было бы в космос отправлять­ся. Без челнока. Своим ходом.

Тело – пристанище души. А где живет любовь?..

Май, 2001

МЕЛОЧИ, КОТОРЫЕ НАС РАЗДРАЖАЮТ...

Мелочи, которые нас раздражают, – страшная бомба замедленно­го действия. Я знаю человека, который развелся с женой только пото­му, что, как он сам говорит, она тарелки после мытья неправильно скла­дывала. Надо было по росту ставить их в сушилке, а она абы как это делала. Он терпел десять лет. А потом взял и ушел.

– И только поэтому?!

– Да нет, конечно, – печально возразил он. – Она еще за десять лет так и не поняла, что я люблю есть большой вилкой, и подавала мне десертные, маленькие, а я их терпеть не могу!..

Можно, конечно, попробовать и перевоспитать человека, хотя бы в мелочах. Но я лично не собираюсь никого перевоспитывать. Тому есть три причины.

Во-первых, если человек привык что-то делать так, а не эдак, то и пусть делает. Свободу надо уважать даже в мелочах. Ну. крутит твой собеседник пуговицу на твоем пиджаке, тебе что – пуговицы жалко? У тебя тоже есть привычки, которые наверняка не всем нравятся, но ведь терпят.

Во-вторых, можно, конечно, говорить каждому, что некрасиво брать с моего стола фотографии и мусолить их, разглядывая. Меня это ужас­но раздражает. Еще в карманах моих пошарьте – что там интересного! Но как-то неловко делать элементарные замечания. Так и занудой не­долго прослыть. Представляете, все станут говорить: ой, Дылёв – та­кая зануда, не разрешает фотокарточки на его столе разглядывать и в карманах евонных шарить!

Один раз я рявкнул на человека. Тот только что машину ремонти­ровал (по рукам было видно) и вот этими руками он берет с моего стола пачку снимков... Я и не выдержал...

И что у нас получается? Два постулата:

Пусть каждый живет как хочет.

Не нуди.

А может быть, суть и не в мелочах, а в самом человеке, которому эти мелочи свойственны. Вот есть такие люди, что раздражают вас од­ним своим присутствием, а может, и просто существованием. Однаж­ды у нас стажировался человек. Его временное рабочее место было за моей спиной. Я его не видел и не слышал, но он меня раздражал. И не только меня. Видимо, флюиды у человека какие-то, как ботинок не по ноге. А бывают люди, с которыми тепло и уютно. Посидеть рядом с такими, даже молча, приятно, а может быть, и полезно для здоровья.

Слишком неуверенной заметка получается – все «может быть», да «видимо», да «наверное»... Вас это не раздражает? Дело в том, что с воз­растом я все менее категоричен в суждениях. Особенно в тех, что каса­ются людей. Да и дергать вас за веревочки нервов тоже не хочу.

Когда мне было года три-четыре, меня укусила собака. Соседская. Она грелась на солнышке, а я ее гладил. Она лежала, лежала, а потом взяла да и цапнула меня за руку. Я разревелся. А гораздо позже попы­тался понять ту псину – чем я ей не угодил. Долгое время считал, что по глупости малолетней гладил я ее против шерсти. Наверное, так и было.

А теперь не исключаю и другой вариант: слишком долго я ее гла­дил. И достал.

Итак, вывод. И в любви, и в нелюбви, и даже в равнодушии знай меру. Сильно сказано. Теперь еще выяснить бы, где эта мера?

Июнь, 2001

Не сойти мне с места…

А в адресах я гораздо толще

Путешествовать можно по-разному. Лучше, конечно, самолета­ми, пароходами, верхом на лошадях, на худой конец – пешком. А еще можно – с помощью компьютера. Интернет, электронная почта. Недавно обратил внимание на то, как много людей в адресной книге моего почтового ящика. 45 человек. Для меня, ленивого на письма, который даже маме всегда писал редчайше и оправдывался дурацкой шуткой «я пишу теперь только за деньги», столько адресов – неве­роятное и непонятное явление.

И самое забавное, что со многими я веду активную переписку. Бывает, если два-три дня кому-то не бросишь хоть несколько слов, получаешь озабоченное: что случилось, ты там не вымер?.. Если это мужчина, отвечаешь: нет, сукин сын, не дождешься! Если женщина, отправляешь цветы, пусть виртуальные, но все равно красивые

А есть еще оперативная связь – когда можно просто болтать с помощью того же компьютера (благо когда-то давно на флоте меня выдрессировали пользоваться клавиатурой, как заводного зайца ба­рабаном). Ты пишешь, а твой собеседник сразу читает твои слова и отвечает тут же. И можно спросить, как там погода в Милане. Или послушать жалобы приятеля на волков, которые совсем обнаглели и достают его жилой квартал в пригороде Миннеаполиса. Или горячо обсудить с приятелем из Екатеринбурга разницу между водкой и те­килой...

«Подонки»

Раз в месяц моя машина выбрасывает на экране так называемое письмо от самого близкого друга детства:

«Ты еще жив, скотина свинская? Ты никогда первым не напишешь! А вот я тебе уже написал, так что давай отвечай». Это он в своем Торонто сидит и изображает дикую занятость канадского населения.

Когда Володя приехал туда с женой и с двумя детьми, крутился, как проклятый. Работал в пекарне по ночам, днем готовил и пода­вал еду в своем малюсеньком кафе при еврейском культурном цент­ре, рано утром развозил заказчикам кошерную пищу. 16-17 часов в сутки. У нас так работать не принято. У нас принято завидовать красивой жизни в западных странах.

«Но потом я понял, что всех денег не заработаешь. Понял после третьей аварии. Два раза на светофорах засыпал и стукал машины впереди, а потом на хайвее перевернулся. Уснул за рулем и ушел в кювет. Вылез из машины и понял, что пока лучше быть бедным, но живым...»

А вот уже Гаев орет из Запорожья:

«Гарик, подонок, говорил сегодня с твоей мамой, она очень обеспо­коена тем, что ты неделю не звонишь...»

А вот Магне из Норвегии демонстрирует познания в русском языке:

«Hi, sukin syn!.. – и подпись, – biggest sukin syn. (Самый большой сукин сын.)

Люблю я письма от близких и дорогих мне людей. Впрочем, люблю письма от всех, пусть не от таких близких, но тоже очень дорогих.

Наши за границей

Вот Анюта Гарбуз из своей любимой Швейцарии рассказывает, как объедается апельсинами, на которые весной в этой стране знат­ный урожай, и просит присылать ей газету в электронном вариан­те. А чуть позже, мягко ругаясь по-немецки, жалуется, что не может прочитать газету – ее швейцарский компьютер не умеет читать «Дважды Два».

И еще сообщает по моей просьбе, почем там в Базеле картошка и сахар. Про картошку не знает (при глобальном разделении людей на картошечников и макаронников она относится ко второй части), а вот сахар, говорит, на наши деньги 21р за кило, почти как у нас. А еще говорит, что в базельском кантоне проблемы с русским – не с кем покалякать на родном языке.

А вот с другого конца света, с Аляски, тоже дорогой мне человек:

«Моя жизнь спокойна, грущу реже, но по-прежнему скучаю по сво­им, по друзьям, по русской еде, по сауне... Сдала экзамен по правилам дорожного движения, теперь учусь водить. У меня свой компьютер – сейчас это мое главное хобби. Слушаю радио России, некоторые про­граммы ТВ можно смотреть по компьютеру. Читаю газеты. Здесь тоже появились друзья, и хорошие, но...»

Еще раз о макаронниках

Добрались до моей любимой Италии.

Анна-Лиза. Шебутная, немного сумасшедшая (как и положено жен­щине, в которой бурлит древняя смесь крови этрусков и галлов), оба­ятельная и крайне доброжелательная. В который раз задает прово­кационный вопрос: когда ты приедешь? У нее не дом, а постоялый двор для друзей со всего мира. А подружились мы благодаря моему нахальству. 13 лет назад она была гидом в нашей группе советских журналистов. Познакомились. А спустя восемь лет, я опять ехал в Италию и позвонил ей. Представляете, сколько туристов из России она повидала за эти годы! Но она даже не удивилась, а сразу стала кричать в трубку:

– Игорь, я тебя умоляю, обязательно заезжай к нам в Сальсамджиоре, я тебя умоляю!..

А когда я заехал, она воскликнула:

– Теперь я тебя узнала!..

С тех пор мы друзья. Перезваниваемся, переписываемся и мечта­ем съездить друг к другу в гости.

А вот Джузеппе Джанлука Граньери, пожалуй, приедет в Апати­ты этим летом. Лука живет на Сицилии. Он сицилиец. Ага? О чем вы подумали?.. Не угадали. Он полицейский. Когда, при знакомстве, я узнал об этом, то, само собой, спросил:

– Ты, как комиссар Катанья, борешься с мафией?!

Лука скромно потупился, пожал плечами:

– Да...

Парень окончил университет в Риме, говорит на нескольких язы­ках. Мечтаю вытащить Луку сюда с его «бандитского» острова и познакомить с нашими милиционерами. Пусть опытом поделятся. Ну, в смысле – в баню съездят, на шашлыки и прочее. Да и девчонки у нас очень даже ничего, а он парень неженатый.

Коллеги

А вы знаете, как делают газеты в Улан-Удэ? А в Вятке? Ну, хотя бы в Вологде? (Вы догадались уже, что это все Россия?) Там и в других городах у меня тоже друзья. И еще коллеги.

Два года назад на одном из московских семинаров я увидел муж­чину и сразу назвал его братом. Даже не знаю, почему. Потом ока­залось, что между нами много общего. Даже притом, что он бурят, а я вроде как русский. Слава Дагаев издает и редактирует газе­ту в Улан-Удэ.

С ним и с другими мы поддерживаем связь, учимся друг у друга.

Из Вятки меня просят прислать адрес шведской фирмы, торгую­щей полиграфическим оборудованием. С этим вопросом обращаюсь к шведскому коллеге. Тот советует, чтобы побыстрей, сразу сделать запрос в шведский центр в Мурманске. Делаем. Ответ уходит в Вят­ку... И все это по электронной почте в течение двух-трех часов. А вы говорите, я писем писать не люблю...

Мир на ладони

Перечислять всех, к кому я путешествую по компьютерным се­тям, долго...

Что-то Майка в Нью-Йорке притихла, не пишет. Наверное, рабо­ты много.

Зато Инга из Стокгольма скоро в Питер приедет. Вот пристро­ит своих домашних кота и собаку, диких косуль, которые выходят из лесу и объедают цветы вокруг ее дома, и приедет.

Москвичи (несколько человек) притихли. Всю зиму собирались на лыжах у нас кататься, обсуждали все детально, но так и не смогли вырваться, теперь им стыдно. На свадьбу вот зовут. А я тоже не поеду. Тоже некогда. Подумаешь, праздник!

Ну вот, почтовый ящик в компьютере подал свой мелодичный го­лос. Коротенькое письмо из Пензы от приятеля и коллеги. Надо от­вечать. Поехал я в Пензу...

Май, 2001

ПРИШЛА ПОРА ПОКАЯТЬСЯ...

Пришла пора покаяться и рассказать историю. Почти десять лет она несла на себе гриф «совершенно секретно». Но за давностью срока даже секреты ЦРУ перестают быть таковыми. Тем более, что наша история будет поинтересней каких-то там шпионских списков.

Съездил я на рыбалку. И надо сказать честно, рыбалка не удалась. Три сижка. Да такие субтильные, что даже кошка моя на меня с укором посмотрела и не стала их пользовать.

А буквально накануне я приобрел для фотоаппарата специальное устройство, с помощью которого можно снимать очень мелкие пред­меты. Сфотографировал копейку, погибшего от моей же руки тарака­на, что-то еще и тут на глаза попался сиг. И решил я сделать портрет этой рыбы.

Но просто портрет рыбы – скучно. Из спичечного коробка (это был еще старинный коробок, из тонкого дерева) вырезал я два ромбика, раскра­сил их художественно фломастером и воткнул сижку в черепушку, акку­рат в те места, где у нормального существа уши растут. И сфотографиро­вал. Портрет получился удачным. Все выглядело очень натурально.

Вскоре мы готовили страницу про рыбалку. Среди пары рыбацких баек поместили и портрет сига. И написали, что вот до чего докатилось экологическое состояние озера Имандра – рыбы уже мутируют, уши у них растут. И задали риторический вопрос: а что по этому поводу ду­мает доктор Крючков?..

Ну, пошутили, как всегда, удачно и забыли быстренько. Однако на следующий после выхода газеты день в редакции появился доктор наук. Был он возбужден и с газетой в руках.

– Где он?! – воскликнул Василий Васильевич.

– Кто?

– Где этот сиг?

– В каком смысле?

– Куда вы его дели?

И тут вместо того, чтобы покаяться, мы закусили удила и пошли врать. И так пошли, что остановиться уже не было никаких сил. Мы рассказали, что рыбу нам приносили рыбаки, показали, дали сфотогра­фировать и унесли. И неведомо куда.

Очень обескуражился Василий Васильевич. Он говорил, что зря мы отдали, что такое существо должно было найти свой последний приют в «Кунсткамере», что мы довели природу до крайне абсурдного состоя­ния... Лишь однажды он насторожился:

– А вы уверены, что это не подделка?

Ой, ой, ой, грехи наши, грехи... Стыдно до сих пор. Но нам уже было страшно сознаваться, и мы, преданно глядя в глаза ученому, стояли на своем. Мы сказали, что не уверены, но ведь всякое бывает...

Дело в том, что Василий Васильевич в те годы был, пожалуй, един­ственным защитником природы в таком высоком ранге. Экология была для него настолько святым делом, что он даже не заметил в газете руб­рики «рыбацкие байки», не обратил внимания на шуточный тон всей страницы. И еще доктор Крючков никогда не отказывал нам в интер­вью, в комментариях, сам часто публиковал свои статьи в разных газе­тах. И на этот раз он пообещал подготовить статью.

С вытаращенными глазами мы остались ждать. И еще мы решили, что должны ему все объяснить, каким бы скандалом это ни грозило.

Он пришел через пару дней и сразу подозрительно переспросил: вы уверены, что это была не шутка? Мы честно признались: нет, не увере­ны. Тогда он спросил, трогали ли мы эти уши руками, каковы они на ощупь? Мы признались, что в голову не пришло потрогать эти уши. И тогда он поведал нам о своих сомнениях. Дело в том, рассуждал он, энер­гично шагая из угла в угол комнаты, что мутации могут вызвать (за тер­минологию я не ручаюсь – как понял, так и передаю) у животных лишь те органы, которые были у его предшественников по эволюции. Увы, уши у животных проросли на стадиях, появившихся после рыб. Пото­му сиг не может мутировать путем отращивания ушей. Логика была убийственной, рассуждения нашего консультанта убедительными, ин­тонации твердыми. И мы охотно поверили авторитетному человеку. Стороны сошлись на том, что это, видимо, была чья-то шутка. Василий Васильевич на прощание советовал нам более тщательно работать с материалами. Мы обещали.

А наш сиг с ушами получил всемирную известность. Его портрет опубликовала даже французская газета «Пиккардийский курьер» (там почему-то сразу поняли, что это шутка). И, между прочим, гонорар мне не заплатили. И я был вынужден стрелять сигареты у моего друга Кло­да Тремери. Но это совсем другая история.

Июнь, 2001

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДОРОГИЕ...

– Здравствуйте, дорогие радиослушатели!

Звучит бодрая жизнеутверждающая музычка...

– У микрофона сегодня ваши любимые ведущие Игорь Николае­вич и его постоянный собеседник Игорь Николаевич!

– Стоп, стоп! Игорь Николаевич, а вам не кажется, что мы собьем слушателей с толку – как-то все одинаково получается...

– Ничего подобного, Игорь Николаевич! Мы ведь будем говорить разными голосами! Я стану, как всегда, говорить сиплым низким басом, а вы будете говорить тихим и бархатным внутренним голосом!

– Ну, не знаю... что получится...

– Да уже получается! Уже...

В студии звонит телефон.

– Ага! Вот и первые слушатели! Как вас зовут?

Голос в трубке: «Неважно. Пока вы там... (свисток) занимаетесь, в городе на все лето воду горячую (очень длинный свисток) отключают на (свисток из трех букв)!!!»

– Вот! Вот такие звонки не могут нас не радовать! Люди неравно­душны к судьбе родного города!

– Да чихал он на город... Ему вода горячая нужна... Из его собствен­ного крана...

– Уважаемый собеседник! Ничего не отключают! Мэр Апатитов всенародно признан лучшим менеджером России, а лучшие менедже­ры России свои города без горячей воды не оставляют! А за лучший воп­рос десятилетия вы получаете главный приз недели портрет мэра!

В трубке короткие гудки, а на первом плане появляется фото главы города Михаила Егорина.

– А теперь конкурс для самых сообразительных!

Звучит похоронный вальсок «Бывали дни веселые за нашей с вами школою...»

– Сколько будет дважды два?

– Игорь Николаевич, вы бы еще про бином Ньютона спросили...

– А вот могу поспорить, что угадают!

Звонок. У телефона Леша:

– А вы бы хоть намекнули как-то.

– Хорошо! Намекаем: это такая... цифра!

В трубке сопение. Наконец, робко:

– Двадцать четыре, что ли...

– Почему?!

– Ну, я такую цифру знаю. Жена говорит, что мне лет столько.

– А при чем тут дважды два?

– Так я ж звоню в «Дважды Два»! Или куда я попал?..

– На пальму ты попал, Леша! У тебя за окном пальма растет, вот ты на нее и попал!

Короткие гудки. Звучит песня из кинофильма «Титаник» в испол­нении народного хора «Заполярье». На заднем плане звенит стекло, булькает жидкость, Игорь Николаевич проспорил Игорю Николаеви­чу и проставляется.

– Пока вы тут смотрели сценарий, вот что я подумал. Точней, вспомнил. Смотрел я на днях по телевизору передачу о происхожде­нии человека. Оказалось, что неандертальцы не были нашими предка­ми! Все, чему меня в школе учили, все неправильно! Вот вас, Игорь Ни­колаевич, чему в школе учили?

– Ну... родину любить...

– То-то я смотрю – вы ее любите. С маленькой буквы слово «ро­дина» произносите. Ну, да ладно. Так вот, мы произошли от такой по­луобезьяны гомосапиенс, которая вышла из Южной Африки...

– Это – Мандела, что ли?!

– Сами вы, Игорь Николаевич, мандела! В смысле – Нельсон.

– Не... Нельсон одноглазый был...

– Нет, вы слушайте сюда! Так вот, эти африканцы пришли в Евро­пу и стали там жить. А неандертальцы там уже жили. Эти наши с вами предки были такие красивые – носатые, длинноволосые, как Леша Щербаков, только нечесаные. А неандертальцы – с сильно выпуклы­ми надбровными дугами, челюсть вперед... Да вот вы потом в зеркало посмотритесь, сможете их представить. Но самое интересное, они не ссорились друг с другом!

– Не пили, что ли?

– Да нет! У них все было – так чего ссориться? И таким образом они рядышком жили 150 тысяч лет! А потом неандертальцы – хлоп и исчезли. И никто не знает, отчего!

– Так, поди, они в бюджетной сфере работали и голодали...

– Да не было тогда бюджетов!

– А депутаты были?

– Депутаты? Не знаю... А куда же без депутатов! Но важно другое. Я смотрел и размышлял. Что вот гомосапиенсы и их предки, гомо-траливали какие-то, которые на смену обезьянам пришли, жили больше двух миллионов лет!

– Ну и что? Долгожители... Раньше экология хорошая была...

– Да какая экология – ледник за ледником! Каждые сто-двести тысяч лет! Нет, это их вид жил так долго. Носили шкуры нестиранные, рыбу ловили руками или палкой, мамонтов били каменюками, прику­ривали от молний... И так из года в год, из поколения в поколение, из века в век! Ужас! Два миллиона лет, и все без йогуртов, без колбасы, без радио и видиков! А женщины? Как они без колготок жили? Уму непос­тижимо! И вот лишь в последние пять-семь тысяч лет прогресс начина­ет прогрессировать. Появляется цивилизация – пушки, бани, секс-шопы, туалетная вода «Фаренгейт»! Потом люди в космос полетели, Казахстан получил независимость, украинцы придумали сало и самогон... И все это ради чего?

– Что – ради чего?

– Ну, ради чего – эволюции, революции, контрреволюции, про­гресс и цивилизация?

– Ради того, чтобы платили налоги вовремя?..

– Да нет же! Ради того, чтобы 26 мая 1991 года в Апатитах начала выходить газета «Дважды Два»!

– A-а... Так что – наливаем?

– До свидания, дорогие радиослушатели!

Звучит песня «Хеппи бёсдей» в исполнении Юрия Абрамова и хореографического ансамбля «Мечты». На заднем плане внутренний шепот:

– А что это за газета такая – «Дважды Два»? За что пьем-то?..

Июнь, 2001

НЕЗАВИСИМОСТЬ? ОТ КОГО?..

Независимость? От кого?! Так или чуть-чуть иначе мы спрашиваем друг друга, когда заходит речь о празднике 12 июня. Мы делаем удив­ленное и снисходительное лицо: о чем вы, какой праздник?! И впрямь, придумали черт-те что – День России, День независимости... На со­вершенно пустом месте!

Вот накатили бы на нас орды монголо-татарские, да нагайками нас, да мечами и копьями, да лошадьми нас топтать степными мохнатыми. И женщин, и детей наших – в рабство. А остальных данью обложили бы так, что налоги наши счастьем показались бы. И гнули бы мы спины, и дохли бы с голоду лет триста, а потом уже собрались бы всем миром и положили бы на поле мужиков горами кровавыми и прогнали бы татар с монголами. И сразу же на другую сторону – против литовцев с поляка­ми и прочими немцами, и там еще половину мужиков из оставшейся по­ловины потеряли бы. И вот потом бы уже и праздновали независимость...

Или вот сто пятьдесят лет назад было, помните? Английский крей­сер вошел в Кольский залив, встал напротив единственного тогда на полуострове города Колы и три дня бомбил мирный поморский город. И стер его с лица земли. А мы бы потом дождались, чтобы ушли англи­чане, и праздновали бы тоже от души...

Или вот еще раньше французы пошли на Россию. Спалили кучу го­родов, Москву спалили, а потом мы им как врезали, до самого городу Парижу гнали их...

Эх, везло нашим предкам, правда? Им-то уж было, какую независи­мость праздновать. Не то, что нам, сирым.

Про гражданскую войну и лагеря сталинские говорить не стану. Это же счастье такое было, несказанное! До сих пор многие глазки закаты­вают и вспоминают, как это хорошо было! Идешь по улице, а пьяный матрос – хлоп тебя из ружбайки. За что? – хотел бы ты спросить. А за то, что ты ему шпионом показался. Или – контрабандистом, спеку­лянтом и прочей контрой, а добрый Владимир Ильич велел таких на месте расстреливать. Или – достал тебя сосед, а ты жалобу на него в органы. И нет соседа. А потом и тебя таким же макаром. Зато власть была, уважение к власти было, а для нас, русских, это самый главный смысл жизни.

Ну и последняя страшная война. Как-то она у нас больше с полити­кой связывается, а не со свободой. «Под руководством коммунистичес­кой партии и лично товарища Сталина»...

Да вот хрен вам, а не политика! А какое политическое руководство было в битве на Чудском озере? А при Куликовской битве? А в Бородин­ском сражении? Да, князья там, цари, полководцы, но были они скорее символами. Люди шли на смерть за Родину, за Русь. И гибли тысячами, сотнями тысяч, а в последней страшной войне миллионы сложили го­ловы, чтобы мы сегодня свободными были, чтобы Родина наша была. Имя ей для нас – Россия.

От чего независимы? Да от многого – от ханов, князей и магист­ров, от царей и императоров, от секретарей и отцов всех народов, от опричников, охранки, НКВД и КГБ... Свобода – она, как здоровье. Есть, и не думаешь, не замечаешь, а вот как скрутит в три погибели, как взво­ешь от боли, так тогда только ныть и начинаешь: как хорошо было...

Чудные мы! Власти городские не поздравили горожан. Игнориру­ют? Да нет, на выходной-то ушли. Предприниматели и другие, кто под­нялся за последние десять лет, тоже молчат в тряпочку (кроме тех, что футбол устроили). Вот в шестой школе начальник детского лагеря (!) помнила и провела конкурс рисунка на асфальте в честь Дня России... И все, вроде бы.

Чудные мы... Батогов нам, крови, дерьма по уши, и вот тогда толь­ко мы начинаем свободу любить.

Ну, да все равно – с праздником. Хоть и с прошедшим. Родина ведь не проходит.

Июнь, 2001

Я НЕ ПОНИМАЮ ХОДА ИСТОРИИ...

Я не понимаю хода истории. Знаний по обществоведению на школь­ном уровне, истории и философии в университете и теории этногенеза Гумилёва мне не хватает, чтобы понять, почему народы иногда сходят с ума. Не отдельные особи, а миллионы их, связанных одной террито­рией и обустройством. Миллионы! Одновременно! С ума!

Вероятно, на следующей неделе я буду в Германии (на недельку при­гласили по делам). Потому читаю сейчас их литературу, публицисти­ку, чтобы не выглядеть полным болваном. Загадочная страна. Страна поэтов и философов, мощнейших писателей-философов. Страна, без ко­торой невозможно представить мировую культуру. И – нацизм. И – вторая мировая война. И – холокост... Жуть.

Лет двенадцать назад я побывал в лесах восточней поселка Октябрь­ский, там, где строили железную дорогу к Терскому берегу. Там остат­ки сталинских лагерей – сторожевые вышки, колючая проволока, ре­шетки, бараки. Их жуткий до сих пор вид поставил точку на моей затянувшейся завзятой пионерско-комсомольской юности. Потому что там наконец до меня дошло: милуй нас, Боже, от идей, которые овладе­вают массами. От любых идей. Самая мудрая, самая изящная мысль, про­ходя через мозги тысяч и миллионов, чаще всего оборачивается идио­тизмом. И невозможно предвидеть, что чем обернется.

Почему идеи немца Маркса, жившего в Британии, воплотились в России? И почему сложнейшая теория равенства преобразовалась в свя­тую простоту: отобрать и поделить, а кто не согласен – расстрелять? Почему философия Ницше стала фундаментом нацизма и геноцида? Почему за учение Христа, учение доброты и смирения, пролиты реки крови – войны, казни, пытки?..

Кстати, о смирении. Вычитал у Готфрида Бенна – немецкого по­эта, писателя, публициста – забавную мысль: «Молитва и смирение – это заносчиво и претенциозно, это притязание на то, что я действи­тельно ЕСТЬ нечто, тогда как я склонен считать, что на самом деле есть только НЕЧТО, проходящее через меня». Блестяще! Для меня. Всегда считавшего, что смирение и есть не что иное, как гордыня.

Доктор Бенн, будучи одним из сильнейших поэтов прошлого века, не эмигрировал из Германии. За что некоторые поносили и обвиняли чуть ли не в пособничестве нацистам. Я думаю, это все равно, что за­числить Ахматову в ряды неразгибаемых сталинистов. Так вот, этот военврач Вермахта в размышлениях о вине и искуплении пишет о Роде и Соне. Знаете, о ком это? О Раскольникове и Мармеладовой! Офицер Третьего Рейха говорит о русских героях русского Достоевского, как об очень близких, родных людях! И это понятно.

Непонятно, я уже говорил, почему народы сходят с ума. Почему вдруг племя, народ, раса, так тщательно себя берегущие в течение сто­летий, вдруг бездумно выбирают смерть?

Я могу и ошибаться, но мне кажется, вся первая половина прошлого века – это один процесс самоуничтожения европейской расы. Первая мировая война, гражданская война в России, самоуничтожение советс­кого народа – репрессии, вторая мировая... Для кого и зачем было то безумие?

Завтра – годовщина Великой Отечественной.

Начало Ужаса, Какого Свет Не Видывал.

И который уже забывается.

Может, так надо?

Чтобы легче...

Или нельзя забывать?..

Июнь, 2001

СЕМЬ ДНЕЙ В ГЕРМАНИИ...

Семь дней в Германии удивили...

Собирался ехать и волновался. Ведь это та самая страна, которая... Стереотипы сильны. Слово «Германия» вызывало ассоциации: Гитлер, гестапо, Хатынь и Мамаев курган, «тигры» и «юнкерсы», блокада Ле­нинграда... На той войне семнадцатилетним пацаном был ранен мой отец, погибли два его брата, дед оказался в плену... Германия... Самая страшная война в истории человечества связана с этой страной...

Уютные, красивые и очень зеленые города. Милые, доброжелатель­ные люди. Вежливые, внимательные, умные. Трудолюбивые. За полве­ка они создали новую страну. Восстановили почти полностью уничто­женные бомбежками города. Создали такую атмосферу, что сюда стремятся те, кто должен был бы считать ее врагом на все века: русские, арабы, турки, африканцы, евреи, поляки, украинцы и другие. Из 82 мил­лионов населения страны – 7,3 миллиона иностранцы. Только с нача­лом нашей перестройки в Германию приехало почти три миллиона пе­реселенцев немецкого происхождения, большинство из бывшего СССР.

В Берлине, да и в других городах, где я побывал, постоянно слы­шишь русскую речь. В Гамбурге, примеряя пиджак, консультировался с русскими, которые тоже что-то покупали. Там же, в Гамбурге, сидя на улице в кафе, услышал не просто русский, а до боли знакомый, почти родной голос – через столик от меня сидел Лев Дуров и что-то ожив­ленно рассказывал собеседникам. Я, как робот, выхватил из сумки фо­тоаппарат, взвел затвор... и не стал снимать. Неловкость овладела, хо­тите верьте, хотите нет. Дуров был, как мне показалось, с семьей на отдыхе. Не стал я изображать из себя папарацци.

Да, в Гамбурге мы были в театре: давали оперу Веббера «Призрак опе­ры». Сильно. Очень сильно. Голоса и оформление завораживают настоль­ко, что первое полуторачасовое действие смотрится на одном дыхании. Невольно вспомнил мюзикл на Бродвее в Нью-Йорке, где был год на­зад, – хваленый Бродвей может отдыхать. Или вообще поискать другую работу. Нам сказали в театре, что «Призрак оперы» каждую неделю идет уже одиннадцать лет, и постоянно с аншлагами (цена самого недорогого билета на галерке – пятьдесят марок, или двадцать три доллара, или ужин на двоих в недорогом ресторане, или хорошие джинсы на распродаже).

Страна, как вы уже поняли, мне понравилась. Вот переварю впечат­ления, разложу их в голове по полочкам и расскажу о поездке детальней.

Июль, 2001

ХОЧУ НАПИСАТЬ СОВЕРШЕННУЮ

Хочу написать совершенную глупость, чтобы, читая этот бред, вы думали: какой он все-таки дурак, а я такой умный!.. Но не выходит у меня! Какую мысль ни подумаю, а она глубока, широка и остроумна. Боюсь, вам даже скучно будет читать.

Вот на днях, глядя на одетых в легкомысленно-летнее представи­тельниц арийской расы, сочинил очередной рассказ. Точней, даже не сочинил, а прозрел им. Озарило меня, то есть. Рассказ называется так: «Об истоках интернационализма и даже где-то космополитизма».

А звучит само произведение следующим образом: «Грудь женщины наднациональна». А?! Каково?!

Сильно и до самой глубины. Вы, конечно, можете продолжить о женских ножках, животиках, шейках, но это уже будут чистейшей воды компиляции. Не советую. Вторичность не украшает. И не обла­гораживает.

А вот еще история о том, как таможенник в аэропорту нарушил ти­хое и непритязательное течение моих мыслей.

Идем по зеленому коридору (оружия, наркотиков, золота нет, так что декларации не заполняем), и один из таможенников обращает вни­мание на меня. Точней, не на меня, а на цвет мой. При очень больной фантазии меня можно принять за арабского шейха или чеченского тер­рориста. Вот таможенник и спрашивает, куда это я собираюсь и с какой целью. Я честнейшим образом смотрю ему в глаза и отвечаю, что лечу в Германию в составе группы редакторов газет. Он еще раз смерил меня взглядом с ног до головы и тихо изумился:

– Вы – редактор?!

Вот же-ж паразита кусок! Ну да, в джинсах я, ну да, в кроссовках (любименьких), в футболке, так что ж, я теперь совсем на редактора не похож? И в бане мне, может, раздеваться нельзя? И что за манера оце­нивать содержание, исходя из одной только формы?! Да вы, батенька, формалист! – заявил я таможеннику. – Да я, любезнейший, просто большой либерал и, не побоюсь этого слова, демократ. Да вы мне в душу загляните! А он отвечает: сию минуту! Укладывает меня на транспор­терную ленту и пропускает через рентгеновский аппарат, которым чемо­даны просвечивают. Я еду в темноте, ничего не вижу и волнуюсь ужасно: а ну как там у меня ничего не засветится. Это что же получится – пустой я внутри, бездушный совсем, да? Однако выезжаю из ящика, а вокруг уже публика, и все аплодируют и цветы мне подносят. Оказалось, что черно-белый монитор показывал меня изнутри в самых ярких и радуж­ных красках. Вот такая у меня душа – яркая и впечатляющая! Мелочь, но было приятно...

Ладно, конец этой истории я наврал. Жутко наврал. Не просвечи­вали меня, и не то что разноцветной, а вообще никакой души внутри меня не обнаруживали. А вот другая история, как я в Гамбурге виски в баре заказывал, так она от начала до конца – чистая правда.

Захожу в бар. А времени далеко за полночь. И я уже устал от встреч, разговоров, прогулок и впечатлений, короче, пора принять. А бар боль­шущий, длинный, и во всю его длину стойка тянется, и народ вдоль стойки толпится. Подхожу скромно к уголку, смотрю: там бармен в такт музыке извивается. Я жестами привлекаю его внимание. Жестами – потому что у него на голове наушники. И еще про себя думаю: стран­ный бармен – музыку на работе слушает. Но мало ли, как у них, у бар­менов гамбургских, принято, чего я им указывать стану. Он, наконец, меня заприметил. Кричу ему сквозь музыку громкую:

– Виски! Скотч!

Он снимает наушники: чего, мол? Я совсем уже ору:

– Скотч!!! Бите зе-ер!!!

А он как-то странно на меня посмотрел, подумал, повернулся на­зад, свистнул, крикнул чего-то и опять наушники надел. Прибежала девочка-официантка, взяла заказ. Я на парня глянул повнимательней, а перед ним вертушки проигрывателей, микшерский пульт, и он на них музычку наяривает... Короче, ди-джей это был.

Но виски мне все же принесли.

И где только наша не пропадала...

Июль, 2001

ЕВРОПА ПОПАЛА!

Журналисты, политики и... проститутки. В Германии мне довелось в основном наблюдать представителей этих трех профессий

Свободная страна

Политики жалуются на журналистов. Политики считают, что журналисты могли бы проявлять к ним больше уважения. Например, сюжеты по ТВ идут не более 30 секунд, а какой политик может за полминуты рассказать все, что он может рассказать, пообещать все, что он может пообещать? О работе ТВ придумали даже новый тер­мин: инфортеймент. То есть программы телевидения больше похо­жи на информационные шоу.

Политиков терзают сомнения: может быть, обществом в Гер­мании реально управляют средства массовой информации?..

При этом политики не забывают клёпнуть на своих конкурен­тов из других партий.

Заместитель пресс-секретаря Христианского демократическо­го союза жаловался, что в последние годы темпы развития страны замедлились. Караул! И между слов давал понять, что вина лежит на Социал-демократической партии Германии, которая у власти именно в последние годы. А при них не то, что за экономику, за нра­вы нельзя ручаться: новый мэр Берлина – гомосексуалист! О чем он сам заявляет!..

На что социал-демократы резонно, но в очень приватных беседах, объясняли нам: да, заявил, по-честному. Не стал ждать, пока журна­листы раскопают. А вы спросите у бывшего мэра, члена ХДС, куда он дел несколько миллионов марок из городского бюджета? Растратил! Потому и в отставку ушел...

Но и те, и другие единодушны в следующем: демократия – свя­тое. И как бы политики ни ворчали на журналистов, они сами гово­рят: свободные журналисты – свободная страна.

Контролеры

Журналисты более равнодушны политикам. В том смысле, что неудовольствия им не предъявляют. Это закономерно: чем политик, простите за примитивизм, «хуже», тем больше хлеба на нем можно заработать.

Журналисты считают своей задачей напоминать политикам, что на власть их уполномочили избиратели. И – на время.

Попытки как-то ущемить права журналистов иногда случают­ся. Но те имеют мощнейших защитников в лице Союза журналистов и Союза издателей. Перед нашим приездом в Бундестаге обсуждали тему: должен ли журналист по требованию суда выдавать свой ис­точник информации? Сошлись на том, что не должен.

А вот в Великобритании и в России считают, что суд вправе по­требовать выдачи. А зачем? Ведь информация уже опубликована. И если она не содержала государственной тайны, то любопытство вла­сти объясняется лишь желанием отомстить. Найти «предателя» и разорвать его на части, чтобы другим неповадно было.

СМИ в Германии считают политическим контролем.

Очень знакомо

А вот у местных газет, класса нашей с вами «Дважды Два», те же проблемы, что и в России. Жесткая критика в маленьких городах – весьма проблематична. Чуть ли не каждый день журналисты встре­чают мэра, начальника полиции, архитектора и других – в магази­нах, в пивных барах, на улицах. И занимать по отношению к ним не­примиримую позицию, то есть собачиться, очень сложно. С другой стороны, редактор газеты в городе Бремерхаафен (в полтора раза больше Апатитов) уверен:

– Мы намеренно уравновешиваем отрицательную и положитель­ную информацию, потому что газета тоже отвечает за жизнь в на­шем городе. Мы должны писать прежде всего о том, что идет на пользу городу.

Можно спорить о такой позиции, но «ДД» здесь заодно с немцами.

Для справки: газета «Нордзее цайтунг» в Бремерхаафене выхо­дит ежедневно и стоит в розницу 2,1 марки – 1 доллар США, 29 рос­сийских рублей! По объему она лишь в полтора раза превосходит «ДД».

А вы говорите, «ДД» дорогая. Независимость бесплатной не бы­вает. Кстати, в мэрии Гамбурга не хотели общаться с российским журналистами, пока не узнали, что мы из независимых газет.

Знают наших!

По поводу ангажированных СМИ. У германских политических партий нет своих газет и других СМИ. Напрасная трата денег, счи­тают немцы. А про газеты, издаваемые за счет городских, област­ных или федерального бюджетов, они вообще долго не могли понять. Тратить бюджетные деньги на то, что и так дает прибыль?.. Убы­точная газета им так же непонятна, как убыточный ресторан или убыточный автомобильный завод.

Тут можно было бы предположить, что страшно далеки они от российской действительности, ан нет... Вот их мысли по поводу на­шего президента.

Некоторые решения Путина эффективны, однако решения Ста­лина были очень эффективными. Немцы считают, что если Путин вернет государству в демократической России должную роль, будет хорошо. Но добавляют: хотя вряд ли он на этом остановится, что уже видно.

Наш президент понимает, что пришел к власти только благода­ря средствам массовой информации. И еще лучше он понимает, что эти же средства могут его от власти отторгнуть.

Но это все их немецкие предположения. А мы-то понимаем, как наши президент, правительство и законодатели до невозможности благо­говеют перед свободой вообще и перед свободой слова в частности.

Кстати, немцы считают, что и сильная, и слабая Россия – про­блема для Европы.

Десерт

Жить несколько дней в Гамбурге и не пройтись по знаменитой Репербан было бы неверным. Вы бы меня не поняли.

Это улица красных фонарей. Сплошные кинотеатры, варьете, стрип-бары, секс-шопы и все такое. Как будет бордель по-немецки, не знаю, но вывески «секс на экране и в жизни» говорят сами за себя.

Девушек, торгующих телом, я видел сначала в Берлине. Строй­ные, красивые девчонки в минимальных ярких нарядах стоят вдоль некоторых улиц, «голосуют».

На Репербане я разглядел два типа девушек. Одни одеты про­сто – джинсы, легкие курточки, футболки (по виду студентки), сто­ят они вдоль тротуара. Когда мимо идет мужчина, девушка делает шаг вперед – привлекает к себе внимание. Может заговорить и даже взять за руку. Их десятки, и они очень вышколены, дисциплинирова­ны – не орут, в толпу не сбиваются.

А еще там есть маленький квартальчик (когда-то читал о нем у Бондарева в «Береге»), Женщин в этот квартал не пускают. Там сте­ны первых этажей стеклянные. Женщины тоже в минимальных по­кровах, сидят, как на витрине. Манят пальчиком, заговаривают в приоткрытое окошко. Это обслуживание, как я понял, высокого клас­са. С одной поболтал.

Немка лет тридцати трех. В другом городе у нее двое детей. Го­ворит, что клиенты бывают каждую ночь. Цена – триста марок (сто сорок долларов) за полчаса.

Тут мой коллега стал возмущаться: так дорого! И мы с ней в один голос спросили: ты собрался платить? А я добавил: давай я для тебя поторгуюсь. Платить он не собирался. Я тоже. Она приглашала захо­дить в другой раз. Женщина приятная, красивая и доброжелательная.

На лицах моих коллег была некоторая брезгливость. А я вот пишу и думаю: а почему продавать тело – плохо, а душу – норма? Это я о политиках и журналистах продолжаю. А вот у нас в России, если надо, в ход идут и душа, и тело, и мать родная. И не брезгуем ведь...

Июль, 2001

ПРИ ВСЕМ МОЕМ БЛАГОДУШИИ...

При всем моем благодушии, при всей удовлетворенности окружаю­щими и даже собственным внутренним миром есть вещи, которые я не люблю.

Вот только что шел на работу и со мной поздоровалась... Нет, она из­дали стала улыбаться, а потом уже и поздоровалась очень милая женщи­на. А я ее не узнал. Вот стыдоба-то! Я тоже улыбнулся (со стороны, навер­ное, как дебил), расшаркался с ней, прямо под светофором, но кто она, так и не понял. Тут вы скажете, ну и ладно, она ведь была в темных очках, и ты был в темных очках. Так-то оно так, но темные очки не повод, чтобы не узнавать женщин. А может, именно ее я искал всю свою долгую и бес­путную жизнь! Теперь на целый день занятие обеспечено – буду мучительно совмещать ее лицо с картинками из прошлого, может, идентифи­цирую. А если нет, то рана не заживет долгие годы. Не люблю я себя такого, когда женщин не узнаю. Таким меня можно выставлять в меди­цинских училищах как наглядное пособие по кретинизму.

Еще я не люблю, когда мужики при рукопожатии торопятся. То есть, захватывают своей клешней только мои пальцы и тискают их. А паль­цами я не могу ответить тем же, и мое пожатие получается вялым и про­тивным, как гнилая дыня.

Во! Еще я не люблю овсяную кашу с дыней. Только что завтракал. И ведь знал же, что гадость получится, а купил и сделал. Мало того – съел. Морщась от противности. Чехов когда-то написал сравнение: как кошка, которая от голода вынуждена есть на огороде огурцы...

Как-то приятель рассказывал. Его семья уехала в отпуск, а человек, которому поручили пригляд за котом, ушел в загул на три недели и за­был про кота. Когда отпускники вернулись, кот их чуть не сожрал с порога. В поисках пропитания он открыл кухонные шкафчики, распот­рошил пакеты с сушеными травами – ромашка, мята, кора дубовая и тому подобное. Мало того, из квартиры начисто исчезли тараканы – были сожраны одичалым животным.

Еще я не люблю, когда приходится ставить себя в зависимость от общественного мнения. Да, со мной такое бывает. А с вами? Ну, это ког­да вдруг – стук под диафрагму: а что люди скажут? На одной загра­ничной фотографии у меня есть парень с коротко остриженными и вык­рашенными в соломенный цвет волосами. Но местами оставлены черные пятна. Одним словом, раскрас «под леопарда». Говорю дочери, что мне это нравится, сил нет, а она: давай и тебя так покрасим! А я ей: что ты, что ты! Сразу скажут, климакс у Дылёва начался... Хотя мало ли кто и что про меня говорит, что же теперь – не жить в свое удовольствие?

Или вот серьга в ухе. В мужском. Мне нравится. Опять же у дочери как-то отобрал клипсу, тоненькое колечко серебряное, пришел на рабо­ту. Так никто в тот день не работал – ходили на меня смотреть и по закоулкам шушукались: шеф с ума сошел. К вечеру клипсу снял. И не потому, что я такой уж конформист. Просто она мне ухо нащемила. Ухо стало большим и красным.

Вот и все, что отторгает моя натура. А остальное люблю и ценю. И наслаждаюсь. Утренним дождиком. Полуденным солнцем. Друзьями. Большим плоским монитором, за которым сейчас пишу. Новым пид­жаком. Чистой, холодной водой. И горячей тоже. Густой зеленью за окном. Своим любимым городом. И людьми, живущими в нем. И чита­ющими мою газету. Нет, ими я просто горжусь...

Что это я рассюсюкался? – спросите вы. А хотя бы потому, что лето. Разве не причина? А осенью я еще что-нибудь придумаю.

Июль, 2001

БОЛЬШИЕ, ШИРОКО РАЗРЕЗАННЫЕ...

Большие, широко разрезанные глаза, пухлые, чувственные губы, кудрявые волосы и ласковое, теплое биополе... Я уже был готов полю­бить ее. Да нет же! Я уже любил ее всеми фибрами своей широкой души. И ликовал. Я пел, как Паваротти, танцевал пасодобль, как Барышни­ков, читал стихи, был остроумным, проницательным и галантным. Мой, слегка побитый молью, хвост пышно распустился сам собой, живот втя­нулся, глаза сверкали. Вот она! Судьба моя долгожданная! Я нашел тебя! Спасибо, Господи, что Она есть! Но тут она спросила:

– А почему вы не пишете о том, что в Кировске нет увеселитель­ных заведений? Таких, как в Апатитах.

– Так ведь все об этом и без нас знают. Что же об этом писать?

– Вот потому вашу газетку и скучно читать...

Ненавижу, когда нас «газеткой» называют. Вполне возможно, что таким вот образом она хотела раззадорить, распалить меня до кипения. Увы, увы... Грудь моя впала, живот провис, а мачо внутри меня зевнул и убрался восвояси. Конец истории.

А жаль. Какие у нее глаза!.. У меня есть знакомый, который при встрече с женщиной вместо «здрасьте» обычно говорит обеспокоенным тоном:

– Светочка Петровна (или – Танечка Ивановна), что это вы так плохо сегодня выглядите? Уж не заболели?

Он на самом деле обеспокоен. И ему совершенно невдомек, что дур­ное настроение даме он обеспечил минимум до вечера.

Нет, я – не дама. Но у меня, как справедливо заметил классик, свой жанр в душе имеется.

Так получилось, что на прошлой неделе я особенно активно общал­ся с читателями.

– Я тебя прошу – не пиши об этом!

– Извини, я не могу обещать...

– Ну не пиши!..

Подобное мы слышим часто. И тут я не отвечаю взаимностью. Об одном не напишем, о другом промолчим, третьего «не заметим»... И о чем газета получится? А вот если я стану просить знакомых коммерсан­тов: не торгуй колбасой (краской, карандашами), мне она не нравится...

И на нас обижаются. И даже читать прекращают.

– Я вашу газету не читаю, потому что 38 лет назад вы напечатали фото, которое мы просили не печатать!

– Помилуй, душечка, да 38 лет назад нас еще не было!

– Ну восемь. Какая разница?

Да, в общем, и впрямь нет разницы. Но какое неизгладимое впечат­ление мы произвели. Почему в Кировске нет увеселительных заведений? Ну не судьба им там быть! Как не судьба Апатитам иметь горнолыжные трассы наподобие кировских. И я рад, что так получилось. Потому что в противном случае я так и не узнал бы, что Она есть. Только вот поче­му она такая вредная?

Июль, 2001

ПОРА ВОССТАНОВИТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!..

Пора восстановить справедливость! Ни об одном из знаков Зодиака не сказано столько гадостей, как о Львах! Ну, может, и сказано, да я про другие знаки не читаю. Я и про свой-то читал невнимательно. Но разве можно такое читать?!

Почему вы, Львы и Львицы, такие упрямые? – восклицают аст­рологи. И тут же заламывают руки по поводу того, что Львы тщес­лавны, что им не хватает скромности, и что они просто болтуны. А вот еще про львиное самодовольство клевещут и про желание пода­вить и подчинить себе всех окружающих. Придурки! Не Львы – ас­трологи. Ну, разве может умный человек сказать, что мы, Львы, толь­ко надеваем маску добродетели, но на самом деле добродетелью не обладаем. И еще нас называют притворами, поверхностными дура­ками, падкими на лесть...

Каково?

У меня есть масса знакомых Львов и Львиц – милейшие люди. Са­мое забавное, что есть между нами взаимопонимание и симпатия. Иног­да даже сначала чувствуешь к человеку доверие, а потом узнаешь, что он – Лев. А знакомых астрологов у меня нет. Знаю в лицо одного Глобу. Бе-э-э... Гундит чего-то там, гундит... Умный, спасу нет. Вот такие про нас, душек, и сочиняют пасквили:

«Ни один другой знак не может уйти от любовника навсегда с та­кой законченностью и безразличием, как Лев».

А другие что, уходя, вешаются от переживаний?! Да, уходим! Из­редка. Но кто нам в душу заглядывал?

Лабуда эти ваши гороскопы. И астрологи – лабуда. «Львы управ­ляют Пятым домом...» Тогда каждый начальник домоуправления дол­жен быть Львом, на его участке куча пятых домов. А если он не Лев, значит, он не соответствует занимаемой должности?

Девчонки, родные, а вы видели, что они про вас написали: Львицы пользуются дешевой косметикой! Вот я подарю вам на днях по бутылке «Шахерезады», так вы в меня этими бутылками не кидайтесь, вы их в Глобу запульте.

Не сдавайтесь, Львы! Помните, что вы родились в те дни, когда Куба, Канада и Абхазия стали независимыми. Когда Русь замирилась с Визан­тией и даже стала дружить с нею. Когда Греция свергла диктатуру чер­ных полковников. Именно в эти дни основаны такие славные города, как Вятка и Детройт. Кстати, одиннадцать лет назад в эти дни в СССР были сняты ограничения на продажу алкоголя, а попросту закончился идиотизм под название повальная борьба с пьянством путем пития в подполье под одеялами. В эти дни казнили декабристов и согнали со сцены Боба Дилана, который в 1965 году на фолк-фестивале впервые вышел на сцену с электрогитарой. Они освистали его и выгнали. Это, наверное, были астрологи.

А 28 июля 1586 года некто сэр Томас Хэрриот впервые привез в Евро­пу картофель. Да в Белоруссии ему памятник должны поставить, и в эти же дни!

А 31 июля 1928 года на заставке киностудии Метро Голдвин Майер впервые появился рычащий лев, между прочим. Тоже ведь неспроста. Хорошая студия...

Ну да, бывает, мы и рычим. Но вы нам в глаза в тот момент посмот­рите – глаза у нас все равно до-о-обрые...

Вот так-то, кирики-мокродырики... Странно, мой знакомый лев Кирик родился 23 июля, а праздновать Кирика-мокродырика начали только 28-го... Неувязочка вышла.

В общем, Львы! Эту чашку кофе я поднимаю за нас красивых, не­смотря на то, что умных. Мы-то знаем, какие мы хорошие.

р-р-р-р...

Август, 2001

АНГЕЛ МОЙ

Светлая история

Участвовал я как-то в одной почти научной конференции в сто­лице. В зале человек триста. Вполуха слушаю докладчика а глазами исследую аудиторию на предмет женского присутствия. Сидел я в какой-то боковой ложе, на возвышении, откуда все хорошо было вид­но. Зал выглядел удручающе – серые костюмы с белыми рубашками и галстуками. Мужики, то есть. И вдруг где-то на другом конце – женщина! Лица ее я не разглядел по причине своей подслеповатости, но ее аккуратно подстриженные светло-рыжие волосы показались мне солнечным светом среди этого серого уныния. Я весь изъерзался до перерыва – страсть как хотелось рассмотреть ее поближе. Если че­стно, уже в тот момент у меня появилось редчайшее и чудное чув­ство – предощущение любви.

Перерыв на кофе. Я спрашиваю своего коллегу и сожителя (в смысле соседа по номеру в гостинице), не знает ли он, что за дама. Он знает! Встречал ее где-то, но, убей, не помнит, как ее зовут. А это и не важ­но. Я тащу его за собой, подходим ближе, он изображает радость и удивление:

– Привет! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь? А вот, кста­ти, – Серега. Познакомьтесь...

Больше он нам не нужен, и он исчезает из нашей жизни. Да, начи­нается наша жизнь. Жизнь урывками, пунктирная, мучительная и ра­достная, счастливая и печальная...

Анна...

Два или три дня в Москве. Чуть ли не в первый вечер пытаюсь ее склонить к близости. Но я не могу сказать ей, что уже люблю ее – бешено, нежно и преданно. Потому одним из моих аргументов был:

– Ну ты же никогда не занималась любовью с видом на храм Васи­лия Блаженного!

Увы, Блаженный не прошел. Не заценила. Хотя потом призналась, что вела себя, как дура – потеряла такие вечера. А мне все равно было хорошо с ней. Говорить о влюбленных, как о двух половинках, – глупо и даже пошло, и все же... До сих пор уверен, она была тем человеком, ко­торого не было у меня долгие годы, а может быть и никогда.

Через два месяца она приехала ко мне. Работы у меня было много, но я старался побыстрее ее заканчивать, после чего, как ошпарен­ный, летел домой. Она ни разу не намекнула, что ей скучно и одино­ко. Дома меня ждал ужин, что, впрочем, было и не столь важно. Глав­ное, что она светилась радостью. А я так просто парил над землей. И она уже не сдерживалась. И удивлялась себе:

– Боже, я даже не подозревала, что способна на такое!

Это была неделя счастья. Абсолютного. Огорчало лишь то, что скоро ей возвращаться домой. Но, с другой стороны, скорая разлука, наверное, обостряла наши чувства. Помню еще, что было тепло и солнечно, и в доме моем было все время светло. И свет этот, воля ваша, шел от нее.

Расставались мы как-то отчаянно, как будто умирали. Потом были письма. Какие чудные письма она писала! И стихи. Легкие, изящ­ные, остроумные. И стихи были обо мне. И называла она меня, как никто никогда не называл: ангел мой. Мне даже неловко было.

В начале зимы мы опять встретились. Просто не выдержали и съехались в Москве. Сняли комнату. Где-то на окраине, но нам было абсолютно все равно, лишь бы никто не мешал.

И в этот раз Анна плакала. Горько и безысходно. С первого из этих трех дней. Мне тоже хотелось плакать. От печали и от бессилия.

Тут надо немного сказать о ней, чтобы понять суть.

Она работала и работает довольно большим начальником. На ра­боте ее даже в глаза называют «генеральшей». И не потому, что отставной ее муж был офицером и сыном генерала. Она на редкость сильный человек. Всегда собранная, сосредоточенная, всегда здраво­мыслящая. Стройная, крепкая фигура, красивое лицо, интеллигент­ные и женственные манеры. Но красота ее выглядела неприступной и холодной, как Миланский собор, как скульптура Ники Самофракийской – любоваться можешь, но надежды оставь. Как я растопил этот лед? До сих пор ума не приложу. Даже не пойму, как я вообще подошел к ней. Мне кажется, понаблюдай я за ней чуть больше, никогда не ре­шился бы на приступ. Но, видать, судьба была.

И вот этот сфинкс, генеральша Анюта рыдает у меня на груди. И сам я, толстокожий и невозмутимый, давно принимающий жизнь такой, как она есть, и без личных претензий, носом шмыгаю, и такое отчаяние во мне, что сил нет. Она никогда не сможет переехать ко мне. Работа – хрен с ней, но у нее дочь-инвалид и больная мама. И я не смогу уехать туда – семья. Как мы были несчастны!

И было холодно, сыро, и с неба густо валил тяжелый мокрый снег – начиналась зима...

Когда бывает совсем тошно, я звоню ей. Нет, не поныть, не пожа­ловаться, а просто услышать ее голос. Удостовериться, что она – не сон, что она есть на самом деле. И услышать это горько-сладкое:

– Ангел мой...

Август, 2001

САМАЯ УЖАСНАЯ НОВОСТЬ...

Самая ужасная новость за прошедшую неделю: я, видимо, мазохист! К такому выводу меня подталкивают два факта: второй день у меня болит зуб, а я все не иду к доктору, и – я по-прежнему люблю женщин.

Ну, со вторым более-менее понятно – это по инерции, на рефлек­торном уровне. На днях я вдруг понял, что мне уже 46. Цифра 45 вос­принималась еще относительно оптимистично, но 46... Есть в ней что-то гнетущее. И четная к тому же. Не люблю четности, кратности. Двуличие какое-то, приспособленчество, готовность к слепому услуже­нию. Такая она цифра гнусная, 46, что кажется: пора прекращать со ста­рыми привычками. Не ходить, к примеру, по выходным в кроссовках, не волочиться за женщинами. Иначе, что люди скажут!..

И тут еще зуб. Болит, собака. С утра анальгин жую. А к доктору не иду. Вы спросите, почему? Отвечаю: зуб-то последний! Он мне дорог как память о беззаботной молодости. Бывает, открою рот перед зерка­лом, полюбуюсь им и вспоминаю, вспоминаю... Эх, было время! А док­тор возьмет и выдернет его. А вдруг память мою отшибет? Встречу вас на улице, вы мне: здравствуйте, Степан Петрович! А я: пардон, не имею чести... Впрочем, французский язык я тоже забуду, он ведь из моей мо­лодости. Кто Степан Петрович?.. И о чем это я?..

А, о том, что я мазохист. Хотя вот прислушиваюсь к зубной боли – нет, удовольствия никакого. Видимо, оно на уровне подсознания. За что мне такая судьба?! Нет бы, на старости лет патриотом стал!

На днях иду по «Полю чудес» и слышу. Дама в возрасте и длин­ном сером кардигане вещает перед двумя дамами в помятых лицах и одеждах:

– Не надо пить эти шкалики! Это американцы все придумали, и шкалики тоже, чтобы мы быстрей тут вымерли, а они нашу Россию зай­мут! Мы на нервах все вымрем, а они тут как тут...

Дама говорит, а ее аудитория переминается с ноги на ногу и норо­вит прошмыгнуть между ларьков в лесочек. Но вижу, что слова лекто­ра находят отклик в их душах, потому что шкалики они застенчиво пря­чут за спины. Вот был бы и я патриотом, я бы вам тоже рассказывал, что все наши беды от американцев – низкие пенсии, дожди, комары-пара­зиты, реклама тампаксов по телевизору и сериалы про любовь в бра­зильских джунглях. Нет, сериалы – это не американцы, это марсиане. Это чтобы мы сидели у телевизоров и не видели, как они высаживаться станут... Хорошо быть патриотом. Знатно...

Или – почему я не стал исследователем? Вот одна моя знакомая исследует действительность на предмет присутствия в ней сантехни­ков из домоуправления. Она три раза их уже вызывала, ей только обе­щают: ждите с половины восьмого. Она ждет, сантехники не приходят, она опять звонит в домоуправление, ей с раздражением отвечают: а чего вы хотите, ваша заявка на 13:30 поставлена. Она опять ждет, а их опять нет. Знакомая так увлеклась исследованиями, что бросила работу и от­менила личную жизнь. Я ей говорю, сантехники от домоуправления – это что-то сродни коммунизму, который нам обещали. Или райским кущам, которые нам все еще обещают (прости, Господи). Она не верит. Она все еще надеется встретить Его – последнего сантехника. Ну что же, истинные исследователи – они всегда блаженны.

Не нравится мне страдать комплексом Захер-Мозоха. А не нравит­ся, то и не буду! Да и зуб уже прошел, пока вы меня тут отвлекали. И женщины куда-то разбежались. Так что, все в порядке. А цифра 46 – такая ерунда. И похуже цифры бывают.

Август, 2001

ЮРИК ИВАНОВ УМЕР

Юрик Иванов умер. Умер так же тихо, как и жил. Не хочу вспоми­нать, чем он болел и сколько ему было лет – неважно. Познакомились мы в начале 80-х. Я только пришел в «Кировский рабочий». А он как раз начал свои первые опыты. Пытался писать сказки и присылал их в газе­ту. Иногда их публиковали. Потом мы стали заезжать к нему. Когда ехали в Полярные Зори, Сидорин, а следом Рыжова (редакторы) давали нам задание: заехать в Африканду и проведать Юру. Первое впечатле­ние: парень с большой головой и вялыми руками, в кресле. Ноги у него совсем не работали, руки – очень плохо, голова была ясной. Даже по своей квартире он мог передвигаться только на руках отца. Но он мог писать, набирать номер на телефонном аппарате.

Когда появилась «ДД», мы продолжали к нему ездить. Свейн-Эрик привез из Швеции специально для него три инвалидных кресла – для квартиры, для улицы и самоходное, на аккумуляторах. Жаль только, что он не захотел выезжать на улицы своего тихого уютного поселка Африканда-2. Знаете, почему? Стеснялся. Говорил, что ему неловко – детвора сразу обступит, да и взрослые...

Зато он не стеснялся работать. Находил новости, формулировал их, передавал нам по телефону. Публиковал их и в других газетах, сдавал на радио и телевидение. Мы иногда пеняли ему за веерную рассылку, иногда безжалостно сокращали места, где Юрик начинал рассуждать и комментировать факты. Не знаю, хорошо или плохо, но в работе мы не делали скидок на его состояние, оценивали его как профессионала. Зато когда кто-то начинал ныть и жаловаться на судьбу, жалеть себя самого, а иногда и со мной самим такое бывало, я вспоминал, что настоящее горе у него, у его родителей, а все остальное – чепуха. Не знаю, жалел ли он себя сам. Ни разу не слышал. Тихий – да, скромный – да, но в то же время настойчивый, упорный, и, к счастью, великодушный. Иногда он имел право затаить обиду на нас – за недостаток внимания, за жес­ткость, наконец, за то, что мы здоровы – ходим, ездим, живем полной жизнью... Но он прощал нам это. И в глубине души я восхищался им. Каждый день он старался жить по-настоящему, и это ему давалось. Он был нужен. Немногие здоровые могут этим похвастаться. Правда, вот ушел он тихо и незаметно.

Сегодня позвонила его мама и сказала, что Юра умер еще 21 июля. А мы и не знали. Он и раньше мог пропасть на какое-то время – то ли болезнь обострялась, то ли еще что. Мы не тормошили его. Знали, что пройдет немного времени и тихий Юрин голос произнесет: «Игорь Николаевич... Там есть кто-нибудь, кто у меня информацию примет? Пусть перезвонят, я буду ждать у телефона...»

Когда-то мы хотели привезти его в Апатиты, в редакцию. Чтобы он увидел, что здесь и как, чтобы увидел людей, с которыми говорит по телефону, с которыми вместе работает. Он постеснялся. Я очень наде­юсь, что теперь он может вырваться из своего дома, из своей маленькой комнаты, где он был частью мира, где он сам дал себе прозвище Русская Недвижимость. Я очень надеюсь, что теперь он видит, как рябина в еще зеленом лесу начала наливаться красным оттенком, как горячим сереб­ром отражается солнце в озерах, как бесконечно падает с плотины ма­ленькая трудолюбивая речка Нива. А может, он и у нас побывал... А может, он сейчас у меня за спиной читает эти слова? Жутковато. Но я очень хотел бы этого.

Август, 2001

НАДО, ГОВОРЮ Я СЕБЕ...

Надо, говорю я себе, писать легко и непринужденно. И весело. И на любые темы. Чтобы почитал человек, и стало ему хорошо, тепло на душе. И во всем надо находить положительные стороны, чтобы будить поло­жительные эмоции.

Вот, например, жизнь тысяч и тысяч сограждан недавно кувырком пошла. Кто опоздал на собственную свадьбу, кто – на похороны отца, кто сам умер где-нибудь тихо на перроне, у кого-то сделка многомил­лионная развалилась... Это я все про задержки поездов в честь приезда дорогого корейского гостя. Но ведь не ты же там был! – говорю я сам себе. Ура! Мне повезло.

Правда, за месяц до этого я сидел в самолете, в городе Берлине, лиш­них два часа. Вместе со мной – еще пара сотен пассажиров. Стюардес­сы, глядя нам в глаза с упреком, гасили наш ропот рассказами о боль­ных детях, что не смогли улететь рейсом за час до нас. Патетически вопрошали: неужели мы не согласны подождать больных детей? Мы со­глашались. И даже наблюдали за входом в самолет. Детей не погрузи­ли. Ни больных, ни здоровых. Врали стюардессы.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги