Проснулся утром...

Возвращается акушерка домой, подходит к двери. Вдруг сосед выс­какивает:

– Люся, выручай! – и тащит ее к себе в квартиру.

Там соседка рожает. Лежит на полу и натурально уже начала ро­жать. Наша акушерка несколько растеряна, но падает на колени перед роженицей. Первая мысль: руки продезинфицировать.

– Вася, – обращается к соседу, – спирт или водка есть?

Вася снисходительно улыбается и похлопывает ее по плечу:

– Люся, ты сейчас роды принимай. А пить после будем!..

Апрель, 2003

КАКИЕ ДЕВЧОНКИ В НАШЕМ ГОРОДЕ...

Какие девчонки в нашем городе стильные и красивые! Выезжаю из двора, и тут – она. У дороги стоит. Сначала – ноги. В тонких клешеных джинсиках голубого цвета. Курточка короткая кожаная. Голова косынкой яркой повязана. Ну там еще носик прямой, глазки такие, маг­нитные, притягивают, то есть. Встал я как вкопанный. Млею. А она меня не замечает даже. Нет меня. В природе не существую. Зато она для меня – вся природа. Ничего больше не вижу. Только что тут дорога была, куча снега грязного, кусты какие-то, с осени облезлые, машины задрипанные сновали... Все исчезло и ничего не соображаю. Про себя повторяю лишь: ну, глянь на меня, ну, пожалуйста... Стою и даже тро­нуться не берусь. Знаю, что мой «Мустанг» сейчас не заведется. Тоже оцепенел. Тут кто-то в окно: бум-бум!

– Ты чего тут торчишь?! – орет мужик небритый. – Проезд за­крыл!..

– Тише, дурной! – зашипел я. – Посмотри, девчонка какая...

Он как стоял, согнувшись, так и застыл в той же позе. Лишь успел заметить глубокомысленно:

– Ой, йо-о-о!..

Стоим вместе, любуемся. Как зовут ее, гадаем. Сошлись на том, что, поди, Аней. А как иначе? А спросить не можем – паралич полный.

Тут еще водители подоспели. Рты пораскрывали, память им поотшибало. Милиционер нарисовался, как свистнет – и:

– Нарушаете? Прекратите нарушать!

– Не свисти, денег не будет! Вон туда посмотри...

– Во блин! – сказал милиционер.

Такая толпа уже собралась. И никто глаз отвести не может. А она стоит и на публику не глядит даже. Публика гадать стала, что она в на­шем городе убогом делает. Такая девчонка должна прогуливаться по Монмартру в Париже или по Виа Форо Империале в Риме.

– Нет, лучше по Пикадилли, – влез кто-то со знанием дела.

– А где это? – спросили знатока.

– А черт его знает! Песня про нее есть красивая.

Милиционер тоже мечтательно вставил свои пять копеек:

– Могла бы и в органах служить...

– Ты чего – свисток проглотил ядовитый?

– Сами вы дураки! – обиделся милиционер. – Да у нас самые кра­сивые девчонки служат. Вон, королева красоты всей планеты из питер­ских органов! Я в Интернете читал...

– Нет, – перебил кто-то из водителей, – такая меньше, чем на принцессу, не тянет. Вот был бы я королем Монако, я бы ее удочерил. Чтобы принцессой была...

– Да что там твоя Монака! – перебил другой. – Я тут глобус раз­глядывал, так и не нашел твоей Монаки! Нет, ее принцессой английс­кой надо делать, на меньшее я не согласный...

Тем временем я созрел сделать политическое заявление. Я хотел за­явить, что все они, дураки и дебилы, могут жевать свои вставные челю­сти дальше, а я сейчас подойду к ней и познакомлюсь. Только сбегаю, куплю все цветы в киоске рядом, а потом встану на колено, прямо в лужу, и предложу ей быть моей принцессой... Да что там принцессой – ко­ролевой моей! Всю жизнь к ногам ее положу!..

И тут подошла моя жена.

– Сколько тебя, урода, ждать можно! Я что – нанималась?!

– Любименькая, да я не виноват! Машина не заводится. Вон у му­жиков спроси...

– Не заводится, не заводится! – загудели мужики. – Давно пора эту трахому на свалку выбросить. Ты прокачай ее, прокачай...

Жена села на переднее сиденье, мужики навалились и толканули нас через кучу грязного снега, сквозь облезлые с осени кусты, машина завелась, и мы поехали в горсобес. Пенсию мне оформлять...

Май, 2003

КИРПИЧ НА СКОВОРОДУ КЛАСТЬ...

Кирпич на сковороду класть не пробовали? А я вот теперь обяза­тельно пойду в магазин и куплю самый красивый и увесистый кирпич. Чтобы на сковородку было чего положить...

Это все передача «Рыболовный мир Рекса Ханта». Идет она по мое­му любимому каналу «Дискавери», а смотрят его далеко не все. Потому два слова о передаче.

Хант живет в Австралии. Каждый день сейчас «Дискавери» крутит его репортажи о рыбалке. Ловит он с друзьями разную рыбу и чаще все­го отпускает ее на волю. Это западная заморочка – поймать рыбину и отпустить. Я лично не уверен, что такая рыба выживет или останется здо­ровой: разорванный рот, содранная с тела защитная слизь, а главное – стресс. Представьте, вы собрались пообедать: насыпали тарелочку аро­матнейшего борща, приготовили бутербродик с селедочкой и лучком на черном хлебушке, налили рюмочку, она запотела сразу же, и только опрокинули содержимое рюмочки в рот и глубоко вдохнули носом за­пах хлеба... А тут неведомая сила хватает вас за челюсть и выдергивает из дома, тащит неизвестно куда, поднимает в небо... Да? Сильно? Но мало того, там, в небе, перед вами противная бородатая рожа самодо­вольно ухмыляется, смачно целует вас и кидает обратно на землю... Жить-то вы, может, и будете, но что это будет за жизнь? С трясением головы и членов, с неподконтрольным слюноотделением и круглосу­точным энурезом.

Не исключено, что рыба, которую эти фарисеи сначала ловят-мордуют, а потом, после поцелуя, отпускают на волю, элементарно сходит с ума и начинает лазать по деревьям. Впрочем, сегодня мы о другом. О кирпичах на сковороде.

Есть в тех же репортажах Рекса Ханта и кое-что небесполезное. Ре­цепты приготовления рыбы и ей подобных. Не помню имени повара, но работает он быстро, аккуратно и заразительно. Я уже подглядел у него необычные у нас соусы для вареной или паровой рыбы. Напри­мер, оливковое масло (можно и растительное взять) пополам с лимон­ным соком, с красным и черным перцем. Можно под таким соусом за­печь рыбу, можно и готовую полить. Вкусно. А на днях он готовил кальмаров.

Тушку кальмара очистить от пленки, вынуть хрящ изнутри, про­мыть. Перед этим приготовить соус: немного мелко нарезанного крас­ного стручкового перца, оливковое масло, немного соевого соуса вмес­то соли, черный молотый перец. Все перемешать. В этой смеси подержать тушки кальмаров в течение 1-3 минут. Дольше мастер не ре­комендует: вкус перца и соевого соуса перебьет вкус кальмаров. Тушки положить на разогретую сковороду... И вот тут в дело пошел кирпич!

Обычный кирпич, завернутый в фольгу, служит грузом для придавливания кальмаров (в данном случае) к сковороде. Гениально! Сколько раз я ломал башку, чем бы придавить то, что жаришь.

Жарить кальмаров по паре минут с каждой стороны. Мастер мамой клянется, что мясо получается нежным и вкусным. А подал он все это с зеленым салатом. На выходных попробую обязательно.

Когда-то давно, когда в магазинах не было ни рыбы, ни мяса, а прокидались одни кальмары периодически, я изобрел сам для себя котле­ты из этих головоногих. А еще раньше, когда служил на флоте под знаме­нами вице-адмирала Ховрина, ловил их на донку в Средиземном море. Но вот чтобы просто так жарить, да в таком соусе, да еще под кирпи­чом, – такого еще не было. А говорят, нет ничего нового под солнцем...

Май, 2003

ОПЯТЬ В ГРЕЦИЮ ПОТЯНУЛО...

Опять в Грецию потянуло. Сын по этому поводу обязательно и не без ехидства напомнил бы мне анекдот:

– Семен Ильич, я слышал, вы таки не едете в этом году в Грецию?

– Нет, Михаил Исаакович, в Грецию мы не ездили в прошлом году. А в этом году мы таки не едем в Италию...

Я уже признавался как-то в своей безмерной любви к Италии и к Кубе. Теперь пришла пора открыть самое сокровенное. Греция, где, кста­ти, не был, – предмет моих тайных вожделений. В университете я ув­лекся культурой античной Греции. Эллады. Меня всегда поражало, как 2500 лет назад можно было чувствовать более тонко и мыслить более ясно, чем сейчас!

Богу равным

кажется мне по счастью

человек, который

так близко-близко

пред тобой сидит,

твой звучащий нежно

слушает голос

и прелестный смех.

У меня при этом

перестало сразу бы

сердце биться...

Это откровение о сильной, как Солнце, и безнадежной, как претен­зии на бессмертие, любви Давид Тухманов положил на музыку в кон­церте «По волнам моей памяти». Только в песне не было трех после­дних строчек. Я умру от любви к тебе, говорит поэт, но смерть эта будет сладкой и радостной, потому что она от любви к тебе... Однако в конце стиха – попытка взять себя в руки:

Но терпи, терпи!

Чересчур далёко

все зашло...

Эти строки писала женщина. Сапфо. И, как считают историки, пи­сала их к женщине. Золотой век острова Лесбос. А другой поэт, Алкей, уже мужчина, сходил с ума от любви к Сафо, посвящал ей почти все свои стихи, но безнадежно, безответно. Как у них там все сложно было, запутанно. Две с половиной тысячи лет назад. Сто поколений! Немно­го? А сколько поколений своего рода вы помните?

Моя бабушка была на четверть гречанкой. Это значит, что ее бабуш­ка была гречанкой. И не из крымских греков. Эта история – наше се­мейное предание.

150 лет назад жил один русский моряк. И страстно любил он моло­дую гречанку. Моряк служил на торговом судне, часто бывал в Греции и всегда спешил на свидание со своей возлюбленной. И вот однажды пришли они туда, он прибежал к девушке, а она ему – от ворот пово­рот. Как? Почему? Все, говорит гордая гречанка, я тебя больше не люб­лю. Я выхожу замуж за богатого и местного, а ты мне больше не нужен.

– Ты хорошо подумала? – спрашивает моряк?

– Да! – ответила решительная девушка.

Однако морячок был не менее решительным. Схватил он девушку в охапку и утащил на корабль. А тот уже был готов к отплытию. Моряк надеялся, что девчонка передумает, но та ни в какую. Видимо, всю доро­гу брыкалась, кусалась и царапалась. За что и была высажена на пустом берегу Азовского моря в районе поселка Берда (сегодня город Бердянск).

И тогда... Это место особенно хорошо озвучивал мой двоюродный дядя:

– И пошла она берегом моря, и горько плакала...

И ничего удивительного! Она ведь даже языка русского не знала. Однако добралась до ближайшей корчмы на окраине поселка, как мог­ла, объяснила хозяину свою беду, и тот взял ее на работу. За стол и кров. А со временем наша спецпереселенка вышла замуж, нарожала кучу де­тей и стала моей прапрабабушкой. А ее дети тоже были плодовитыми. В Бердянске у меня много родственников. Мало того, я знаю в Апати­тах одну красивую девчонку, она из Бердянска. И есть в ней что-то по­дозрительно античное – профиль, волосы, цвет и разрез глаз... Ой, точ­но родная кровь.

Так моя прапрабабка – это всего четвертое от меня поколение. А с тех веков, с которых мы начали, сменилось 100 поколений.

И после всего вышеперечисленного вы станете судить вашего покор­ного слугу за то, что его опять тянет в Грецию? Тем более что меня в нее тянуло и в прошлом году, и в позапрошлом. И если я опять туда не по­паду, мне не привыкать. А вам тем более.

Май, 2003

НА ЛУБЯНСКОМ ПРОЕЗДЕ...

На Лубянском проезде – широкий зеленый бульвар. Зеленые газо­ны сплошь усеяны москвичами – пивко пьют с друзьями, семейно и в одиночку, лежат, сидят, расслабленные, жарой разморенные. А с двух сторон от сквера многорядные потоки машин несутся. Шум, смог. Но москвичам все нипочем. Они отдыхают на травке, под кустами и дере­вьями. Вывод: что-то в них все же есть человеческое. Москвич, а к при­роде его все равно тянет.

Открытое кафе на оживленном перекрестке. Народ за столиками пьет пиво, вино, ужинает (или поздно обедает). Вокруг бурлит го­род – люди, машины, сплошной шум голосов, моторов, шуршат шины по асфальту. И вдруг чужеродный звук: цок, цок, цок, цок... Мимо кафе верхом на крупной гнедой лошади проезжает девчонка лет двенадца­ти. Ноги в коротких стременах вразлет, на ногах мужские носки и рези­новые шлепки...

Чудно в столице. Здесь особенно видно, как люди друг друга тра­вят, давят, ругают, обсчитывают... За две кружки бельгийского пива, вареный язык с хреном и фаршированные баклажаны девушка Ира, за­медленная то ли жарой, то ли хромосомами, принесла счет: 805 рублей. Смотрю на кассовую ленту, соображаю...

– Миленькая, тут шесть кружек пива, а у меня было две.

– Да? – удивляется она и тоже долго смотрит в счет, но при этом шевелит губами.

Впрочем, может, я тоже шевелил губами. Ира удаляется. Где-то хо­дит, приносит тот же счет. Там рукой вписана другая цифра: 640 руб­лей. Я молча достаю блокнот, сделанный руками тибетских монахов, ручку, вырываю листок, пишу свой счет: получилось 400 рублей. Ира предлагает оплатить эту сумму. Извиняется, говорит, что очень много посетителей. Я плачу и советую ей записывать заказы, чтобы не путать­ся. Она опять извиняется. Расстаемся мы почти друзьями. В тот же ве­чер москвичи рассказали анекдот.

Официант в ресторане:

– С вас вышло 1000 рублей.

Посетитель:

– Но я же поел всего на 200!

Официант:

– Ну, значит, не вышло...

Почему именно в метро так увлекательно разглядывать людей? Не в автобусе, не на улице, не в самолете, а именно в метро. Длинные круп­ные планы. Попадаются очень любопытные лица. И тут я сам себе при­думал игру: по лицам определять, кто из попутчиков составляет счас­тье для своих окружающих. Начал играть. И быстро доигрался – понял, что счастье для ближних могут составить женщины (дети – само со­бой). Да и то не все. Порой на лицах читаются суетность, злость – та­кие вряд ли могут кого-то осчастливить. Но с мужчинами еще хуже. Сколько я ни вглядывался, ни один не показался достойным высокой оценки. Все же я очень предвзят. А вдруг я феминист?

Ну, а съезд Союза журналистов России прошел хорошо. Правление отчиталось. Народ в прениях выступил. Правда, сначала на арену вы­пустили спикера Госдумы Геннадия Селезнева. Он выразил солидар­ность с журналистами, вспомнил, что сам когда-то был одним из нас. И еще заверил съезд, что никогда не голосовал за законы, ущемляющие права СМИ и свободу слова. Еще бы, накануне выборов да признаваться в ущемлениях. Когда же спикер стал рассказывать о своей партии, деле­гаты начали тихо недоумевать. После Селезнева объявили другого де­путата, лидера другой фракции и партии, зал заулюлюкал. Я же вел себя прилично. Просто встал и ушел курить.

Но потом уже на трибуну выходили только журналисты. Союз, как я понял, крепнет. Ну и славно. Тем более что, не могу не похвастаться, в 1990 году ваш покорный слуга был одним из активных, не побоюсь это­го слова, создателей Союза журналистов России (на месте почившего СЖ СССР).

Засим позвольте откланяться из столицы. Жарко тут, шумно, душ­но, и пора отсюда. Чего и всем желаю.

Май, 2003

ДЕВЧОНКИ говорят: напиши...

Девчонки говорят: напиши про «Метаксу»! Это я спросил коллег в редакции, о чем написать из Греции в первую очередь. Они решили, что самое важное – это «Метакса», коньяк греческий. Но тогда, спра­ведливости ради, придется говорить и про узо – анисовую водку, и про рецину, белое греческое вино с добавлением хвойных смол. А о чем я стану рассказывать потом в путевых заметках? Это ведь еще только «подвал», а «подвал» – не рассказ о чем-то конкретном, но всего лишь ощущения, порой тонкие, до раздражения едва ощутимые, как дунове­ние ветерка с оливковых садов. Цветущих оливковых садов...

В какой-то момент возникли сомнения: а за границей ли я? Боль­шинство работников в гостинице говорят по-русски. Собственно, они и есть русские, грузины, армяне. Нет, нет, они – греки. Но приехали из разных стран. И в основном – из стран бывшего Советского Союза. А вот Ирини (ударение именно на последнем слоге), официантка в ресто­ране, приехала из Австралии. В последние годы греки стекаются в Гре­цию со всего земного шара. И все говорят на родном языке, знают песни своего народа, танцы, традиции, все – православные христиане. Де­сятки и даже сотни лет многие жили за пределами исторической роди­ны, но не забыли ее. Что это? А теперь собираются. А ведь Греция по благополучию и богатству чуть ли не последняя среди стран Евросою­за. Опять же – что это? Лет через двести-триста будет видно. Мне ка­жется, это возрождение когда-то величайшего народа. Я надеюсь на это.

Однако про их историю – потом, когда-нибудь. А сейчас будем просто получать удовольствие и подмечать. И радоваться.

Вот я каждый день радуюсь, что я не клептоман. Беспечные греки в своих крошечных супермаркетах и сувенирных лавках выставляют това­ры прямо на улице, а сами сидят где-то в глубинах магазинов. Тащи – не хочу. Но я ведь не клептоман. Оливок на рынке в Салониках попробо­вать прямо с прилавка – это да, это с удовольствием. Надо же выб­рать. Торговец сам активно угощает. Но и то после десятка (некоторые сорта с кулак величиной) попробованных стало уже неловко, а грек все настаивает: нет, ты вот эти еще отведай!

И опять же многие торговцы по-русски говорят.

Еще я радуюсь самим грекам. Они любят угощать. Бармены в баре, хлебом их не корми, дай угостить – кофе, коньяк, пиво. Так ведь и по миру можно пойти, да?

Еще я радуюсь тому, что вспоминаю давно забытый мною жанр – микроскопических повестей.

Вошла девушка с немецким лицом...

В те моменты, когда я не радуюсь, я рассуждаю. Вот лавки завалены сувенирами, многие очень добротно и интересно сделаны – украше­ния, керамика. Знатоки, конечно же, скажут: фигня, ширпотреб для туристов, никакой художественной ценности... В общем-то, так и есть.

Наверное. Но вот мне любопытно. А древние греки две-три тысячи лет назад, когда делали то, что дошло до нас хотя бы фрагментами, о чем думали?

– Сейчас как наваяю предметов высочайшего искусства, как удив­лю потомков через двадцать веков!

Или:

– Слеплю по-быстрому чего-нибудь да втюхаю заезжим финикий­цам и римлянам, будет на что вина купить да сыру...

Увы, никогда нам уже не узнать, что они там думали. Главное – делали замечательно.

Однако мне пора закругляться. Дежурный по гостинице Георгий лю­безно дал мне служебный компьютер и уже целых полчаса не слушает музыку. Трудно ему. А о Греции более подробно я расскажу чуть позже.

30 мая 2003

Пефкохори, Полуостров Халкидики, Греция

СОБОЛЕЗНУЮ ЖЕНЩИНАМ...

Соболезную женщинам и одновременно дико радуюсь тому, что не работаю модельером и фамилия моя не Дольче и не Габбана. Потому что если и дурю иногда дамам головы, то дурю по-честному: я – им, они – мне, но уж никак не ради наживы, не ради выгоды и чистогана. А вот модельеры и производители... В смысле одежды, обуви, парфюма и прочих дамских аксессуаров... Соболезную женщинам.

Как радовалась моя знакомая, когда купила туфли с длинными нос­ками. И так в них продефилирует, и эдак, и сядет ножка на ножку, и носочком помахивает невзначай, и все украдкой на них поглядывает. Дня три радость была бесконечной. А потом, готовясь встречать гос­тей, побежала она в магазин за выпивкой. И, конечно же, в новых ту­фельках. Возвращается домой, а солнышко светит, люди на лавочках сидят, подходит к подъезду, крыльцо – одна ступенечка, поднимает ножку и... Цепляется длинным-предлинным носком новенькой туфли за эту, будь она неладна, ступеньку. И летит, по ее собственному выра­жению, как бабочка на огонь, и приземляется на все точки передней части своего нежного девичьего тела. Грязно выругалась, поднялась, отряхнула еще секунду назад белый плащ и пошла дальше. Но самое примечательное в этой истории не то, что она упала – с кем не бывает.

Во-первых, от соседнего подъезда прибежали люди и спросили:

– Женщина, вас есть кому встретить?

А мы говорим, что люди у нас неотзывчивые.

Во-вторых, ни одной бутылки разбито не было! Мастерство – его, если есть, ни в каких башмаках не потеряешь.

И вот я сижу и тихо рассуждаю. Вот девки дурные! Зачем??? Чтобы нам, мужикам, больше нравиться? А стоит ли? Ведь если кого любят, то ее и в галошах любить будут, а если не любят, то, хоть на ходули встань, вряд ли поможет. Женщины мне могут возразить: не для вас, посты­лых, а для себя, для собственного удовольствия и самоудовлетворения. Но не слишком ли дорого дается это самоудовлетворение? Я вот знаю пару других способов... Впрочем, это уж дело вкуса.

Услышал эту историю от своей знакомой и вспомнил, как в Москве видел девчонку в туфлях с такими длинными носками, что даже я рот открыл. По полметра, не меньше. Поди, на каждом шагу падает бедная. Надеюсь, что она жива еще. Но каждый сам свою судьбу выбирает.

Жил когда-то в Мурманске писатель, Романов, если не ошибаюсь. У него я вычитал четкую формулировку, озвученную, кстати, одной из его героинь: «Женщина одевается, чтобы раздеваться». Может, и ци­нично, на чей-то трепетный взгляд, но правдиво. Впрочем, правда все­гда цинична. Это я к тому, что с нами можно и попроще, по крайней мере, без риска для жизни.

Могу угадать, что сейчас думают женщины. Чтоб ты понимал! – думают они.

Всё, тему закрываем. Лучше я расскажу вам совершенно отдельную и даже печальную историю.

Трагедия альтруиста: на всех дверях таблички «К себе».

Июнь, 2003

СМОТРЕЛ ТУТ КИНО...

Смотрел тут кино. Кажется, самое страшное из всех, что видел рань­ше. Фильм документальный. Снимали его чуть ли не в течение года на берегу речушки где-то в Южной Африке. Живут себе там крокодилы, бегемоты, бабуины, антилопы, буйволы, бородавочники (что-то вроде наших диких свиней) и птицы разные. Сначала фильм кажется забав­ным. Крокодилы пытаются ловить птиц и опасаются бегемотов, павиа­ны скандалят с крокодилами и почти их не боятся, птицы высиживают птенцов и отгоняют крупных ящериц, любительниц полакомиться яйцами... Потом постепенно начинается засуха. Температура перевалива­ет за 50 градусов. Птицы, самцы и самки по очереди, сидят в воде, что­бы перья промокли насквозь, а потом – на яйца, охлаждают их таким образом. Антилопы начинают обжигать ноги на раскаленном песке, а они ведь на копытах. Речка пересыхает, превращается в озерцо. Бабуи­ны роют в песке ямы, куда просачивается влага, и охраняют свои колод­цы. Антилопы иногда рогами отгоняют бабуинов и крадут воду из ям. А жители бывшей речки сбиваются все теснее и теснее, они уже пред­ставляют собой одну бесформенную массу, каждый пытается зарыться в остатки густой жижи, в которую превратилась река. И вот антилопы и обезьяны ходят по крокодилам, чтобы всосать в себя хоть каплю влаж­ной грязи. И крокодилы почти не реагируют – нет сил. Из грязи тор­чит и шевелится большой рыбий хвост – сом все еще жив. В конце кон­цов на месте реки, а потом озера – сплошная сушь. И везде трупы и скелеты животных. Жуть.

Как нам повезло! Мы люди, и наши головы хоть иногда что-то со­ображают. Как нам повезло в том, что живем мы на Севере. Как бы мы ни мерзли тут, есть беда страшнее холодов – жара и засуха. Как бы мы ни крыли нашу цивилизацию, нашу техногенность, наши ржавые тру­бы... «Водоканалу» – отдельное спасибо!

Мне кажется, лозунг «Назад к природе!» придумали люди со слабы­ми представлениями об этой самой природе. Все время своего существо­вания человек пытался обособиться, создать свою природу внутри, так сказать, традиционной. Стать максимально независимым от стихии и ее катаклизмов. Именно это и отличает нас от павианов и лягушек. Да, природа, порой красива, порой дружелюбна. Но красоту и дружелюбие свои она может зачеркнуть в один миг – землетрясением, извержени­ем вулкана, наводнением. А может все созданное своими природными руками уничтожать долго и мучительно – засухой или ледниками.

Говорите, кто-то этим всем управляет? Божественная сила? Не знаю, не знаю... Вопрос от общественности: а по-другому никак нельзя?

Если и управляет, то, мне кажется, таким образом. Сидят где-то в кос­мосе или в другом измерении два барбоса и режутся в игру типа компью­терной «Цивилизации». Есть там миссия «Умри последним». Это про за­суху в Южной Африке. Выиграл тот, кто ставил на крокодилов. Или есть миссия «Золотая пыль столбом» – про юбилей Санкт-Петербурга.

Мною тоже недавно играли. Миссия называлась «Полюби гречан­ку». Это про мой отпуск – подсунули денег, посадили в самолет, по­знакомили с греческими девчонками, но... Тот гад, что ставил на мое целомудрие, победил. Потому что я нашим девчонкам верность храню.

А вы говорите, в Африке или в Греции хорошо. Да лучше, чем у нас, нигде не бывает! Вот сегодня и Татьяна Кузнецова звонила из Ростова-на-Дону, спрашивала, как погода.

– Хорошо вам! – не без зависти прокомментировала она мой от­вет. – А тут пекло...

Июнь, 2003

ЭТИ ЗАМЕТКИ ВНИЗУ ТРИНАДЦАТОЙ ПОЛОСЫ...

Эти заметки внизу тринадцатой полосы вызывают самую разную реакцию у вас, уважаемые читатели. Я слышал, что в одной семье запре­тили детям-подросткам читать «подвалы» по причине их аморальнос­ти. Надеюсь, что дети в этой семье более послушны, чем я в их возрасте. Лет в двенадцать я спросил у мамы: что это за толстая книга? Она вых­ватила книгу из моих рук – тебе еще рано такое читать! – и куда-то спрятала. Ага! – сказал я сам себе. И на следующий день нашел книгу. Ничего особо «взрослого» я там не обнаружил. Книга даже показалась мне скучноватой. Это был «Декамерон» Джованни Боккаччо. А я в то время любил читать про военных летчиков и про пограничников. И еще упивался поэмой Константина Симонова «Ледовое побоище».

Подняв мечи из русской стали,

Нагнув копейные древки,

Из леса с криком вылетали

Новогородские полки.

По льду летели с лязгом, с громом,

К мохнатым гривам наклонясь;

И первым на коне огромном

В немецкий строй врубился князь...

Вот это литература! Это было по мне. До сих пор помню. Жаль, не умею стихов писать. Тут на днях сочинил про белую ночь. В двух стро­ках. То есть – талантливо. Но цитировать не стану. Там есть слово...

Не то чтобы ругательное, однако и не совсем благозвучное. Любители собак целомудренно заменяют его словом «девочка». В принципе и я могу заменить, но получится совсем загадочно:

ночь

грязно-белая девочка

А что я мог написать, если читаю сейчас... Впрочем, по порядку.

Звонит женщина на днях и упрекает, что я не говорю о том, что про­читал нового для себя. Поговорили о Людмиле Улицкой. Потом о Та­тьяне Толстой. Женщина переживала: книга последней «Кысь» не при­вела ее в восторг. Я признался ей в том, что и сам начал «Кыся» с интересом, а заканчивал из принципа – надо же было узнать, чем все кончится.

О прочитанных новинках не пишу, так как новинок не читал в пос­леднее время. В мозгах брожение. На кухне лежит тоненький «Краткий очерк истории философии». Именно – почитываю. Все хочу всерьез взяться, да что-то мешает. В гостиной лежит «Русский язык» Розента­ля. Дочь из Питера привезла по моей просьбе. Тоже подчитываю от слу­чая к случаю. Вот бы еще найти «Историческую грамматику русского языка». Когда-то в университете этот курс приводил в ужас девчонок из моей группы, а я до сих пор им удивляюсь – читал затрепанный учебник с упоением, как детектив. Увы, нигде не могу найти, чтобы ку­пить. В спальне лежит «Жизнь двенадцати цезарей» Светония. Нако­нец-то эта книга меня увлекла. Выборы скоро, однако. Может, пойму, зачем люди так рвутся к власти. Но торопиться не буду – дочитаю, потом и поделюсь с вами...

А еще собеседница сказала, что когда-то мой «подвал» помог ей пе­режить беду. И заплакала. И скомкано попрощалась. А я смутился.

Июнь, 2003

ЗАЧЕМ ЕХАТЬ В ГРЕЦИЮ

Кто придумал всё

Если какой-нибудь чудак скажет вам, что практически все, что нас окружает, придумали греки, вы можете спорить. Спорьте до хри­поты, до посинения. Только по губам его не бейте, вдруг он на флейте играет. И не спорьте на что-то конкретное – на пиво или на пендаль. Потому что и пендаль получите, и пиво проиграете. Увы, прак­тически все, что нас окружает, – от них. Просто это было так дав­но, а наша память хорошего долго не держит. Тут дай Бог не забыть, кто тебе вчера доброе слово сказал...

Мы строим свои дома так, как это делали греки три-четыре ты­сячи лет назад. Только, боюсь, наши столько не выстоят.

Мы пишем картины и ваяем скульптуры по тем же принципам.

Театр, музыка, оркестры, балет... За три тысячи лет к девяти музам человечество смогло добавить лишь одну, десятую, – кино­шную. Да и та родилась благодаря технологиям и просто объедини­ла древние виды искусства.

Основы тактики наземных и морских сражений – греки.

Многие виды спорта, спортивные залы и стадионы – от греков.

Вино – они же. Философия и медицина, парикмахерское и ювелир­ное дело, бронежилеты, бороды, мебель, патриархат, мощенные кам­нем дороги...

Греческим мифам больше трех тысяч лет, а они до сих пор будо­ражат вдохновение мастеров от всех видов искусства.

Даже такую вредность, как демократия, и ту придумали древние греки.

И стоит ли теперь попрекать меня тем, что я поехал именно в Грецию? Очень хотелось хоть одним глазком глянуть – откуда мы есть.

Первое утро

Зачем-то проснулся в шесть утра. Через открытую дверь балко­на пробивается солнышко, но все равно еще рано. Попытался поспать еще, и тут понял, что меня разбудило. Птицы щебечут! И сказал я сам себе: спать дома будешь, а тут – смотреть и слушать Грецию. И обонять. Накануне, 18 мая, я вышел из самолета в Салониках, и пер­вое – аромат цветов. Поверите? На бескрайнем летном поле – тонкий, нежный запах цветов вперемешку с легким ветерком. Это цвели оливковые сады. Не уверен, но пусть будут оливковые сады.

Греки

О характере народа за две недели много не узнаешь. И все же...

Сам видел, они очень гостеприимны, радушны, отзывчивы.

Говорят, что, если на вопрос «как дела?» ты ответишь греку: да неважно, он обязательно станет расспрашивать тебя о проблемах и предложит свою помощь.

Говорят, что за женщинами они ухаживают слишком уж робко, по­тому что боятся получить отказ. В итоге страдают и те, и другие.

Когда мужчины здесь танцуют в национальных одеждах, это выг­лядит забавно. Белоснежные рубашки, юбочки, лосины и черные жи­летки. Танцы мужчин совершенно лишены резких движений и тем более агрессивности, но по-женски изящны – тонкая плавная плас­тика напоминает их роспись по вазам, их украшения из серебра.

Кстати, то, что у нас всегда называлось танцем сиртаки, на са­мом деле зовется зорбас. Сиртаки и звучит, и выглядит иначе, но тоже красив.

И еще о характере. Турецкие истребители постоянно нарушают воздушное пространство Греции. Греки по каждому случаю заявля­ют протест. В прошлом году зафиксированы 2037 нарушений. Види­мо, Турция получила столько же протестов.

Отдельная история:

Курносая гречанка...

К русским относятся...

Хорошо. И даже очень хорошо. Как это ни странно, у нас очень много общего.

Прежде всего – религия. 98 процентов жителей Греции – право­славные христиане. Те же иконы, у священников те же одежды и те же животы под ними. Только в церкви у них можно присесть, а женщи­нам не обязательно покрывать головы.

Буквы греческого алфавита читаются так же, как и наши. Ну, не все, конечно. Они пользуются и древнегреческими символами, и ла­тинскими. Но слова «МАРМАРА» и «TABEPNA», надеюсь, поймет каж­дый. То есть кириллицу, думаю, взяли в свое время отсюда.

И они до сих пор помнят, как Россия помогала им в борьбе за неза­висимость.

Туркократия

Почти 500 лет Греция входила в состав Османской империи. В начале XV века турки завоевали эту страну, и лишь в начале XIX века греки отвоевали независимость. И теперь даже нашим неискушен­ным глазом нет-нет да и заметно влияние Востока.

Некоторые песни греков очень напоминают турецкие. Или наобо­рот? Кофе, который мы называем «кофе по-турецки», здесь называ­ют «греческим кофе». Сладости...

На церковных колокольнях установлены динамики, через которые на весь город транслируют службы, что ассоциируется с мусульман­скими муэдзинами на минаретах.

Говорят, грек может не пустить жену к доктору по одной лишь причине: доктор – мужчина...

Сезонная жизнь

Северная Греция. Халкидики. Полуостров Касандра. Городок Пефкохори (Сосновый холм).

Именно в мае городок оживает. Открываются гостиницы, панси­онаты, ресторанчики, магазины. Здесь даже самый маленький про­дуктовый магазинчик носит гордое название «супермаркет». Мест­ных жителей мало, большинство рабочих мест – сезонные, рассчитанные на туристов. На туристов здесь рассчитано, пожалуй, все, кроме церкви.

Ранним воскресным утром церковь напоминает о себе торопли­вым перезвоном колоколов и трансляцией службы через динамики на колокольне.

Светлые стены домов, красные черепичные крыши, солнце, улыб­чивые приветливые греки – многие здороваются с каждым прохо­жим, и настроение становится светлым, праздничным.

Сувениры

Сувенирные лавочки заставляют шалеть от изобилия. Украше­ния (особенно изумительны серебро и кораллы), керамика, стекло, поделки из ракушек, из камня и дерева. Всего много, и оно так разно­образно. И в каждой лавочке почти все – свое, оригинальное. А если что-то и повторяется, цены будут разными. Я обгулял весь городок, изучил все и купил подарки, а в последний день заглянул в лавочку рядом с гостиницей... И чертыхнулся. Там были очень интересные вещицы по самым низким ценам. Однако деньги кончились.

О качестве их сувениров можно судить по тому, что я привез из Греции вазу для цветов. Чтобы я пер за тридевять земель что-то крупнее браслета – да никогда такого не было. И все же она стоит у меня дома. Очень уж хороша. Теперь я могу ставить цветы не в бу­тылки из-под вина.

Гостиница

Я не знаю, что значит ее название «Пелли», но оно очень подхо­дит этой тихой уютной гостиничке на 75 номеров. Здания образу­ют уютный внутренний дворик в цветах и с бассейном. До моря мет­ров двести по оживленным улочкам.

В каждом номере балкон. Мой выходил на тихий маленький сад с алычой, оливками и еще какими-то деревьями. Здесь я и обедал. Часа в три приходил с пляжа и обедал на балконе оливками (несколько сор­тов), сыром, хлебом и пивом. Отчасти из экономических соображе­ний, отчасти из диетических (в тавернах мало не съешь). Ну, и мне так нравится.

Вот только кот... Выхожу на балкон после сиесты (это, пообе­дав, часок-другой вздремнуть в прохладном номере), а местный кот, черный, как и положено греку, прямо из пакета трескает мое пиро­жное с вишней и шоколадом. И он ведь не удрал воровато, а чинно отбыл с высоты полтора метра на землю, держа в зубах половину пирожного. И тут же стал заканчивать трапезу. На призывы к сове­сти отвечал невнятно, что-то вроде «моя твоя не понимай».

Кошки и собаки в Греции если не священные животные, то, по край­ней мере, их тут никто не пинает и даже не говорит им «брысь» или «пошел вон». Греки так же и к людям относятся.

Рестораны

Самая большая концентрация ресторанов – на набережной. Мно­гие в мае пустуют, но, говорят, в середине лета там места свобод­ного не найдешь.

У каждого ресторана стоят официанты. Они за сто метров оп­ределяют – сыт ты или голоден. И если голоден, поздороваются с особой вежливостью и предложат присесть.

Еда и питье

Меню везде разнообразны. Попробовал я знаменитую мусаку. За­пеканка из картофеля, рубленого мяса, баклажанов, лука и специй (все слоями). Угадайте – вкусно ли? Знаю теперь, что такое сувлаки. Шашлык из свинины или баранины, а можно из курицы или рыбы. Это еще одно общее место с турками: шашлык – сувлаки. А вот и италь­янцы: пита (похоже на пиццу). Закрытый пирог из нежного слоеного теста, как правило, со шпинатом, иногда с творогом или яблоками.

Или блины греческие – крепес. Сначала припекается одна сторо­на громадного блина (тесто пожестче нашего), блин переворачива­ется, и на один край повар кладет из судков начинку, которую вы ему показали: мясо, рыбу, овощи, сырную острую пасту, джемы, шо­колад – все комбинируется по вашему вкусу. И когда блин допечен, его сворачивают уголком и подают вам, истекающему слюнками...

Питье

Потерпите еще минутку, скоро уже на море пойдем. Только вот еще рецину попробуем.

Это легкое столовое белое вино с добавлением... хвойной смолы. Вкуса хвои я не почувствовал, но вино необычное, есть в нем какой-то шарм. Особенно в жару.

Красных вин не распробовал, а вот греческая водка узо (анисовка) тоже хороша.

Отдельно о «Метаксе». Никогда не ценил этот греческий коньяк (или бренди, если угодно), а там распробовал. Видимо, нужны были юг, закат, море и бесшабашное настроение, чтобы ощутить солнеч­ное тепло и мягкую музыку «Метаксы»...

Всё! Обошли магазины, пообедали, поспали, перездоровались со всеми встречными греками и – к морю!

Море

Море – оно, как любимая женщина. Неважно – бурное или ласко­вое, главное – оно есть. И рядом с ним ты чувствуешь себя сильным и беспомощным одновременно. Оно манит, завораживает, но даже рядом с ним, при полной его, казалось бы, взаимности, тебя днем и ночью терзает ужасная мысль: оно к тебе равнодушно.

Пляжи в Греции в большинстве бесплатные. А шезлонги и зон­тики – за деньги. Без зонтика можно быстро обуглиться. Я же оказался хитрым – нашел пляжи от прибрежных ресторанчиков. За шезлонг и зонт не платишь, но что-нибудь должен заказать. А почему бы и не выпить пивка из запотевшей кружечки? Тем более что тебе его, только ручкой махни, принесут Ана, Кристина или еще кто-то из официантов. Еще и спасибо скажут за оказанное внимание.

Вода уже в середине мая теплая. И еще она в Эгейском море очень чистая.

Купаются, кто в чем. Мужики – и в мини-бикини, и в трусах до колен, женщины многие загорают топлес.

Отдельная история:

Греческий мальчик прищемил руку и закричал на всю улицу:

– Ай, бл...ь!

Родная речь

Уже через несколько дней в моем блокноте появилась запись: «А есть ли в Греции греки?»

Русская речь на каждом шагу. В гостинице, где я жил, останавли­ваются только русские. Почти весь персонал – русские, от садовни­ка до жены хозяина. Последний, говорят, грек, но живет в основном в Москве. Зато жену, дочь и тещу выслал на лето в Певкохори. Теща, милая женщина, работает здесь же горничной.

Многие официанты и бармены – русскоговорящие. В Греции очень много иммигрантов из Грузии и Армении. Это так называе­мые понтийские греки (Черное море когда-то звалось понтом Эвксинским).

Родные до боли

Ну, и, конечно же, туристы. Это песня!

– Здесь нет черного хлеба! Я не могу без черного хлеба!..

– Ты купил бейсболку за четыре евро, а я видел в другом магазине по двадцать евро. Вот там настоящие бейсболки...

– Замучили своим ненавязчивым сервисом! Никаких развлече­ний – одна скука!..

– Без пошлины можно вывозить только шубу дешевле семисот евро. А что за семьсот купишь? Только ковричек прикроватный...

Узнали? Это соотечественники. Как они меня умиляют! Я мол­чал. Хотя в душе очень, по словам Жванецкого, произрастало.

Черный хлеб? Да когда же ты поймешь, что нигде в мире нет та­кого черного хлеба, как у нас, и надо либо со своим ездить, либо дома сидеть и трескать свой черный хлеб.

Бейсболка? Чем отличается та, что за четыре, от той, что за двадцать? Чем отличаются джинсы в магазине за две тысячи от тех, что на рынке за семьсот? Один и тот же китаец шил, одними и теми же нитками.

Про шубы молчу. Не разбираюсь. А вот сервис... Жить в гостини­це с завтраком и ужином за 20 евро (900 рублей) в день и иметь пре­тензии – это по меньшей мере невеликодушно. Я попытался объяс­нить двум питерским гранд-дамам, что скука – них внутри, а не снаружи. Однако гранд-дамы все равно потребовали книгу жалоб и накатали туда гневный спич.

Зато с иммигрантами общаться интересно.

Ирини

Милая общительная девушка. Полгода назад приехала в Грецию из Австралии. Ее родители покинули родину в 60-х, во время дикта­туры так называемых черных полковников.

Ей 28 лет. Там она была учителем греческого языка в начальной школе, здесь ее квалификацию не подтверждают. Работала офици­анткой за 550 евро в месяц, но это, конечно же, очень мало. При мне нашла работу – регистратором у какого-то доктора, больше пла­тить обещали.

Для меня было откровением, что австралийский английский по­чти не отличается от коренного английского.

Зачем она приехала на историческую родину, Ирини и сама ска­зать не может. В Австралии, по ее словам, уровень жизни выше, боль­ше социальных гарантий. Но приехала. И пока не жалеет.

Чалые

На вопрос, не хочет ли он назад, в Россию, Олег, не сомневаясь, от­вечает:

– Нет. Здесь я музыкант. А там был лабухом...

Олега многие знают в Апатитах. И брата его Андрея знают, и отца – джазмэна Владимира Лукича – многие помнят. Последние годы

Олег жил и работал в Мурманске: рестораны, изредка концерты, еще реже – гастрольные поездки за границу. В Греции он начинал с нуля.

Единственное, что у него было, кроме таланта, – метрика с за­писью «национальность – грек». Я отдаю должное правительству этой страны: откуда бы ты ни приехал, на каком бы языке ни гово­рил, если ты – грек, то тебе уже не нужны ни вид на жительство, ни лицензия на право работать, ни другие бумаги. Подаешь заявление и через какое-то время получаешь гражданство.

Первый год они с Леной, женой, вспоминать не любят. Бывало такое, что ели один хлеб. Хотя, как они сами говорят, умереть в Гре­ции от голода невозможно. Но у них тогда не было здесь ни друзей, ни знакомых.

Через год они забрали дочь Машу. И той пришлось очень нелегко: в школе, куда ее отдали, никто не говорил по-русски. Был единствен­ный учитель для работы с иностранными детьми.

Сейчас они снимают в хорошем районе Салоник трехкомнатную квартиру. У Маши много друзей, она свободно говорит по-гречески и чувствует себя гречанкой. Лена пока имеет случайные заработки, но Олег встал на ноги. Про него говорят: лучший джазовый пианист в Северной Греции (страна делится на Юг и Север).

В прошлом году в Афинах выступала знаменитая американская джазовая певица Шейла Джордан. Аккомпаниатором она пригласила именно Чалого.

Они очень гостеприимны. Олег работает сейчас в гостиничном комплексе (именно там собираются министры ЕЭС) в ста километ­рах от Салоник. По контракту ему выделили квартиру рядом с комп­лексом (пляж в тридцати метрах). Так они рады, что квартира двух­комнатная. Потому что к ним постоянно приезжают гости из России и будет, куда их поселить.

Афон

И еще одна группа иммигрантов и туристов в Греции – монахи и паломники на Афоне. Афон – святая гора, от нее получил название и длинный узкий полуостров в Эгейском море. Это, по сути, самостоя­тельная республика внутри Греции, ее еще называют «Удел Богоро­дицы».

На живописных склонах гор и берегах разбросаны больше сотни монастырей, скитов и келий. Здесь постоянно живет около 2000 мо­нахов, полсотни из них – русские (в было 10000, и по­ловина из них были русскими). Попасть на Афон очень сложно – про­шения, очереди. Пускают только паломников.

При мне газеты писали, что британский принц Чарльз провел несколько дней на Афоне, где у него ангажирована личная келья.

Самому древнему монастырю – более тысячи лет.

Когда-то здесь были полноценные городки и поселки, и все люди мирно уживались между собой. Но в один день (прекрасный или ненас­тный, судите сами) монахи собрали всех женщин и детей полуостро­ва и вывезли их морем на самый юг Греции. Просто взяли и насильно депортировали.

Живут они здесь прежде всего за счет иконописи. Афонские ико­ны считаются в православном мире чуть ли не самыми каноничес­кими. Это в основном копии старинных работ. Почти во всех суве­нирных лавочках в Греции можно купить иконы. Если вам нужна именно афонская, не спрашивайте продавца – его задача продать товар, смотрите на обороте: «настоящие» снабжены сертифика­том с печатью.

Газеты и язык

И еще по поводу русских в Греции. В Афинах издается, как мини­мум, три (я сам их читал) газеты на русском языке. Да плюс еще пара российских газет выходят там с греческими вкладками.

А вот греческий язык, я думаю, для нас очень сложен. Он древнее латыни, которая в свое время оказала большое влияние на романо­германские и на славянские языки. Я все слушал телевизор и пытал­ся уловить хотя бы мелодику языка. Очень сложно. Никаких анало­гий. Может, немного напоминает тюркскую группу. Но иммигранты говорят, что все не так страшно. Если учить серьезно, в течение года можно овладеть на приличном уровне.

Создатели

Каждый народ так или иначе играет в истории цивилизации свою роль. Когда-то я понял и честно признал, что Древний Рим явился хранителем культур и прежде всего древнегреческой. Он вобрал в себя все лучшее, что было придумано и сделано народами Средиземномо­рья, и в первую очередь греками, и сохранил. Чтобы потом Италия эпохи Возрождения отдала сохраненное всему человечеству. Так вот, если римляне хранители, греков я бы назвал создателями.

В начале этих заметок, я говорил: именно они придумали мно­гое из того, чем мы живем. И если не буквально, то подготовили пути и базу.

Прежде всего, греки пытались познать мир. С детской любознательностью, старались понять все до мелочей. Древние индусы и китайцы тоже создали мощные философские учения, живущие до сих пор. Но как только они доходили до своих богов, то останавливались. Вглубь уже, насколько я могу судить, почти не шли. Многое принима­ли на веру. Греки признавали богов. Но в умственный паралич перед ними не впадали. Они упорно шли к началу всего сущего. Схема простая: ну, хорошо, боги создали, но из чего? И – зачем?

2500 лет назад философ Левкип заявил, что все сущее состоит из невидимых глазу частиц, и предложил называть их атомами (не­делимые). Фантастика! Но так было. А бесконечность простран­ства и времени («космос» – их слово и понятие)? А диалектика? А движение атомов? А две тысячи лет назад измерить окружность земли!..

Умом и талантом

После публикации начала этих заметок из Греции знакомые гово­рили мне, что как-то сухо получается, без эмоций. Только информа­ция. Такое впечатление, говорят, что мне там не очень понравилось. Значит, я научился скрывать свои чувства.

25 лет назад я зачитывался древнегреческой поэзией. Зачиты­вался историей Древней Греции. Кстати, все время гложет ощу­щение, что почти ничего не знаю. Когда бывал в Москве, первым делом шел в музей изобразительных искусств имени Пушкина и бро­дил по залам античной скульптуры. И меня совсем не смущало, что там копии. Зато какие изумительные копии. Между прочим, когда в Ватикане увидел оригиналы Лаокоона и своей любимой Та­лии, был несколько разочарован. Время есть самое большое свин­ство. Оно не щадит ни искусства, ни человека, ни вообще челове­чества.

Чтобы тебя помнили дольше двух-трех поколений, надо создать что-то грандиозное или сделать очень страшное. Притом второй путь более надежен. Мы ведь подзабыли уже, что хорошего сделал Иван IV как царь всея Руси, а вот сына убил. Да?

А древние греки... Напридумывали и наделали на века и на тыся­челетия. Без крови. Умом и талантом. И спасибо им.

Июль, 2003

ОТКУДА ПРИХОДИТ ПУСТОТА...

Откуда приходит пустота? Гадкая... Нет. Гулкая... Тоже неточно. Черт возьми, как описать пустоту? Как описать Ничто? Когда внутри пусто, как в заброшенном ангаре. Пахнет кислятиной, пылью, сквозь трещины в бетонном полу пробилась колючая трава, бледная и убогая, сквозь дыры сверху сочится дождь, и только эхо шальным привидени­ем гулко и глупо мечется под сводами. И даже не печально. Пусто и никчемно.

А все, что недавно наполняло этот ангар, делало его нужным и не­заменимым – люди, вещи, орлы и куропатки, – исчезли. Ушли под воду вслед за Атлантидой или улетели на Марс. Неважно – куда, знать бы – почему?

Засуха приходит от Солнца. Где-то лопнула земля, вода ушла. Или река нашла другую дорогу... Мы западаем и пытаемся понять, почему он (она) больше меня не любит?! Еще спросите, почему деньги так быс­тро кончаются? Реки меняют русла, планеты уходят с орбит, гаснут звез­ды... Любовь проходит... Но в таком случает пустота понятна. А вот когда и любовь есть, и денег еще осталось, и дети отличники, и пах­нешь хорошо...

Можно копаться, анализировать, искать причину, а можно просто затаиться и ждать, когда пройдет. Ведь всегда проходит. Всегда лед тает, и начинают петь птицы, теплеет и хочется пива в хорошей компании...

А вдруг на этот раз останется? Тьфу, холера! – как говорит мой редактор и мой читатель Нина Михайловна. Поставить бы каждому внутрь регулировщика в форме и пусть палкой полосатой помахивает и свистком посвистывает: тоска – проезжай мимо, раздражитель­ность – быстро вали отсюда, благодушие – тормози, и любопытство стой, и доброжелательность – вот сюда, прямо посреди проезжей час­ти будешь стоять... И свисток регулировщику дать не простой, а чтобы «Шутку» Иоганна, дорогого нашего, Баха, высвистывал.

И когда ненужное скроется, а хорошее укоренится, тогда грянет сол­нце, и мы все рванем на озеро. Там нас будут катать на водных велоси­педах, на водных мотоциклах и водных автобусах. Кто боится воды, того на парашютах катать станут. Чтобы не обидно. А в сторонке будет сто­ять подводная лодка. На случай, если кто кислым и злым просочится. Такого будет ждать прогулка на подводной лодке.

И вообще, если ты сегодня злобный и опустошенный, сиди дома. Ах, никак? Работать надо? Ну, сделай что-нибудь с утра, чтобы повесе­лело. Клизму поставь теплую, может у тебя запор. Или подойди к зер­калу и скажи: ну ты, сукин сын, киснуть и дуться будешь, когда тебя черти на сковородку посадят, а тут еще не все потеряно! Маме позвони. Или детям. Или друзьям. Или женщине (мужчине). И назначь свида­ние. Она придет и скажет: милый, какая ты сволочь! И это будет ласко­во и с любовью. (Девчонки, только не гундите «где ты пропадал», он почувствует себя виноватым и опять растворится). А если с ним ласко­во, он придет и принесет цветы и скажет: ты самая лучшая на всем бе­лом свете! Сегодня. И это тоже будет правдой. (Но мужики, про цветы не забывайте, а то слышал я, некоторые без цветов, шоколадок и ласко­вых слов повадились. Вот как распубликую список, стыдоба-то полу­чится). И все будет хорошо. А больше нам ничего и не надо. Мы непри­тязательны. Нам лишь бы: все хорошо.

Пошел звонить маме, детям, друзьям и любимым...

Июль, 2003

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ РЕДАКЦИИ...

Один день из жизни редакции. Это уже было. Об этом я уже живо­писал как-то. Но жизнь тем и интересна, что дни не повторяются. По крайней мере, для газетчиков.

Среда началась с осмотра второго этажа нашего здания. Приеха­ли мастера, и мы начинаем иметь ремонт. Или наоборот? Ходим по большим обшарпанным комнатам, меряем, считаем. Работы будет невпроворот, денег понадобится чертова куча. Мелькает шальная мысль: здание городское, хозяин и должен ремонтировать... Мысль гоню прочь – дождешься от них ремонта. А осенью новую газету от­крывать...

Только сел на место, пришли читатели, ищут Емельянова (человек в беде оказался). Мы писали о нем в прошлом номере, пишем в этом. Люди идут и идут, звонят и звонят, хотят помочь старику. Объясняю, что и как...

Следом приходит девочка Надя. Ей нужны фотографии, которые еще весной она приносила на фотоконкурс. Ищу фотографии, угощаю Надю южным яблоком...

Звонят из Мончегорской газеты, напоминают про обещанную для них статью об Апатитах. Они выпускают у себя карту Апатитов с рекла­мой наших магазинов, нужен еще небольшой спич о чудном городе меж­ду холодной Имандрой и седыми Хибинами...

Впрочем, какая она там холодная – Имандра. Вот дожить бы до вечера и съездить искупаться...

Звонят читатели: отключили горячую воду! А то я не вижу. А мы вместе с Мординсоном предупреждали. Никто не поверил. «Колэнер­го» каждый год пугает: отключим за долги. И вот когда все привыкли и уже перестали пугаться, они взяли и отключили. Вот Егорин в поне­дельник выйдет из отпуска, пусть занимается. У него весной выборы. Хотя если треть горожан не платит за квартиры и за воду с отоплением, что тут мэр может сделать? А с седьмой стороны, редко какой нормаль­ный человек пойдет отдавать деньги, если можно и не отдавать годик-другой. Система взимания квартплаты у нас ущербна. Пассивная систе­ма. Если мне деньги должны, я не жду у моря погоды...

Пришли строители. Хотят поздравить строителей с Днем строителя...

Звонит мама, интересуется, когда буду к ужину... Готовы фотосним­ки из Октябрьского, из приюта для стариков, с совещания предприни­мателей. Надо отобрать для газеты. Клайман похудел и выглядит фо­томоделью...

Зубов присылает сообщение из Казани: «Любой лист бумаги можно сложить пополам только семь раз». Спрашиваю: «Это была последняя татарская проблема?» «Да, – отвечает, – и я ее решил»...

Привезли стройматериалы. Посылаю разгружать помощника печат­ника, а тот показывает руку и жалобно заявляет, что не может тяжести поднимать. Пошел сам, помог таскать мешки с цементом. Адреналина поубавилось...

Приехал клиент из Мурманска, привез крупный заказ в типографию. Обсудили, договорились...

Забежала дочь, сделала политическое заявление: к 1 сентября по­худею!..

Прибежала Рощинская, спрашивала, где взять плошку для воды – подобрала сбитую машиной собаку...

Храмкова ворчит. Она кассир, и у нее сегодня четыре отпускника. Когда денег много отдавать, для нее нет страшнее горя...

Опять звонит мама... Звоню в стройфирмы, сравниваю цены на стек­лопакеты. Окна в здании бывшего детского сада громадные, рамы и ко­сяки рассохлись, перекорежились, отопить этот дырявый дом сложно. Попробуем хоть что-то переделать...

Все это только маленькая часть событий среды. Перечислять все визиты, звонки, проблемы и проблемки нет ни места, ни времени. Кро­ме меня, посетителями занимаются Кузнецова и Чернова. Больше жур­налистов нет – в отпусках. А газета в это время делается. Как? Да мы сами каждый раз удивляемся...

Идем по домам. Может, и усталые, но не довольные. Успели далеко не все, что нужно было бы успеть. А в памяти утренний эпизод.

На лавочке у дома сидит старенькая соседка. Увидела меня и про­сит пятьдесят рублей до 17-го. Даю. Она тут же передает их молодому мужчине, что сидит рядом с ней. Мужчина ободран, грязен, от него оглушительно разит перегаром и гнилью. Соседка оправдывается: сын сказал, не дашь денег на водку – убью...

Август, 2003

Я ВАС умоляю: не смотрите...

Я вас умоляю: не смотрите новостей по телевидению! Если вам до­роги ваши настроение, здоровье, жизнь, не смотрите и не слушайте! Если себя не жалко, подумайте о близких, о детях, о маме, наконец...

Один мой приятель так впечатлился потоками чернухи, льющейся с экрана, что побил жену, выгнал детей, заболел несварением желудка и решил сменить пол. В знак протеста. Вы тоже собираетесь менять пол?

Это же не новости, это кошмар какой-то! Это стрихнин на душу на­селения. Взорвали небоскреб. Горят леса. Гибнут люди. Дети остаются без дома и крова. И рыдают прямо в объектив. Педофилы распоясались. Засуха и пересыхание рек. Жажда. Землетрясение. Убийства. Упал вер­толет. Самым невинным в этой череде выглядит репортаж о пожаре в США – горят склады виски в штате Кентукки. И хоть их хваленый бур­бон слова моего доброго не стоит, все равно жалко – больше двух мил­лионов литров сгорело. Из солидарности с американскими коллегами-пьяницами я опечален. И ко всему этому, видимо, на десерт, наш президент на всю планету вдруг заявляет, что Россия – это часть му­сульманского мира. Я ничего не имею против мусульман. Не сомнева­юсь, что Аллах воистину акбар. Но против православных я тоже не вос­стаю. Как и против католиков, буддистов, раскольников, иеговистов и всех других верующих. Пусть все будут. Но зачем же всех строить под зеленые знамена? Под красными мы уже строились.

Сегодня утром я был особенно восприимчив к новостям. То ли они подбирают самое черное, то ли в мире действительно ничего хорошего не происходит... И ведь настолько втянулся, что сообщение о танце­вальном ансамбле из Испании прозвучало чуждо и неуместно в общем потоке гадостей. Первая реакция: а эти тут при чем?

Иногда вы, дорогие читатели, ругаете нас за то, что слишком много в «ДД» печальных новостей – криминальных и прочих. На редакци­онных летучках (не далее как в понедельник тоже было) мы самоедством занимаемся – слишком много проблемных материалов, мало светлых, оптимистичных. Это не искусственное дозирование, не внутренняя цен­зура... Впрочем, как хотите, так и называйте. Но мы стараемся выдер­живать равновесие. Если газета – это зеркало, то в ней должна отражаться вся жизнь. А вы ведь знаете, что в жизни все уравновешено – черное с белым, дерьмо с вареньем, мужчины с женщинами... Стоп, стоп, стоп! О женщинах ни слова. Сегодня. Сегодня я не настроен на серьез­ные темы.

Итак, к какому выводу мы пришли? Новости по ТВ не смотрим, га­зету «Дважды Два» читаем. Все просто.

Август, 2003

ПОЧЕМУ ЛЮДИ ТАКИЕ РАЗНЫЕ...

Почему люди разные? Настолько разные, что дух захватывает. Сде­ланы вроде бы все одинаково. Я имею в виду компоненты – углерод, водород с кислородом, немного кальция, железа... Костей всем поров­ну и по одному шаблону. Кишки метрами и мозги килограммами каж­дому, как в аптеке, отмеряны.

Технология производства неизменна. Причем что в Японии, что в Папуасии, что на нашей многострадальной родине. С точки зрения инопланетян, она монотонна и антисанитарна. С точки зрения самих участников – загадочна (все еще!) и привлекательна.

Наше появление на свет тоже разнообразием не отличается, если не считать, что некоторые, видимо, из нонконформизма, ногами вперед выбираются. Младенцы – черные, белые, желтые, красные – одина­ково жадно ловят мамкину сиську, орут, когда есть претензии, и настыр­но грызут все подряд, когда режутся зубы. А какие они все хорошень­кие! Даже рахитично пузатенькие негритосики вызывают умиление и желание посюсюкать с ними. И почти все одинаково ходят в детский сад, в школу, учатся считать, писать и уважать старших... И вот где-то тут начинается великое разделение.

Психологи скажут, что оно началось гораздо раньше – в младен­честве. Генетики скажут, что оно было всегда, на уровне молекул. Но мы ведь с вами не диссертацию пишем и не ответы даем, правда? Мы задаем вопросы. Почему характеры людей столь неповторимы?

Есть люди, с которыми легко и радостно, а есть такие, что молчали­вым присутствием душат и угнетают. Один все отдаст, даже просить не надо, другой прошлогодним снегом не поделится. Одному все интерес­но, он все хочет знать, другой тупо живет и ничто его не волнует. Один любит посплетничать, другой считает это ниже собственного достоин­ства. Один умрет с голоду, но не возьмет чужого, другой зарежет за бу­тылку водки. Для одного супружеская верность и дети – святое, а кому-то это все непонятно и странно. Один будет нести фантик от конфеты через весь город, пока урну не найдет, другой нагадит в лифте...

Разницы между людьми можно перечислять до бесконечности. Но почему возникают эти разницы? Просто – судьба? Почему кто-то по­нимает, что он не один в мире, что вокруг такие же люди, и, может быть, даже более достойные, а другой считает себя центром мироздания, тре­тий же вовсе ничего не считает, а живет амебой бесхитростной.

Да, конечно, вопросы риторические, безответные. Но я ведь просто человек и не могу обойтись без эмоций, без оценок.

Мне нравится, что есть брюнеты, блондины, рыжие, особенно жен­ского пола. Мне нравится, что есть оптимисты. Но и против пессимис­тов я тоже ничего не имею, порой они помогают более трезво смотреть на жизнь. Очень хорошо, что есть люди, помешанные на рыбалке, – с ними всегда интересно поговорить. Но так же интересно поговорить с верующими в Христа, в Будду или в Магомета. Если только они не пы­таются обратить тебя. А как здорово пойти в горы с тем, кто разбирает­ся. И попеть песен с тем, кто играет на гитаре. Или посмотреть хоро­ший фильм вместе с человеком, которому, как и тебе, нравятся Ирэн Жакоб и Брюс Уиллис. А работать с теми, кто любит это делать! А лю­бить того, кто и сам умеет любить...

И как грустно и тошно, когда воруют, насилуют, хамят, подличают...

Закон равновесия? Хорошо хоть не в прямой пропорции. Мне ка­жется, что на зебре жизни черных полос гораздо меньше, чем белых. Получается, я – оптимист? Чего и вам желаю.

Август, 2003

МИР СОШЕЛ С УМА...

Мир сошел с ума. Это первое, что приходит в голову, когда слуша­ешь свежие новости. Ровно два года назад террористы разрушили не­боскребы в Нью-Йорке и убили больше трех тысяч человек. Не затиха­ют взрывы в Израиле и Палестине, кровь, кровь, смерть. Заходятся в истериках антиглобалисты, дошло до того, что в мексиканском Канку­не один из активистов убил сам себя. Демонстративно. Чечня, Индия и Пакистан, Ирландия, Корсика... Давайте немного подумаем. Мне ка­жется, мир не сошел с ума. Он просто ума пока не набрался.

Все, что я перечислил, – явления одного ряда. Даже убийство ми­нистра иностранных дел Швеции, если оно связано с референдумом по евро, относится сюда же. Говорят, Анна Линд была активным сторон­ником перехода Швеции на единую валюту.

Так что же происходит? Как ни дико это звучит, человечество прогрессирует. И прогресс вступает в противоречие с одним из двух глав­ных инстинктов, которые руководят каждым из нас, – с инстинктом сохранения вида. Беда, что понятие «вид» в каждом из нас запрограм­мировано по-разному.

Несколько тысяч лет назад даже в просвещенной сегодня Европе человек мог выжить только в семье. Другого не было дано. В семье боль­шой, чумовой, по нашим понятиям, полигамной, а, следовательно, кро­весмешенной.

Потом появились семьи (роды, прайды, тейпы) стали объединять­ся в племена. Зачем – можно только гадать. Может, правы были Маркс с Энгельсом, и причиной тому развитие производительных сил. Мо­жет, люди смекнули, что племенем выжить легче, чем семьей. Может, просто девки в соседнем хуторе казались привлекательней... Не думаю, что объединение в племена шло мирно и радостно. Наверняка были драки, резня каменными ножами, насилие и сопротивление. Были свои буши и свои бен ладены. И чтобы племенной образ жизни устаканился, понадобилась не одна тысяча лет.

Почему объединялись племена? Локально, я думаю, от жадности и зависти. Может быть, афиняне позавидовали марафонцам – у после­дних, может быть, вино было более вкусным. А в Спарте оружие делали более искусно, чем в Афинах. А римляне, говорят, именно из-за женщин подчинили себе племя сабинян. Не хватало молодым темпераментным римлянам женщин. По какой причине они завоевали этрусков, италиков и прочих, затрудняюсь сказать (по другой версии, не завоевали, а мирно слились с ними). Но в итоге получились народы – греческий и римский (сегодня итальянский). Потом греки во главе с македонцами завоевали весь известный им в то время мир.

Чуть позже Рим завоевал Грецию и еще больший мир. Увы, все эти громоздкие по тем временам объединения развалились, и греко-италь­янского народа не получилось. Но это ведь пока. Две тысячи лет – ничто для истории человека. Вы уверены, что слияние Европы сегодня не есть продолжение того процесса слияния народов?

Как объединялись племена вятичей, кривичей, полян, древлян и прочих в русский народ, мы тоже слышали – набегами, резней, мордо­боем и насилием. Сколько раз понадобилось московитам жечь дотла Казань с Рязанью, чтобы казанцы да рязанцы почувствовали себя на­стоящими россиянами?

Я ни в коем случае не претендую на абсолютную правоту. Все это мои личные рассуждения. Но я уверен, в человеке заложена программа объединения.

Однако люди всегда делились на новаторов и консерваторов. И как бы ни западали вторые, новаторы рано или поздно побеждают. Первую обезьяну, вставшую на две ноги, соплеменники наверняка побили и выгнали из стада, а потом сами поднялись с четверенек.

Идет процесс слияния человечества в одно целое. Без народов, без наций, без рас. Вид еще более упорно, чем отдельная особь, стремится к сохранению самого себя. А мы все – черные, белые, желтые – вид. Еще недавно в США расовая дискриминация была нормой, сейчас даже на­мек на нее – дурной тон. Лет через триста они забудут, кто пришел из Европы, кто из Африки, кто родился на месте. Я уверен, допустим, че­рез тысячу лет не останется ни палестинцев, ни евреев, а их вражда бу­дет казаться потомкам страшными сказками. Остановить эволюцию? Все равно что остановить дрейф материков или движение планет.

Жаль только крови.

Сентябрь, 2003

НА МИРОВОМ РЫНКЕ КОФЕ – ЛАЖА...

На мировом рынке кофе – лажа. Цены упали до самой низкой за последние сто лет отметки. Еще в восьмидесятых было доллар трид­цать за кило, а теперь пятьдесят три цента. Доходы производителей падают. Куда катится этот мир? Конечно, Колумбия – один из трех основных поставщиков кофе в мир – вынуждена приторговывать ко­каином. Бразилия и, не побоюсь этого слова, Гондурас тоже торговали бы, да там, поди, кока не растет. Но с другой стороны, мы его можем покупать – кофе.

В восьмидесятых, когда он был дорогим, мы его не видели. Банка кофейного напитка «Летний», по большому знакомству, была счасть­ем. Так и осталось для меня тайной – из чего делали тот кофейный напиток. Растворимый. Который не растворялся даже в соляной кисло­те. Впрочем, не все было так страшно.

В 77-м я сыграл ДМБ (уволился в запас с флота) и возвращение в ска­зочную гражданскую жизнь связано у меня с кофе. В Запорожье тогда можно было купить небольшие пачки зерен да еще двух сортов – ара­бику и робусту. Я быстро их распробовал и отдал предпочтение перво­му. И каждое утро было для меня священным ритуалом. Родители ухо­дили на работу рано, и я оставался дома один. Я молол зерна в ручной мельничке, заваривал их в турке... Не заваривал – шаманил. Заливал только холодной водой, на слабом огне доводил до кипения три раза. Летнее солнце слепило глаза, аромат кружил голову. Потом я садился у распахнутого окна, закуривал первую папиросу и смаковал кофе. И за­катывал глаза... Лето, свобода, великолепный кофе, и вся жизнь впере­ди и весь мир передо мной.

Где и как я только не пил его! В конце восьмидесятых, будучи впер­вые в Италии, впечатлился сразу двумя видами – эспрессо и капучино. Тот растворимый капучино, что продают в наших киосках, имеет с ори­гиналом столько же общего, сколько свинья породы бабирусса с пред­водителем германских команчей Барбароссой.

Название у него от одежды монахов-капуцинов – белый и черный цвета. Во вспененное горячее молоко тонкой струйкой вливают немно­го крепкого кофе. И лучше не сыпать сахар, чтобы не перемешивать и не рушить пенную шапку. Итальянцы говорят, что настоящий капучи­но можно приготовить только из пармского молока – строго выдер­жанная жирность и какой-то особый состав. Я им верю. А их эспрессо – это бомба. Один глоток густой черной жидкости и – глаза на лбу, шерсть дыбом, сила земного притяжения ослабевает в восемь раз⁵.

В последние годы поражает меня кофе в Москве. Ценой. 150 рублей⁶ за чашку без гарантии качества. Во всем мире доллар – три, в нашей столице – пять. Любит столица деньги. По такой цене за границей я пил кофе лишь однажды. Две недели на острове в Индийском океане кофе подавали роскошно – мельхиоровые, а, может быть, и серебря­ные кофейничек, сливочница, сахарница, ложечка, но сам кофе бочко­вой. И вот после двух недель пытки попадаю в аэропорт и слышу аро­мат – даже уши зашевелились. Я как крыса за дудочкой крысолова иду на запах и вижу – он, настоящий, мамой клянусь! И выложил пятерку, не задумываясь. Да что та поганая зеленая пятерка после двух недель нечеловеческого воздержания! Но в Москве по такой цене покупать меня жаба душит. В Москве меня столько жаб душит, что я стараюсь туда и не заезжать вовсе. И вам не советую. Но это уже совсем другие истории.

А кофе, говорят, будет дорожать. Иначе его выращивание, собира­ние и обработка станут совсем невыгодными. Пятьдесят стран собра­лись – экспортеры и импортеры – и думают, как рынок спасать. Пусть думают. А я тем временем еще чашечку сварю.

Кстати, в год в мире производят 2,2 миллиона тонн кофе. А «Апатит»-то наш почти в четыре раза шибче будет.

Сентябрь, 2003

ВСЕ ЖЕ МОСКВИЧИ – СУЩЕСТВА...

Все же москвичи – существа инопланетные. По крайней мере, не­которые из них. На днях один из московских телеканалов заявил, что ведущие американские газеты опубликовали заказные статьи с резкой критикой нашего президента. И заказал их никто иной, как все тот же Березовский...

Это полночное заявление так меня возбудило, что я поднялся с ди­вана, надел тапки и пошел пикетировать ближайший ларек с лозунга­ми «Долой Чемберлена»!

Московским коллегам даже в голову не приходит, что статьи о по­литике и политиках можно публиковать не за деньги. Мало того, по себе они стали мерить всех. Эти статьи называются «джинса» (с ударе­нием на последнем слоге). Откуда название, даже не знаю, но оно есть. Надо быть либо дремучим, как сибирский валенок, либо циничным, как самка богомола, чтобы заявлять: «Вашингтон пост» и «Уорлд стрит джорнэл» берут деньги за написание и публикацию аналитических статей и дурят своих читателей. Дело в том, что капитал этих газет, я ду­маю, превосходит бюджет всей нашей страны. И купить их независи­мость это все равно, что купить ураган, чтобы с его помощью извести опостылевшую тещу. Увы, в США газеты независимы. И телеканалы. И радио. И с этой независимостью они носятся, как дурень с писаной тор­бой. И не столько из идейности, сколько из меркантильных соображе­ний. Будешь врать – потеряешь доверие. Не будет доверия – не будет рекламодателей. Не будет рекламодателей – газета (теле- радиоканал) умрет. Все просто. Кстати, это, может быть, единственное, в чем «Дваж­ды Два» берет пример у американцев (впрочем, у европейцев тоже). Единственное, но – главное.

Другое дело, что американские газеты, как и все американцы – это граждане своей страны. В самом полном смысле этого слова. Как сказал когда-то Юра Мошков после стажировки в США, каждый американец работает на свое правительство. И если в интересах США подтащить российского президента с нейтральной полосы между Шираком и Бу­шем поближе к последнему, то американские СМИ сделают все, что позволят их правила.

За что же критикуют их газеты нашего любимого президента? За тихое, но целенаправленное удушение демократии. Даже той убогенькой, что у нас есть. Война в Чечне продолжается. А это война не с дик­татором Хусейном, а со своим народом. Как ни крути, но чеченцы, по закону, такие же россияне, как и все мы. И конца краю этой войне не видно.

Всем газетам, радио и телевидению окончательно заткнули рот в предвыборной кампании. Мы не имеем права критиковать кандидатов. Даже если последний подонок, педофил и убийца, будет зарегистриро­ван в качестве кандидата, мы не имеем права открыто говорить об этом.

А чего стоит выступление на днях телезвезды сезона министра МВД Грызлова! Он просит увеличить срок задержания подозреваемых с трех суток до тридцати. Любого из нас можно будет закрыть в камере на месяц. Просто по подозрению. Лицо не понравилось... Не туда посмот­рел, не так ответил... Не к той партии примкнул...

И мы ждем, что после всего этого нас и нашего президента будут хвалить в Америке? Да мы святые.

Березовский купил «Вашингтон пост» и «Уорлд стрит джорнэл»... Большего абсурда не выдумать. А вот то, что Борис Абрамович припла­тил московскому телеканалу за такое заявление, предположить можно. Реклама по высшему классу.

В общем, ребята, выборы начинаются. Готовьте уши для лапши.

Сентябрь, 2003

Я ПРОШУ...

Я прошу: хоть ненадолго...

Черт-те что! Было такое задорное настроение, хотел всех развесе­лить сексуально-политическим заявлением. Заявление должно было выглядеть так: я счастлив тем, что я не женщина! Но надо же было вче­ра послушать, на ночь глядя, старую-старую песню...

Грусть моя, ты покинь меня.

Облаком, сизым облаком...

Помните? Вчера по радио эту песню пел Агутин. Точнее, не пел, а больше покрикивал. Но песни не испортил. А почему сейчас не объяв­ляют авторов того, что поют? Нет, как говорит сегодня молодежь, как бы авторов того, что типа поют. Наверное, потому, что большинство авторов провалится от стыда сквозь землю? Или не провалится? Как бы певец не проваливается, так что и с типа автором ничего не случится. Переживет. А мне было бы интересно услышать имена этих художни­ков слова и звука.

Но ведь такой вот песней можно только гордиться. Правда? И Ро­берту Рождественскому, и Микаэлу Таривердиеву можно было гордить­ся. Если песня пережила не только сезон, но и авторов, это настоящая песня. Правда?

Ты полети к родному дому,

отсюда к родному дому...

Странно, но «родной дом» у меня почти ни с чем не ассоциируется. Мы часто переезжали. По году-два жили в украинских селах, потом в городе. А может, «родной дом» – это детство, с папой и мамой, с их заботой и собственной безмятежностью...

Где-то далеко, в памяти моей,

Сейчас, как в детстве, тепло,

Хоть память укрыта

Такими большими снегами...

Вы скажете, что я становлюсь сентиментальным. Еще бы! В сорок восемь самая пора. Только в восемнадцать я тоже был достаточно сен­тиментальным. Хотя каждый понимает слова по-своему. Возможность с помощью песни заглянуть в себя, в память, как в старый запыленный альбом с заветными пожелтевшими фотографиями, я сантиментами не считаю. Иногда это нужно делать. Иногда даже полезно.

Берег мой, покажись вдали

Краешком, тонкой линией...

О чем они писали эти слова? Раньше я думал – о Родине. Песня, кажется, так и называется – «Песня о Родине». (Раньше слово «Роди­на» писали только с большой буквы, а слово «Бог» – с маленькой.) А вот теперь мне кажется, песня о чем-то другом. О чем вслух особо и го­ворить не принято. Помните покой, которого так жаждал булгаковс­кий Мастер? Может, это желанный берег?

Берег мой, берег ласковый,

Ах, до тебя, родной, доплыть бы,

Доплыть бы хотя б когда-нибудь...

Доплывем. И, может, на самом деле он будет ласковым. И не об­манет.

А сексуальное и даже больше политическое заявление я сделаю в следующий раз. И еще опечалю вас. А в этот раз, надеюсь, развеселил.

Октябрь, 2003

ПЕРЕД РАССВЕТОМ...

Перед рассветом меня разобрал кашель. Я так бухыкал, что пришлось подняться. Прошел в кухню, зажег свет над столом, набрал воды в чай­ник и включил. Чайник, как всегда, сначала резко зашумел, показывая, что тоже проснулся, а потом притих и весь окунулся в работу – воду нагревать. А я все кашлял и радовался, что соседи мои спят крепко. До­стал чашку темного прозрачного стекла, вынул из коробки пакетик с шиповником, взял вскипевший чайник и вдруг... Это было так неожи­данно и так впечатляюще, что я чуть не ошпарился кипятком. Над пло­щадью раздался оглушительный рев. Самолет падает? Иноплы приле­тели? Вторая версия мне понравилась больше. Опять взревело. Взревело так, что стекла в окне задребезжали... И тут до меня дошло – это лев!

Ага, ага! Вот тут вы окончательно решили, что ваш покорный слуга сошел с ума. Какие львы в Апатитах на площади Геологов?! – восклик­нете вы. Обыкновенные, – отвечу я. – Африканские.

Рядом с моим домом остановился наш старый знакомый – тульс­кий зверинец.

Как он роскошно рычит! Если услышать этот звук в лесу или в пус­тыне, да еще ночью, никакие памперсы не помогут. Мамой клянусь!

Стало так интересно, что я даже кашлять забыл. Выскочил на балкон.

– Ты чего? – спросил я его с балкона.

– Да так, – проворчал лев, – сон приснился. Как будто отстоял в магазине длинную очередь за мясом, подошел к прилавку, а там не про­давщица, а пудель в белом халате, и он мне говорит: брысь! Ты пред­ставляешь?

– Да, некультурно получилось. А меня недавно ротвейлер облаял. Хотел треснуть по его роже ногой, так с ним мальчик был лет пяти, маль­чик бы стал плакать...

– Кстати, – лев понизил голос, – а где у вас тут торговля собач­ками на развес?

– Да ну, еще на них деньги тратить. Утречком пройдись по дво­рам – полно собак бегает.

– Иди ты! Ничейных?

– Раз она за собой хозяина на веревочке не тащит, значит, ничей­ная. Угощайся!

– Спасибо...

Мне показалось, он мечтательно улыбнулся.

– Слушай, я все спросить хочу...

– Небось, про то, как тяжело в клетке жить?

– Да мы тут спорим постоянно по этому поводу...

– Ты не спорь, а думай. Вот ты скоро на работу должен бежать, а ведь не выспался. Все время ты кому-то что-то должен – помощь, день­ги, внимание. Каждый день десятки людей чего-то от тебя требуют, просят... Это ж с ума сойти можно! У каждого своя клетка. И мне кажет­ся, твоя похуже моей. Я вот лежу тут, как на диванчике, поесть мне все­гда принесут, развлечений хватает. Я на людей люблю смотреть, как телевизор получается...

– Ну, мы же по-своему судим...

– Правильно. А вот как вы своих женщин любите? Страхолюдины же! У каждой грива! Львица должна быть без гривы. Но с усами. Однако я ведь не пытаюсь навязать тебе своих девчонок...

– Да уж и на том спасибо.

– Ну ладно, вздремну я еще. Но ты, если чего не понятно, заходи. Или сам думай, – и лев сладко зевнул...

Так я и не попил чаю. Пошел еще часок покемарил до работы.

Октябрь, 2003

Я УЖЕ НЕ ЗНАЮ, ЧТО О НАС ДУМАТЬ...

Я уже не знаю, что о нас думать. О людях! Вот посудите.

Недавно я узнал, что за последние три тысячи лет вулкан Везувий извергался около ста раз. Помпеи и Геркуланум – далеко не единствен­ная беда, которую он натворил. Даже недавно, в сороковых годах про­шлого века, Везувий извергся и погубил сотни людей.

Смотрю я об этом документальный фильм и думаю: люди не долж­ны жить у его подножия! Даже если тебе повезет и катастрофы не слу­чится в отведенное тебе время, придут твои дети, внуки, и хотя бы их нужно уберечь от смерти в дыму и пыли, под градом скал и камней. Говорят, что во время извержения люди умирали (по крайней мере, две тысячи лет назад) от ожогов. Раскаленный воздух запекал человека внут­ри и снаружи. Надо бежать, бежать в любые города и страны, подальше от этого чудовища, от этой бомбы замедленного действия...

Вы согласны? Так вот, у подножия Везувия, в самой опасной близо­сти к нему живут три городка, в них – десятки тысяч людей. Спасате­ли говорят, случись сильное извержение, большинство людей погиб­нет. Их даже нельзя будет эвакуировать: городки старые, дороги узенькие, а выездов на автострады по одному...

Все всё понимают. Но живут. Недальновидность? Беспечность? Глу­пость? Я уже готов был приклеить им один из этих ярлыков. Но авторы фильма поперли наверх, к кратеру. И тут меня потрясло еще одно от­крытие (мое же).

Оператор показывал дымки в кратере, ученый что-то рассказывал о лаве, которая бурлит совсем рядом... А я не мог отвести глаз от другого. В кратере растут, пусть чахленькие, но все же настоящие, ярко-зеленые кустики и трава!

Представляете, каждые тридцать лет в среднем кратер наполняется кипящей лавой, а уже через десяток-другой лет здесь прорастает тра­ва... Инстинкт жизни неистребим. И люди подобны этой траве, обре­ченной на страшную смерть еще до рождения. Жить! Неважно, как и где, неважно, надолго ли, главное – жить. Главное и единственно при­емлемое. И что прикажете о нас думать?

Биомасса...

Есть такое чудное понятие. Все живое на планете – биомасса. И мы ее часть. И, судя по достижениям, вполне преуспевающая часть. Пожа­луй, самая агрессивная и самая изворотливая. Вы как хотите, но меня такое знание не повергло в уныние, а, напротив – приободрило. Те­перь, если я увижу, что в лифте опять кто-то нагадил, я не стану возму­щаться, а лишь вздохну: ну что ты с них возьмешь... Зато когда я стану перечитывать Маркеса или слушать Кругликова, то исполнюсь гордос­ти: из того же теста, но каковы талант и сила! И тихонько подумаю: может, и я не совсем безнадежен...

Чего и вам желаю.

Октябрь, 2003

ПРОСНУЛСЯ. СО СКРИПОМ...

Проснулся. Со скрипом. Причапал на кухню. Залил в кофеварку воды, кофе засыпал, щелкнул красной кнопочкой – не включается. Выдернул из розетки чайник, воткнул туда вилку кофеварки. Щелкнул кнопкой чайника и был удивлен – опять не включается. Странно. Долго думал...

При этом разглядывал в окно город под бледным жемчужно-розо­вым рассветом. Город такой же приторможенный, как и я, поеживается и о чем-то мечтает. О чем? О субвенциях из области? Почему бы и нет? Мечтаю же я о премии Букера. Нашу газету номинировали на Букеров­скую премию по разделу «молодая пресса Восточной Европы». В конце года будет ясно. Я бы ботинки новые купил. А Татьяне Степановне по­дарил бы новую лангетку для поломанной руки. Она опять руку слома­ла, а лангетку старую носит, от позапрошлогоднего перелома. Чудно. Судьбу моих ботинок и ее новой лангетки будут решать в каком-то

Гамбурге, где в квартале Красных фонарей, в самом сердце продажной любви, сидит за окном-витриной моя знакомая труженица любви по требованию... Ну, я же не виноват, что при слове Гамбург я вспоминаю эту милую женщину! Так почему бы и городу не помечтать о премиях?

Только для города они субвенциями называются. Правда, это не совсем премии... Сначала у нас деньги отбирают, а потом могут дать обратно. А могут и не дать. Смотря, как просить станем. И смотря, в каком они там будут расположении духа. Если в добром, а мы очень уж настойчиво канючим «дайте, дайте», они сделают выражение лица «до­стали» и скажут: достали, постылые, нате уж, и когда вам тепло не от­ключат, вспоминайте нашу доброту! А если они там в дурном располо­жении духа будут, субвенций не жди, крутись сам, как можешь. А, не дай Бог, совсем в дурном, то и секвестр сделают – отберут, что оста­лось. А нам взамен будут показывать, как олигархов в тюрьму сажают. Чтобы мы еще больше жизни радовались...

Так что, городу есть, о чем помечтать. А над городом с утра птицы летают. Кстати, о птицах! Опять на доме Геологов, 3 кто-то вылепил символ. Фаллический. Не понятно? Ну, член из снега трехметровой вы­соты! И вороны на нем сидят. На левом яичке (метр диаметром) одна, на правом – несколько, и на самом символе тоже одна расселась. Это, наверное, их начальник. А с чего бы ей выше всех сидеть?

Ой-ой-ой! Смотрите! Девять утра, а на крыше появились два мужи­ка и стали ломать символ!!! Ломом или доской его громят. Это, пола­гаю, рабочие из домоуправления. Вот жизнь! Как электрика или сан­техника от них не дождешься, а как с членами воевать – тут как тут с утра пораньше. Чем он им мешает?

А я бы на месте мужиков поостерегся. А вдруг он заговоренный? И вдруг их собственные символы не станут больше ничего символизиро­вать, кроме уныния?

Но какие у нас коммунальщики благопристойные! Рукоплескаю. От души. Институт благородных девиц. Да нет, круче. Девицы бы посмущались, но не полезли бы со снежными скульптурами воевать. Дорож­ки песком не посыпаны, люди калечатся, зато никаких снежных членов не наблюдается. И ведь эта история третий год повторяется. Может, дом, на хрен, снести, чтобы покончить с этим безобразием?

А любопытно – мужики за бесплатно эту работу выполняют? В расчетах за коммунальные услуги я еще не видел строчки «снесение фаллических символов на кровлях»...

А еще найти бы автора скульптуры. Мы бы ему приз выдали. А его не выдали бы никому и ни за что...⁷

Вот такие мысли лезут в еще сонную голову редактора. Уж какие есть. Зато по ходу этого сложного процесса я сообразил, что теперь нуж­но щелкнуть кнопкой кофеварки, а не чайника. Так что, буду кофий кушать. Чего и вам желаю.

Октябрь, 2003

ПО ТЕЛЕКУ КРУТЯТ СТАРЫЙ ФИЛЬМ...

По телеку крутят старый советский фильм «Три мушкетера». Как раз Атос страдает по поводу нехорошей сущности своей бывшей жены – леди Винтер. Он страдает, а мы сопереживаем, дескать, надо же – он такой вот хороший, а она такой гадюкой оказалась! Он так ее любил (по его, прошу заметить, словам), а у нее на плече клеймо! Бедный, бедный граф! Любопытно, папа Дюма прикалывался так (я этот роман воспринимаю как юморной, пародийный) или на самом деле нравы такими были? Ой, боюсь, что были. Ведь только самый ленивый писатель, за исключени­ем слепого Гомера, не эксплуатировал душещипательную тему трепет­ной мужской любви и коварной женской неверности. Одна Пенелопа верно ждала мужа все двадцать лет, а остальные героини, как правило, только муж в командировку – в поход крестовый или на поднятие це­лины, они строем сразу – шасть на сеновал. Муж страдает, мы состра­даем и возмущаемся женским коварством. А как же! Он ведь – граф! Или – князь (Каренин), или добропорядочный буржуа (Бовари), или, наконец, честный бандюган (Хосе)...

А попытаемся вспомнить обратную ситуацию.

Она его любит, а он не блюдет ей верности. Сама виновата! Правда? Или любила не так, или готовить не умела, или растолстела, как коро­ва, да еще в замызганном халате перед глазами шастала и тапками шар­кала... Как же тут другую не полюбить? Просто нельзя другую не полю­бить. А главное, что и женщины так думают. Иначе бы они давно насочиняли анекдотов «возвращается жена из командировки»... Вы зна­ете такие анекдоты?

Однажды звонит знакомая, просит зайти к ее мужу и сообщить, что она возвращается из командировки на три дня раньше (у них телефона не было). И объясняет: зачем мне лишние сюрпризы... Мудрая женщи­на. Преклоняюсь.

А как было при матриархате? Неверным мужьям тоже клеймо ста­вили? Я догадываюсь, в каком месте...

Все же общественная мораль – страшная сила. Говорят, по резуль­татам переписи в России замужних женщин гораздо больше, чем жена­тых мужчин. Эксперты предполагают две причины. Либо женщины более ответственно относятся к так называемому гражданскому браку, либо – полигамия. Красивое слово, правда, – полигамия?..

А вот первая причина, точней, формулировка хромает. Я до сих противлюсь этому термину – «гражданский брак». В дореволюцион­ной России, а на Западе и сейчас во многих странах, гражданским бра­ком называли тот, который зарегистрирован в мэрии, но не в церкви. В Советском Союзе почти все сочетались только гражданскими браками. А то, когда живут вместе, но не венчаны в церкви и не расписаны в загсе или мэрии, называлось явным прелюбодеянием. Чем вам не нравится этот термин? Любо... Деяние... Не гнусно ведь созерцание.

И вот это слово еще раз подчеркивает сложную сущность русского человека. С одной стороны – нехорошо, предосудительно и т.д. С дру­гой стороны, смотрите, как оно образовано. Приставка «пре» возводит слова в превосходную степень – «премудрый», «прекрасный». Прелюбо... То, что больше всего любо...

Но звенит звонок. Урок легкой семантики русского языка окончен. Сегодня обойдемся без домашнего задания.

Ноябрь, 2003

СТОЮ В ПОЛНОЧЬ У ОКНА, ЛЮБУЮСЬ...

Стою в полночь у окна, любуюсь городом. Надо отдать должное отцам – фонари, по крайней мере, в центре, горят исправно и красиво. Площадь освещена ярко, видно все, вплоть до окурков, брошенных вкладчиками у сберкассы. По тротуару от Поля Чудес в сторону МГРЭ идет девушка в комбинезоне. Рядом с ней рослый ротвейлер. Девушка, что называется, на кочерге. Водит ее из стороны в сторону, но настрое­ние у нее, чувствую, хорошее. Возле светофора девушка встречает пар­ня, заговаривает с ним, он угощает ее сигаретой, они закуривают... Ин­тересно, она губы перед прогулкой успела накрасить? А то вдруг это – Он, а у нее губы не накрашены!

То ли ее качнуло на самом деле, то ли она сама качнулась, но вот они уже стоят в обнимку. Собака бегает вокруг и, как мне кажется, ра­дуется за хозяйку.

Появляются новые действующие лица. Три женщины в возрасте. Они идут через дорогу на зеленый мимо парочки и, видимо, бросают какую-то реплику. Может, про собаку, может, про поведение молодежи. Навер­ное, девушка ответила им. Потому что женщины остановились на сере­дине дороги, развернулись и продолжают общаться с молодежью. Я боюсь за них – машины еще ездят. Но пообщались и пошли дальше.

Вдруг девушка отрывается от парня и – за женщинами. У сберкас­сы догоняет их, что-то говорит, обращается к собаке и показывает ей на женщин.

Надо понимать, отдана команда «куси»! К счастью, пес молод и глуп. Он не кидается на горло жертвам, а заливается лаем и прыгает вокруг. Мне кажется, он принимает все, как игру. Дамы начинают толкаться. Девушка падает. Поднимается, дает одной из тетенек пендаля и уходит вместе с собакой.

Женщины приходят в себя. И удаляются.

Я возмущен. Собакой травить мирных граждан! Тем более ротвейле­ром. В американских фильмах эту породу называют собакой-убийцей.

Негодовал я до следующего утра, пока не пришел на работу и не рас­сказал эту историю на летучке. И тут мои впечатления переменились. Наша Света Наглис в это время прогуливалась в том же месте.

Она не расслышала первую реплику женской троицы, зато потом хоро­шо слышала, что они говорили девушке с парнем, стоя посреди дороги:

– Они таким матом крыли, что мне неловко было слышать...

Предлагаю загадку: кто в этой истории оказался самым человечным?

Я ставлю на ротвейлера.

Ноябрь, 2003

НАША ЖИЗНЬ СОСТОИТ ИЗ УДОВОЛЬСТВИЙ...

Наша жизнь состоит из удовольствий и огорчений. Мне так кажет­ся. Что бы мы ни делали или не делали, в конечном счете все сводится к самому простому – хорошо нам или плохо. Ведь так? Съел яблоко – доволен. Разыгралась изжога – огорчился. Получил зарплату – хоро­шо. Отдал долги – плохо...

То, что удовольствия лучше огорчений, доказывать не надо. Если вы, конечно, не отягощены комплексом Захер-Мозоха и не упиваетесь своими мучениями. А вот как извлекать удовольствия? Что-то мы уме­ем. Но, думаю, далеко не все. Они ведь разные и извлекаются из жизни по-разному. Иногда достаточно нагнуться и подобрать, а иногда полу­чить его не менее сложно, чем пятиокись фосфора из бедной руды Олень­его ручья. Давайте делиться опытом!

Что доставляет удовольствие...

Первый глоток кофе утром. Не слишком крепкого, чтобы мозги враз не вздыбились, но ароматного. Глотнешь, закроешь глаза и улыбаешь­ся, чувствуешь, как зашевелились все клеточки в тяжелом со сна теле...

Почти так же действует первый глоток шотландского виски после напряженного дня. Всего глоточек. Как говорил один московский бомж, глотуля. Раздавишь его языком по нёбу, глотнешь, закрыв глаза и – потекло тепло, и ясно ощущаешь, как в плечах, в шее распрямляются скрюченные за день нервы, и становится тихо и солнечно...

В удовольствие сидеть за столом из светлого дерева. Но чтобы ни капли лака и краски, а только чистое, как слеза, дерево. Гладкое и одно­временно шершавое на ощупь. Приятно касаться его пальцами, легко и чувственно, словно это плечо женщины...

А как радостно надеть брюки, которые не надевал какое-то время, и почувствовать, что они застегнулись легче обычного! Пусть совсем чу­точку, но вроде бы свободней. И бежишь к зеркалу, втягиваешь живот... Черт, в общем-то, все не так страшно, можно жить дальше...

А вот помогите понять. Встречаешь знакомого, а он слегка «на ко­черге» и говорит, что читать тебя скучно, что пишешь ты «херню вся­кую», и для убедительности цитирует дословно то, что ты писал год назад... Огорчаться или тихо радоваться? И ты начинаешь ему подыг­рывать, дескать, виноват, ничего умного в голову не приходит, и зна­комый видит, что ты врешь, но ему все равно приятно, потому что ты врешь, чтобы сделать ему приятно...

И, научившись у него, встречаешь другого знакомого и говоришь ему, что вот когда-то давно он хорошо поступил, и ты хотел бы уметь так же, но тебе не дано... А тот смущается: да ну, пустяки, это же просто...

А какое удовольствие сказать женщине: ты – чудо! Но это не дол­жен быть дежурный комплимент, ты обязан быть искренним и знать, что она на самом деле – чудо. То есть, явление, именно – явление, невероятное и необъяснимое. Я сейчас не о любви и не о сексе – это слишком большие удовольствия, чтобы уместить их в короткой заметке. Я об удовольствии всего лишь знать, что ты знаком с женщиной, перед которой голова склоняется сама собой, а в груди вспыхивает свет. А их так много...

Кстати, о друзьях. Говорят, дружба мужчины и женщины невозмож­на. Протестую! Очень даже возможна. Просто она более разнообразна, чем дружба однополых существ. И тем более ценна. Что? Это любовь? Прошу прощения за встречный вопрос: а вы своих друзей не любите?

Я очень люблю своих друзей. И у них самая разная половая принад­лежность. Порой я листаю альбомы с фотографиями, и это истинное удовольствие. Боже, как много у меня любимых людей. Многие даже не подозревают об этом. О том, что они любимы мною... А почему, соб­ственно, я не всем еще сказал о своей любви?..

Впрочем, разглядывать фотографии – радость немного печальная. Того, что на них, увы, не вернуть... Один мой друг недавно расплакал­ся. Подвыпил слегка и зашмыгал носом, слезы потекли. Я испугался: что случилось?! Помнишь, говорит, и всхлипывает, как было хорошо, жаль, что этого уже не будет... Но и сейчас, говорю, неплохо, а будет еще луч­ше! Наверное, будет, но того уже не вернуть...

Ну, вот как-то незаметно мы от удовольствий перешли к огорчени­ям. Они так связаны. Однако это тема другого трактата.

Составить бы сборник опыта мудрых людей «Как извлекать удоволь­ствия из любых обстоятельств». Полезная была бы книга. Ведь есть же тысячи сборников кулинарных рецептов...

Декабрь, 2003

ПРОДОЛЖИМ ОБ УДОВОЛЬСТВИЯХ...

Продолжим об удовольствиях? В одной короткой заметке поделить­ся всем, чем может радовать жизнь, сложно.

Хорошо, когда работа нравится, когда на работу идешь с радостью, с предощущением... Ну, как на свидание с любимой. Дай Бог каждому такую работу. Впрочем, вот сейчас подумал... Может, суть не в самой работе, а в человеке?

Когда-то я работал помощником комбайнера, еще школьником. И мне нравилось. Я тогда был целомудренным романтиком (сейчас я по-прежнему романтик, но уже изрядно молью побитый) и остро ощущал себя на передовых позициях битвы за урожай.

А в пятнадцать лет я работал в сети ресторанов и кафе помощником механика. Главная обязанность: заправлять сиропом и углекислым га­зом автоматы с водой, холодильники в них – фреоном, если нужно. А еще мыть и чистить эти автоматы. Представляете, на юге летом жара, а мои автоматы работают, чистенькие и воду выдают прохладную и ши­пящую. Здорово было.

Ну, вести маленький теплоход по бесконечной реке Алдан в Яку­тии – об этом и говорить не стоит. Много дал бы, чтобы оказаться там снова. И не обязательно на тридцать лет назад, и сейчас было бы заме­чательно.

И сталь варить было интересно. Нагрузят тебе в печь чугунных чу­шек, твердых и хрупких, а ты как разваришь их, как вскипятишь, да спе­циями их сдобришь – магнием и марганцем, и получается сталь, и пла­вильщики разливают ее по формам – красиво до чего...

Ладно, в литейный цех или на судоходную реку не все попасть мо­гут. Поговорим о чем-нибудь доступном. Вот баня, например. Священ­ный ритуал, Кармен-сюита... Распарят тебя, нахлещут, вытолкнут в снег или под ледяной душ, польют теплой водой, намоют и опять польют... И по телу истома, и чувствуешь на лице своем выражение полного, край­не довольного жизнью идиота...

Но еще лучше распарить друзей, нахлестать их душистыми веника­ми (по пяткам, по пяткам побольше), вытолкнуть в снег или под ледя­ной душ, полить теплой водой, намять, намыть, опять полить и видеть, как лица друзей разгладились, ни забот на них, ни печалей, но лишь благодать и умиротворение. Смотришь на эти родные лица и не удо­вольствие испытываешь, а тихое счастье...

А еще хорошее кино. Лучше испанское. Когда ничего не угадать за­ранее, и все – сюжет, видеоряд, игра актеров – все тонко, изящно, как паутинка в пронизанном солнцем лесу, а на ней бриллиантами блестят капли росы...

А еще музыка. Полтора года назад купил диск с оперной музыкой. В современных ритмах (только не техно!). Моцарт, Доницетти, Верди, Бизе... Настоящая музыка и настоящие голоса Эммы Шаплин, Сары Брайтмен, Дидо... Это удовольствие. Настоящее.

Удовольствие проснуться утром и почувствовать, что болит не все, что может болеть, а хотя бы половина. А главное, чтобы сразу с утра – хорошее настроение. Чтобы сразу включить музыку, а потом потащить бумбокс за собой в душ. Да! Душ!.. Расслабиться и отдаться струйкам воды. Целиком и всеми фибрами души и тела. Как и следует отдаваться вообще. Либо целиком, либо никак. Иначе это похоже на постылую обя­занность. Или отправление надобностей.

Впрочем, самой жизни надо отдаваться целиком и без оглядки, без планов на следующую или на загробную. Что будет, то и будет, но глав­ное – то, что есть, здесь и сейчас. И тогда жизнь преподнесет вам мас­су удовольствий, только смаковать успевай.

Декабрь, 2003

ВОРОЧАЮСЬ ПОД ОДЕЯЛОМ...

Ворочаюсь под одеялом, раскрываю то одну, то другую часть тела пышного, уснуть не могу. Жарко. На работе за день промерз, а теперь жарко ему. И вдруг доходит: когда ложился спать, глянул машинально на градусник за окном – минус семь! Днем было минус двадцать. Про­гнозы – дрянь, обещали мороз до тридцати шести, а оно потеплело. В чем дело? Ага, думаю, началось. Литосфера проворачивается. Ну, нако­нец-то. Я уже как-то фантазировал по этому поводу. Затвердевшая ко­рочка нашей горячей планетки возьмет и провернется. Говорят, она иногда так делает. Может, раз в десять тысяч лет, может, раз в сто ты­сяч – неважно. Давненько не проворачивалась уже. Уже, поди, затек­ла вся, как я, когда долго читаю, лежа на одном боку. Уже ей хочется потянуться, почесать затекшие места, позу сменить... Да, хорошо, что я новые ботинки в зиму не стал покупать. Потому что завтра проснемся, а у нас экватор. На улицах лужи, снег растаял, дворники в веселом не­доумении. На первых порах сложно будет с едой. Пока антилопы, зеб­ры и – кого там, в Африке еще едят – к нам не переберутся.

Только бы Апатитская ТЭЦ не сломалась, чтобы электричество было. А то сало в морозилке пропадет. Два года лежит, а все как новое. А чего ему замороженному сделается. Главное, на первых порах продержаться. А там пальмы вырастут, бананы созреют. Кубинцы умные – у них бана­новые пальмы низенькие, можно, стоя на земле, срывать. А у нас же, как вымахают сдуру. Я ж на них не залезу. Это в детстве мог часами по шел­ковицам лазать, ягоды трескать, а сейчас и пытаться не стану – дерево подо мной сломается. Вовремя я многочисленными детьми обзавелся, уж кто-нибудь да бросит престарелому отцу бананчик сверху.

А я страусов буду разводить. Хорошая птица, мясистая. И яйца не­сет знатные. У меня знакомая есть, она любит куриные косточки грызть.

Вот уж страусиных погрызет в свое удовольствие. Так и вижу ее с бед­ренной костью страуса в руках и с удовольствием на лице...

Лежу, рассуждаю таким приятным образом, в спальню девушка за­ходит:

– Ну что ты бредишь? – говорит. – Нет бы, о чем умном рассказал.

Я сразу сообразил: на Новый год намекает, дескать, что я ей пода­рю. А я ее первый раз вижу. Женщины все же – существа не самого широкого масштаба. Какие-то праздники, стол, подарки, гости их вол­нуют, а проворот литосферы им до лампочки.

Тут еще две заходят и прямиком к окну. Одна другой говорит:

– Вот, смотри, окна не заклеил на зиму, а все по барам с друзьями шляется!

– Во-первых, как раз заклеил! Потому дома и тепло так. А в баре я сто лет не был! И с друзьями не виделся – с одним три года, с другим восемнадцать. Чего пристали?

– Да, да, да, нежная мужская дружба! – говорят они уже хором.

Ну, кобры! И за что я их только люблю? Хорошо, что у меня только три жены. Да и те скоро уйдут. Один из друзей, по поводу которых они ехидничают, поделился:

– Вот лет двадцать назад смотрел на девчонку и думал: все равно я тебя... полюблю. А сейчас смотрю и думаю: какая прелесть...

Он на пять лет старше меня, значит вот-вот и мой интерес к женско­му полу перейдет в область чистой эстетики...

И тут я, конечно же, проснулся. Слава тебе, Господи! За окном мо­роз, в щели все так же дует, планета тихо плывет через космос и кони­ков не выкидывает, жены не гундят, а мирно посапывают под боком. Все... Да, все три на месте. Пора на работу.

Декабрь, 2003

ЦЕНЗУРА, ЦЕНЗУРА, ЦЕНЗУРА...

Цензура, цензура, цензура... Российский народ требует цензуры! Эту мысль нам в последнее время аккуратно втюхивают официальные лица. Например, председатель Совета федерации Миронов. И еще коллеги с первых каналов: по данным опроса общественного мнения, 80 процен­тов россиян не возражают против введения цензуры... Кто их спраши­вал, как спрашивал – неважно. Главное – зачем якобы спрашивали. Чтобы рты позатыкать последним, кто не боится говорить хотя бы часть правды. Вы скажете, речь идет об аморальных передачах по телевиде­нию, о так называемой порнографии? А по мне уж лучше порнографию хорошую посмотреть, чем Петросяна с Киркоровым каждый день на каждом канале видеть.

Вам нравятся Петросян с Киркоровым? И еще Басков? Ради Бога! Наслаждайтесь! Я и не требую их запрета.

А еще на мой вкус стриптиз телесный красивей стриптиза духовно­го, как в некоторых передачах – «Окна» и им подобные. Тем более, что первый все же подлинный, если не считать силиконовых сисек, а вто­рой – голимые фальшь и ложь. Вам и «Окна» нравятся? На здоровье! Повторяю, я терпим к чужим преференциям. Но власть ведь не говорит то, что думает. Власть говорит «аморально» не про обнаженную нату­ру, а про войну в Чечне, например. Заметили, в последнее время первые каналы совсем редко стали показывать Чечню? Если не считать едино­душия чеченцев на выборах.

Большинство средств массовой информации либо куплены, либо запуганы властью – государственной или денежной. Свободных оста­лась малая толика, но их боятся. Для них и нужна цензура.

Не нравится – не смотри. Противно – не читай. Все просто. А зас­тавлять всех смотреть, слушать и читать то, что благопристойно на твой взгляд – это и есть диктатура. И начинается она, как правило, с огра­ничения свободы слова. Позвольте напомнить суть названия нашей га­зеты. Это из Джорджа Оруэлла из романа «1984». «Свобода – возмож­ность сказать, что дважды два – четыре. Если дозволено это, все остальное следует»...

На мой взгляд, сильные российского мира сего проявляют завид­ную дальновидность (вот бы в вопросах экологии так или образования).

Дело в том, что роль СМИ в нашей стране слишком преувеличена. Чет­вертой властью журналисты не стали, и станут не скоро. Сколько ни пиши даже самой страшной правды о власть имущих, никто не уходит в отставку, народ не подвергает их остракизму. Один крошечный при­мер: несколько лет назад тележурналисты рассказывали, как спикер Гос­думы Селезнев гонял в США самолет, чтобы привезти оттуда мебель. На государственные деньги, то есть на наши с вами. Опровержений не было. И что? Ничего. Селезнев по-прежнему в думе, все так же ходит в белом жабо. А мы все так же сидим, где сидели.

Когда колбаса, мыло и носки есть в свободной продаже, а не на бу­мажных талонах, о них не задумываешься. Уже кажется, так было и бу­дет всегда. Когда правду можно прочитать в газете или услышать по радио, ее не ценишь. Вот ночью, на кухне, да после третьей бутылки водки, но все равно шепотом... Это – да, это по-нашему. Да и потом, кому нужна эта правда? Тем более, она своя у каждого.

Не хочу каркать. Не хочу изображать из себя пророка Иезекииля. Но не нравится мне все это. Да, жизнь идет по закону маятника. От холоп­ства нас бросило к свободе, из бессловесного быдла нас шарахнуло в раз­ряд свободных людей, теперь же маятник должен, просто обязан, кач­нуться обратно. Интересно будет молодым. Это они даже представить не могут, каково ездить за сметаной и яйцами в Кандалакшу, за мясом и сыром в Питер. Это они не поверят, что потеряют доступ в Интернет, а за пивом с чипсами нужно будет часами стоять в очереди. Для них все это дико. А мы такое уже проходили. Скучно мне становится...

Январь, 2004

О ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ ПО НОЧАМ ?..

О чем вы думаете по ночам? Когда не спите. Или – когда засыпае­те. Именно в те минуты или секунды между явью и сном. Странное со­стояние. Жаль, такое неуловимое. И, мне кажется, фантастическое. Давным-давно именно в этот момент со мной произошла невероятная история. Я лежал на рундуке в кубрике, дело было во время службы на корабле, и прежде, чем заснуть, раздвоился. Я увидел свое тело на рун­дуке, кубрик, ребят. Они, как всегда, забивали козла на складном военно-морском столе из дюралюминия. И потом я моментально оказался в своем городе. Увидел маму с племянницей (тогда она еще не была заслуженной артисткой федерации, а трехлетней веселой мелочью). Они гуляли во дворе дома. День был ярким, теплым. Потом к ним подошел отец. Я смотрел на них сверху и молчал. Не потому, что не мог гово­рить, я даже не пытался заговорить, не хотел. Мне было так хорошо. Потом я вернулся в кубрик, в тело на рундуке...

Больше, как бы я ни старался, поймать это состояние не удавалось. Жаль. Так много хотел бы еще повидать...

Теперь чаще всего в момент засыпания у меня кружится голова. Нет, это не то состояние, когда я в семнадцать лет пришел с первой ночной смены на заводе, упал навзничь на кровать и видел, как развесистая ком­натная пальма надо мной кружится, как сумасшедшая. (Вопрос: может ли пальма быть сумасшедшей?) Там все было понятно. Коллеги-стале­вары посвящали меня в рабочий класс: в семь утра после смены мы пили в столовой «Солнцедар», а как магазин в восемь открылся, так и водоч­ки добавили по-хорошему. Но теперь-то «Солнцедара» не сыщешь!

Теперь, засыпая, я вдруг представляю, как сложно я и мой диван движемся в пространстве. Сперва – вместе с поверхностью планеты вокруг ее оси. Потом вместе со всей планетой – вокруг Солнца. А вся солнечная система – вокруг центра галактики. И при этом, если не ошибаюсь, по крайней мере, я это четко ощущаю, мы отдаляемся от центра галактики! Плюс ко всему вместе с галактикой летим от цент­ра вселенной! А скорости, представляете, какие? Только вокруг зем­ной оси – сотни километров в час!

Одно утешает: у негров, мексиканцев и прочих, кто живет на эква­торе, скорость кручения вокруг земной оси еще выше – 1666,7 километ­ра в час! В итоге, когда хоть слегка задумаешься о том, как вселенная нами жонглирует, становится обидно. Крутишься, крутишься всю не­долгую жизнь, а благодарности никакой! Кто бы это оценил по досто­инству... Вот плюну на все, сяду себе и не буду крутиться.

Тогда же, на корабле, я понял, что детство закончилось. Понял во время шторма. Волна была баллов восемь-девять, и мы не могли спря­таться за островами – шли учения. Трое суток нас, как коз Сидоровых, трепало то килевой, то бортовой, то смешанной качками. Но больше все­го раздражало даже неизбежность. Нельзя было по-детски сказать: чур, я больше не играю! – и отбежать в сторону, на твердое и надежное. Так и с нашими кругалями в космосе. И рад бы передохнуть, да не судьба.

Я уже рассказывал как-то про знакомого, который во время депрес­сии ложился на диван лицом к стене и заявлял: меня укачивает на этой маленькой грязной планетке...

Вот какие ощущения я ощущаю, какие мысли мыслю, в момент за­сыпания. Чушь? Целиком с вами согласен! Хорошо думать о женщинах. А еще лучше ощущать их. Прижаться сироткой к теплым и благоухаю­щим, отогреться и телом, и душой. Они обязательно отвлекут от мрач­ного и ненужного. Потому что начнут похрапывать, пинаться коленка­ми, ворочаться. И вселенский ужас отступит в такой увлекательной и понятной борьбе за одеяло. Что ли завести себе женщину для таких це­лей? А для того, чтобы сильней пиналась, интим не стану предлагать.

Февраль, 2004

ОНА ЗАКОНЧИЛА ПИСАТЬ...

Она закончила писать и глянула на часы. Три ночи. Вышла на кухню, закурила, погасила свет и стала смотреть на спящий заснеженный город. Смотрела и думала, что никому эта ее работа не нужна, что город каким был, таким и останется, в нем по-прежнему будут воровать, избивать, убивать, убивать жестоко и бессмысленно, без страха перед законом, пе­ред людьми, перед совестью... Какая совесть! Нет никакой совести! Есть лишь наслаждение от насилия над слабым. От его страха, страданий, смер­ти... Зачем об этом рассказывать другим? Зачем пропускать через себя чужую боль? Каждый раз чужая боль становится твоей собственной, надолго выбивает из равновесия, и давят сны, мерзкие и кровавые, а голов­ная боль не снится, а наяву рвет мозг... И кому это надо? Убитых не вос­кресить, искалеченных не поднять на ноги, подонков не переделать...

Такими сомнениями поделилась одна из наших сотрудниц на оче­редной летучке.

Иногда я завидую тем, кто не сомневается. Что бы они ни делали, они считают себя всегда правыми. Ни бессонных ночей, ни боли в вис­ках и затылке, ни язвы, ни дистонии... Или таких не бывает?

В среду по НТВ прошел сюжет из поселка Пушной. Там отключили отопление и обещают отключить электричество. В поселке – зверохозяйство. Тот, кто ездит машиной в Мурманск, наверняка видел женщин и мужчин, торгующих прямо на дороге шкурками песца и чернобурки. Как-то мы остановились там и разговорились с пожилой женщиной. Шкурки, которые она продает, – ее зарплата. В хозяйстве, говорят, нет денег. В то же время директор помешался на конном спорте и купил нескольких породистых лошадей. Зачем – никто не знает. Лошадок директор любит. Людей не очень. Люди там жили впроголодь. Теперь еще и мерзнут, дети болеют...

И тут начинаются сомнения. Да, женщина выглядела искренней, но свидетельства одного человека не имеют юридической силы. Да, в по­селке нет нормального магазина, хлеб привозят три раза в неделю, но может, магазин там и не нужен? Можете считать меня циником, но есть еще законы элементарной экономики. И только в одном я не сомнева­юсь: в самый пик морозов, сколько бы ни должен был поселок энерге­тикам, можно придержать отключения. Экономическая выгода здесь невелика. Так неужели энергетики, точней, те, кто ими командует, мо­розят поселок ради выгоды политической? Скоро выборы губернатора. Удар ниже пояса?

И сразу задумываешься, как НТВ подало этот сюжет. В кадре были только жители Пушного. Ни директора зверохозяйства, ни руководи­телей «Колэнерго», ни кого-то из правительства области не спросили: какие долги, что решил арбитражный суд, когда подадут тепло?.. Та­кой профессиональный канал, как НТВ вдруг дает столь поверхност­ный сюжет. Что это? Заказ? Вполне может быть... Опять кто-то в столи­це ополчился на наши областные власти? Если так, то работа грубая и... гадкая. Потому что телевизионщиков не волновали проблемы людей, они деньги отрабатывали за сюжет. И, боюсь, не сомневались, не терза­ли себя «лишними» вопросами...

Но что ответить нашей сотруднице?

Не бери близко к сердцу? Категорически – нет! Суть настоящей журналистики – именно брать и именно к сердцу. Чтобы вложить в ваши сердца. И впервые за двадцать два года работы в газетах я произ­нес вслух слова: это наша миссия, наш крест.