Проснулся утром...

– Ну, в общем-то, – отвечаю, – да.

– Я из Апатитов...

Забавно, да? Впрочем, встреча сама по себе хоть и любопытная, но мало ли что в жизни бывает – где наши только ни бывают. А вот что прикажете делать с тем предощущением? Можете не верить, но я-то знаю, что оно было. Иногда такое бывает при встрече с женщиной. Ты не знаешь, ни кто она, ни даже как ее зовут, но тебя ни с того, ни с сего захлестывает: ОНА! Она, именно тебе предназначенная. И самое пора­зительное, такие уникальные случаи никогда не бывают односторон­ними. Ты видишь, что она смотрит тебе в глаза, и понимаешь, что чув­ствует то же, что и ты. Редчайшее и удивительнейшее явление. Поэт назвал его «предощущением любви». Что будет потом, не столь уж важ­но, главное, что еще долгое время после такой встречи и днем, и ночью ты думаешь о ней. С восторгом и тоской.

Вот и поговорил я о рыбалке. Но ведь я не участвую в конкурсе ры­бацких историй. А то обязательно рассказал бы вам пару роскошных случаев...

Июнь, 2002

РОСКОШНОЕ ПИСЬМО ПРИНЕСЛИ...

Роскошное письмо принесли нам сейчас почтальоны. Пустой, но заклеенный конверт, а на нем: «От кого – от Макса, откуда – Тамань. ДМБ». С обратной стороны прямо на конверте: «Целуйте, бабы, рель­сы, я еду домой».

Веселый парень этот Макс. А главное – решительный. Теперь вот держим своего фоторепортера на железной дороге, ждем девушек, ко­торые прибегут рельсы целовать. Интересно, много их Макса дожида­ется? Наверняка ведь ждут. Даже завидно немного стало...

Меня девушки не ждали. Когда призывался, была любовь, перепи­сывались год, наверное. А потом я зачем-то написал, чтобы она меня не ждала. Зачем, даже не знаю. Может, жалко ее стало – три года ждать не ахти какого чуда или изображать, что ждешь... А подарок я, согласи­тесь, сомнительный. А может, любовь такая была, несильная... Может, дураком был. Может, так надо было. По судьбе моей. Не знаю. Вот мам­ка с папкой меня ждали очень. И друзья. И я очень к ним торопился. Так торопился, что из Симферополя до Запорожья не стал поездом ехать (8-10 часов), а полетел самолетом. Все же три года ждал этого момента. Радости было!..

Мама уговорила меня приехать к ней на работу в форме. Я сначала заартачился, а потом сообразил, что мне-то нетрудно, а она будет счас­тлива показать меня сотрудникам. И я заявился к ней при полном пара­де – в форме № 3 (черные брюки, темно-синяя фланелька и бескозырка с рыжей гвардейской лентой), грудь колесом и в «орденах».

На гвардейском боевом корабле, который больше времени прово­дил в морях, чем у стенки в базе, считалось дурным тоном цеплять лиш­ние значки. Но те, которые мы носили, имели для нас значение. Во-пер­вых, самый главный наш знак (в военном билете он записан среди наград) «За дальний поход». Говорят, когда-то дальним походом считалась уже Турция, потом – выход в Средиземное море. Когда я служил, чтобы получить этот жетон, надо было выйти за Гибралтар. В Атлантический океан мы выходили. Таким же по важности был гвардейский знак. На Черноморском флоте было лишь три больших гвардейских корабля. Вы знаете, что гвардия – это отборные войска. Наш был самым гвардейс­ким среди отборных. И мы этим без лишней скромности гордились. Третий – знак мастерства. Я был очень неплохим радиотелеграфис­том и тоже не без гордости носил знак профи первого класса. И четвер­тый – красивый именной знак корабля «Красный Крым». Ну и комсо­мольский значок. Мы были молодыми и верили, что светлое будущее можно построить только под руководством мудрой коммунистической партии. Интересно, во что сейчас верят мальчишки?

Больше ничего мы не признавали, даже «Отличник боевой и поли­тической подготовки» считался у нас недостойной побрякушкой для пехоты.

Форма на мне сидела как влитая. Еще бы! Собственными руками я перешил ее специально к ДМБ. Практически ни одного машинного шва не осталось. И сам я стройный (без живота!) и жизнерадостный... Э-эх, время! Девчонки, девчонки, где вы раньше были?

Однако жизнь не стоит на месте. Теперь вот Макс возвращается. Надеюсь, вид у него будет бравый и презентабельный. И девчонки, если уж не рельсы, то щеки ему зацелуют. Кстати, кто встретит этого весело­го парня, передайте, что мы приглашаем его в редакцию. Пусть всем расскажет, как служилось.

Июнь, 2002

ПОБЕДИЛИ НЕМЦЫ...

Победили немцы... Какими бы радостными ни стали эти слова для современного европейца с прошедшего вторника, они были произнесе­ны гораздо раньше. «Победили немцы!» – для журналистов области это сакраментальная фраза...

Начало 80-х. Идет Праздник Севера. Мурманск с волнением встре­тил и обхаживает иностранных спортсменов из Норвегии, Финляндии, Польши, Германии и других. Это сейчас мы привыкли к иностранцам, как к родным, а тогда приезд каждого иноземного гостя был событием, пообщаться с ним было за счастье.

Областная газета на всю катушку и с полной ответственностью ос­вещает Праздник Севера. На час задержали выпуск свежего номера, для того чтобы дать оперативный репортаж с лыжного марафона. На со­ревнования отправили корреспондента, назовем его Сережа Петров. Петров знает пару иностранных языков, что в то время было редкос­тью. Он должен появиться в редакции в 19 часов и быстро написать ре­портаж. Его ждут редактор, ответственный секретарь, машинистка, кор­ректор, наборщица и верстальщица в типографии, печатники.

Надо сказать, что когда я первый раз увидел Петрова, то решил, что это, как минимум, главный редактор. Одевался он всегда солидно: кос­тюм-тройка, белоснежная рубашка, строгий галстук. И выглядел также солидно и несколько вальяжно. И вел себя подобающе. Пока дело не до­ходило до седьмой рюмки водки. После седьмой он становился проще.

В 19 часов Петров не появился. Мобильных телефонов тогда не было. И через час Петрова нет. Около девяти вечера, когда напряжение жду­щих достигает пика, звонит телефон. Милиционеры, которые работа­ют на Празднике Севера, уточняют, работает ли в газете некто Петров. При этом сообщают, что он отлично говорит по-норвежски, по-англий­ски, по-немецки и, кажется, по-китайски. Только по-русски ни хрена уже сказать не может...

Редактор объяснил милиции, что у Петрова очень ответственное редакционное задание, а потому везти его нужно только в редакцию и никуда больше. Через полчаса Петрова доставляют на рабочее место.

Редактор, ответственный секретарь, машинистка и корректор приво­дят Петрова в чувства: холодная вода на голову, кофе и разные слова. Пет­ров проникается, бьет себя в грудь и просит 37 минут для написания репор­тажа. После чего закрывается в кабинете. Все нервно ждут. В то время даже получасовая задержка газеты считалась катастрофой. Тем более – газеты областного комитета Коммунистической партии Советского Союза!

Через 37 минут Петров бодро заходит в кабинет редактора и реши­тельно кладет перед ним лист бумаги с репортажем с лыжного марафо­на на Празднике Севера. Репортаж состоит ровно из двух слов: «Побе­дили немцы!»

Точно такие же слова, да еще со вздохом облегчения, мы все в на­шей редакции произнесли во вторник. Почему мы болели за немцев, а не за корейцев? Потому что за корейцев болел весь судейский корпус. Очень сложно выиграть у команды, голы в ворота которой не засчиты­вают. Немцы все же выиграли. А с Кореи хватит и того, что мы, в редак­ции, специально к чемпионату, чтобы не убегать с работы, купили те­левизор «Самсунг». Пусть радуются.

Не могу болеть и за бразильцев. Просто не могу. Мужик, слегка по­лучивший мячом под зад, падает, хватается за голову, катается по тра­ве, корчась в судорогах, и требует уже подводить детей – прощаться... А сквозь пальцы поглядывает на судью: свистнет или нет? Воля ваша, но что-то мешает мне всерьез относиться к такому мужчине. Может, потому, что мне вообще больше нравятся женщины?.. Впрочем, о жен­щинах – это уже другая история.

Июль, 2002

ПРОСНУЛСЯ УТРОМ И, КАК ВСЕГДА...

Проснулся утром и, как всегда... Почему-то многие мои подвалы начинаются с фразы «проснулся утром»? Может, к доктору пора? Поче­му я лишь с утра ярко ощущаю мир и могу что-то сообразить? Но не это важно сейчас.

Проснулся, глотнул соку, справился о маменькином здоровье (она гостит у меня), поставил кофе... Все как обычно. Пока не подошел к зер­калу. Чтобы красоту несказанную навести. Зеркало у меня знатное. Это даже племяшка моя заметила: оно, говорит, стройнит. Хотя при ее ве­совой категории в 48 килограммов попробуй отразиться толстой. Но я сразу понял, о чем речь. Вот в некоторых магазинах ничего не покупаю: там кривые зеркала. Талия в них напрочь исчезает. А в моем – все по-честному. В моем я – стройный и красивый, как Майя Плисецкая. Но опять же не это сейчас важно.

Подошел я глянуть на себя и застыл... Потер, как советуют в книж­ках, глаза. Не помогло. В зеркале – моя прихожая, я сам. Только... со спины...

Спина и все остальное в норме – шорты зеленые, еще на Кубе поку­пал, «Поло клаб» называются, футболка желтая, старенькая, домашняя, затылок – подстричься бы пора, две, как и всегда, макушки... Мне еще с детства двух жен пророчили. Обманули. Ни одной не осталось... Но лица-то не видно! Ё-моё! Ну, зачем мне спина и затылок? Я в глаза сам себе хочу посмотреть, а никак.

Кручу голову влево, отражение тоже влево. Вправо – оно туда же. Обычно ведь наоборот, а тут вместе со мной. Крутанул головой, аж шея хрустнула, на какой-то миг увидел профиль свой греческий... Но в гла­за не смог заглянуть. Беда...

Огорчился я. Но в отчаяние не впадаю. Думаю, сейчас кофе попью, покурю, проснусь окончательно, и все будет на своих местах. Сделал по плану. Опять подхожу к зеркалу, но уже осторожно, сбоку. Загляды­ваю... Вид сзади. Мало того, в зеркале все стало мрачным, серым, пас­мурным и дождливым. На заднем плане тени какие-то мутные прокидаются, типы какие-то подозрительные, женщины без лиц и фигур... Ни лица, ни фигуры, ни каблуков с помадой, но я твердо знаю: женщи­ны. И все они там беззвучно бродят по своим делам, на меня никакого внимания не обращают, делают вид, что не нужен я им. А может, и впрямь не нужен? И я к ним там – в зеркале – лицом стою, а к самому себе – задом. То есть даже мое отражение меня не замечает, мною, род­ным, не интересуется. Стал я ему сигналы подавать: подмигивать, руч­кой помахивать, даже посвистел. Дескать, эй, парень, я тут, повернись ко мне передом... Не хочет. Нахохлился, молчит и не замечает. Обидел­ся? Независимость объявил? Но так же не бывает! Не должно быть, по крайней мере. Не хочу, чтобы так было...

Пошел на работу небрит, нестрижен, нечесан. И весь день ломаю голову, как бы помириться. Фантазия дальше того, чтобы вечером по­ставить перед зеркалом пивка с рыбкой, не идет. А ведь так хотелось начать новую жизнь – светлую и праведную. И ведь уже объявил о ее начале накануне вечером. И вот вам – себя потерял.

Июль, 2002

ОШИБОЧКА ВЫШЛА

I

Стоял на балконе, любовался закатом. Красиво. Слева зеркалит Имандра, справа – холмистые леса, а еще правей – горы. Солнце, насвистывая что-то незатейливое, подбирается к горам и разлива­ется по небу кипящим золотом. Не знаю, больно ли смотреть на кипящее золото. На сталь – точно. А на золото... Ну, во всяком случае – трепетно, я думаю. А там, где закат заливает облака, зо­лото становится жемчужным, перламутр желто-красных оттенков.

Красиво до чего же... Даже на собственной душе красивей становит­ся. И тут балкон дрогнул слегка.

Пока соображаю, показалось или на самом деле, на северо-западе, на горизонте, появляется черная полоска. Странно – тучи, что ли? Полоска растет вширь, в высоту. Это уже черная туча, правда, еще далекая, но как-то быстро она прет! Сказать, как на дрожжах, – ни­чего не сказать. Всего за несколько секунд она расползается почти по всему горизонту. И вот уже можно догадаться, что она накрыла район Экостровского. А в небе добралась до низких тучек, закрыла их, и вот низкое солнце становится багровым и тает, тает за черным маревом... В воздухе – тревога, отчаяние. Все замерло. Даже свето­фор на переходе не мигает. Стою истуканом, и глаз не могу оторвать. Что это? Атомная война? Конец света?

И вдруг моментально в памяти: астероид! Я же читал про асте­роид, который проходит рядом с Землей. Не может быть! Это толь­ко в дурацких американских фильмах... Вот такой он и есть – конец всему?! А ты что, хотел фанфары и цветы, прощальные объятия? А самое страшное – нет страха. Может, потому что не один уходишь, а все – сразу и вместе. И все, и всё и без следа. Даже матерных слов нет. Лишь мелькает нелепое: ну хоть поужинать успел, под пару рюмок водочки, да хорошо, что посуду мыть не стал – совсем обидно было бы. Эх, надо было водку допить... А туча – вот она. И не туча, а стена пыли, камней, деревьев, дома рассыпаются, как спичечные... Эх, мать!..

Темнота.

Ну хоть темноту вижу. И грязи нет. Не липкий. Обмыли, что ли... А кто? Никого же не осталось.

Темнота.

Не люблю темноту. Даже спать не могу в абсолютно темной ком­нате. Глаза повылазили?..

Голос.

Бурчит чего-то. Недовольный...

Свет!

Мягкий белый.

Дядька сидит за столом. Стол стоит посреди поля заснеженно­го. Не холодно. Дядька равнодушно спрашивает фамилию, длину рук, цвет живота, просит надуть щеки... При этом он все тщательно записывает. Пальцем прямо на столешнице. Кручу головой, ищу оче­редь, надеюсь знакомых встретить. Никого. Пустое стерильное поле до горизонта. Я один. Пытаюсь, не заискивая, выяснить, как они так умудрились, что земляков моих не видно, – очередь должна быть.

– Каких земляков? – уточняет дядька и почесывает под мыш­кой.

– Ну, вот Миша, например. Танюшка...

– Ты про этих? – И он вынимает из-под стола фотографии, ко­торые висели у меня дома. Не дожидаясь ответа, дядька сообщает, что они дома: Миша собирает семью в отпуск, а Танюшка дочь купает...

– Так ведь катастрофа была! Астероид! – Я вскакиваю и от него­дования задыхаюсь. – Конец света ведь был!..

– Ну, братец, ты – это еще не весь свет.

– Так я же это... своими глазами видел...

– Ты как маленький, честное слово! – Дядька досадно кривит щеку. – А сильно умным себя считал. Конец света – дело индивидуальное. Кому конец, кому начало, кому свет, кому тьма...

И вдруг без перехода спросил:

– Рыбой будешь?..

II

Я ждал, что проснусь. Не получалось. Все та же заснеженная рав­нина до горизонта... А интересно, бедуины, когда под астероид попа­дают, в пустыню переносятся? Мне, может, снег и при жизни надоел, так и тут он же. Или они свою расположенность так показывают: дескать, все для вас, гости дорогие, по вашим вкусам и вашим при­вычкам... Однако дядька напомнил о себе:

– Так рыбой будешь?

– Какой?

– Какая разница... Касаткой...

– Касатка – не рыба! Млекопитающее. – И тут же я спохва­тился: – Но вообще-то я спорить не люблю...

– Значит, будешь.

– Нет!

– Почему?

– Они котиков едят.

– А ты котиков любишь?

– В том-то и дело, что люблю. Но не есть...

Стали мы перебирать подводный мир. Быть селедкой, треской и ставридой я отказался. Слишком уж лишены они индивидуальности – дуры дурами стадные. Косячные, то есть. Палтусом – кате­горически против. Он жирный, а мне и в этой жизни хватило такой беды. Ершом морским – наотрез. Поймают, засушат, и буду я ле­жать в каком-нибудь ларьке и пахнуть, как покойник или перепрелые портянки. Ужас! Бельдюгой? Увольте! Сами поняли, да? А вот китом, сказали, не заслужил. Что надо сделать, чтобы стать большим и могучим гренландским китом, не сообщили. Я подозреваю, что эту ипостась они исключительно для малой народности эскимосов при­держивают. И тут меня осенило:

– А можно – простой женщиной?..

Дядька даже голову поднял и перестал бубнить под нос:

– Оно тебе надо?

– Ну... Интересно.

Чувствовалось, что я ему поднадоел уже. Он опять почесал под мышкой и полез под стол. Чем-то он там шуршал – то ли бумаги перелистывал, то ли бутерброды разворачивал и ел. Наконец вылез, кряхтя:

– Вот. Есть одно местечко. Женщина. Только учти – простых женщин не бывает. Когда вырастешь, будешь пирожками торго­вать и...

– Нет!

– Почему?

– Я врать не смогу! Они же должны всегда говорить: пирожки свежие, сегодняшние! И в глаза покупателю смотреть. А пирожки эти еще их бабки жарили, до войны...

– Неужели врут?! Что же ты их не уличал?

– Им жить надо. Иначе ничего не продадут. Да и мало ли кто врет, что ж – каждого уличать? И потом, они ведь, может, свято верят в то, что нам с вами враньем кажется. Сами говорили – дело индивидуальное...

– Да ты философ, батенька! Или психолог?

– Какая разница, – потупился я и ковырнул ножкой.

Он наклонился ко мне и, воровато глянув по сторонам, спросил:

– Манекенщицей будешь?

Я тоже оглянулся и перешел на шепот:

– Какой?

– Самой настоящей. Французской.

– А итальянской можно? Ой!.. А если приставать начнут? Я ж красивый буду!

– А коленом в пах?

– Можно.

– А на каблуках сможешь?

– А то! От бедра!

– Записываем?

– Нет! Подумать можно?..

III

Все то же поле, все тот же дядька, все то же смятение в моей душе. Две недели мы морочим друг другу головы: он пытается меня куда-то пристроить, а я (сам себя не узнаю) не могу принять ни од­ного предложения. С одной стороны – спешить отсюда, вроде, неку­да, что там еще меня ждет. С другой – слишком уж тут монотонно. Лицо мое заросло щетиной, да, собственно, и не щетина это уже, а бороденка жиденькая, а вот дядька как был гладко выбрит, так ниче­го ему и не делается. На языке моем вертятся вопросы про этот мир, или что тут у них такое. И еще я хочу понять – зачем эта процеду­ра. Если гибель моя была неизбежной, то и чикаться не стоит – на­значили дальше, и все. Если у меня здесь выбор есть, то почему мне не дали выбрать там – погибать или нет. А я бы и не торопился. Мне и там хорошо было...

– А чего тебе там было хорошо? – вдруг заговорил дядька.

– Да все было хорошо! – и такая злость на меня накатила. – Зачем влезли, если сами не знаете, чего хотите?

– Чего хорошо-то было? В танке гореть хорошо было?! – вдруг заорал дядька.

– В каком танке, псих ты ненормальный?!

– В вашем драном Т-90! Ненавижу ваши танки и бомбы! Идио­ты!..

Дядька даже привстал за своим столом. Потом наклонился, дос­тал телевизор и включил его. На экране появилось скорбное лицо Фила Донахью. На чистом русском Фил стал рассказывать про какого-то Отто Дылермана, который со своим сыном на русском танке прикры­вал ударную турецкую пехоту в Шервудском лесу. При этом на экра­не крупным планом: я (!) застегнул танковый шлем, помахал в объек­тив рукой, и танк рванулся с места.

– Отзывчивые русские танкисты сами предложили помощь пе­хотинцам. Пять километров дороги ударная группа преодолевала двадцать восемь часов! Отто Дылерман с сыном подавили все огне­вые точки гренландских сепаратистов, однако блуждающая проти­вотанковая ракета угодила прямо в левое крыло их машины... Веч­ная память героям! – седая голова диктора скорбно поникла...

А я сидел, как парализованный: челюсть висит, во рту пересохло, глаза вытаращены.

– Я что – в психушку попал?

– Ты это брось! – обиженно откинулся на стуле мой чичероне...

– Какая турецкая пехота? Какое левое крыло?! Я не был маном, тем более в танке!

– А кем ты был?

– Журналистом! На берегу озера красивого! На Севере!

– Да брось ты. Вот тут записано, – он достал из кармана затерханную бумажку, – Отто, православный буддист, гражданин Африкан­ского советского союза. У вас там директором Диего Марадона, – и тут дядька потерял свою уверенность. Что-то он сообразил...

– Вы все напутали! – я так устал, что сопротивлялся из после­дних сил.

– Ты думаешь? – он внимательно стал смотреть на меня. Я понял: дядька читает мое сознание.

– Да... Ошибочка вышла... Ну, не взыщи. Не оттуда мы тебя изъя­ли. Не с того макета, – он досадливо цыкнул зубом. – Ладно, пока. Увидимся еще, – и попробовал улыбнуться.

– А пошли вы!..

Странно, кого я посылал? Стою на балконе. Смотрю на озеро и терпеливо жду, когда же она придет. И вот – звонок в дверь. Бегу открывать. Черт, посуду не помыл, некрасиво...

Боже, она светится мягким теплым светом и для меня. Если бы я мог кому сказать, как она прекрасна! Тянусь поцеловать ее, но она отклоняется:

– Всего полгода не виделись, а ты зарос, как гиббон. Марш брить­ся! – и глаза ее лучатся теплом.

Август, 2002

ЕМУ СОРОК ЛЕТ...

Ему сорок лет, а его Ленькой зовут. Он тихий и неприметный, не­большого росточка, но жилистый. И молчит. Даже когда выпьет, гово­рит мало. И заикается слегка. Зато когда надо не говорить, а делать, Ленька незаменим. На все руки мастер – столяр, сантехник, электрик, автомеханик. И о чем бы его ни попросили, днем или ночью, никогда не откажет – хоть квартиру отремонтировать, хоть в соседний город отвезти на машине, даже денег даст, если у него, конечно, деньги есть. Мужик, словом. А тут как-то выпили мы хорошо, слово за слово, и рас­сказал Ленька историю.

Было ему двенадцать лет. Жил он тогда в Поволжье, в деревне. Со­брался как-то зимой к старшему брату в районный центр. В выходной день сел в автобус и поехал. В автобусе Ленька дремал и представлял, как к брату заявится. Брат у него на заводе работает. Вот сидит он в суб­боту дома, чай пьет у окошка и вдруг видит – Ленька по улице идет. Пальто нараспашку, да еще улыбается и рукой машет. Брат глаза выта­ращит: ты что – один приехал? Ну, ты даешь! Совсем большим стал!.. А Ленька передачку от мамки достанет из сетки-авоськи – сало, колба­су домашнюю, варенье. Сладко мечталось.

Только автобус и полдороги не проехал. В соседней деревне сломал­ся. От Ленькиной деревни до этой шестьдесят километров, а до рай­центра – еще сто. Пассажиров было немного, они кто куда разбрелись. А Ленька один остался. Обидно, хоть плачь. И знакомых здесь никого. И автобусов больше не будет. Пошел Ленька обратно. Дошел до околи­цы. Земля до горизонта ровная и белая, и дорога в снегу накатана. И ничего больше. Солнышко светит, ветра нет, да все равно морозно – снег под валенками скрипит. Подумал Ленька, подумал, утер нос рука­вом и пошел к крайнему дому.

Там женщина была, хозяйка. Он рассказал ей, что к чему, и попро­сился переночевать, автобуса дождаться. Не хотела тетка впускать его, но впустила. Ленька сказал, что отдаст два рубля, и достал из кармана трешку. Тетка трешку взяла, а рубль сдачи пообещала вернуть, когда муж вечером придет. Леньке рубля хватило бы до брата или домой до­ехать. Она даже накормила его холодной картошкой и молоком напои­ла. А вечером пришел хозяин. Здоровенный пьяный дядька. Он стал кри­чать и матерно ругаться на жену: зачем чужого в дом пустила? А Леньке кричал, чтобы он убирался. Потом дядька сграбастал пацана за шиво­рот и выбросил из дома. Пальто с шапкой выбросил следом. А валенки Ленька и не снимал – холодно в доме было.

И вот тут Ленька уже не плакал. Оделся и пошел домой. Он плохо помнит, как шел. Знал главное – не садиться в снег. Они в школе рас­сказ учили, как мальчик сел в снег отдохнуть и увидел маму, а та его обняла, согрела. Только не мама то была, а сон. Последний в его жизни.

Замерз мальчик. Только теперь Ленька понял, какая страшная была ис­тория. Не стоять, не сидеть, идти и идти. Дорогу видно – луна светит, звезды, снег светлый. Есть хочется, да сетка с гостинцами в доме оста­лась. Идти и идти...

На краю его деревни стоит ферма, а при ней кочегарка. Утром ис­топник выходит на улицу по делу и видит недалеко что-то черное в сне­гу. Подошел, а это сынок младший Полунинский – Ленька. Скукожил­ся весь, языком не ворочает, но живой. Истопник его в охапку и в кочегарку. Раздел, растирать стал и отогрел Леньку.

До сих пор Леньке не верят, что он ребенком шестьдесят километ­ров прошел по зимней степи и жив остался.

– А тех ты больше не встречал?

Ленька понимает, о ком речь, и заикается больше обычного:

– Н-н-не в-встр-речал. Н-н-нет. Но мы с д-другом ездили туда, как лето наступило.

– Зачем?!

– Н-ночью. Мотоцикл далеко в степи ост-тавили. Подкрались с банкой б-бензина. И спалили дом...

Ленька смотрит мне в глаза. Одобрения или осуждения ищет? Хотя он, если уж говорит, то всегда в глаза смотрит.

Август, 2002

БРОСИЛ ПИТЬ. ЧАС НЕ ПЬЮ...

Бросил пить. Час не пью, два не пью... Так говорит один приятель. И при этом ему смешно. Имя называть не стану, потому что он именно так пить и бросает. Зато когда начинает, то пьет уж день, два, а то и дольше.

Позвонила женщина (я так и не сообразил, кто она) и поделилась своими наблюдениями:

– Дылёв, ты начал конкретно запивать! Я читаю твои подвалы, так вот мне кажется, что ты в последнее время пьешь беспробудно...

Странно. Именно сейчас, когда я почти и не пью, я стал напоми­нать кому-то алкаша. Впрочем, все алкаши уверены, что они почти не пьют. Двадцать лет назад у меня была беда. Личная. Ну, выпивал вроде бы иногда. А через год-два жена сказала, что я в течение нескольких месяцев каждый день был «на кочерге», и она уже стала бояться: я спи­ваюсь. А я ведь ничего вообще не заметил. Пронесло...

Увы, или – ура, но свою бочку я, видимо, опустошил. Жалкие кап­ли на донышке остались. Было время, когда я мог на спор выпить бу­тылку водки из горлышка и после этого всю ночь продолжал веселить­ся. Было время, когда я мог с друзьями с утра до позднего вечера пить пиво. Так мы проводили выходные дни. Ехали в центральный парк куль­туры и отдыха, где в пивбаре почти всегда было свежее разливное пиво (как непонятно звучит сегодня – пиво завезли!), привозили с собой рыбку вяленую и допоздна валялись на травке на берегу пруда, пили пиво и общались. Лебеди на пруду только недоуменно шеи вытягива­ли – как это в людей столько влезает? Всякое бывало. Я не буду расска­зывать все случаи – стыдно.

А потом... Может, само прошло, может... Вот смотрите. Сначала бабахнула Вселенная. Потом осколки и пыль сбились в одну плотную кучу, и загорелось Солнце. А из лишних деталей получились планеты. Потом появилась вода, в воде завелась протоплазма. Из нее сложились инфузории и рыбы. Одолеваемые любопытством, рыбы вылезли на бе­рег и стали жабами и динозаврами. Некоторые динозавры научились летать, другие вымерли. Первые дошли до нас в виде птиц, вторые – в виде тоскливых окаменелостей. Верблюды понесли свои горбы. Гольфстрим разгорячился и растопил ледники. Обезьяны однажды облени­лись и встали на задние ноги, чтобы не лазать по деревьям. Гомо сапиенс сжил со свету неандертальца. Египтяне всю свою жизнь в несколько тысяч лет положили на строительство пирамид. Александр Македонс­кий привел своих военных под эти пирамиды, не впечатлился и пошел дальше, в Индию. Римляне, чтобы полюбить Клеопатру, сколотили все известные страны в империю. Потом викинги уплыли в Америку, япон­цы придумали хокку, харакири и «Мицубиси Паджеро», итальянцы при­думали макароны, ирландцы – риверданс, французы просветили весь мир на предмет свободы, равенства и братства. Попов с Маркони при­думали радио, а китайцы – порох. Этим порохом убили миллионы и миллионы людей. И наконец – пришел я. Или – ты. Наш путь в этот мир был долгим. Через муки всех, кто был раньше – от мертвой мате­рии до наших матерей. И ради чего? Чтобы пить до беспамятства вод­ку? Или – выкручивать лампочки в подъездах? Или – лгать и подличать и презирать тех, кого ты перелгал и переподличал?

Как-то уже не хочется. Если вообще когда-то хотелось. Может, не­ловко? Перед теми, кто был до нас...

Экий я глубокомысленный. Глубже некуда. Хотя вчера стакан вина выпил. Знаю я место, где отличное французское вино продается по цене молдавского. Но вам не скажу. А то вы подумаете, что это скры­тая реклама.

Август, 2002

ЛЕТО В ДЕРЕВНЕ. НОЧКА ВЫДАЛОСЬ...

Лето в деревне. Ночка выдалось сухим и жарким. И когда жара была готова обернуться убийственной засухой, местные бабки собрались и стали лить воду на могилу удавленника. Самоубийцы, то есть. На сле­дующий день в Ночке пошел дождь...

Эту историю из жизни деревни Ночка рыжая Лена рассказывала мне в такси по дороге за город. Водитель, когда услышал, что колдов­ство сработало, повернулся и уточнил: только бабки могут лить воду на могилу удавленника? Рыжая Лена сказала, что не уверена, просто в Ночке живут теперь старики. Водитель такси пробормотал: надо бы попробовать.

– Зачем? – в один голос спросили мы.

– В хорошую погоду клиентов мало.

Это было в субботу. День был солнечным и теплым. А в воскресенье город накрыли тучи и пошел дождь, пришлось вызывать такси...

Я в общем-то случайно оказался в той компании. Сначала думал отметиться и тихонько исчезнуть, но задержался. Люди собрались интересные, и они рассказывали интересные истории. Та же рыжая Лена – великолепная рассказчица.

– Стоим в магазине перед витриной с колбасами. Я спрашиваю мужа, что такое пастурма? Пока он думает, вмешивается дяденька ря­дом. Вы его знаете (Лена называет имя и фамилию – действительно, знаем). Он назидательно сообщает мне, что пастурма – это мясо. И велит продавщице взвесить триста граммов пастурмы. Та взвешивает, заворачивает, называет цену. Дяденька отвечает: нет, пожалуй, не надо пастурмы, возьму-ка я лучше масла сливочного...

Я ехал домой и ругал себя за то, что в последнее время мало бываю среди людей. Живу анахоретом, а ведь люди по-прежнему – самое интересное, что есть в этом мире.

Не знаю, читает ли молодежь сегодня Евтушенко. Как-то его в пос­ледние годы затюкали, чуть ли не анафеме предали современные кри­тики и публицисты за его «благополучие» и «генеральство». Но, во-пер­вых, всякое благополучие относительно, а во-вторых, творчество художника и образ его жизни – совершенно разные явления. Почему Мастер должен быть голодным и оборванным? Для меня Евтушенко – важная часть моей молодости.

Людей неинтересных в мире нет.

Их судьбы – как истории планет.

У каждой все особое, свое,

И нет планет, похожих на нее...

Надо чаще бывать на людях. За последний месяц пересмотрел кучу кинофильмов, несколько было очень сильных, а в голове каша, почти ничего яркого. А вот пообщался с людьми и столько впечатлений. До этого был в гостях в начале лета и узнал историю про тихоню Леньку, который прошел 60 километров по зимней степи и не замерз. Эту по­трясающую историю я рассказывал недавно.

Может, я вампир? Может, мне нужна энергия людей, чтобы жить, в смысле – функционировать? А почему же я, когда готовлю канелоне или рыбную похлебку, кладу туда много чеснока? Вампиры чеснок на дух не переносят.

Вот и пришла пора разобраться с самим собой. А вы это сделали? Любопытно, можно ли разобраться с самим собой? Поделились бы, а?

Сентябрь, 2002

КАК МЫ УЗНАЁМ ДРУГ ДРУГА...

Как мы узнаём друг друга? Нет, не в понедельник после хорошей трехсуточной вечеринки, когда глаза не видят ни вокруг, ни внутри, а при первой встрече. Когда идешь по улице, а навстречу тебе – Она. Пусть даже с коляской. И видишь впервые и совершенно случайно, но – дикое желание остановить ее и мгновенье, заговорить. И, как дурак, давишь в себе это желание...

Хотел еще добавить: или он навстречу с сумкой через плечо – то есть сделать вид, что говорю не только от мужского полу, но вообще за всех. Однако передумал. Не могу я рассуждать от женского лица. А тем более ощущать за него. Врать сегодня не хочется. Даже за других мужи­ков расписываться не стану.

Пройдешь мимо... Лишь обернешься, открыв рот. А потом долго пилишь себя: ведь это была Она, зачем же ты не заговорил с ней, где-то ты такой умный – пробы ставить негде, так почему же ты упустил свою судьбу?.. И только внутренний голос давит обратно к земле ехиднень­ко: ага, ага, очередная судьба... Слышь, внутренний голос, пошел ты!.. Каждый мой день – моя судьба, каждый мой миг. И – каждая лю­бовь, ослепительная и огромная, как заснеженные горы. Неважно, как долго ты любовался ослепительными горами и дико хотел взлететь над ними, раскинув крылья, – миг или всю жизнь, время не умаляет их красоты и величия.

Странная ассоциация – любовь и зима... А она говорит: надо, что­бы жарко, чтобы не меньше тридцати, а лучше сорок по Цельсию, – только там можно жить и любить, и танцевать томно и бесконечно про коразон эспинадо и про эса ноче – про испанское сердце и ту самую ночь. А ты не можешь предложить ей ничего, кроме номера своего те­лефона, и потому идешь, идешь дальше, и вдруг...

Когда Женщина не отводит взгляда, это меня смущает. Это озада­чивает и ввергает в недоумение. Я начинаю дергаться, как таракан на веревке. Глаз не отвожу, но дергаюсь и стараюсь бочком, бочком – об­ратно под шкаф, на волю... Ну не глупец ли! А вдруг это твоя судьба? Да, третья за день. Ну и что? Сколько дано нам судеб на один длинный день? А сколько – на одну короткую жизнь? Кто знает? Намного позже, в который раз поражаюсь своей тупости. Потому что понимаю, Она говорила: сядь рядом, заговори со мной и ты узнаешь, какая я теплая, умная, веселая, ты увидишь, какая я красивая и неповторимая...

Задним умом я богат. Если бы наличие заднего ума приносило мне прибыли, а с них брали налоги, в городе никогда не выключали бы ото­пление...

Одних людей совсем никак не ощущаешь... Другие раздражают лишь своим присутствием за спиной. А третьих – не так оно редко и быва­ет... С ними сразу понимаешь: это твой человек. Близкий тебе, очень близкий, можешь доверять ему. И это уже не только о Женщинах. Му­жики, которым доверяешь, – тоже здорово. Но главное – как это по­лучается?

Сентябрь, 2002

ЕСЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО КОКЕТСТВО...

Если вы думаете, что кокетство свойственно только прекрасному полу, ошибаетесь. Просто у мужчин и у женщин это по-разному полу­чается.

У женщин кокетство заложено от рождения. Когда моей племянни­це было два годика, она во мне души не чаяла. Я приходил с работы, Алена уже ждала под дверью, чтобы сделать заявление: дядя – кака! И с хохотом пыталась убежать. Я включался в игру, догонял ее, брал за ухо и сурово переспрашивал: кто дядя? Она шла на попятный и отвеча­ла: дядя – цаца. Но как только я отпускал ее, отбегала на пару шагов и тут же опять: кака! Игра была детской, но играла в нее Аленка очень по-женски. И тогда я понял, что кокетство у женщин заложено на генети­ческом уровне. Не ахти, какое открытие, но мне было 18 лет.

Есть люди, которые не одобряют подобного поведения. А мне нра­вится. И именно женское. Когда все получается легко и изящно, как у маленького ребенка.

Мой друг (это тоже было давно и не здесь), плакался:

– У меня нет никаких шансов! Она мне говорит, что пока одна, тоже вроде бы в меня влюблена, а как увидит меня, так лучше бы глаза ее не смотрели...

Между нами, будь я женщиной, я бы тоже его видеть не захотел – урод первостатейный. Однако, согласитесь, налицо – ее взаимность. Она, говорю, кокетничает с тобой таким образом, чтобы ты в ее присут­ствии старался быть выше, стройней, умней, наконец, чтобы соответ­ствовал тому, каким она тебя придумала. Приятель мне так и не пове­рил. Окончательно впал в отчаяние, и любовь пропала.

Вы же знаете, мужики любят язык простой и понятный. Как коман­да сержанта на строевом плацу: равняйсь! смирна-а! в койку! А экивока­ми нас можно и не пронять.

– Я тут в тренажерный зал стала ходить, попробуй, какие у меня теперь бицепсы, – и женщина сгибает в локте оголенную изящную ручку...

И я послушно прикасаюсь и получаю удар током, и вижу чертиков в ее глазах и все понимаю, и делаю все, как надо...

Но ведь чаще с нами приходится идти напролом, как в том анекдо­те: «Кум, я тебя боюсь, ты сейчас приставать начнешь! – А ты разве откажешь?! – Вот гад, уже и выпросил!»

Но зато когда мужики начинают кокетничать, это уже – симфо­ния, это Кармен-сюита! Самый простой и типичный мужской ход – обещать золотые горы. Колечко, шубу, Париж, море, просто денег, кол­басы, наконец. Притом обе стороны отлично знают: дай Бог, хоть шо­коладку. А если и гвоздичку красненькую, считай, что в Париже побы­вала. Но обеим сторонам такая прелюдия нравится. Это, наверное, как предварительные ласки – обязательно, но тем не менее приятно. А что делать, если мы такие великодушные. Женщина, говорят, ушами лю­бит, вот и пусть слушает, да?

Такой прием – это основной тип мужского кокетства и лучше от него не отступать. Я тут как-то попробовал. До сих пор стыдно. Изуми­тельная женщина, никогда раньше не встречал, практически на ходу, на улице, вдруг заявляет мне:

– Боже, я, наконец, тебя встретила!

Я обалдел. Сначала – паралич, а потом меня понесло кокетничать. Я всего лишь хотел задержать ее, остановить мгновение, а я тем време­нем собрался бы с мыслями и сказал, что я тоже так ждал ее... Но, по­скольку в генах моих такой тип поведения не заложен, скокетничал я сурово по-матросски. Я открыл рот и промычал:

– Н-не понял!

Ее взгляд остыл моментально:

– Извини, я ошиблась.

Однако не будем заканчивать на такой печальной ноте. Вот свежая история, подслушанная на днях нашим сотрудником.

Два мужика на ходу пьют пиво с утра пораньше. Перед ними идет стройная, хорошо одетая молодая женщина. Один из мужчинок:

– Смотри, девка какая! Класс! – и тихо добавляет с завистью: – И ведь кто-то же спит с ней...

Женщина оборачивается и бросает:

– Да такой же «синяк», как и ты...

Сентябрь, 2002

Фантасмагория

Пора. Ничто не держит больше. И зацепиться не за что. Ровно и скользко. Пора. Он легко поднялся, подошел к краю и...

Черт побери, еще недавно казалось, что отлетал. Что нет ни сил, ни нужды, ни желания. Что крылья обтерхались и годятся лишь смахивать гадко свисающую с потолка паутину. Он уже приготовил­ся только вспоминать. И щуриться сладко при этом. И морщиться от «больше никогда». И иронично улыбаться, когда, увы, другие, увы, летают...

Да разве в наше время так летали! Да мы в свое время!..

Которое ушло. Ушло, и ладно. Печально. Но ведь как было полётано...

Главное – было. И от души было! И в этом «было» уже есть горь­кое смирение и утешение покоем. Очень слабое. Вот и всё. И будем созерцать. И непременно – мудро созерцать. Тихо и ровно...

И – на тебе! Откуда что взялось? Откуда силы? А главное – желание! Что ли реквием уже включили? Но под него тоже славно летается. От винта!

На самом краю он крепко зажмурился. Может, крикнуть «Банзай»? А, и так сойдет... Но, видимо, все же крикнул. Или кричат не «види­мо», а – «слышимо»? Во всяком случае, когда он толкнулся ногами и на миг завис над бездной и непонятностью, распластанный, нелепый, готовый камнем рухнуть вниз, его заметили и повернули головы. И глаза вытаращили: кто? он? не может быть!

А ему уже всё-рав-но. Полет! Откуда он взял, что больше не мо­жет? Что больше не хочет... Город ушел вниз, стал мелким, игрушеч­ным и растворился в мутных облаках. А потом облака исчезли. Сверху и сбоку показалась ясная черная дыра, и она все росла и росла, стала громадной, и он понял, что это – космос, и не испугался, как раньше, холодной, на первый взгляд, пустоты. Там не пусто. Там звезды и сол­нечный ветер. И солнечный ветер можно оседлать и парить на его вихрях, изящно и плавно огибая звезды. Дух захватило от радости, слезы щекочут, эх, кр-расотища!..

Далеко улетел то? Оглянулся назад и обомлел – за ним такая толпа...

Сначала прыгнули, кто был поближе. За компанию. Потом – те, кто был за теми, кто был поближе. Следом – сиганула в полет со­седняя улица. Милиция сказала: непорядок граждане, – и тоже взмы­ла с обрыва. Потом, грузно повернувшись, – пожарные в тяжелых костюмах и касках. Продавцы пива и мороженого прикинули: а вдруг там жарко? – и туда же. Дворники... А что, дворники еще как лета­ют! И физики, и, само собой, лирики, и танкисты, и грузчики, и киров­чане, и китайцы с парагвайцами. Рожденные в Зимбабве особенно любят летать, а также – члены профессиональных союзов и обще­ства защиты животных. Дети революций, отцы демократий, горо­да-побратимы, национальные диаспоры... Все любят, в смысле, все летают, ну, то есть – любят. Пока есть силы. Католическим свя­щенникам нельзя, но они все равно втихаря это делают по-своему, неуклюже и с оглядкой, но пытаются. Я слышал, даже бухгалтеры умеют это делать, но, чего не видел, за то не ручаюсь. А впрочем, что ж они... Почему бы и им не летать – с счастьем взахлеб, с холо­дом в спине и пустотой в низу живота...

Столько людей летит сквозь солнечный ветер, изящно и плавно огибая звезды!

И лишь одна фигурка застыла на краю обрыва. Удивленно при­подняла плечи, головку набок, неподвижна, лишь ветер запутался в темных прядях. То ли крылья связаны, то ли принципы какие.

Толи просто ей не-до-то-го...

Как жаль.

Сентябрь, 2002

ОДИН МОЙ ЗНАКОМЫЙ, ЧУДАК...

Один мой знакомый, чудак, придумал способ развлекаться. Когда он выбрасывает старые брюки или туфли, кладет туда десять-двадцать рублей. Говорит, я положу одежду или обувь возле мусорки, ее кто-ни­будь подберет, носить будет, а если еще и денег там найдет, мне спаси­бо скажет. Ага, говорю, или лопухом тебя назовет. А тот отвечает: ну и что, тоже весело.

Странный он человек. Кажется, Лев Толстой заметил: мы любим людей не за то добро, которое они нам сделали, а за то добро, которое мы им сделали. Я как-то попытался подразнить своего приятеля. Гово­рю, вот сейчас бомж, который джинсы подобрал, купит на твои деньги «Трою», надерется и поколотит свою девушку.

– А вдруг он сегодня с голоду умирает, а на мои деньги хлеба ку­пит?..

Можно долго рассуждать о необходимости помогать тем, кто рас­считывает на твою помощь и совсем не хочет рассчитывать на себя. То есть, о нелегкости работы, так сказать, по вытаскиванию бегемота из болота, в то время как сам бегемот из болота вылезать не желает. Люди разные, как говорит Оля. Есть такие, кто с вашей одноразовой помощью выкарабкается из беды и больше туда не попадет. Есть такие, кто будет жить только вашей помощью, и если вы вдруг перестанете помогать им, вы окажетесь подлецом. Можно осуждать тех, кто помогает, – они под­рывают иммунитет человека, делают из него паразита. А тех, у кого зи­мой снега не выпросишь, нельзя судить – имеют право.

Как, черт побери, все сложно! Но придется еще и личное мнение от­крыть. А то вы скажете, что я как-то беспринципно рассуждаю, бесхребет­но даже. Кстати, когда-то любимая женщина пошутила... Вот уж не ожи­дал, что я так взовьюсь. Я как оплеуху ее шутку принял. Она пошутила так: хороший ты, – говорит со вздохом, – парень, да нет в тебе стержня... У меня аж дыхание перехватило, и глаза на лоб полезли. Мы поссорились тогда. Еще раньше другая любимая женщина шутила иначе, но тоже со вздо­хом: хороший ты парень, да дать тебе нечего. Но там ничего обидного я не видел. Если не считать обидной безответную любовь. А вот насчет стерж­ня... Личностного. Очень больно оказалось. Хоть и шутка.

Значит, что я думаю о благотворительности? Только самое хоро­шее. Пусть творящих благо будет больше. И необязательно деньгами. Вот как-нибудь ночью позвоните своему знакомому и скажите что-ни­будь вроде: извини, но я тут три дня думаю над тем, что ты сказал. Ка­кой ты все-таки умный!.. Он забудет, что вы его разбудили. Он станет любить вас еще больше. И всем будет хорошо.

Уступите женщине дорогу или место в автобусе. И обратите внима­ние, как она на вас посмотрит. Можете жениться на ней, не выходя из магазина. Или автобуса. Впрочем, тут я загнул. Наши женщины не при­выкли к такому политесу. Многие зыркают на вас, как на сумасшедшего или на афериста. А вы еще раз уступите. Подкараульте ее опять в две­рях и опять – шаг в сторону и голову чуть склоните. От подозритель­ности она перейдет к недоумению, от недоумения – к симпатии, от симпатии – к любви. Однозначно! А потом уже мирком да за свадебку.

Ах, вы уже женаты? Тогда отталкивайте ее локтем. Но дай вам Бог больше в женихах никогда не ходить.

Октябрь, 2002

БЕРЕГИТЕ СЕБЯ ОТ ЧУЖОЙ СУДЬБЫ...

– Берегите себя от чужой судьбы! – брякнул я тут как-то, а потом задумался... И ведь глубоко копнул, шайтан! Очень это страшно – жить чужой жизнью.

Я не хочу, чтобы молодежь поступала учиться сразу после школы. Можете кидать в меня камнями, но профессия на всю жизнь выбирает­ся. В семнадцать лет человек, как правило, ни жизни, ни себя не знает. И как он может выбрать свое место в ней?

На что ты способен? Не знаю. Что ты умеешь? Не знаю. Зачем же ты идешь туда? Не знаю...

И прирожденному учителю дают диплом инженера, у того, кто дол­жен был стать конструктором, – диплом экономиста, а хирург всю жизнь себя поедом ест за то, что не стал бухгалтером... И работа для них – каторга, тоскливое ожидание выходных и отпуска. Конечно, им не хватает на отдых даже тех двух месяцев, которые положены нам, се­верянам. А конец отпуска и выход на работу для них страшней предсто­ящего Страшного суда.

А случается и по-другому. Какое удовольствие видеть своих коллег, когда они возвращаются из отпусков через две-три, максимум через че­тыре недели. Порой прямо с вокзала – в контору. И светятся от счас­тья. За одиннадцать лет у нас в «ДД» поработало немало людей. Ухо­дили по разным причинам. В том числе и туда, где платят больше. Пятеро вернулись. Видимо – судьба.

А вот стоит ли жениться рано или замуж выходить, тут ничего не могу сказать. Бывает, ждут-пождут, тянут-потянут, наконец, на четвер­том десятке переженятся, повыходят... А все равно, год-два прошел – и опостылели друг другу. Так, что и домой вечером идти не хочется. Рабо­та не в радость, дома противно... С любовью еще хуже, чем в рулетку. Угадал – счастье, а в остальном не просто проиграл – беду получил.

Раньше я брал на себя смелость прогнозировать, теперь не берусь. Потому что я уже не могу судить, как буду смотреть через год-два (а может, и через неделю) на вот эту красавицу, умницу, спортсменку и комсомолку. И захочу ли я видеть ее дома, приходя с работы. Или – утром со сна. А что она будет думать обо мне? О чем мечтать по но­чам – отравить меня или задушить сонного? И все потому, что не учуяли в свое время чужого друг в друге.

Хотя, конечно, по-разному и с судьбой бывает. Не так-то просто ее распознать.

Многие Север не любят. Родились тут, всю жизнь прожили, а пла­чут: холодно, темно, тоскливо... А вот на юге! А вот там, где жарко! Да там, где море!.. Согласен, в общем-то. Сам море люблю и втайне меч­таю жить на берегу океана, теплого и бесконечного, загадочного и не­повторимого. Да еще в бунгало. И чтобы босиком ходить и в шортах. А в холодильнике – море пива. Для себя и для друзей... Да вот только какие там друзья будут? Тоска там будет зеленая. Друзья у меня здесь. Где опять зима. Надолго. Накрепко...

Желтые листья падают на белый-белый снег. Тлеют красные гроз­дья рябин. Сколько раз видел, сколько читал, сам писал, а все равно опять – в диковинку. И каждый раз в душе... нет, не печаль. Скорей – покой и умиротворение.

Зимой не надо тратить силы на обдумывание отпуска, не надо мель­тешить на огороде и в поездках за город. Зимой есть возможность стать белым и пушистым, и спокойным, как снег. И неспешно подумать о жизни, о друзьях и любимых. И позвать их в гости, накормить и напо­ить их вкусно, а в процессе вести неспешные беседы «за жизнь»... Или погасить свет в теплой квартире и стоять с любимой у окна, смотреть на ночной зимний город и фантазировать, чем и как занимаются наши общие знакомые – кто спит, кто читает, кто ссорится, а кто целуется...

Как там поэт говорил: «На свете счастья нет, а есть покой и воля...» Воля – она летом. А настоящий покой – только зимой и только у нас, на Севере. И пусть жители Африки, Индокитая и Крыма никогда об этом не знают. Жалко их. Плакать будут от зависти.

Октябрь, 2002

ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ВСЕ УШЛИ...

Поздний вечер. Все ушли по домам. В редакции так тихо, что даже чудно. А может, это и не редакция вовсе? Когда идешь ночью по длин­ным коридорам военного корабля, можно представить, что это косми­ческий корабль, да еще чужой. Или наш, но заброшенный. Идешь и зна­ешь: в тусклом дежурном освещении за поворотами, за едва прикрытыми дверями и люками тебя подстерегают монстры или зеленые инопланет­ные люди, или растекшиеся по переборкам разумные, но кровожадные амебы... Ночью хорошо фантазируется подобным образом. Так развле­кал я себя во время ночных вахт в середине 70-х. А спустя лет двадцать посмотрел фильм «Чужие»... Увы, фантазии человека порой шаблонны.

В голове туго – много сегодня было всякого... Сходил к умываль­нику, плеснул в лицо холодной водой. В свое. Засоображалось лучше. Вода для меня – волшебная субстанция. Я давно знаю, что произошел не от обезьяны, а от рыбы. Только это секрет. Нехорошо отрываться от коллектива. Вода манит меня в любом ее проявлении. Но особенно, ког­да ее много. Когда она стеклась в море, или лучше в океан. Прилететь бы в Крым или на Таити и, не разбирая вещей, даже не заходя в гости­ницу, сбросить одежду у кромки воды, и – в нее... И лучше бы ночью. Растянуться на спине, распластаться на воде, руки-ноги врозь, и вос­торженно смотреть на звезды, и тихо покачиваться на волнах... Страш­но немного, но тем более роскошно. Я знаю, так уже было. Не на Таити, но мало ли мест хороших, с теплым морем и теплыми звездами.

А еще я нырять всегда любил. В детстве из воды, из-под воды меня вытаскивали с трудом. Впрочем, нянькались со мной совсем недолго. Лет с восьми уже одного сплавляли в Бердянск к родственникам, а те полностью доверяли мне. Отпустите вы своего ребенка одного на це­лый день к морю? Я – нет. Меня отпускали. А как же не отпустить? У меня ведь было подводное ружье. Из куска доски, ниточной катушки, резинки. Стрела из стальной проволоки, с расклепанным и заточенным гарпуном на конце. Все – своими руками. Хорошая была агрегатка быч­ков стрелять. Правда, испытал я ее на суше. На соседской курице. Такая нахальная была, везде лезла и грядки на бабушкином огороде разгреба­ла. Стрельнул я метко, но потом долго за ней, обезумевшей, гонялся, чтобы вещественное доказательство в виде стрелы из ее плешивого зада выдернуть. В курицу-то стрела слегка вошла, а вот бычков азовских на­сквозь прошивала. А нырять без маски приходилось. В то время маска была непозволительной роскошью. Представляете, какие весь день гла­зищи были у меня красные, как у вурдалака, поди.

А страх от воды я лишь единственный раз испытал. Не тогда, когда меня в Черном море судороги в холоднющей воде стали скручивать. Судороги не страшны. Я когда-то хорошие советы прочитал и пользу­юсь ими. Без иголок или другой лабуды. Главное – растянуть сведен­ную мышцу. Испугался я... Нет, не испугался, а заколотило меня круп­ной дрожью, до печенок, в Индийском океане.

Неделю я плавал среди кораллов, на мелководье, где самое интерес­ное. А потом все же отправился к краю рифа, метров за семьсот от бере­га. Пока плыл, не спеша, продумал, как буду себя вести, если вдруг аку­ла. А коралловый остров, он, грубо говоря, похож на гигантский усеченный конус с маленькой пипкой сверху. Пипка – это кусочек суши над водой диаметром сотня-другая метров. Вокруг нее глубина – метр-три. Тут как раз и растут кораллы, а среди них рыбы красивые живут. А на расстоянии в 300-1000 метров от пипки риф заканчивается, и край подводной горы-конуса резко, почти вертикально, уходит вниз. И вот когда я увидел, что подо мной не то, что дна нет, что подо мной – бездна, может быть, на несколько километров, вот тут мне стало жут­ко. Ох, и ощущение! До сих пор мурашки по коже. Даже возможная аку­ла мелочью показалась. И... еще хочу...

А хотеть, как вы знаете, не вредно. И даже не стыдно. До новых встреч.

Октябрь, 2002

МЫСЛИ МОИ В СМЯТЕНИИ...

«Мысли мои в смятении» – этот пример употребления слова «смя­тение» из словаря Владимира Даля очень мне сейчас подходит. После московских событий. Даль объясняет его тремя словами: тревога, со­мнения, нерешимость. Первые два я полностью разделяю. Кто следую­щий? Что еще приготовлено или приготовят? Ведь как все просто, ока­зывается: пришли и взяли в плен тысячу человек. И не в автобусе, не в самолете, а в театре, в центре благословенной столицы. Конечно, очень тревожно жить, когда знаешь, что в любой момент, в любом месте...

Говорят, правительство наше для более решительных переговоров созрело, что о референдуме в Чечне стали поговаривать, а тут – хлоп! Словно ответ: ни хрена, ни здрасьте, давайте воюйте!

А не пора ли заканчивать эту кровавую жвачку? И момент, прости Господи, очень подходящий. По крайней мере, для нашего правитель­ства. Если бы я веровал, то молил бы Бога или Аллаха о том, чтобы наша армия не активизировалась сейчас в Чечне, чтобы правительству наше­му и президенту хватило мудрости. Мудрость тоже разная бывает. Моя, если кого-то интересует, – уходить надо.

За эти дни запомнились два разговора. Один со знакомым политиком:

– Нельзя уходить! – уверен он.

– Почему?

– Нельзя создавать прецедент!

– Почему?

– Они все разбегутся!

– Ну, допустим, не все. А если кто захочет, пусть валит. От добра не убегают, а от дерьма – имеют право. Вот и будет видно, что вы, по­литики, им предлагаете.

– Но как это сделать? – теперь он спрашивает меня.

– А вот это, родные, ваше дело. Я ни в президенты, ни в депутаты не претендовал. Но если вы не знаете, как жить в мире, займитесь чем-то другим. На ваши места куча желающих, может, они что придумают. А так получается, зря вы хлеб едите...

Я понимаю, не все так просто. Но, черт побери, разве мы выбираем президента и депутатов для того, чтобы в стране была война? Чтобы вы боялись сесть в самолет или пройти по подземному переходу? Чтобы вы со страхом думали: мой сын пошел в школу, значит, скоро, всего че­рез десять лет, его заберут на войну!..

Другой разговор был с другом. Он совсем не политик, он не делает денег на чеченско-русской крови. Но он в своих рассуждениях туда же: нельзя их отпускать, они должны быть в составе России!.. Здесь я обо­шелся одной фразой:

– Твоему сыну семнадцать, через год его отправят в Грозный, и он будет держать их в составе России тебе, идиоту, на радость...

Больше друг не спорил. И еще у меня масса недоумения после мос­ковских событий. Какой газ?! – орут все в один голос. Да при чем тут газ? Точнее, разве это главное? И никто не говорит: а как там спецназов­цы? Есть раненые или, не приведи Господи, убитые? Конечно, – упре­кают их, – они противогазы надели! Честное слово, идиотизм какой-то. Лужков тоже газом интересовался. Лучше бы он ответил, каким образом рота (!) вооруженных до зубов солдат свободно прошла в театр в центре его города?

Почему надо уходить из Чечни? Лично мое мнение. Прежде всего, я против насилия в любом виде, в любом месте, в любых масштабах и ни под какими знаменами. Я уверен, каждый миг каждой человеческой жизни настолько бесценен, что отбирать его, подчинять кому-то – кощунство. Конечно, вы со мной не согласны. Человеческая жизнь в нашем государстве и в наших мозгах никогда не была и все еще не есть ценность. Тогда другой аргумент.

На войну поднялись чеченские женщины. Массово. Посмотрите на их демонстрации, на их воинственные молитвы. Мне кажется, что ими руководят уже не политики, не вера и даже не инстинкт самосох­ранения, но инстинкт сохранения этноса, народа. Воевать с подсозна­нием – гиблое дело.

Р. S. Нельзя отпускать Прибалтику! Нельзя оставлять Карабах! И столько было резонов. И кому стало хуже?..

Ноябрь, 2002

ЧТОБЫ НЕ БЫЛО СКУЧНО ЛЕТАТЬ...

Чтобы не было скучно летать туда-сюда, на прошлой неделе мне пришлось открыть новый вид изобразительного искусства и совершен­но новый же закон мироздания. Открыл я их и вздохнул с облегчением. По поводу искусства скажу лишь, что уже заказал к весне выставочный зал в Апатитах, а девчонки из редакции записались в очередь носить мои чемоданы по Парижу, Монреалю и Лоухам и греться в лучах моей мировой славы. Однако все это пока секретный, как сейчас модно гово­рить, проект. А вот новый закон мироздания могу изложить прямо здесь. Он касается пространства.

Прошу не путать с изысканиями Альберта Эйнштейна об относи­тельности пространства и времени. Моя работа – об относительности только пространства.

Суть открытия проста. Как и все гениальное. И звучит эта суть сле­дующим образом: пространство относительно!

А? Каково? То-то же! Возьмем табурет, на котором вы сидите. Что есть для него пространство? Кухня, нечто непонятное за немытым окном и некоторые части вашего тела. Табурет понятия не имеет о других мирах вне пределов его существования. Вы можете рассказать ему про моря и горы, про земляничные поляны и концертные залы, про Елисейские поля и товарно-сырьевую биржу. Расскажите. Но даже если табурет примет ваши слова на веру, для него все это – одна голая теория. Как для вас рассказы о четвертом и 117-м измерениях. То есть, в принципе, не исклю­чено, но не то, чтобы пощупать, даже представить невозможно!

Хорошо, табурет – это самый простой пример, vulgaris, как сказа­ли бы древнеримские греки.

Но вот летит частичка света фотон. От ближайшей лампочки. Псть! – и уткнулся в ваш пиджачок. А пиджачок-то черный! Фотончик не смог отразиться от него и запутался в непроходимой черной ману­фактуре, поглотился ею. И сказал себе фотончик: как ограничена, увы, вселенная, ничего-то в ней нет, кроме лампочки, сотни-другой газовых молекул да черной дыры, в которую я моментально канул...

А вот летит другой фотончик. Этот выскочил прямо из Солнца и во­семь с лишком минут летел до Луны, потом оттолкнулся от ее пыльно­серебристой поверхности и еще больше секунды летел до Земли, и – шасть туда же, в ваш черный пиджачок. Пространство этого фотона, безусловно, богаче. Но тоже ограничено.

И тем не менее жизнь фотонов и табуретов очень богата, так как живут они в трехмерном пространстве с длиной, высотой и шириной. Но обратимся к другому предмету нашего исследования. Вот, как спра­ведливо подметил поэт, ползет по стенке клоп, паразит домашний... Вся жизнь этого бедолаги двухмерна! Высота для него так же недоступна, как для меня исполнение Бетховена на арфе. Но и клоп – богатей по сравнению со следующим нашим подопытным объектом.

Вот он, наш верный друг, товарищ и брат, наш слуга и наш повели­тель. Он освещает улицы (если городские власти деньги не растащили), передвигает железнодорожные составы, плавит сталь, развлекает и гре­ет нас, он бьет и ласкает, убивает и вытаскивает с того света, он настолько овладел нашей жизнью, что мы молиться должны за его сохранение на веки вечные. Электрон! Основа электрического тока. Но что есть его жизнь? Движение по прямой. Еще более унылое, чем в колонне арес­тантов. Электрон не в силах даже шажок сделать вправо-влево или под­прыгнуть на месте. Вперед и только вперед. И это еще не все. Разорвите цепь (например, стырьте провода для сдачи в цветмет), и миллионы электронов застынут на месте. И может быть, навсегда.

В связи с моим открытием, просьба ко всем. Не воруйте провода и не выключайте освещение улиц. Не убивайте жизнь электронов. Не но­сите черные мрачные одежды (хотя в брюссельских бутиках сегодня все манекены в черном), не хороните в них свет, ведь некоторые его час­тички прилетели от далеких звезд! Зачем вам ответственность перед галактикой? Не держите табурет на кухне, выводите его хоть изредка в люди. У меня есть знакомый, он часто попадается мне на улице со стулом под мышкой. Это очень трогательно выглядит. И главное, не огра­ничивайте пространство человека. Особенно – близких вам людей. Дайте им свободу, и они будут благодарны вам. И Вселенная посмот­рит на вас дружелюбно и как на равного.

Тут вы скажете, что я говорю об относительности лишь относитель­ного пространства, то есть видимого нами. Безусловно! Но покажите мне тех, кто видел пространство реальное и кто знает, что есть реальность...

Я понимаю, мое открытие трудно применить на практике, в быту и на производстве. Увы, увы, фундаментальная наука – дело не всегда благодарное.

Ноябрь, 2002

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ, ЧТО КОШКА...

Мне приснилось, что кошка кусает меня за руку, между большим и указательным пальцами. Я проснулся. Кошка пристроилась, чтобы уку­сить меня за руку, между большим и указательным пальцами. Собира­лась она цапнуть меня основательно, наложила пасть на мякоть руки и нервно крутила задом, перебирала по одеялу задними лапами в поис­ках опоры попрочней. Я убрал руку и сказал: пошла вон! И она глянула мне прямо в глаза с такой злостью, даже злобой, что я все понял. И уви­дел, что и она все поняла. Мне стало страшно...

Кошка эта не моя. Она гостит у меня. Приятельница уехала в отпуск, и я, уже не первый раз, приютил ее Пенелопу. Пенька – изящная, интел­лигентная сиамка. Мы с ней всегда ладили и не доставали друг друга...

В тот миг между сном и явью я вдруг понял, что кошка эта и не кош­ка вовсе, а какое-то страшное чужое Оно. И Оно собиралось меня зом­бировать своим укусом. И еще я понял, почему в последние годы дру­зья, знакомые и совершенно посторонние люди усиленно пытались навязать мне кошек. Почему у них самих есть кошки и коты, да не по одному. Почему они так странно ведут себя со своими любимцами – дарят им цветы и конфеты, заказывают для них по радио песни и сти­хи, выращивают огурцы на подоконниках. Я понял, что имел в виду бла­женный (или святой) Изя Ципман, когда говорил: «Сядет она напротив меня и смотрит в глаза, смотрит, смотрит, а я вижу – натуральная иноп­ланетянка!» Это он про свою кошку рассказывал. И ведь Изя исчез бес­следно. Пошел с кошкой в театр, она вернулась, а Ципмана и след про­стыл...

Заговор! Инопланетяне! А люди – рабы, домашние животные этих существ! Я понял, что если бы Пенелопа успела прокусить мою руку, я тоже стал бы для них покорной скотиной, набрал бы полный дом мурок и барсиков, облизывал бы их, ублажал, а они вили бы из меня верев­ки. Спали бы на моей постели, а меня согнали бы на подстилку, ели бы мою колбасу, гоняли бы в магазин за шампунем и йогуртами, шарили бы по моим карманам, обнюхивали мои пиджаки и устраивали сканда­лы: где ты, скотина, шлялся?!.

Не выйдет!

Но беда в том, что Пенелопа тоже все поняла!

– Ты покойни-и-ик! – взвыла она и кинулась на меня, при этом норовила вцепиться в горло. Мы упали с дивана, покатились по полу.

Не знаю, чья бы взяла, если бы мы не толкнули комод – с него упал телевизор и придавил кошке хвост. Пока она его вызволяла, я успел выс­кочить из спальни, захлопнул стеклянную дверь и подпер ее тумбоч­кой. Инопланетянка подскочила к двери, поднялась вертикально и ста­ла стучать лапой по стеклу:

– Открой, сволочь! Открой, дрянь!..

Только тут до меня дошло, что кошка говорит по-человечески. А была такая молчаливая, «мяу» лишнего не услышишь! И кроткая была, и ласковая...

– Шиш тебе! – злорадно ответил я и на самом деле показал ей шиш через стекло. Тут Пенька совсем осатанела:

– Хам! Жлоб!

Она долго еще обзывалась, пока я одевался. Она кричала, что я дег­радирую без нее и вообще пропаду. Я не стал спорить. Только псих бу­дет спорить с инопланетянами. Я просто ушел.

И вот я скитаюсь по улицам, ночую в промерзлых подвалах, ем, что удается стащить с прилавков на базаре (вчера долго грыз сырого омара). И наслаждаюсь свободой. Точнее, учусь наслаждаться горьким вкусом свободы.

Декабрь, 2002

СЛУШАЮ ПО УТРАМ ВИВАЛЬДИ...

Слушаю по утрам Вивальди. Я открыл его для себя четверть века назад. Тогда по случаю купил большую пластинку с концертами для скрипок с оркестром – для одной, для двух, для трех и четырех. Пер­вый из них на современном компакт-диске у меня называется красиво и загадочно: «L’estro Armoniko. Концерт № 6. Allegro»...

Как забавно устроены мозги человека. К каким неожиданным пово­ротам текут мысли под музыку Вивальди...

Они обвиняют его в формализме! Знатоки, так называемые. А что есть формализм? Что есть форма и что есть содержание? Абсолютного содержания не бывает. По крайней мере, не нам судить о нем. А то, что мы называем содержанием, – от наших собственных мозгов. От виде­ния, от опыта, от знаний, от темперамента и характера.

Когда-то я считал содержание романов Достоевского скукой смерт­ной. А содержание многих песен Макаревича коммунисты объявили крамольным и вредным. А содержание теорий Маркса одни восприни­мают как верх справедливости и гуманизма, другие встали под их зна­мена, чтобы грабить и убивать миллионы себе подобных. У каждого свой смысл в еде, в работе, в книгах, в закатах, в любви...

Одна знакомая говорит: если я сплю с мужчиной, не будучи за ним замужем, я чувствую себя шлюхой! Другая говорит, что это праздник.

Содержание чаще всего несовершенно и непостоянно. Один и тот же человек порой до неузнаваемости меняется за свою короткую жизнь. Меняет свои знания, привычки, идеалы, свой лексикон, даже дурной характер не так неисправим, как кажется. Даже такая незыблемая гро­мадина, как любовь к собственным детям, и та меняется со временем и может превратиться в свою полную противоположность.

Лишь форма относительно долговечна. А что есть форма? Где ее границы? Вот коробка с обувью. Безусловно, она есть форма. Но туфли ведь тоже – форма, содержащая ноги. А стопа человека – форма для костей скелета... Доберемся мы до атома, и что? Всего лишь форма су­ществования более элементарных частиц. Такие рассуждения отдают казуистикой, но все равно хотелось бы разобраться. Да?

Мне жалко человека, для которого музыка Вивальди бессодержа­тельна. А вдруг он и в Сикстинской Мадонне видит лишь пустую обо­лочку? И в Казанском соборе... И в скульптуре Родена... И в лице ре­бенка...

Что для меня музыка Вивальди и именно шестой концерт L’estro Armonico (как вкусно звучит само название)? Эквивалент прекрасного. Красоты холодной и обжигающей, воздушной и с легким привкусом горечи. Красоты совершенной. От которой слезы подступают к глазам. Которую можно сравнить со звездным небом, с морем, с лицами на ста­ринных фотографиях, с женским телом, с человеком вообще, только когда он не суетится, не лжет, не пачкает душу свою бессмертную и не пытается выгадать... У кого выгадывать? У Судьбы?..

Когда я слушаю Вивальди, я понимаю, что и сам я прекрасен. Пусть хоть на миг. Пусть хоть на грош. Но даже мне это порой необходимо.

Налью-ка рюмашку. За старого прохвоста Антонио.

Декабрь, 2002

ВСТРЕЧА

Маленькая драма

– Я люблю тебя. Как долго тебя не было...

– Ты ждал?

– Да.

– Ты всем так говоришь?

– Нет.

– Правда?

– Сегодня никому не говорил.

– А вчера?

– Ни вчера, ни позавчера... И чтобы я ни говорил раньше, то была не ты. И брось эти бабские штучки: «ты всем это говоришь?» Это из той же серии, как и «ты у меня после мужа второй!» Какая разни­ца? Я же сказал: Тебя люблю!

– Так неожиданно. Здесь... Разве бывает так сразу?

– А разве ты не видишь? И я же говорю: люблю. То есть сейчас, уже. А не буду когда-то... Ты знаешь, что будет завтра?

– Нет. Зато знаю, что будет через минуту, через секунду...

– Не надо. Это так печально. Ты будешь вдыхать мой запах. И тебе будет грустно.

– А чем ты пахнешь, кстати?

– Это мой запах. Слушай, так забавно. Ведь не хотел бриться. А зачем-то побрился. Мой внутренний голос умней меня. Вот сейчас был бы мятый, щетинистый. Ты бы посмотрела на меня с отвраще­нием?

– Не знаю... А как я на тебя смотрю?

– Как на чудо...

– Смешно. Но правда, так неожиданно. Я ведь тут случайно. Мог­ла минутой позже зайти...

– Судьба. Ты в судьбу веришь?

– А во что еще верить?

– Ну, в теорию Дарвина...

– Не хочу. Еще я верю в то, что мой мужчина есть. Только где он? Черт бы его побрал...

– Торопишься?

– Годы торопят...

– Я люблю все твои годы. Все дни и секунды. Я перецелую каждую из них, со всех сторон.

– Заманчиво.

– Ты боишься меня?

– Да. Боюсь. Что именно ты меня разлюбишь.

– Если бы я был занудой, я бы спросил: где ты была до сих пор?

– Тебя ждала.

– Спасибо. Я знал. Я даже свитер новый купил, чтобы тебе по­нравиться.

– Не хитри. Разлюбишь ведь.

– Сегодня ночью я не буду спать. Ветер будет биться в окна и тоскливо рыдать. А я буду думать о тебе...

– Разлюбишь?

– Я не знаю!!!

– Прощай...

– Постой! Я не знаю! Никто не знает. Ты скажешь: кому нужна моя правда? Но я не могу врать. Здесь и сейчас – ты весь мой мир. Больше в нем ничего. И никого! Только ты – твои глаза, твои воло­сы, твое изумление, твои несказанные слова, твое тепло... Я столько должен сказать тебе...

У него в кармане звонит телефон.

Она заходит в лифт.

Нажимает кнопку.

Двери закрываются. Как занавес в театре.

На следующий день газеты сообщили о небывалом факте. Лифт многоэтажного дома пробил крышу и улетел в небо. Он быстро ис­чез с глаз наблюдателей. В тот день было пасмурно, тучи были гу­стыми и низкими. Недостоверные источники утверждают, что в лифте была молодая женщина, кареглазая брюнетка в чем-то крас­ном. Одна из газет явила небывалый образец остроумия, предполо­жив, что лифт был использован либо в качестве белых крыльев, либо в качестве ступы.

Декабрь, 2002

ЯЙЦА КУРИЦУ УЧАТ...

Яйца курицу учат... Эту фразу я услышал еще от своей бабушки. Да-да. Когда я был маленьким, у меня тоже была бабушка. Звали ее Зинаи­да Андреевна, и до революции она служила на телефонной станции в Алупке в Крыму. И клиенты, в том числе и царь, дача которого была там же, называли ее барышней. Именно бабушка Зина частенько вос­клицала в мой адрес: «Вот еще, яйца курицу учить будут!»

Теперь и я дослужился...

Летом моя дочь сбросила по электронной почте своим друзьям (я оказался в их числе) забавные сентенции. Может, это из Карнеги, про­штудированного мною давно, когда его книги ходили еще в машино­писных перепечатках, не могу точно сказать. Важно здесь другое. Про­читал еще летом и можно было бы забыть. Ан нет! Некоторые вещи запали в память, а может, и в душу. Да, впрочем, сами полюбуйтесь:

В этом мире есть, по крайней мере, пять человек, кото­рые любят тебя так сильно, что способны умереть ради тебя.

Пятнадцать человек, как минимум, в большей или меньшей степени любят тебя, и ты знаешь далеко не каж­дого.

Единственная причина, по которой кто-то не любит тебя: он хочет быть таким же, как ты.

Одна твоя улыбка обрадует кого-то, даже если он не любит тебя.

Каждую ночь кто-то думает о тебе перед тем, как ус­нуть.

Для кого-то ты – целый мир.

Кто-то не смог бы жить без тебя.

Ты особенный и неповторимый.

Даже когда ты совершаешь самую большую глупость, из этого получается что-то хорошее.

Когда тебе кажется, что мир отвернулся от тебя, по­думай: может, ты отвернулся от мира.

Когда ты хочешь чего-то, но думаешь, что не сможешь этого добиться, ты, скорее всего, этого не добьешься. Верь в себя, и рано или поздно получишь то, чего хочешь.

Вспоминай почаще о комплиментах, которые тебе го­ворят. Забывай злобные высказывания и насмешки.

Если у тебя есть друг, не забывай говорить ему, как много он для тебя значит.

Отправь это письмо всем, кого ты ценишь, может, из­менишь чью-то жизнь к лучшему.

Говорят, нужна всего минута, чтобы заметить особен­ного человека, всего час – чтобы его оценить, всего день – чтобы его полюбить. И – целая жизнь, чтобы его забыть.

Если ты не отправишь это письмо никому, значит, ты слишком торопишься и у тебя нет времени для своих друзей. Сделай паузу, вдохни полной грудью. Чего же ты ждешь? Отправь его всем, кто важен для тебя.

Ну и каково? Не знаю, кто и как вывел цифры пять и пятнадцать, может, это просто символы, но кое-что мне показалось интересным. Если бы некоторые люди узнали, например, что я думаю о них, когда засыпаю, хочу, чтобы они пришли ко мне хотя бы во сне, вот бы они удивились. И не позвонить им, и не сказать о своих томленьях, потому что мы практически не знакомы! И у каждого из вас есть такое? Тогда и о каждом из вас кто-то грезит...

Или вот по поводу нелюбви. Вспомните, кто злобствует в ваш адрес, если есть такие. Может, причина действительно в том, что ваш образ жизни, ваш стиль, внешность, качества вашего характера недостижимы для него? И если так, то стоит ли отвечать ему взаимной нелюбовью?

Ну а про то, чтобы улыбаться и говорить друг другу хорошее, не грех напомнить лишний раз.

За сим позвольте откланяться и отправить это письмо всем, кто ва­жен и дорог мне. Читайте на здоровье!

Декабрь, 2002

БЫСТРЕНЬКО ПИШЕМ, ЧИТАЕМ И БЕЖИМ...

Быстренько пишем, читаем и бежим готовиться к празднику – по­купать подарки, закуски... Про алкоголь ни слова. Вдруг дети читают. Договоримся так: закуски пишем, остальное на ум пошло.

Только давайте сначала сделаем быстренько научное открытие. Давненько мы ничего научного не открывали. Я тут тихонько начал новую жизнь – в бассейн стал ходить. И сразу – раз, открытие от­крыл. Исключительно для вас.

На этот раз открыл я систему взглядов членистоногих и моллюсков на рыб. Они смотрят на них так же, как мы смотрим на птиц! Вот если бы на дне бассейна сидели крабы и лобстеры, они смотрели бы, как я красиво и плавно помахиваю крыльями-руками, и думали бы про меня: парит наш орел! Какая им разница – я это или рыба. И тут – побочное открытие!

Мы, люди, в воде гораздо совершеннее, нежели птицы в воздухе. Умеют птицы на боку летать? Нет! А на спине? А задом? Нет! А разны­ми стилями – кролем или по-собачьи? Да ни за какие миллионы! Вы можете себе представить, чтобы чайка или воробей летали саженка­ми, то есть, попеременно размахивая крыльями? Мне так просто смеш­но это представлять. Вывод: пернатые могут, конечно, кичиться тем, что они прямые наследники динозавров, однако гомо сапиенс гораз­до совершенней.

Следовательно, моллюски и членистоногие получают больше удо­вольствия, любуясь тем, как разнообразно и красиво мы над ними ле­таем.

Примечание. Не все членистоногие по дну ползают. Креветки, на­пример, вроде как плавают. Но разве можно назвать их судорожные дергания полетом? Непотребство одно, да и только.

И вот уже о празднике. После тяжелых продолжительных боев, пос­ле трехнедельных поисков, споров, ругани (хорошо, без рукоприклад­ства обошлось) «ДД» приготовила своим читателям подарок... Я пони­маю, что это наша работа, что подарки за деньги подаркополучателей уже и не подарки, но так принято говорить: артисты подарили песню, строители подарили новые очистные, доктор подарил больному отре­занный аппендикс... Вам уже надоело слово «подарок»? Вот и славно.

Одним словом, мы несколько освежили дизайн газеты. Надеюсь, вы это заметили. А если нет, то и не страшно. Газета стала более светлой и еще более праздничной.

И в последних строках позвольте перейти к главному.

С Новым годом вас, родные! Будьте счастливы! И пусть на каждого из вас кто-то смотрит снизу и восхищается: парит наш орел! Или: наша лебедь белая! То есть птичка ненаглядная...

Декабрь, 2002

СОЧИНИТЬ БЫ ЧТО-НИБУДЬ истинно...

Сочинить бы что-нибудь истинно полезное в хозяйстве. Посеять бы мудрое, доброе и вечное. Например, руководство по дрессировке трез­вых ёжиков. Согласитесь, пьяного ёжика любой научит вприсядку пля­сать да по телефону звонить, а трезвого...

Ну вот, на середине предыдущей фразы позвонил приятель:

– Ну что, узнал?

– Нет, не узнал.

– Понятно...

Мне кажется, он обиделся. Недели три назад он позвонил мне и вот в такой же момент, когда работа над номером доходит до точки кипе­ния, когда даже нахальные бакланы облетают редакцию стороной, что­бы крылья не опалить, он изложил свою проблему. В одной организа­ции, в таком-то отделе, работает девушка по имени Наташа. Наташа очень понравилась моему приятелю. И теперь я должен узнать для него ее телефон.

– Так и спросил бы у нее сам!

– Спрашивал, – в голосе тусклая обреченность. – Не говорит.

– А мне скажет?!

– Тебе скажет.

И он свято верит, что мне Наташа не сможет отказать, по крайней мере – в номере своего телефона. Я даже спорить с ним не могу. Эх, знал бы он, что мне девушки тоже не говорят свои телефоны. Вот Олю я, например, три раза спрашивал, а она – ни в какую. И мне ведь даже в голову не пришло мобилизовать своего приятеля в помощь.

А что если и впрямь мне отправиться к Наташе, а его к Оле подо­слать? А потом мы просто обменяемся номерами. Но это в случае успе­ха. В который я слабо верю. А может, эти имена для нас заговоренные? Ну вот как астрологи пишут: в этом тысячелетии звезды расположены так, что Оли и Наташи не скажут вам номера своих телефонов... А мо­жет, нам с ним на свои рожи в зеркало глянуть? Да на даты рождения в паспортах...

Вот эти даты и еще на одну единичку отодвинулись в прошлое. Во тьму, как говорят палеонтологи, веков. Глянуть на дату и сказать ему честно: родной, боюсь, мы с тобой если и интересны кому-то, то уже не девушкам, а именно палеонтологам... Но нельзя такое говорить. Даже мужчинам. Тем более, друзьям.

Но, черт побери! Что же я, как последняя свинья, себе веду?! Неуже­ли мне жалко для друга оторвать от стула свою широкую сущность и найти эту красавицу Наташу? А вдруг это их судьба? Ведь он уже три недели по ней вздыхает! И сохнет. Завтра же найду и допрошу на пред­мет телефонного номера. Наташа, готовьтесь! И учтите, что сопротив­ление бесполезно. Я активизирую все свои обаяние и красноречие, я расскажу Вам, какой он прекрасный и талантливый парень, и Вы уже заочно полюбите его. Он того стоит, честное слово.

И потом я смогу написать руководство по узнаванию телефонов у девушек по имени Наташа. И от меня не только другу, но и всем вам польза будет. И всем грядущим поколениям.

Январь, 2003

ПРИШЛО ВРЕМЯ СТРАШНОЙ ИСТОРИИ...

Пришло время страшной истории. Чтобы ужас сковал ваши члены, и ледяной холод разлился по позвоночнику, чтобы волосы встали ды­бом, и язык вспомнил давно забытое слово «мама».

Итак, начинаем! Есть жаркие страны. Есть такие жаркие страны, что вы и представить себе не можете. Птицы там не летают, а ходят по зем­ле. Потому что как только они взлетят, то сразу упадут вниз обуглен­ными головешками – столь низко в этих странах расположено солнце. А рыбы в морях, что омывают эти страны, плавают и резвятся среди рифов уже вареными. Такая горячая вода в этих морях. Если вы любите жареную рыбу или малосольную, вам нечего делать в этих странах. Не ехать же туда со своей свежей рыбой, чтобы зажарить там ее на пальмо­вом масле. Да, пальмы. Под ними можно спрятаться от лучей душегуб­ного солнца, но пальмы этого не любят. Они сразу начинают швырять­ся в изможденных туристов тяжелыми и твердыми, как булыжники, кокосовыми орехами. Туристы мечутся в панике и жалобно кричат: нихт шиссен, нихт шиссен! Но пальмы беспощадны. Один орех – один ту­рист. Как показывают результаты анализов, рядом с каждым бывшим туристом всегда лежит один орех. Вот крабам-то потеха. Рано утром на восходе солнца они стаями вылезают из воды, чтобы полакомиться пав­шими накануне под кокосовым огнем туристами.

В панике уцелевшие туристы выбегают из-под пальм, но там их поджидают солнечные лучи. Раскаленными стрелами они пронзают людей насквозь, от макушки до окаменелых пяток, люди вспыхивают и полыхают. И по всей округе тогда стоит запах пережаренного шаш­лыка. Притом далеко не лучшего шашлыка – без соли, без лука, без уксуса и перца.

Смотрите, смотрите, вот один шустрый туристик увернулся от лу­чей и прорвался к воде... Рано радуетесь! Не уйти ему от судьбы. На мел­ководье судьба его приняла вид большой черной тарелки с длинным острым хвостом. Это электрический скат. Перепуганный турист не смотрит под ноги, и напрасно. Как только он наступает на ската, тот, возмущенный хамским поведением (и совершенно справедливо воз­мущенный – вспомните, как вам наступали на ногу в переполненном автобусе), дергает ручку рубильника, и удар тока в 380 вольт подбрасыва­ет туриста на 47 метров из воды. Обратно падает скрюченное опаленное недоразумение, которое уже ничем не напоминает шустрого туриста.

Что? Вы говорите, скатов можно перепрыгнуть? Отлично! Прыгай­те! Но каждого Брумеля и каждого Бубку поджидают дальше зубастые, а порой и ядовитые мурены. Если бы вы видели рассерженную мурену! Змея в полтора метра длиной, толщиной с плечо культуриста, глаза выпучены хронической базедовой болезнью, пасть растопыривается так, что в нее свободно войдет ваша голова в собачьей шапке, но обратно не выйдет, потому что пасть оторочена несколькими рядами острейших зубов, и все они самым хищным образом загнуты внутрь... А кроме му­рен, там живут акулы и гигантские осьминоги. А солнце усилено про­зрачной водой, как увеличительным стеклом, – костры под водой раз­жигать можно. А острые кораллы! А хищные моллюски! Захлопнет раковину на вашей ноге – и будете стоять на месте, пока оно за год-другой вас не обглодает...

Ну так что? Вам все еще хочется в жаркие тропические страны? Уже нет? То-то же. Везде хорошо, где не мы. Но у нас все-таки лучше. А мо­роз... Мороз пройдет. Вы помните хоть один случай, чтобы мороз не прошел, и не наступила весна? Давайте уже к весне готовиться. Платья шить из ситца, как рекомендовал поэт, босоножки примерять, волосы в рыжий цвет красить. Главное – не прозевать ее, весну.

10 января 2003

КОГДА-ТО ДАВНЫМ-ДАВНО...

Когда-то давным-давно сформулировал открытие: самое страш­ное – мириться с собственной посредственностью. Наверное, тогда мне еще и тридцати не было, а вот уже какие мысли одолевали. И как толь­ко сформулировал, так и начал мириться. До сих пор мирюсь.

В Новый год побывал в... шкуре – грубо. Скажем, в амплуа обид­чивого человека. И понял, как тяжело им жить! Обидчивым людям. И вот уже две недели пытаюсь понять: отчего люди обижаются друг на друга? Притом, как кажется, на пустом месте обижаются. Но это на первый взгляд.

Странно мы устроены. С одной стороны, вот уже тысячи и тысячи лет приходят в этот мир тьмы людей: первобытные, египтяне, древние греки, австралийские аборигены, воинственные викинги, скифы и сла­вяне, монголы с татарами, этруски, дикие галлы, ставшие потом горды­ми французами, кельты и саксы, покорившие незаметно полмира, а сво­им языком – весь мир, неугомонные русичи, для которых власть слаще жизни, загадочные арабы, а китайцев-то, китайцев сколько побывало в этой жизни... К сожалению, слово «миллиарды» – не образное, про­чувствовать его невозможно.

Мне в последнее время представляется громадная воронка, водово­рот. По краям ее из космоса возникают и возникают новые жизни. Сна­чала медленно, потом быстрей и быстрей закручивает их течение, пере­мещает к центру, и там они исчезают, уходят, может, в тот же космос, может, в другое измерение. И весь этот гигантский водоворот состоит из человеков, из рук-ног-голов, из наших вер и неверий, из дремучести и озарений, из величий и ничтожества, из крови и любви... Если гово­рить точнее, но и циничней, – из нашей биомассы. Почему крутится этот теловорот, а тем более – зачем?.. Я думаю, мы быстрее измерим длину Вселенной, чем ответим на этот невинный вопрос.

Так вот, с одной стороны, дело, хотите вы того или нет, обстоит именно так.

Однако постарайтесь не впадать в отчаяние. Если вам повезло, и у вас два глаза, не смотрите на жизнь только одним. Другая сторона на­шей темы более веселая.

Каждый из нас, повторяю – каждый, в этом гигантском водоворо­те – громадный мир, Вселенная. Да, это банальность. Но ведь неиз­бежная, как таблица умножения. И каждый из нас претендует на ис­ключительность, на незаурядность. И, мне кажется, по праву. Уже одно появление в этом мире – блестящая и достойная уважения победа над теорией вероятности. Ваши знания, мысли, чувства, привычки, ваше тело и его красота достойны преклонения. И кто, как не вы, знает об этом. Только вот беда. Одни знают об этом и помалкивают в тряпоч­ку – кто из скромности, кто из понимания, что исключительность ха­рактерна для каждого. А другие уверены, что исключительность – его собственное и неповторимое в других качество. И вот тут на сцене по­являются герои Меня Не Ценят и Какие Люди Неблагодарные. Тяжело и ужасно их присутствие!

Ладно, меня накрыло на несколько дней, и сейчас я уже смеюсь (впрочем, не без печали) над тем приступом. А каково так называемым обидчивым людям? Ой, не завидую я им. Трудная у них доля. И говорю я это совершенно серьезно.

Смотри только на меня! Слушай только меня! Дружи только со мной! Люби только меня! Взгляд в сторону – измена, святотатство! Говори только то, что я хочу слышать! И еще ты постоянно должен кла­няться и благодарить меня за то, что я есть!..

И, как правило, эти претензии не выполняются. И в итоге – оби­ды, обиды, обиды... И ссоры, скандалы... И неврозы, язвы, инсульты... И быстрее к центру водоворота...

Не хочу быть обидчивым! Пусть каждый живет, как хочет! – говорю я себе и головой (дурной молекулой биомассы) об стенку – бум, бум, чтобы лучше запомнить. У нас у всех лишь один вариант! От края – к центру. И так быстро. Пусть хоть немного каждый по-своему... И – без обид.

Кстати, пока был ранимым и видел, и слышал только себя, успел обидеть множество людей. Невниманием, отчужденностью. За что те­перь и прошу прощения.

Январь, 2003

ЧЕГО ХОТЯТ БОГИ...

Чего хотят боги... Древние говорили: чего хочет женщина – того хочет бог. Древние не считали женщину виновницей грехопадений и сосудом соблазнов анафемских. Я произношу эту мысль на свой лад: чего хочет женщина – того хотят боги. Один бог гораздо проще одной женщины, его желания более ограничены. Сидит он там наверху и, знай, помыкает нами. Притом, каждый по своей узкой специализации – кто войной заведует, кто торговлей, кто песнями, кто любовью. И при этом каждый бог, надеюсь, всегда четко знает, чего хочет и как надо. Жен­щина же более гибка в своих желаниях и более эфемерна. А есть еще тени желаний, которые она и сама сформулировать не может, но ты должен их улавливать и выполнять. И ты должен угадывать даже те ее желания, которые возникнут лишь завтра... И не надо иронизиро­вать! Это интересно! Не нравится – отойди и не мешай другим. Все по-честному.

– Дорогая, вот шуба, вот цветы, вот бриллианты! – а она все рав­но не рада. – Почему?! Ты же мечтала!

– Да, мечтала, но как-то непразднично ты подарил... Как будто анализы в поликлинику сдал...

И тут есть три варианта.

Собрать все – и шубу, и цветы, и бриллианты – и отнести дру­гой. Которая от радости в обморок хлопнется. Но это значит, что лю­бишь ты не «дорогую», а себя – широчайшей души человека.

Сурово, по-матросски, ответить: и так сойдет! И все на самом деле будет похоже на сдачу анализов, когда лаборант говорит, что не в той баночке принесли, а вы досадливо морщитесь: и так сойдет. И если ваша жизнь с «дорогой» даже в праздник выглядит столь функционально, то какова же она в будни?

Проглотить молча. Ну, про себя можно пару монологов произне­сти со словами: «Подумаешь, принцесса египетская», но запомнить. И в следующий раз устроить праздник. Как? Думайте сами. У меня фанта­зии на свою жизнь не хватает. Вот составил бы кто-нибудь сборник фан­тазий «Знакомство. Секс. Дарение подарков». Самому туго выдумыва­ется, а делиться таким опытом не принято... Впрочем, ближе к теме!

Порой хочется, чтобы женщины не забывали о нашей суровой и бесхитростной мужской простоте (как удачно я заменил слово «примитив­ность»). Милые, вы еще не заметили, что мужчина гораздо лучше справ­ляется с вашими желаниями и капризами, если их четко озвучивать? А вы флюиды посылаете. А флюиды улавливать и читать непросто.

...Она сидит и мечтает, что Он сейчас вскочит с дивана и прямо в тапках сбегает за мороженым, потому что Ей сейчас больше всего в жиз­ни хочется любимого крем-брюле. А он не бежит. Подлец, негодяй, эго­ист!.. И невдомек Ей, что в этот миг он решает судьбы мира, тщательно обдумывает, как разрешить конфликт Америки с Ираком. Какое там мо­роженое!

...Она из ванной входит в спальню и уверена, что Он увидит ее но­вое белье и Его паралич разобьет. А он уже спит. Ситуация настолько банальная, что и упоминать не стоило бы. Обида смертная, любовь пра­хом. А спросила бы, почему Он уснул. А Он всю ночь накануне спасал людей из горящего дома.

Но я не оправдываюсь и не оправдываю коллег по полу. Мало того, я даже не уверен, имеем ли мы право спать без Ее разрешения или ду­мать о судьбе человечества, пока Она не уснула, и вообще расслаблять­ся, пока любим и любимы. И если любимая(ый) уходит, не значит ли это, что ты расслабился?..

Февраль, 2003

колокольчик динь-динь...

Колокольчик динь-динь... Мягкий женский голос нежно плывет над Полем чудес. Это в последнем киоске по обыкновению музыку крутят. Знакомый красивый романс, но чей, откуда, кто поет – убей, не могу вспомнить. И это мучительно и одновременно красиво. И тепло на ули­це, снег ночью выпал чистый и мягкий, под стать голосу. Колокольчик динь-динь...

А в Китае в этот момент бьют ногами парня в темных очках. Нет, очки уже определенно разбили. А может, и не бьют. Он захватил анг­лийских журналистов и потребовал, чтобы они рассказали о корруп­ции в Китае. И те, я думаю, с удовольствием записывали на пленку его заявления. Потом он всех отпустил, и его арестовали. И никакой бомбы у него не было...

А вот женщина продает газеты и улыбается. Спросите ее, чему она улыбается. А тому, что весна. Тому, что мы все пережили ноябрь, де­кабрь и январь и уже светло и до лета рукой подать...

Американцы испытали новую бомбу. Девять тонн. Управляемая со спутника. Она сперва создает над землей облако газа, потом поджигает его. Взрыв колоссальной силы. Мать всех бомб – так ее назвали воен­ные. Мать...

И там же, на Поле чудес, молодая женщина с большим животом под черной шубой говорит киоскерше:

– А можно мне триста граммов российского сыра?

Милая, что же ты робкая такая? А вдруг продавщица скажет: нельзя! Нет, не откажет. Она же не сумасшедшая, чтобы отказывать беременной...

Семьдесят два года назад с таким же животом ходила японская жен­щина. И родила она мальчика. И тот, как отец его и дед его, стал играть в театре Кабуки. И до сих пор играет. В частности, девятнадцатилет­нюю девушку. Так уж заведено в этом загадочном японском театре. И еще он носит замечательный титул «живое национальное достояние» Страны восходящего солнца. Он сейчас в Москве, смотрит наши сцены перед приездом своего театра.

Ой, какие смешные и трогательные собачонки – обтрепанные, го­лодные, непристроенные, но хвосты торчком, и обнюхивают друг дру­га на предмет возможной любви. В следующей жизни им будет награ­да, и они родятся людьми. Может, в театре играть станут, может, сыром торговать или на машине ездить... А романс все плывет: колокольчик динь-динь...

На Дальнем Востоке к двадцати годам тюрьмы приговорили двух киллеров... Нет, стоп, в этом слове налет дурной романтики. Убийц. Два года назад они убили человека. Лично им тот ничего плохого не сделал. Они просто получили заказ и убили.

К Полю чудес деловито шагает парочка: старушка сухонькая и моло­дой крепкий мужчина. У мужчины синяк под глазом, у старушки два – под глазом и на лбу. Ее синяки чернее и глубже. Шагают не то чтобы полюбовно, под ручку, но вполне мирно...

А в России опять реформа правоохранительных ведомств. Опять им работать будет некогда...

А минуту назад встретил тренеров-баскетболистов Жукова и Кар­пова. Раденькие такие, гордые. Особенно Жуков. А я бы тоже гордился. Жуковские девчонки заняли первое место на Северо-Западе...

Всего одна минута на Поле чудес. Чтобы купить пакет печенья «фекс с шоколадной стружкой». И столько всего... И колокольчик динь-динь...

Март, 2003

ЗДЕСЬ ВСЕГДА ДУЕТ ВЕТЕР...

Здесь всегда дует ветер. Пронзительный, холодный, напористый. Он взламывает окна, врывается в дома, и цветы в домах становятся ле­дяными, а кошки и собаки – злыми, кусачими. Это другая планета...

Ветер вламывается людям в головы, выдувает из них тепло и добро­ту и гудит, гудит. И люди бродят, как зомби, натыкаются друг на друга и на голые обледенелые деревья и издают головами звуки, как будто кто дует в пустые бутылки: у-у-у... у-у-у...

Здесь никогда нет солнца, никогда не бывает светло, а так – едва прозрачная серая муть, густая и зябкая. И сквозь нее видно лишь силу­эт дома напротив. А в доме напротив всегда горят только шесть окон, и все – на шестом этаже. И никому не суждено увидеть свой дом, а толь­ко этот постылый дом напротив. Никому и никогда.

И странные люди живут на этой чужой планете. Они как шары на бильярдном столе. Вместе бывают лишь тогда, когда их построят. Но это лишь видимость сплоченности. А в остальное время они катаются по столу, натыкаются друг на друга, толкаются. Руки они всегда дер­жат в карманах, а потому не могут ни обнять друга, ни просто друг в друга вцепиться и побыть вместе подольше, чем миг. Столкнулись, из­дали холодный короткий «цок» и – в разные стороны, и даже, если в одну, то с разной скоростью.

А еще люди здесь любят сидеть на высоте. На домах, на деревьях, на столах, на горшках – не важно, лишь бы не вровень с землей. Они говорят, что это красиво и что они так больше похожи на гордых ор­лов. Они и называют свою планету Планетой Орлов.

Странные здесь люди живут. В каждом из них – тысячи солнц и музыка. Печальная, но красивая. Однако не любят они того, что у них внутри. И уж совсем редко кто любит видеть свет и слышать музыку внутри других.

А как они общаются между собой – умора! Руки из карманов они вынимают, только чтобы фиги друг другу крутить.

Вот встречаются посреди улицы два местных инопла, и, который пообщительней, раз – фигу другому. Тот, недолго думая, в ответ тоже фигу, побольше. Первый потужится, побрызжет слюной и – еще боль­шую фигу. И вскоре каждый уже норовит треснуть собеседника фигой по голове. И все потому, что каждый считает себя лучшим. Почему, в чем, зачем – неважно. Лучшим, и все. У них даже закон есть такой спе­циальный: каждый – лучший, а все остальные – так себе. Между про­чим, единственный святой закон на этой планете.

Чем заканчивается общение? А тот, у кого последняя фига получи­лась меньше и мягче, считается проигравшим и должен уйти. Из жиз­ни. А чтобы не обидно было, они придумали сильную теорию: каждый ушедший вернется. Потом. Когда-нибудь. И говорят, возвращаются. Но, правда, своими глазами вернувшихся никто еще не видел. Зато такая теория придает им мужества и мудрости. Мудрость тоже очень муд­рая: вот потом, когда-нибудь, и будет хорошо, а сейчас и так сойдет!

А ветер все дует, дует, и за окном, и в доме, и в голове: у-у-у... у-у-у... Сказать, что ли, чего хочет... Внимания ему не хватает?..

Странная планета. Загадочная. Неизученная. Ну, почему она несет­ся не сквозь свет теплого Солнца, а сквозь мутный ледяной Ветер?

Март, 2003

ВЕСНА, ВОЙНА, РАБОТА, ГРИПП...

Весна, война, работа, грипп... Столько всего. В итоге: в груди – тос­ка, в душе – сомненья, как однажды выразились два поэта⁴. Но, конеч­но, война – главное сейчас и самое паршивое.

Мужчинки играют в войнушку. Обвешались побрякушками, раскра­сили рожи и пуляют, пуляют, а когда нашкодят – окно разобьют, к примеру, так сразу кричат: это не я, это Вовка виноват! А Вовка делает глаза честными-пречестными и кричит: да меня там и близко не было!..

Только войнушка взаправдашняя. И тут не говорят: ты убит, а ты ранен. Тут убивают на самом деле. И большей частью не друг друга. А женщин, которые этих мужчин рожали. И детей, которые растут, что­бы стать такими же упертыми придурками. И чтобы рожать дальше...

А если бы было по-честному, и уже погибли бы тысячи американс­ких детей и женщин? Страшно так думать, кощунственно, но кто умеет контролировать свои мысли! А если бы высокоточная ракета залетела не в Турцию, не в автобус с сирийцами, не на багдадский базар, а на 6-ю авеню в Нью-Йорке, где в субботу разворачивается многолюдный ры­нок? Они тоже стали бы кричать, что русские виноваты? Или вспомни­ли бы, кто все же давит на пусковые кнопки?

Кощунственно... Я хочу, чтобы такое кощунство и святотатство мелькнули в мозгах американских солдат и генералов. В мозгах Хусей­на и его прихлебателей. Впрочем, один отличился – австралийский летчик. Что-то в его мозгах замкнуло: может, маму свою вспомнил, может, детей, но он отказался бомбить.

Мужчинки играют в войнушку... Можно подумать, что их женщи­ны любить больше будут и эрекция у них усилится. Убогая фантазия.

Первобытная. И я не только про американцев. Хусейн имеет сказочное богатство – нефть. Но вместо того чтобы торговать нефтью, богатеть, обогащать свой народ, о котором якобы так заботится, он покупает ору­жие, создает армию, режет людей внутри своей страны, ссорится со всем миром. Почему человек отдает предпочтение бомбам, а не золоту за нефть? Был бы психиатром, я бы ответил.

А эти стратеги бомбят олимпийский комитет и музей Хусейна. И тут же кричат о гуманитарном праве военнопленных. О международ­ных законах... Ну что тут скажешь?

Да ну их! У нас ведь весна! И уже хочется за город. Развести костер, побродить по лесу. Посмотреть, как теряет девственность и старится снег... Вот чье старение и смерть не вызывают смятения и тоски. Поразглядывать почки на березах – не набухают ли еще? Позвонить Жен­щине и сказать: чудо ты мое чУдное... Но, черт побери, опять тянет к телевизору, к новостям...

Я склоняю голову перед журналистами там, в Ираке. Вот кто искрен­не и от души работает для нас и только для нас. Чтобы мы знали. Чтобы вруны ни с той, ни с другой стороны не могли запудрить нам мозги «пра­вотой» своего дела. Работают и гибнут. И если учесть пропорции, жур­налистов погибло уже больше, чем солдат. Вот же ж сволочная профес­сия. И самая лучшая профессия в мире. Я имею в виду настоящую журналистику, но не агитационную работу, так называемый пиар.

Март, 2001

КАРАУЛ! ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!..

Караул! Отечество в опасности! Мало детей делаем, соратники. На­столько мало, что даже Государственная дума обеспокоена и готовит закон о том, как вывести Россию из кризиса размножения. Каким путем будем выходить? Неужели шведским?!

Лет тридцать назад то же самое беспокойство испытали невозмути­мые шведы. Сидели себе, сидели, потом – хвать, а нация-то исчезает! Караул! – точно так же закричали шведы, но на чисто шведском языке, и стали бороться. И объявили сами себя жутко сексуальной нацией.

Насколько я понимаю, именно тогда шведы ввели институт добрач­ного сожительства женихов и невест. Вполне богобоязненная нация вдруг заявила, что нет греха в сожительстве молодых людей, не осенен­ных узами брака. Шведы стали поощрять молодежь к совместной жиз­ни, дескать, до загса вы так лучше друг друга узнаете, и ваша семья ста­нет только крепче. Ох, и хитрым же был расчет, ох и коварным! Пока эти мальчики и девочки будут обзнакамливаться таким образом, гля­дишь, девочка и забеременеет, а мальчику уже и деваться будет некуда. Но даже если он, подлец, и денется, плевать с высокой шведской коло­кольни! Потому что одним шведом на земле уже будет больше!

Мало того, Швеция провозгласила у себя сексуальную революцию под лозунгом: любите все, что шевелится! Как традиционными сочета­ниями, так и нетрадиционными – по парам, по тройкам и так далее. К гениальным шведским изобретениям, обогатившим цивилизацию, к шведским спичкам и шведским стенкам, добавились и шведские трой­ки. Киноиндустрия и полиграфическая промышленность день и ночь стали клепать эротику и порно. Расчет и тут был прост и коварен: на­смотрятся да, глядишь, делом займутся. Советские идеологи всю слю­ну перевели, плюясь по поводу падения нравов в этой тихой стране, а тем хоть бы хны. Мало того, разврат (в смысле – занятия любовью) был возведен в ранг государственной политики, и, если мне не изменя­ет память, даже королева Швеции в то время сама объявила себя секс-бомбой № 1.

И наконец, страна широко распахнула двери для эмигрантов из Азии, Африки и Ближнего Востока. В страну потекла свежая, не примо­роженная севером кровь.

Так или приблизительно так спасались потомки викингов от паде­ния рождаемости, от исчезновения нации. Конечно же, были еще эко­номические поощрения, материальная помощь и подобное. Но это уже в прошлом.

А сейчас мне интересно, что придумают наши, российские, законо­датели? Что предложат коммунисты, аграрии и единороссы? Предста­вительнице какой фракции будет вручена корона секс-бомбы, короле­вы страстной и плодотворной любви. Или они будут говорить о тяжелом положении народа, о том, что при тяжелой жизни народ не размножается? Неправда! Тридцать лет назад шведы жили гораздо луч­ше нас, а ведь был же кризис. А эфиопы живут гораздо хуже, но там все в порядке. Тут нужны идеологические установки. Точнее, всего одна: любить! Притом любить конкретно и регулярно. Или все ограничится лишь запретом абортов?

Апрель, 2003

ГДЕ БЫ НАЙТИ ТАКОГО УМНОГО ЧЕЛОВЕКА...

Где бы найти такого умного человека, чтобы ответил на мои вопро­сы? Слишком много непонятного. Ответы у меня есть. Но – на чужие вопросы. Если вы меня о чем-то спросите, я обязательно и очень мудро отвечу. Но мы мастера решать чужие проблемы, считать чужие деньги и отвечать на чужие вопросы. А со своими...

Вот глобальная тема. А вам война в Ираке странной не кажется? Американцы усиленно бомбили здание олимпийского комитета, а те­лецентр, откуда народ агитировали на борьбу с иноземными шайтана­ми, не трогали. А мосты? Это же целая песня. Я допускаю, что Саддам не читал Ленина. Помните: мосты, телефон, телеграф?.. Но уж сами-то могли сообразить: если американцы в Багдаде не нужны, то мосты – взрывать. О взорванных мостах мы ничего не слышали. Зато видели, как танки въезжают по ним в столицу. А бои за столицу? Ее штурм огра­ничился стрельбой по журналистам. Много там странного было и есть. Я не удивлюсь, если через некоторое время сочинитель политических детективов Роберт Ладлем напишет роман. Вторжение Ирака в Кувейт в 91-м, теракт и сентября в Нью-Йорке и многое другое будет подано как операции, разработанные ЦРУ еще лет тридцать назад. А Саддам и Усама окажутся резидентами управления. Для США цель, с точки зре­ния циничных героев романа, будет оправдывать средства – подмять под себя мировую нефть и стать владыкой мира. И тогда многое станет понятным и оправданным. Пока же вопросов больше.

Но круг моих недоумений войной не ограничен. А почему, напри­мер, губернатор Лапландии (северная область Финляндии) дает прием для журналистов в одиночку? Больше ста журналистов из четырех стран, а она одна. Если не считать официантов и вахтерши при входе в гро­мадное здание. Мэр города Рованиеми на свой прием хоть супругу при­вел, а губернаторша одна отдувалась. Несолидно как-то. А вот я знаю страну, где губернаторы тоже прессу иногда собирают, но они окружены десятками заместителей, помощников, референтов, секретарей и прочих важных людей. И один важней другого настолько, что журна­листы теряются в такой массе, как комарики среди слоников. Может, это для того, чтобы побольше важных людей могли потрепать журна­листа по плечу и благословить: ну, ты это... давай там, пописывай... Конечно, рациональные люди скажут, что финны не зовут свиту из эко­номических соображений – ее, свиту, тоже ведь кормить-поить надо. Но почему тогда финны длинных речей не говорят? Поприветствовали на лапландской земле, выразили признательность за честь, которой жур­налисты их удостоили, и предложили уже наливать и закусывать по-хорошему. И лишь по ходу общались с желающими.

Вот они – истинные загадки природы! А вы говорите: космос. Да на Земле еще столько необъяснимого.

Например, одна хорошая газета на планете Земля объявила для чи­тателей фотоконкурс «Мой любимый человек». И уже имеет столько фотографий, что на несколько лет вперед хватит. Все фото не опубли­ковать. Приходится выбирать лучшие. Но это с точки зрения газеты они лучшие. А с точки зрения читателя, лучший снимок тот, который он сам принес. И как избежать смертельных обид? Придется поощрять всех. А как? Впрочем, тут мы что-нибудь придумаем.

Вопросов у меня еще много, а вот места в газете уже мало... Кстати, со следующего номера детская газета «Кошки-Мышки» будет опять из­даваться отдельно. И у нас будет больше места для репортажей, фото­снимков и новостей. Но это уже и не вопрос, а ответ.

Апрель, 2003

ЗАПАДНЫЕ КОЛЛЕГИ ПОПРОСИЛИ РАССКАЗАТЬ...

Западные коллеги попросили рассказать о ситуации на газетном рынке России. За всю Россию я отвечать не стал, а вот то, что происхо­дит в нашей области, знаю. Во-первых, газет в области издается не так много, во-вторых, треть этих газет печатается у нас, в «Дважды Два». Но объяснить шведам, финнам и норвежцам некоторые особенности российского газетного дела сложно, если возможно вообще.

Дело было после обеда. Сотня с лишним журналистов в зале исто­чала благодушие и снисходительность. Надо было публику расшеве­лить. Пришлось начать с игры: у вас миллиард долларов, как вы его ста­нете тратить? Я думаю, финн вложит их в туризм и акции компании «Нокия» и станет жить припеваючи. Швед тоже будет жить хорошо, потому что часть положит в банки, а часть – в компанию «Вольво». Норвежец купит пару нефтяных скважин, у них есть вкус к этому делу. То есть все соседи из денег будут делать деньги. И только русский бо­гач пойдет своим путем. Русский станет издавать газеты. И не для того, чтобы, как во всем мире, получать от них прибыль. Газеты будут убы­точными, порой разорительными, но без них не пробиться к власти. По крайней мере, в этом уверены те, кто к власти стремится. На Западе ка­питал – это уже цель. Желанная и конечная. В России деньги – это путь к власти и средство ее удержать.

Русский журналист за границей никак не может понять, почему вла­делец газеты не вмешивается в содержание статей. Ему объясняют, что содержание – это дело редактора, а хозяина интересует только при­быль. Русский журналист трясет головой: либо не верит, либо не может себе такого представить. Как же так – издавать газету и не вешать пуб­лике лапшу на уши? Такого не бывает!

В Мурманской области за последние два года появилось несколько газет. И все они либо принадлежат властным структурам, либо нацеле­ны на овладение этими структурами – в городах или в области. В ре­дакционных статьях декларируются независимость, работа на благо читателя, борьба за правду. На деле...

Два года назад в области появилась газета. Она резко взялась «выво­дить на чистую воду» областных чиновников и депутатов. Не поздоро­вилось и губернатору. На газету давили, подавали в суды, пытались кон­фисковать тиражи. Что в статьях было правдой, а что домыслами, трудно сказать. Губернатор лично выступал по телевидению и обещал засудить редактора. Наши источники шепотом сообщали: за газетой стоит мощ­ная московская группировка политиков и олигархов. Ставка – руковод­ство областью. Не знаю, рассматривал ли суд иск губернатора к газете. Может, я что-то пропустил. Однако недавно бывший редактор газеты назначен... вице-губернатором Мурманской области. И его новый на­чальник, сам губренатор, рассказывает по телевидению, какой талант­ливый и хороший человек этот самый бывший редактор...

Я думаю, это далеко еще не вся история. И давайте еще раз восхи­тимся политиками – какие они миролюбивые люди, как умеют между собой договариваться.

В этом году у нас выборы в Госдуму, в следующем станем выбирать мэра, губернатора и президента. Так что ждите новых газет.

Иностранные коллеги спросили, есть ли выход из ситуации. Я счи­таю, что нет. Впрочем, не могу не согласиться с мнением Ильдара Рехимкулова, редактора «Полярной правды». Он считает, что для начала в России нужен закон, запрещающий любым органам законодательной и исполнительной власти иметь свои средства массовой информации.

Хотя бы потому, что слишком дорого обходится налогоплательщикам их издание. Только вот кто такой закон примет? Те, кто уже этими сред­ствами владеет?

P. S. На радость коммунистам: идеи Ленина живут и процветают. В России газеты по-прежнему остаются коллективными пропагандиста­ми, агитаторами и организаторами. Ура, товарищи!

Апрель, 2003

СТРАННО РАССУЖДАТЬ, КОГДА ГОЛОВА...

Странно рассуждать, когда голова болит. Второй день. Болит и бо­лит. С какой стати? Может, пил? Да нет, в общем-то. Может, простыл?.. У одной знакомой заболел ребенок – температура под сорок, рвота. Так жалко детей, когда они болеют. Даже чужих.

– Что доктор сказала? – спрашиваю у знакомой.

– Говорит, что простыла...

Хороший доктор. Такой диагноз и я бы поставил. Потому с голов­ной болью к доктору не пойду. А то скажет: да у вас, батенька, менопа­уза начинается! Что я тогда делать стану?

Наверное, моя голова болит от раздрая в душе. Открыл для себя пес­ни Андрея Данилко. Раньше видел его по телевизору в образе Верки Сер­дючки, но никогда дольше секунды не смотрел. Ну мало ли на ТВ ненатуралов кривляется. Всеми не перелюбуешься. А тут вдруг услышал его песни. И понравились. Черт знает что. Но песни-то веселые и умные!

Если нам скажут: ваш поезд ушел,

Мы ответим просто, что подождем другого.

И чтоб на перроне скучать не пришлось,

Мы накроем стол и выпьем за любовь...

И дальше рефреном и задорно: все будет хорошо! Черт знает что! Все предельно просто, вызывающе просто, до примитива. Но именно так, как в жизни. Я не специалист в музыке, но мне видятся в его песнях пародии. Не лобовые, но стилистические – в текстах, в музыке, в аранжировках. Очень тонкие и очень ехидные пародии. То Алла Борисовна возникнет, то Маша Распутина, то «Воплi Вiдоплясова» и даже уходящий из памяти «U2». И все весело, смешно и... печально. А пьеса в стиле рэйв «По чуть-чуть» – это вообще талантливая трагикомедия о нашей жизни.

Я думаю, украинские патриоты, борцы за самостийность и чистоту языка, относятся к Данилко очень сложно. Он говорит и пишет на том языке, на котором говорит большая часть населения Украины: на жут­кой смеси русского и украинского. В городах, особенно в маленьких го­родах, во многих селах русский язык так и не освоили, а украинский основательно подзабыли. Но это никак не сказывается ни на крепости украинской горилки, ни на вкусе украинского сала.

Однако как только я испытал восторги по поводу этих песенок, сра­зу зажужжал тихонький сигнал тревоги: деградируешь, братец! У вас такое бывает? Раздрай в душе. Между «хочу» и «нужно». Впрочем, о чем я спрашиваю! Это же основная коллизия классической трагедии: раз­рыв героя между чувством и долгом. Когда хочется пива с креветками, а надо строить коммунизм. Ни к чему хорошему оно не приводит. Вот взять того же Гамлета. Ну, не хотел принц убивать своего дядюшку, тор­мозил, как мог. А папашка все являлся ему и талдычил: ты должен ото­мстить! И Гамлет выполнил свой долг. В итоге все умерли.

Ой, что же я все о мрачном таком? Лучше я вам историю из жизни расскажу. Правда, разрешения у героини я не спрашивал, но мы ее име­ни называть не станем.