Проснулся утром...

Впрочем, это ведь признак профессионала в любой области: отда­ваться работе целиком, но сомневаться.

Февраль, 2004

А С ВАМИ ТАК БЫВАЕТ?..

А с вами так бывает? Уснуть в полночь, проснуться в два и читать книгу. Книга печальная. Написал ее мудрый человек. И утомленный. «Они тщатся хоть что-то изменить в ходе истории. Хотя давно всем известно, что изменить ничего нельзя, однако отдельные безумцы все еще пытаются, не жалея ни себя, ни других...»

Книга о безысходности. Пока. Может, к концу появится надежда... Но пока все печально. А за окном – ночь. То есть – ничто. И так до пяти часов. А сна ни в одном глазу. Ты уже выспался. И тогда, чертыха­ясь, ты откладываешь книгу, решительно гасишь свет и лежишь. И тут мысли пошли... Ну хорошо, мысли – это громко. Тени мыслей. Они возникают и исчезают. И ведь некоторые кажутся оригинальными, не лишенными смысла. А еще какие-то невероятные сюжеты и повороты этих сюжетов, задумки. И чертыхаешься еще больше и чешешься ожесточенно – ведь забуду, ведь растают и никогда не вернутся. Как люди... Что? Мысли – как люди???

А почему нет? Люди материальны, а мысли нет? Весьма и весьма спорно. Мысль о превосходстве арийской расы – эфемерна? А мечта о классовой справедливости, о коммунистическом рае? А мысль подарить американскую свободу народу Ирака? Все начиналось с мысли. Самые благие и самые гнусные дела начинались с нематериального... Впрочем, как же без материи? А куда девать миллиарды нервных клеток и два кило противного на вид студня, именуемого мозгом? Джунгли, где в процес­се мышления заканчивается материя и начинается ничто. То есть, гото­вая мысль. Но и ее в чистоте первозданной не бывает. Нужны звуки, а для них воздух. Или буквы. Или жесты. Некоторые, черт побери, жес­ты очень выразительно передают определенные мысли и идеи... Боже, все забуду!..

Но не держать же рядом с койкой блокнот и бумагу! Может, купить диктофон и в полусонном состоянии наговаривать туда подобный бред? Ведь сейчас, проклиная все на свете, поднимусь – половина шестого, за бортом минус пятнадцать – и стану записывать. И чаю. Ароматно­го. Горячего. И только сюжет. Размытый, неопределенный, как марево над горячей землей...

Всего один сюжетец, господа...

– Рядовые! Адам и Ева! В шеренгу!.. Станоо!.. Вись! – сержант орал так, что кометы на другом конце галактики поджали хвосты и попрята­лись в черные дыры.

Накануне Адам и Ева отмечали День защитника Вселенной и по-хорошему поздравляли друг друга с праздником. При этом они никак не могли решить, кто поздравляет последним, и праздник продолжал­ся, продолжался... Стоит ли удивляться, что на построение они вышли не сразу, а дня через два. Всегда тщательно выбритый сержант успел обрасти густой щетиной, в невесомости она растет быстро. Когда бой­цы построились, командир понизил тон:

– Вам выпала честь выполнить секретное особой важности зада­ние: разведка в глубоком космосе!..

Нет, мы не пишем повесть. С ней мы потом разберемся. Пока толь­ко – сюжет, как и договорились. Одним словом, солдаты межгалакти­ческого спецназа Адам и Ева (это их боевые номера, имена нам все рав­но не выговорить) отправились в разведку. Кораблик им дали симпатичный – довольно большой, почти шарообразный, полностью автономный, с хорошим освещением и отоплением. Только, зная их при­вычку, от души праздновать по поводу и по настроению, источник теп­ла и света прицепили подальше, чтобы, надравшись, солдатики не ста­ли плевать на огонь и не сушили прямо на нем портянки. В космосе техника безопасности превыше всего. Задача была несложной: полетать на кораблике по краю незнакомой спирали, поглядеть, чего там и как. Только вот солдаты попали на задания разнополые. Собственно, у сер­жанта других и не было. И вместо выполнения боевых задач занялись они скоро черт-те чем, а именно – размножением.

Да, забыл сказать, корабль их назывался как-то непонятно, в пере­воде на один из более поздних солдатских языков название звучало так: Земля...

Март, 2004

НЕЛЕПЫЙ, КАК СНЕГОПАД В АПРЕЛЕ...

И что? Да так, ничего. Из-за окна навеяло. Бывают снегопады и в июне, но там они не столь тревожны. Там знаешь, сейчас солнце при­поднимет свой зад и растопит этот белый осадок. А вот в апреле... А ну как еще на месяц морозы со снегом зарядят? Запросто может случится... Но я не об этом хотел.

В последние дни думаю мысль: как бы не забыть, что мне самому было двадцать пять лет. И восемнадцать было. И даже восемь! Мне кажется, как только забуду, можно получать звание «старый мухомор». Само по себе звание на страшно, а вот последствия! Девушки разлюбят, друзья затяготятся моим присутствием, сотрудники перестанут приходить в мою комнату покурить и просто посидеть, даже молча. А за глаза все будут говорить: ой, он стал таким придурком... Или уже говорят?..

Во дворе матерились мальчишки. Мелкие. Лет по восемь. Совсем уже раскрыл рот рыкнуть на них, но закрыл. Потому что вспомнил ис­торию из детства.

Большое украинское село. Я в третьем классе. В воскресенье мы иг­рали в футбол на пустом школьном стадионе. Играли азартно и целый день. А в понедельник учительница закончила уроки и вдруг попроси­ла нас, футболистов, человек пять, остаться. Раздала нам листки бума­ги, мы достали ручки (по-моему, в 64-м году мы еще пользовались перь­евыми ручками и чернильницами). Недоумевать мы перестали, когда она велела нам написать аккуратно и в столбик все нехорошие слова, которыми мы пользовались накануне во время игры...

Вот это был номер!

Если бы она кричала, ругалась, поучала! Нет, она, как всегда, была спокойна и даже ласкова. Почему мы не провалились сквозь землю, до сих пор не пойму. Такого стыда я, может быть, никогда больше не ис­пытывал. И мы писали. Конечно же, не всё, лексикон у сельских маль­чишек побогаче будет, чем у городских, отвечаю. Но даже слово «сука» на бумаге тогда выглядело кощунственно. Не сговариваясь, мы перечис­лили самые безобидные слова, которые знали. Учительница собрала ли­стки, попрощалась и ушла.

Уверен, она даже родителям нашим их не показывала – нам хвати­ло с лихвой.

Так вот, что меня поражает сегодня. Эта сельская женщина, вполне вероятно, не училась в университете, не ездила на семинары, не было над ней тучи умнейших методистов от районных до федеральных. Она не участвовала в педагогических конференциях с невероятными назва­ниями типа «Нравственное поле вторичной жизнедеятельности в обо­зримом пространстве». Она просто была мудрой женщиной. И настоя­щим учителем. Всего год я учился у нее, прошло сорок лет, но я помню, что зовут ее Варвара Антоновна. Очень надеюсь, что зовут. Ей было тогда лет тридцать – тридцать пять, ровесница моей мамы. Я даже не знаю, как она окончила школу, потому что самые школьные ее годы при­шлись на войну, а Киевская область была оккупирована гитлеровцами. Кстати, справедливости ради, надо сказать, что некоторые школы ра­ботали и при оккупантах. Моя мама, там же, на Украине, училась в восьмом и девятом классах при немцах.

Так вот, после такого опыта мы в футбол играть не бросили, но к словам стали относиться более разборчиво. Потому на днях я и закрыл рот и не стал ругать мальчишек во дворе. Толку не будет. А чего-то ум­ного не придумалось.

Кстати, хвалите детей. Однажды я полюбопытствовал, почему в отличие от украинского языка слова «касса» в русском пишется с двумя «с». Варвара Антоновна спросила, откуда я знаю. Я ответил, что на вок­зале в Киеве видел. Она только и сказала, что я наблюдательный. И с тех пор я знаю, что я наблюдательный. И всегда лелеял и развивал в себе это качество. Мелочь? А мне нравится...

Так иногда хочется рыкнуть на детей. На своих, чужих – не важно. Крутятся под ногами, мешают, раздражают... Но тут же гвоздик в ос­татках мозгов: не забывай, паразит! Может, ты был еще хуже. Если, ко­нечно, дети бывают плохими и хорошими. Вот эта бумага была недав­но чистой, а значит, хорошей. Пока я не стал писать на ней...

Апрель, 2004

ПРОСНУЛСЯ ночью...

Проснулся ночью... Хотя, какая уже ночь! Так, видимость одна блек­лая. Нащупал бутылку с водой, глотнул прямо из горлышка и едва не поперхнулся. И машинально подумал: спасибо, что все обошлось, что не пришлось долго и мучительно кашлять... Весь сон улетел бы в свет­лый квадрат окна. Но мозги скрипят уже дальше: а за то, что у тебя вода есть, чистая и вкусная, разве не спасибо? Еще и какое спасибо! А то, что ты тело свое пышное рассыпчатое развалил на чистой постели и тебе уютно и тепло, разве не стоит твоего «спасиба»? Еще и как стоит! Это уж у меня в привычке: с мороза в теплый дом возвращаюсь – спасибо Юрию Петровичу, в душ залезу – спасибо Виталию Александровичу и Станиславу Львовичу, в подъезд зайду – отдельное спасибо Анатолию Карловичу за ремонт подъезда. И девчонкам, которые тут работали, и многим-премногим людям, без которых я бы просто не выжил...

Черт возьми, как мы все друг с другом увязаны, укручены, как моле­кула ДНК. Только в такой комбинации и представляем собой что-то. Вынь один атом, и все посыплется, и получится полная задница...

Г-м, кажется философы не употребляют таких слов. Классический философ употребил бы слово «хаос». Ну, а если я авангардный фило­соф? Или еще хуже – альтернативно-маргинальный? Тогда без этого слова никак не обойтись.

А еще хорошо, что я не родился бабуином, с большим красным «ха­осом». Хорошо хотя бы потому, что я пахну то «Фаренгейтом», то «Аква ди джио», а не старым нечесаным обезьяном. Хорошо еще и потому, что молодые бабуины уже давно загрызли бы меня в борьбе за бабуинских девушек. А я жив и здоров, сижу себе в сторонке и наблюдаю за молодежью, ухмыляясь в густые усы: ну-ну...

И хорошо, что я не кошка на содержании. Потому что хозяина це­лыми днями нет дома, а когда он приходит, то начинает говорить по телефону, и не обращает на меня никакого внимания, еще и ногой от­пихивает и приходится злобно кусать эту ногу, а он потом орет и мате­рится... Впрочем, это как раз уже приятно.

Я слышал, есть люди, которые все время ропщут. Почему у меня уши топырятся, почему я не живу в Париже, почему я не космонавт, почему у меня нет «Мерседеса» и телефон мобильный у меня без теле­визора, и в карты мне не везет, и семечки всегда пережаренные доста­ются... Тю, дурные!

А самцом богомола не хотели бы родиться? А табуретом в привок­зальном буфете? А курицей в Таиланде? А болельщиком «Депортивы ла Корунья»?.. Впрочем, как болельщикам нам еще слез лить, не перелить. Вижу, вижу не за горами растрепанные нервы, истерзанные сердца! Но не будем вперед забегать, у нас еще до чемпионата Европы месяц счаст­ливой жизни.

Итак, спасибо всем! Компьютеру, который все это выдержал, паль­цам, которые не забыли, где какие буковки, а самое большое спасибо вам – за то, что сил хватило прочитать мой спич под названием «Не ропщите да не ропщимы будете».

Май, 2004

А Я ВЧЕРА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ОТМЕТИЛ...

– А я вчера пятьдесят пять отметил!..

Встретил вчера знакомого. Перекинулись парой слов. Он пошел сво­ей дорогой, я своей. А потом он оглянулся и через плечо бросил:

– А я вчера пятьдесят пять отметил...

И так меня возмутили эти слова. Их смысл. Их безысходность. Я знаю его лет двадцать. Всегда подтянутый, бодрый, веселый. И сейчас он выглядит не хуже и совсем не похож на старпера, но какое все же свинство!

Бежит, бежит, несется это чертово время... Боюсь, ничего нового я не скажу по этой теме, но выскажусь.

И на работе девчонки разговорились о том же. Стали вспоминать, как одна из нас в сороковой свой день рожденья не то, что праздника не устроила, но даже на работу не пришла. Буркнула лишь, что две ночи не спит.

Жванецкий когда-то писал: суббота – понедельник, суббота – понедельник, мелькают, как в калейдоскопе, и деревья стоят то жел­тые, то зеленые...

На мой взгляд, беда не столько в том, что все это конечно, а в том, что неостановимо. «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Кого не мучила эта идея? Для меня самое страшное слово – безысходность. И вспоминаю я его в связи с ходом времени. С бегом его.

Хотел описать несколько картинок из детства, из юности – да вы их сами видели, в своей жизни. Мама, молодая и самая красивая на свете...

Любовь, такая, что руки-ноги отнимаются, от прикосновения к пла­тью любимой, а весь мир исчезает, точней он делится на две части: лю­бимая и все остальное, и вторая часть такая маленькая, такая незначи­тельная... А потом свои дети – паразиты и душемоты, но из-за которых твое сердце тепло сжимается, и ты чувствуешь, что ты по-настоящему счастлив...

Или... Яркий полдень на границе весны и лета. Мы тащим из типог­рафии (тогда еще «Кировский рабочий») три полных бумажных мешка. Город почти пуст, потому что воскресенье. Но даже если бы прохожих было море, никто не догадался бы, почему у нас такие идиотски счаст­ливые лица. В мешках у нас – только что отпечатанный первый номер «Дважды Два». Мешки тяжелые, но мы тащим их с удовольствием. В редакцию на Гайдара. Четыре страницы. Пять тысяч штук. Через пару дней мы поняли, что напечатали слишком много, и второй номер вы­шел тиражом в три тысячи, но издательского опыта у нас не было, зна­ний, чтобы просчитать ситуацию тоже не было, зато было море опти­мизма. И авантюризма.

Номер открывался нахальным заявлением: нам друг без друга нельзя! Так мы обратились к вам, дорогие читатели. Начинали мы, по сегодняшним меркам, по правилам издательского дела, смешно. Ски­нулись по пятьсот рублей вчетвером, чтобы оплатить работу типогра­фии, написали и напечатали газету. Худо-бедно продали. Рассчитались с продавцами. Остались деньги на печать второго номера... И так да­лее. Сами получили зарплату где-то через полгода. И я купил жене бо­тинки. В ларьке возле рынка. Какая-то синтетика, но они были белые, такие красивые и такие современные... Я до сих пор счастлив по поводу тех ботинок. Хотя сейчас даже не посмотрел бы на них.

Кстати, стоила «ДД» тогда пятьдесят копеек. Как две буханки хле­ба! Правда, хлеб в магазинах был не всегда...

А продавали газету дети. Мы агитировали их в школах, отлавлива­ли во дворах, уговаривали. К нам прибегали взрослые и кричали: вы – сволочи, вы эксплуатируете детский труд! А другие жали нам руки и говорили: какие вы молодцы, вы учите их зарабатывать деньги...

А реклама появилась где-то к осени. И первым серьезным рекламо­дателем был Ваня Фролов. Когда он купил у нас целую страницу, мы опять были счастливы...

Так вот, в то утро, когда мы несли первый номер «ДД», на календа­ре было 26 мая 1991 года. Ровно тринадцать лет назад. С чем я от души поздравляю наших читателей, нашу команду и всю мировую обществен­ность.

И ведь как все относительно. Бегущее время для человека – свин­ство. А для газеты... Не так уж и плохо. По крайней мере, есть повод поднять вечером тост. За нас и за вас.

Май, 2004

УРА! ЛЕТО! – ЗАКРИЧАЛ Я...

Ура! Лето! – закричал я, когда увидел на календаре 1 июня. И стал за грибами собираться. Не успел шнурки завязать – уже июль. Не ве­рите? Посмотрите за окно! Хвосты пылят, рябины цветут, вчерашние школьники теряют аттестаты зрелости – это все приметы июльские.

Звонок в пять утра:

– У вас сын родился!

Вот черт! Вот это да! Сын! А я не готов как-то... Что там надо? Ко­ляску, пеленку, ботинки... И отметить, отметить надо! Друзей позвать, врагов – пусть все знают и завидуют. Так, где их телефоны...

– Папа, я диплом защитил!

– Кто?

– Я!

– Не понял, это кто говорит?

– Ты с ума сошел? Это я – сынок твой!..

– Подожди, а ползунок, пеленочку, а обдумать все, как следует?..

Время... Фантасты говорят: путешествия во времени. Романтики говорят: четвертое измерение. Философы: субстанция, континуум... Чушь все это. Мне так кажется. Нет ни субстанции, ни измерения. Есть всего-навсего признак сущего. Признак той же одиозной материи. Есть материя – есть время. Нет материи – извините. Как цвет, как запах. Можно путешествовать в цвете? В способности предметов отражать сол­нечный свет?

Хорошо. Будем проще. Мне кажется, что у каждого человека за пле­чами рюкзак. В него он складывает свою жизнь.

Вот мама дразнится: был у меня сыночек, звали его Игоречек, отда­ла я его чужой тетке, та его не кормила, не поила, только била... На «не кормила» я начинаю отчаянно реветь...

А вот «нулевой класс» образца 1961 года: сестра учит меня читать и лупит букварем по голове. А вот в девятом классе я перекатом беру план­ку на отметке метр сорок пять, и это лучший результат в классе...

Вечер, дождь, я стою во дворе и смотрю на ее окна – вдруг она выг­лянет, – и сердце останавливается...

И не успел обернуться, как уже в мощную оптику разглядываю аме­риканский крейсер и лица американских моряков. Обычные лица. И мы должны убивать друг друга?..

А вот и любовь! Друзья: Гарик, что ты делаешь? Гарик: дураки, что вы понимаете! Это любовь!!!

И дети пошли! Сын бегает по Дворцу культуры и кричит: Ихалёк, Ихалёк! Чего это он? – спрашивают дворцовские. Да меня зовет. А вот уже дочь заявляет: сяду на одиван и буду одеваться, а это значит, шесть лет прошло! А вот у нее уже проблемы с обувью, потому что по ее ноге обуви в городе не найти. Кроме мужской...

– А я диплом защитил...

Сколько напихано в моем рюкзаке! Можно перебирать до бесконеч­ности. А сколько не сохранилось – смято, раздавлено... И так у каждо­го. И рюкзак все больше и больше и все сильней давит на плечи. Вот почему старики гнутся к земле.

Только что рюкзачок был маленьким, плюшевым, в виде мышки или медвежонка, и вот он уже громадный, затерханный, в прорехах, вот-вот лопнет или лямки оторвутся... И зазвучит марш. И не Мен­дельсона.

Впрочем, на эту дискотеку мы всегда успеем. А пока надо все же на­деть пальто и сходить за грибами – июль на дворе. Хотя грибов я уже давно не ем...

Июль, 2004

ДОЖДАЛИСЬ ТЕПЛА?..

Дождались тепла? Ну почему не бывает золотой середины? Почему если прохлада, то со снегопадом, а если тепло, то дышать нечем?

Когда-то на Черном море под Алуштой я поздно вечером ловил рыбу. На вульгарные донки. Днем нырял с маской и ластами, обдирал с камней рапанов, чтобы вечером использовать их плотную мякоть как наживку. Забросил донки, а сам сижу с местными девчонками, вино такое же местное попиваю. В какой-то момент вспомнил, что я все же на рыбалке.

Тащу леску – туго идет. Зацеп, что ли... И чем ближе – тем туже. А уже темно, только луна да звезды делают ночь не черной, а бледно­серебристой. Вижу: на гальку прибрежную вслед за моей леской полено какое-то лезет. Я включил фонарь...

Его лицо у меня до сих пор перед глазами. Да, ботаники кинутся меня поправлять, дескать, у рыб лица не бывает. Очень даже бывает! Смотря, у какой рыбы и, смотря, при каких обстоятельствах.

Что я вытащил, даже не разобрал. То ли рыбу-черта, то ли древнего бычка кило на полтора. Черного цвета, в каких-то лохмотьях, голова в треть туловища и вся покрыта шишками и крупными колючками, ко­лючие жабры растопырены, как крылья петуха-параноика... Но и не это главное. Главное – как он меня смотрел. Глаза кровью налиты, а в них такая злоба, такая ненависть, что фонарь ярче загорелся. Эх, если бы у него руки были или я бы ему в воде попался! Не сносить мне пары орга­нов, ни за что не сносить. Мне неловко стало. Я извинился и отпустил рыба. Да, я сказал именно так: «рыб». Это был мужчина. Коллега мой по полу. И брат по разуму.

Так вот, в последние дни я сам себе напоминаю того рыба – глаза выпучены, и жабры судорожно шевелятся. Воздуху не хватает. Глотаю его, и наглотаться не могу.

И мысли крамольные в голову приходят: пойти на работу в шортах или это неприлично? Вам смешно? А по этому поводу у меня тоже исто­рия есть.

Боссы ростовского издательского дома «Крестьянин» на одном из семинаров рассказали о серьезной проблеме в их издательском доме: компьютерщик Вася стал ходить на работу в шортах!

– Ну и что? – спрашиваю. – У вас же там жара.

– Но это же неприлично! – глаза коллег сделались круглыми. – Это неуважение к коллективу и фирме.

Тут я понял, что они не шутят.

– Тогда, – советую, – увольте его на хрен!

– Но он лучший! Как никто в компьютерах и дизайне разбирается!

– Тогда отстаньте от него.

– Но он других развращает!..

Чем закончилась история с ростовским диссидентом от кутюр, не знаю. Может, его и расстреляли. Публично. Два раза. Но вот теперь я сам собираюсь в шортах на работу заявиться. И маюсь: очень уж не­прилично получится? Хотя кому какое дело? Воевать в шортах мож­но, а почему нельзя в них газету делать? Когда я служил под знамена­ми вице-адмирала Ховрина, у нас была так называемая «тропическая» форма одежды – шорты, безрукавка, пилотка с козырьком и санда­лии. Вид легкомысленный, но Шестой флот США в Средиземном море нас побаивался. А мне в конторе никого и пугать не нужно. Хорошо девчонкам – наденут юбки короткие крепдешиновые и наслаждаются прохладой. И еще просвечивают ими на солнце...

К чему это я все?.. Да! Погода хорошая! Поздравляю, сограждане!

Июль, 2004

КОТОРЫЙ ДЕНЬ мимо...

Который день мимо моего окна плотный поток туч быстро тянется к северу. Как громадная река. Но обычная река впадает в океан, а куда течет эта, из туч? Может, на Северном полюсе дыра открылась? Как тру­ба пылесоса, она тянет тучи и выбрасывает их в космос. И тучи там за­мерзают, кукожатся и грустят. Одинокие атомы космического водоро­да летят мимо и таращат глаза: вы откуда? Мы с Земли, – отвечают заиндевевшие тучи. Вы космонавты? – спрашивают водороды. Дуры мы! – отвечают бывшие тучи. – Не надо было лететь на Север...

А я поглядываю на серую, пышно взбитую реку в небе и читаю Кизи. Того самого, что сочинил когда-то «Полет над гнездом кукушки». Толь­ко теперь я читаю «Песню моряка». Нет, не читаю. Погрузился туда. Мир странных и симпатичных людей. Мир далекий и близкий – те люди живут на одной с нами широте, на Аляске. Да и долгота одна, только навыворот. Под влиянием Кизи возникла мысль: если тебе очень плохо, вспомни, что на одной долготе с тобой сейчас целых два полюса – Северный и Южный. И куда бы ни пошел, они всегда, с точ­ностью до миллиметра, на одной с тобой долготе. Так что, не очень ты и одинок...

Но если эта мысль вам не глянулась, послушайте самого Кизи: «Надо верить в благодать, а не в проклятия»... А? Каково?

Или вот еще: «В этом мире существует постоянство. Небеса истекут кровью, а океаны закипят, но сила притяжения никуда не денется. Все эти эйнштейновы прибамбасы милы и увлекательны, но если вы хоти­те гарантий, ставьте на Ньютона»...

Впрочем, все мысли говорят и думают герои Кизи, а сам Кизи в ав­торской речи не философствует, то есть, не брюзжит, как некоторые.

Как здорово встретить умную оригинальную мысль. Как полюбо­ваться красивым закатом или выиграть в лотерею...

Недавно, наконец, узнал, о чем воскресная вечерняя передача на ТНТ, кажется, «Правила секса». Увидел конец сюжета о племени масаев. Это у них, в частности, есть правило: гость, если остается ночевать, спит с женой хозяина. И еще у них совсем ровно дышат к любви на сто­роне (не собственной, а жениной или мужниной). Молодая красивая женщина говорила о любовнице мужа:

– Ей ведь тоже нужна любовь. Не меньше, чем мне...

Вот так! Она не читала Достоевского и Хемингуэя, боюсь, в словаре масаев и слово «гуманизм» еще не появилось... В который раз убежда­юсь, что мудрость и образование далеко не всегда связаны...

Но вот, позвонила знакомая, просит совета: как пристроить бездом­ного щенка? Это ее второй протеже за лето. Очень переживает за них. Я ей говорю: замуж тебе идти надо, балда! А она: так ведь не берут! А кто ж тебя возьмет, – говорю, – когда у тебя дома куча собак и кошек? Но не выгоню же я их на улицу – отвечает...

И правда, стоит ли ради мужа от друзей отказываться? Еще не из­вестно, каким тот муж окажется. А эти, меньшенькие, любят ее и пре­даны ей.

И пусть – каждому много любви.

Август, 2004

ОПЯТЬ ПСИХИ БУДУТ...

Опять психи будут колошматить. Одна радость – не только меня, но и всю прогрессивную часть человечества. Олимпиада начинается. На целых две недели сидение, лежание и стояние у телевизора обеспечено.

Этот год можно считать годом Греции. Сначала я там побывал. И страна меня очень удивила (от слова «диво», между прочим). Потом они чемпионат Европы по футболу выиграли. Чем удивили всю евро­пейскую общественность (американцам на европейскую жизнь плевать, четыре года назад, когда я жил в Штатах, ни на одном из шестидесяти каналов, которые принимал мой телевизор в гостинице, ни разу не упо­мянули о чемпионате Европы по футболу). И, наконец, греки потрясли всех тем, что закончили вовремя подготовку к Олимпиаде...

Сижу, думаю – с большой буквы «Олимпиада» или с маленькой? Пусть будет с большой. Даже если ошибка, в этом – мое уважительное к ней отношение.

Так вот, в середине июня я сам видел олимпийские объекты в Афи­нах – работы, на глаз, было, непочатый край. Стадионы, каналы, трам­вайные линии (греки под шумок трамвай в столице сделали), разные здания – все было где-то на половинной стадии, еще шли монтажные работы, об отделке и думать рано было. Потом, когда греки стали боч­ком-бочком приближаться к европейскому чемпионству по футболу, скептики (читай – люди трезвомыслящие) сказали: компец Олимпиа­де! Если они станут чемпионами, они еще полгода будут праздновать. И греки стали чемпионами. И праздновали. А теперь вот оказалось, что все построили...

Очень интересная нация. За тысячи и тысячи лет своей истории они видели все. И, тем не менее, умеют ценить жизнь, умеют радоваться ей, как дети. Странно.

В России жизнь начинается. Ведь сложно назвать полноценной жиз­нью рабство, забитость, невежество, в которых жило большинство на­ших предков в течение почти всей истории страны. Но мы уже устали, нас как нацию мало что радует (разве аресты или депортация олигар­хов). Греки же тонко ощущают вкус жизни. Смакуют ее как терпкое крит­ское вино или свою солнечную «Метаксу». И при этом все успевают.

С виду они расслаблены и безмятежны. И улыбаются. Им кричали: вы сорвете Олимпиаду! Они улыбались и отвечали: все будет хорошо. Их пугали: вы опозоритесь перед всем миром! А они даже фиги в карма­нах не крутили, они опять улыбались.

Мне говорят (от смешно мне от таких слов): зачем ехать в Грецию – в Турцию или в Египет проще! Это про отдых. Да, разницы почти нет – то же море, то же солнце, те же деньги. Но турок и египтян интересу­ют только ваши деньги. Грекам на деньги (по крайней мере, внешне) чихать. Им интересны вы – как личность, как гость. Это все равно, как либо пойти в ресторан, либо к хорошим друзьям. И в гости вы тоже не пойдете с пустыми руками, но это ведь не главное.

Короче, пусть боги – и олимпийские, и христианские, и мусуль­манские, и все прочие – хранят Грецию всегда, а особенно в эти две недели. Я за них переживаю.

Август, 2004

У МЕНЯ ЕСТЬ МЫСЛЬ...

У меня есть мысль, и я ее думаю. Так говорит одна моя знакомая. У меня тоже есть мысль. Одна, но зато шикарная!

Смотрю Олимпиаду и пытаюсь понять: ну какое мне до них дело? Ну, собрались со всего мира самые сильные, самые быстрые, самые лов­кие, ну, бегают, плавают, прыгают, колотят друг друга, железяками ки­даются, а как поколотят коллегу или оставят всех позади, так плакать начинают. Ладно, им в радость – медали, почет, премиальные, но мне-то что?! Почему у меня вместе с ними мурашки по коже и на глаза слезы порой наворачиваются? И ведь не только при наших победах.

Когда китаец порвал, как тузик грелку, на шпагах нашего многократ­ного чемпиона, я огорчился за соотечественника, но ведь и за китайца, никому досель неизвестного, порадовался. Когда сборная по футболу Ирака обыграла португальцев, я не злорадствовал, я искренне радовал­ся за Ирак. Их бомбят, они сами отстреливаются, как могут, но при этом еще в футбол играть успевают, да не абы как, а португальцев разделать умудрились! Обидно было, что наши гимнастки всего лишь на третьем месте (кстати, с судьями я не согласен, если кто меня спросит), но како­вы румынки! В их стране, по-моему, настолько дела никак идут, что Румынию даже в новостях не упоминают. Но спорт какой! Такой, что американцы от зависти зубами скрипят – что гимнасты, что пловцы. Только бы Америка бомбить за это Румынию не вздумала. Тоже ведь те еще орлы стали – чуть что не так, сразу бомбить.

Еще раз о китайцах. Одну мою знакомую коробит, когда китайцы выходят на помосты и на дорожки – боится, что опять медали им дос­танутся. Я ее успокаиваю: все по-честному, каждая четвертая медаль должна уйти в Поднебесную, такова неумолимая логика пропорций. Коль уж каждый четвертый на планете китаец, то и среди чемпионов их должна быть ровно четверть. Умом она соглашается, но сердцем все равно протестует. Женщина, что с нее возьмешь. Женщины ведь даже толком сыр не умеют завернуть после того, как доставали его из холо­дильника. Обязательно дырку в упаковке оставят, чтобы бок сыра засох и скукожился. Или крышку на бутылочку с кетчупом не навернут, а про­сто приложат. Ты потом хвать бутылочку, а в руках только крышечка остается, а бутылка – на полу.

В ответ же на справедливые претензии ты обязательно услышишь: буду я еще внимание свое тратить на такие глупости, как заворачива­ние сыра! Ну и какой после этого справедливости ждать от женщин по отношению к китайцам?

Сентябрь, 2002

МОЯ ДОЧЬ НЕ РАЗГОВАРИВАЛА...

Моя дочь не разговаривала со мной двадцать шесть лет. Теперь она не разговаривает со своей дочерью. Дура. Это у меня такое ласковое сло­во для дочери. Зовут ее Лена.

Мы отмечали ее день рожденья, шестнадцатый. Все было хорошо. Потом гости стали расходиться, она вышла на улицу прощаться. Я уб­рал со стола, выглянул из окна – стоит с парнем у подъезда. Я крик­нул, чтобы она недолго там стояла. Пока мыл посуду, разбил хрусталь­ный бокал. Последний из тех, что отец из Чехословакии привез. Глянул опять в окно – стоят. Крикнул, чтобы шла уже домой. Она в ответ: хорошо. И тут же они стали смеяться чему-то.

Я постели разобрал. Ее все нет. Тут у меня зуб разболелся.

О чем можно болтать в двенадцатом часу ночи? Кричу в окно, что завтра в школу. А она: знаю!

И опять оба: хи-хи-хи... Я надел тапки, спустился вниз и спросил: сколько можно? А она: да ладно тебе, чего ты разорался? И я ударил ее. По лицу ладонью. Я не видел ее глаз, у подъезда лампочка не горит. Она не заплакала и не сказала ни слова. Пошла домой.

С тех пор не было ни дня, ни ночи, чтобы я не жалел об этом. Но и прощения не просил. Потому, что был прав. А она перестала со мной разговаривать. «Да» или «нет» – и все. Год мы еще жили вместе, потом она закончила школу и уехала из дома. Поступила, как я думаю, в пер­вый попавшийся техникум, в торговый. Лишь бы от меня уехать.

А когда ей исполнилось 42, она позвонила мне и позвала в гости. И мы помирились. И плакали оба. Ой, сопли по щекам размазывали будьте-нате. И стало хоть немного легче. Мне кажется, я жил лишь для это­го момента.

А теперь у нее беда. Моя любименькая внучка Маруська не ночева­ла дома. Мало того, мамаша нашла в кармане ее куртки презерватив. И психует, дергается. Как будто ее водородом накачали и она вот-вот взор­вется.

Я ей говорю, да ладно, девочка уже взрослая, и у нее любовь, парень серьезный, в институте учится... А Ленка орет: ты, дед, совсем из ума выжил, ей только семнадцать, она еще школу не закончила! И рассказы­вает, что Машка получилась форменной хамкой, огрызается и дома, и в школе, учится из-под палки, а в голове одни гульки...

А я уже молчу. И не говорю, что у Маруськи к мамаше тоже претен­зии есть. Ну, то, что мать ее заставляет квартиру убирать и еду гото­вить – это ладно, тут я за дочь. А как быть с тем, что она сама своей дочке хамит? Маша говорит, что когда мать на вторую работу устрои­лась, в ларек, так с ней вообще невозможно разговаривать – орет все время, психует.

С одной стороны, дети неблагодарны. На вторую работу Лена по­шла ради дочери в общем-то. А с другой стороны... Ленка допрыгается, что дочь с ней перестанет разговаривать и сбежит от нее при первом удобном случае. Так, как это у нас получилось. А я еще 26 лет не протя­ну, чтобы видеть, как они помирятся. Вот и живем, на пороховой боч­ке. Я да две дуры мои через дорогу напротив.

Сентябрь, 2004

из жизни дятлов

Давным-давно, в молодости, довелось мне жить среди дятлов. Дятлы – существа забавные и трогательные. Долгое время я наблюдал их и вел заметки. Пришла пора публикации.

Любые совпадения и любые аналогии, поверьте, будут случайными.

ПРО ДЯТЛА ЭПИКУРЕЙЦА

Жил да был один дятел.

И то, и другое он делал с удовольствием.

ПРО НЕОЖИДАННОГО ДЯТЛА

Один дятел пошел на охоту. С ружьем, с пулями. Но никого не зас­трелил. После чего сказал:

– Удачная охота.

ПРО ВЛЮБЛЕННОГО ДЯТЛА

Один дятел полюбил девушку. И... безответно. Он тогда еще силь­ней ее полюбил. Девушка не отвечала. Тогда дятел потерял аппетит.

А жуки-короеды нашли аппетит дятла и присовокупили к своему аппетиту. Они-то к девушке были равнодушны. И стали жуки-короеды грызть кору на дереве с удвоенной силой.

А дятел все подкарауливал девушку в лесу и вопрошал ее: почему ты меня не любишь?

И пока он так безответно ее любил, жуки-короеды всю кору с де­рева объели, и началась на дереве экологическая катастрофа. Мало того, жуки-короеды совсем распоясались – стали устраивать на гиб­нущем дереве шумные оргии, приглашали цыган из Румынии и под их музыку лихо отплясывали мамбу. Но и это еще не все. На разухабис­тый мотивчик они распевали хором оскорбительного для Дятла со­держания песенку: нас на бабу променял!

В общем, жизнь разладилась.

А девушка все не отвечала Дятлу.

– Вот же ж... девушка! – думали про нее другие дятлы.

– И чего ей еще надо? – думали про нее другие девушки.

– Да пошел он! – думала сама девушка.

Кончилось тем, что девушка подружилась с жуками-короедами. Потому что они были веселыми.

ПРО ГОРДОГО ДЯТЛА

Один дятел вдруг понял, что пришло его время отличиться. Пе­ред ним на полочках лежали все возможности, чтобы отличиться. Но поскольку этот дятел был трудолюбивым, он и решил отличиться на ниве трудолюбия. И пробил в дереве дырку насквозь. Долго при­шлось ему дереву тюкать. В голове до сих пор гудит. Однако пробил. И замер от восторга перед собой. А когда отмер, стал искать практическое для дырки применение.

Для начала заглянул в нее одним глазом – ну, дырка. Видно через нее. Потоптался с ноги на ногу, повернулся и заглянул другим гла­зом. То же самое – через дырку глядится, но пользы от этого не ви­дать. Облетел он дерево и позаглядывал с обратной стороны. Нет, не видать пользы. И решил тогда дятел, что хоть практического применения его трудам не находится, он все равно отличился от остальных. И как начал гордиться собой. А жене и детям стал неус­танно рассказывать о поразительном своем трудолюбии. И все бы хорошо... Только дети его по-прежнему не слушались. А жена так и продолжала звать его:

Дятел...

ПРО ТО, КАК ОДИН ДЯТЕЛ СМЫСЛ ЖИЗНИ ИСКАЛ

Один дятел стал искать смысл жизни. Это он так сума сошел. Сперва пошарил в карманах. Нету. Потом стал головой вертеть по всем сторонам. Тоже не видать смысла. Э-э, догадался дятел, глаз у меня острый, да только смысл, пожалуй, далеко расположен. Пошел он в магазин оптических приборов и купил телескоп. В долги залез по самый гребешок, но купил. Наладил телескоп и стал смотреть в него то одним, то другим глазом. Не видать. То есть, кое-что видать – луну, звезды, кометы хвостатые и прочую дребедень, соседей в дупле напротив, как на ладони, разглядел, а смысла все нет. Тогда дятел опять пошел в магазин и остановился у микроскопа. Долго смотрел на него, но не стал покупать. И правильно, зачем дятлу смысл жизни, который только в микроскоп и можно разглядеть? Не должна жизнь замечательного дятла иметь микроскопический смысл. Не надо нам такого смысла!

И отправился дятел в путешествие.

Идет, видит – медведь сидит на пеньке и думу думает. Дятел к нему. Спрашивает, не знает ли медведь, где смысла жизни искать следует. Медведь ему: помоги предвыборную программу составить, я тебе денег много заплачу, вот тебе и смысл. Дятел только плечами пожал – ерунда это, а не смысл. Мне надо знать высшую цель моей жизни. И пошел дальше.

Встречает рыбака. Рыбак в речке тонет и кричит:

– Помоги, дятел! Утону ведь совсем!

– Нет, братец, – отвечает наш дятел. – Некогда мне, я смысл жизни ищу, – похлопал рыбака по плечу и пошел дальше.

Тут его жена и нашла. И стала кричать, что дятел совсем умом тронулся – дома дети голодные, ей самой к зиме надеть нечего, а он дурью мается. Это была их последняя встреча. Ушел из семьи дятел. Зачем дятлу семья с такими мелкими запросами!

Долго он ходил. Семь пар сапог истоптал, и жизнь его стала кло­ниться к закату. Закат красный такой, к морозу, видать, а над ним жизнь дятла наклонилась печальной немытой, нечесаной тенью. А что вы хотели? Дятел даже в баню не ходил, так занят был поисками.

И все же он его нашел! Смысл жизни.

Смысл лежал себе под кустом. И надо сказать, был он такой боль­шой, упитанный, гладкий и вид имел самодовольный. Дятел закри­чал по-иноземному: йес! – и так зарадовался. Потом успокоился и стал смыслу применение придумывать. В карман его не положишь – большой. В руках не понесешь – зацепиться не за что. Даже катить не получилось – тяжелый и давно лежит – в землю врос. Что с этим смыслом делать, дятел до сих пор не знает. Так и сидит при нем. Перья в колтуны сбились, пахнет от него плохо, даже комары сторо­нятся. Зато счастлив дятел, настоял ведь на своем.

А жена его иногда все же навещает. Принесет ему червячка там, жучков парочку, чтобы с голоду не помер. Жалко ей своего дятла.

О РАССУДИТЕЛЬНОСТИ ДЯТЛОВ

А еще дятлы – существа загадочные. Их можно брать домой на выходные дни, чтобы как-то разнообразить свой досуг. За ними очень интересно наблюдать. На первый взгляд они кажутся сильными, ре­шительными и даже грубоватыми. Однако после некоторых наблю­дений начинаешь понимать, что типичный дятел легко раним, рассудителен и склонен скорее к утонченному созерцанию, нежели к вуль­гарному действию.

Например, считается, что дятлы умеют все. Летать высоко под облаками, красиво петь, чистить перья себе и девушкам, варить мака­роны и сажать картофель, стоять за штурвалами атомных ледоко­лов, доставать звезды с неба, служить опорой арочных мостов и вооб­ще всей жизни, носить в клюве цветы и даже забивать гвозди в стены. Притом, что очень важно, все это одновременно. Однако на поверку многие умения дятлов оказываются легендой. Откуда такая репута­ция, трудно сказать. Ее истоки теряются в глубине веков.

Некоторые дятловеды полагают, что все эти умения были при­сущи дятлам очень давно, до изобретения диванов, гаражей и пива. Но эта теория слегка хромает, как и все прочие теории. Если цветы, песни и гвозди в глубине веков вполне могли существовать, то как быть с атомными ледоколами?

И в то же время каждый дятел, например, отлично знает, как надо управлять государством, и это знание не вызывает никаких сомне­ний. Однако практическими навыками в таком управлении облада­ют считанные единицы. Да и их опыт весьма сомнительного свой­ства... Дятлы свято верят: чтобы делать что-либо, не обязательно знать и уметь, главное – верить в свои силы и много и важно об этом говорить.

Итак, вернемся к повадкам дятлов.

Рассудительность. При всех своих умениях, перечисленных выше, дятлы предпочитают не суетиться и не напрягаться. Любое напря­жение ведет к повышенной потливости, а эти существа из соображе­ний личной гигиены потеть не любят. Поэтому вместо того, чтобы бежать за цветами или вбивать в стену гвозди (кстати, некоторые девушки считают это умение главным при выборе своего единствен­ного дятла) наш герой ложится на диван и начинает проявлять рассу­дительность. То есть – рассуждать. Наилучшим образом это получа­ется, если возле дивана есть бутылочка-другая пива и девушка. В таком случае рассуждения льются щедро и убедительно.

Если дятла не перебивать глупыми замечаниями, вы узнаете, как надо ремонтировать квартиры, как чистить дороги, как возрождать леса и поля, повышая при этом урожайность озимых. Бы узнаете, что нужно делать, чтобы не дорожал бензин, чтобы не стирались набой­ки на сапогах, чтобы мама не болела, но жила при этом в другой га­лактике, откуда поезда, к глубокому сожалению, пока не ходят. А если девушка проявит терпение, ее даже посвятят в страшную тайну – куда катится этот мир...

А на десерт ей пообещают к следующим выходным обязательно достать звезду.

О ЧЕСТИ ДЯТЛОВ

А еще дятлы любят честь отдавать. Не все, конечно, а только те, кто достигает определенного веса. Почему так происходит, труд­но сказать. Я думаю, чести у них набирается видимо-невидимо, и они ее отдают друг другу.

Встанет один дятел напротив другого, крылья прижмет, клюв кверху – кочергой не достанешь – и отдает ее, честь. А другой тоже стоит навытяжку и тоже отдает. Самое забавное, что ни первый, ни второй честь другу друга не берут, по карманам ее не распихивают, но отдают. Куда отданная честь девается, тоже никто не знает.

Есть гипотеза, что честь при отдаче оборачивается повышени­ем, но выглядит эта гипотеза не убедительной. Представьте себе: стоят два дятла, отдают друг другу честь и повышаются. Как они повышаются? Индивидуально или вместе с почвой? Если индивиду­ально, то некоторые дятлы имели бы гигантские размеры, до неба. Но ведь никто таких не видел. Может быть, они повышаются вмес­те с почвой? В таком случае надо пересматривать всю теорию обра­зования гор и среднерусских возвышенностей, а у нас другая сегодня задача.

Честь сама по себе не возникает. Чтобы ее было вдоволь, дятлы устраивают войнушки. Они так и говорят: что-то чести уже мало­вато осталось, пора войнушку устроить. Понятно, что войнушки против жуков-короедов. Почему? Да потому что эти негодяи и пре­датели хотели бы жить вовсе без дятлов. Известное дело, дятлы обижаются. И ведут войнушки.

Есть много разных способов воевать с негодяями. Их можно унич­тожать по одиночке, а можно – скопом. По одному жуков надо изво­дить клювом. Сядет дятел на дерево и давай его тюкать: тюк-тюк-тюк, тюк-тюк-тюк... Простодушный жук-короед выскакивает: кто там? А дятел его метким ударом – тюк, есть один! И так надо вое­вать без устали. Хороший метод, нечего сказать. Но многим дятлам он кажется устаревшим, неэффективным. Ну что это – по жуку в час? Разве это войнушка? Разве таким образом много чести добудешь, чтобы отдавать ее потом? Потому истинные дятлы предпочита­ют другие методы.

Один из них: слетать на заправку, купить бензину, облить дерево и подпалить его с четырех концов. Вот потеха! Жуки горят, как щеки у невесты при записи акта о гражданском состоянии. И горят с трес­ком, да большими кучами. Потом можно с чистой совестью похвалять­ся: мильон предателей уничтожено! Кто ж их сосчитает...

А вот чтобы сто мильонов на свою честь записать, надо сесть в самолет с бомбами и направить его на лес. Как жахнет – от жуков мокрого места не остается. Но тут важно – вовремя с подножки самолета соскочить и как бы в стороне остаться. Чтоб самого не зацепило. Однако ловкости дятлам не занимать – соскакивают. Ну, а если не успеет, то ему другие дятлы столько чести к могилке при­несут, даже на том свете мало не покажется.

Правда, в последних двух случаях вместе с жуками-негодяями гиб­нет другая живность – пуночки там разные, хомячки с червячками. Но на то она и войнушка.

Главное, чтобы у дятлов честь была. Чтобы отдавать ее щедро, не скупясь.

КАК ОДИН ДЯТЕЛ РАЗМЫШЛЯЛ О ЖИЗНИ И О СЕБЕ

Пришла пора одному дятлу помирать. Так ему показалось. Напу­гался он сперва, а потом лег и стал размышлять. Вот есть он, очень любимый собой и такой хороший дятел, а вот – остальной мир. И они между собой крепко связаны. И вдруг дятла не станет. И нару­шится равновесие мира (это все он в одной книжке вычитал). И мно­гое изменится и, наверняка ведь, в худшую сторону. Мир многое по­теряет и осиротеет... А еще и рухнет, не дай Бог. Если из дома вынуть важный кирпичик, тот ведь развалиться может. А он, дятел, – кир­пичик важный, значительный... И так ему жалко стало и себя, и мир, что плакать захотелось.

Это дятел был в сентиментальном настроении.

В следующий раз, когда наш дятел помирать собрался, он вдруг подумал: а ведь ничего не произойдет. Ну, предадут его земле, ну, со­берутся на поминки, сначала речи печальные будут произносить, потом напьются, начнут шумно о жизни разговаривать, друг друга перекрикивать, а еще и песен запоют, а, может, и попляшут. Поно­сят постные лица, а через девять дней, ну, через сорок, уж точно, и позабудут о нем. Жизнь-то продолжится... И лишь изредка некото­рые будут недоумевать почти по Горькому: а был ли дятел?.. И так ему обидно стало, но уже лишь за себя.

Дятел в тот раз пребывал в эгоистичном настроении.

А вот когда им владел оптимизм, а душа его опять отлетать вознамерилась, дятел вспомнил, что англичане говорят не «поме­реть», но «приобщиться к большинству». И понравилась ему эта мысль, и перестал он ножками сучить и землю когтиками карябать. Вспомнил он хороших людей, которые уже приобщились, друзей своих и родных, и стало ему легче. А вдруг и впрямь свидеться судьба? Там...

– А хотелось бы знать, – все глубже и глубже рассуждал дятел, – пиво там подают? А девушки как там себя ведут? Понимают ли они по-прежнему, что без настоящих дятлов их жизнь скудна и непразд­нична?..

И так каждый раз, как соберется наш дятел помирать, так рас­суждает по-разному, потому что палитра его настроений очень мно­гообразна. Было даже такое, когда он, лежа на одре, вдруг громко зая­вил: да и хрен со мной! В тот момент им владел искренний неподдельный пофигизм.

А потом он перестал этим заниматься – помирать, то есть. Жена помогла. В очередной раз, когда дятлу казалось, что он уже од­ной ногой там, с большинством, жена его даже скорбный вид на себя не напустила. Она стала ворчать, что вот и дупло он не доремонтировал, и мусор не вынес, и подружки ее к ним в гости ходить переста­ли, потому что он, напившись пива, пристает к ним... По мнению дятла, все это звучало так цинично и возмутительно, что он решил немедленно сменить жену!

Однако не сменил. Хлопот столько. Живет с прежней. Но и поми­рать перестал. В виду черствости окружения.

Август-сентябрь, 2004

САМОЕ РОСКОШНОЕ, САМОЕ СМЕШНОЕ...

Самое роскошное, самое смешное, не надоедающее развлечение у нас – мы сами. И при том – самое бесплатное.

Зачем платить деньги за выступление как бы юмористов? Зачем ехать в Питер на концерт даже самых любимых певцов и музыкантов? Наконец, зачем отрывать зад от дивана и идти во Дворец культуры на заезжих траченных молью артистов? Посидите во дворе на лавочке!

Сижу недавно, покуриваю, жду девушку. Подсаживается ко мне ве­теран. В домашних тапках и легком хроническом подпитии. Закурива­ет мою сигарету. Голова у меня занята серьезными рассуждениями: длиннее ли ноги девушки, которую я жду, чем вон то деревце? И удоб­но ли будет попросить ее, когда она подойдет, встать на секунду рядом с деревцем, чтобы понять, кто прав – я восторженный или я скептичный? И тут обращаю внимание: ветеран что-то мне усердно объясняет.

Прислушиваюсь. Суть его монолога сводится к следующему: все не так, все плохо, вот раньше было хорошо, раньше Сталин бы сказал, и все было бы хорошо, а сейчас...

Мне становится любопытно:

– Что он сказал бы?

– Ну, там... нефть или газ... Сказал бы, и – порядок. Сказал: под­нять колхозы, и подняли...

И тут меня такое зло разбирать начало. Да твоих же отца с мате­рью, дед, с тобой грудным ради этих пресловутых колхозов сюда, как скот, привезли подыхать в снегу! Сколько твоих братьев и сестер умер­ло здесь от голода и холода, чтобы кто-то где-то доложил: уря, колхоз организовали? Чтобы южная земля от бестолковости новых хозяев ро­дить перестала. Чтобы есть стало нечего. Чтобы на Украине обезумев­шие от голода матери детей своих ели. Чтобы русская деревня спилась, изворовалась, обнищала...

Увы, дед помнит лишь, что приказ Сталина выполнили. Это глав­ное. Главное – символ, а не реальные результаты.

Другой пример. Недавно в подмосковном городе Дзержинске от­крыли памятник Дзержинскому. Старый гипсовый развалился, мэрия отлила новый – из бронзы. Открывали торжественно. И говорили, ка­кой хороший человек был Феликс Эдмундович, как под его руковод­ством быстро окрепло молодое советское государство. И митингующие хлопали и утирали слезки...

И никто не спросил: а зачем его укрепляли? И – какой ценой?! Ради того, чтобы замешанное на крови и костях оно рухнуло уже через семь­десят лет? Похоронив под своими обломками миллионы своих же со­граждан! Да, было, да, это наша история. Я даже не сомневаюсь, что Дзержинский был отличным работником, организатором, министром-силовиком. Но с точки зрения нацистов Третьего рейха Гимлер тоже был отличным работником. Вы можете себе представить, чтобы сегодня в Германии официальные власти поставили памятник Гимлеру?

Не важно, ради какой идеи убивало молодое государство людей, важно, что убивало. Если бы речь шла о независимости Родины – один вопрос. Но кровь текла всего лишь ради власти. Власти над нами. А мы теперь радуемся и хлопаем в ладоши.

Почему наши мозги дальше символов, стереотипов, фетишей не хотят идти? Вот этот дед – жизнь прожил, столько повидал на своем веку, что удивить его трудно, а напугать и подавно нельзя. А ведь си­дит на лавочке неловко, бочком, на самом краешке, словно боится ус­лышать: а ну вскочил и марш строить беломорско-карибский канал! Ро­дина сказала: надо!..

Теперь наш любимый президент разъяснил нам, кто мешает бороть­ся с террористами. Не продажные милиционеры, которые за взятку про­пускают кого угодно и куда угодно, не генералы, которые десять лет тушат пожар террора, а он все разгорается, а наши губернатор Евдокимов и депутат Госдумы Чернышенко. Но ведь так получается! Губерна­торов и депутатов от территорий выбирать мы больше не будем. Это наш ответ террористам. Замечательно!

Кремль, уважаемые, нам не доверяет. Не оправдываем мы его чая­ний. Печально. Ну, хоть в наших деньгах, на которые мы их содер­жим, пока не разочаровались. Хоть что-то мы правильно делаем. Хоть какая отрада.

В общем, поехали, образно говоря, взад. Побольше власти. Всю власть. И выборы прикрыть. И цензуру ввести. И мосты, телефон, теле­граф... И тогда будет хорошо.

Кому?

Кто-то из мудрых говорил, что история повторяется. Но в виде фар­са. А вы жалуетесь, что у нас театра нет и филармонии. Все равно ведь весело...

Сентябрь, 2004

НАС ОПЯТЬ КУПИЛИ...

Нас опять купили! Газету. Целиком и полностью. Со всем нашим журналистским ливером. Теперь счастливый наш «обладатель» – наше дважды градообразующее предприятие.

Непонятно лишь, кто в ларек должен бежать...

Почему людям так хочется нас продать? Только похвалим магазин, кто-то говорит: хозяин магазина вас купил! Через неделю пнем тот же магазин, звонят и спрашивают: кто вам «заказал» его хозяина? Не ругаем власть – продались власти. Ругнем... Да какой там ругнем, просто зада­дим неудобный для власти вопрос, сразу крики: провокация! вы прода­лись оппозиции! Как-то прежний глава Кировска истерику закатил на­шему репортеру прямо на пресс-конференции: все сидят молчат, и только ты со своими вопросами лезешь!!! Уверен, если мы перестанем писать о власти, это тоже расценят, как провокацию – остракизм страшное дело.

Но писать о власти мы не перестанем. Она же, власть, на наши с вами деньги живет. И никто ее не принуждал, она добровольно пришла. Одно дело, когда тебя назначили, другое – когда ты сам взялся. Вопросы были и будут. Например, может ли глава города в рабочее время участвовать в политических митингах?

После публикации в прошлом номере интервью с начальником пресс-службы «Апатита» Макаревичем (речь шла о забастовке горняков) нас зачислили в союзники «Апатита». Почему-то уже забыли, что мы давали слово самим горнякам, их представителям, главе города, профсоюзному лидеру, сообщили о решении суда. Почему мы не должны были дать сло­во администрации? Другое дело, что администрация слишком долго, на наш взгляд, это слово обдумывала, но это уже ее проблемы.

Не было лишь нашей точки зрения, за что нас тоже упрекали. Но она слишком сложная. Точка зрения журналистов «ДД». Она даже у меня одного сложная и противоречивая. Потому что я и журналист, и работодатель одновременно. Правда, у нас другая система внутренних отношений.

Внутренние правила «ДД» запрещают нашим репортерам коммен­тировать и тем более оценивать факты. Наша задача: дать событие с разных сторон, и, надеюсь, иногда это удается. А судить – это преро­гатива читателя.

Первые две заповеди журналиста «ДД»:

– Не верь!

– Не суди!..

Уж и не знаю, нужно ли вам знать такие подробности нашей «кухни»...

Когда мы появились в мае 91-го года, многие партии и движения пытались склонить нас на свою сторону. Мы отбивались. Слова кончи­лись, и мы повесили на стене старый рваный рубль в большой раме и объявили: вот наше знамя! Нас стали поносить за вульгарность и про­дажность. От нас требовали самоотречения и бескорыстия. От нас тре­бовали идей. Увы, мы были правы, утверждая, что идеи преходящи, а рубль остается. Рубль, заработанный открыто, по твердым расценкам на рекламу и на газету оптом и в розницу. Многие коммунисты того времени давно стали демократами, многие антикоммунисты преврати­лись в яростных ленинцев, а мы по-прежнему работаем за деньги. Если читатель перестанет верить нам, мы потеряем деньги от тиража, мы потеряем рекламодателя. Есть газеты и другие СМИ, которые работа­ют якобы за идею, которым не нужны открытые деньги. Это признак ангажированности. Или, если хотите, продажности.

Ой, надоело гундеть. Но иногда досада разбирает, когда нас замуж выдают без нашего на то согласия. Мы еще не готовы, не нагулялись.

Октябрь, 2004

ОПЯТЬ ЗИМА... ПЛОХОЕ НАЧАЛО...

Опять зима... Плохое начало для заметки. Такие слова вызывают печаль, желание кому-то поплакаться на незавидную долю и дать под­затыльник детям. И я бы очень хотел начать сегодня сообщением: опять лето! Увы... Давным-давно, вступая в пионеры, я вытаращил от востор­га глаза и брякнул, что буду честным. С тех пор влачу этот тяжкий неоструганный, в сучках и задоринках, крест. Теряю друзей, жен, зубы и кудри, но влачу. Так что, как бы вы ни брыкались, но – опять зима...

Две тысячи пятая от рождества Христова...

Семь тысяч пятьсот двенадцатая (по византийской и, наверное, по иудейской системе) от сотворения мира...

А интересно, какая – от сотворения зим? Ведь не всегда они были – зимы. Когда-то планета была теплой, даже горячей, как вынутый из кипящего масла пончик. Миллионная? Миллиардная? И сколько зим еще сменится до тех времен, когда уже не станет весен и лет и Земля покроется снегом и льдом навсегда?..

«Навсегда» и «никогда» – гадкие слова. Гораздо хуже, чем «зима». Но мы с вами вряд ли увидим эту поистине печальную картину. И да­вайте не будем даже рисовать ее в нашем воображении. Есть дела более приятные.

Почему бы нам не подумать о новых праздниках. Вот если бы мы широко и весело праздновали приход зимы, она не казалась бы такой постылой. Высыпать на улицы по первому снегу! С лыжами, санками, коньками и шиповаными колесами для машин. И похвастаться друг перед другом, кто какие сани летом заготовил. И учредить призы зара­нее. И определить победителей в конкурсе дальновидных и заблаговре­менных. И чествовать их по заслугам. А тем, кто лето красное пропел, можно будет от души порадоваться. Потому что петь и плясать летом гораздо веселей, чем лыжи вострить. А зима... Ну и что, что зима? Авось, перезимуем! Не впервой! Как-нибудь друг о друга согреемся...

Или вот почему мы не отмечаем праздник начала начал? День рож­денья первого человека по имени Адам? Что за пренебрежение истока­ми? Ведь по преданиям Бог создал его ровно за пять тысяч пятьсот во­семь лет до нашей эры. И даже день точно известен – 1 марта! Почему эта дата до сих не помечена самым красным цветом в наших календа­рях? Ведь это наш с вами всеобщий праотец. Вот где гулянье можно за­катить по поводу рождения благословенного человечества. Устроить праздник любви и единения всего мира. Ну, хотя бы христианского с иудейским. Весело было бы...

А вы говорите: зима. Подумаешь – зима. Да, в Орле цветы еще на улицах цветут, а в Африке жара. Зато у нас есть мы – друзья, родные, знакомые и незнакомые... И если среди них будет много любимых, а еще лучше, чтобы – все были любимыми и любили, никакая зима нам страшной не покажется.

Октябрь, 2004

О ЛЮБВИ НЕМАЛО...

О любви немало песен сложено... Одну из них я смотрел недавно по каналу «Культура». Это был фильм от Национального географическо­го общества, наверное, американского. Фильм о любви членистоногих.

Нет, я знал, что между человеком и комариком разница небольшая, но даже не подозревал, насколько мы близки!

Вот большой комар длинноножка (что-то вроде знакомой нам страшной, но совершенно безобидной караморы). Самец длинноножки... Нет, язык не поворачивается его самцом называть! Кавалер подма­нивает даму едой. Висит на ветке, зацепившись передними лапками, а в средних держит какую-нибудь вкусняшку. Ну, какая дама не клюнет на хорошее угощение? Карамориха, тоже цепляясь передними лапками за ветку, подбирается к хитрюге и начинает откусывать от угощения. В этот момент он ее и любит, пока она трескает за обе щеки. И все в вися­чем положении. Романтично. Правда, бывают дамы, которые угощение-то норовят куснуть, но тело свое нежное подальше отодвигают. Тогда кавалер поступает здраво: угощение отбирает и уходит в поисках дру­гой более благодарной девушки.

Это мне напомнило историю, услышанную от одной знакомой. К ней ухажер пришел. С подношениями. А двадцать лет назад икра, сырокоп­ченая колбаса, сыр и сливочное масло, молодежь не поверит, были царс­кими подарками. Знакомая моя от лакомств не отказывалась, а вот вза­имностью ухажеру не ответила. Тогда он все сложил обратно в дипломат, не забыл и недопитую бутылку коньяку, и с достоинством удалился...

Но вернемся в наше кино.

Паучки-прыгуны тоже мне кого-то напомнили. Они, когда встреча­ются, начинают пританцовывать друг перед другом: лапками переби­рают, а передние высоко вверх вскидывают – на ирландские танцы похоже. Потом начинают обниматься и целоваться. Одна беда: у них зрение слабое, и только на стадии поцелуев прыгуны могут понять – разного они полу или одного. Но никаких излишеств в виде содомско­го греха паучки себе не позволяют. Как только выясняется, что продол­жения рода не получится, они игриво разбегаются в разные стороны.

А вот крабы-отшельники ведут себя, как настоящие мачо. Самец обычно крупней самки. Когда в душе самца наступает весна, то есть, когда пора любить, краб находит себе даму. Но ничем ее не подманива­ет, танцев ей не пляшет, серенад не поет. Он небрежно таскает ракови­ну с девушкой за собой по дну морскому, как чемоданчик с вещами для командировки. Правда, надо отдать должное, приносит он ее туда, где можно чего-нибудь перекусить. После ужина мужчинка приподнима­ет домик своей избранницы и стукает им о дно, встряхивает девушку.

Она возмущенно высовывается: ты что, дескать, с ума сошел?! А нашему мачо только того и надо. Потом, даже без прощального поцелуя, он уда­ляется на поиски другой, надеюсь, на это раз уже настоящей любви...

А вот бабочки-красавицы любят всего один раз в жизни. Сначала они живут месяц в виде гусениц, потом становятся куколками на пару недель, и уже из куколок появляются красивейшие бабочки. Они при­влекают друг друга цветом и запахами. Увы, смертельные это игры. Са­мец умирает сразу после соития, а его супруга успевает лишь отложить яйца и уходит вслед за своим Ромео... Как трогательно! Образец верно­сти, сюжет для дамских мечт и романов!

А вот паучиха черная вдова не надеется на порядочность своего из­бранника. Когда наступает время любви, черный вдовец приходит в ужас. И есть от чего! Самец раз в десять меньше своей девушки! Пред­ставьте, что обычный кот должен полюбить тигрицу. Подкрадывается он к ней по паутинкам долго и со скрипом, как на казнь египетскую. И он прав! Но любовь – страшная сила. Кто только ни пытался против нее выступить, а все тщетно. Так вот, когда все состоялось, паучок боч­ком пытается улизнуть с брачного ложа, но слишком он медлителен по сравнению со своей фурией. Она, еще переживая прелести страсти, цап его одной лишь лапкой:

– Ты куда, милый? А покушать? Мне завтрак в постель!..

Вы уже догадались, что завтраком служит незадачливый любовник. Такая вот леденящая душу история.

Мужики, какое счастье, что мы живем в цивилизованном обществе, и на страже нас стоят гуманные законы. Иначе... Даже страшно поду­мать! Да здравствует гуманизм!

Сколько уж о любви песен слышал, но всегда что-то новое узнаю.

Октябрь, 2004

КАКИМ ЧУДЕСНЫМ ОБРАЗОМ...

Каким чудесным образом устроена человеческая рука. Даже не вся рука, а только кисть. Когда я перебираюсь из кухни в комнату, к дива­ну, я могу взять зажигалку, сигареты, пепельницу, чашку с кофе – и все одной рукой. Пальцы – очень гибкие и функциональные инстру­менты. Никакой искусственный манипулятор их не заменит. При всем при этом прошу учесть, что подмышкой у меня зажата книга! Вы спра­ведливо поинтересуетесь, чем занята у меня этот момент вторая рука?

Вторая рука, точней, ее ладонь в этот момент вопросительным жестом повернута вверх и пальцы ее растопырены. Потому что в этот момент меня занимает вопрос: почему мозги человека не такие гибкие? А ведь в мозгах человека – не пять пальцев, а, говорят, миллиарды клеток, од­нако гибкостью своей они нас далеко не всегда радуют. Поразительно.

На этой неделе нашего Антона Штылёва не стали кормить в студен­ческой столовой. Работники столовой обиделись за то, что люди в ин­тервью со Штылевым (опубликовано в прошлом номере) жаловались на дорогую еду в вышеозначенной столовой. Жаловались люди, а край­ним оказался наш корреспондент. Кто видел нашего Штылева, тот пой­мет всю антигуманность этого пассажа. Тридцать кило живого веса при среднем росте! И ему отказали в паре пирожков...

Ну ладно, в Кировске три недели назад в некоторых магазинах хозя­ин запретил продавать нашу газету. После того, как некоторые кировча­не рассказали нам, что ездят за товарами и продуктами в Апатиты. Оби­делся. И стал нам доказывать, что продукты у него дешевле. Да нам-то, мягко говоря, равнодушно – дешевле или дороже. Люди так сказали. Мы, по сути, провели мини-исследование рынка. А нас – к стенке.

Помните старые истории о том, что гонцам, принесшим плохую весть, рубили головы? Видимо, так оно и было.

Еще одна тема мучает меня в последние дни. Дурные вести из апатитской ГИБДД. Сотрудник инспекции оказался замешанным в махи­нациях. Мы не стали писать то, что добыли из приватных разговоров с компетентными людьми. Не стали ссылаться на «источники, пожелав­шие остаться неизвестными». Слишком серьезная тема. Мы напрямую просили милицейских начальников дать информацию, которая не по­мешает следствию, но прояснит ситуацию для горожан. Увы, ни в Апа­титах, ни в Мурманске комментировать тему не стали. Я понимаю – тяжело. Я понимаю – стыдно. Но ведь горожане в данном случае – далеко не праздный контингент. Именно для их защиты и существует милиция. И именно на их деньги.

И потом есть тут еще один нюанс...

Лет десять назад к нам в редакцию пришел один из офицеров горотдела милиции сказал, что его сын продавал нашу газету и украл деньги...

Вы представляете, каково ему было?! Он легко мог сделать вид, что ничего не знает. Тем более, что те несколько рублей были уже списаны.

И фамилию продавца, «потерявшего» деньги, мы никак не связывали с этим офицером. Но он пришел. Это был мужской поступок.

Слово «честь» каждый понимает по-своему.

Например, честь мундира можно отстаивать скандалом в редакции. Можно закатить скандал по поводу своей воспитанности, которую га­зета, якобы, оклеветала. Можно орать на наших репортеров и обещать разбить фотоаппарат о голову того же репортера...

Ребята, но мы ничего не выдумываем. Мы слушаем людей, проверя­ем факты и публикуем. Мы снимаем на фото не личную жизнь, а то, что видят все. Почему же у некоторых наша работа вызывает такое раз­дражение? Вопрос, конечно, риторический.

Как-то бывший начальник отдела образования (он в городе уже не живет) нес полную ахинею на собрании родителей в одной из школ. А среди родителей был наш сотрудник. И написал он в газете лишь деся­тую долю того бреда. А начальник потом возмущался: почему коррес­пондент не представился? Надо понимать, что если бы он знал, что го­ворит перед корреспондентом, то не хамил бы людям? А без нас, значит, хамить можно... И тогда я сказал: пусть теперь всегда оглядывается – нет ли за его спиной репортера из «Дважды Два». Надеюсь, это помо­жет ему с большим уважением относиться к людям, которые от него зависят, но на чьи деньги он живет.

Нет. Все-таки человеческая голова тоже чудесным образом устрое­на. Только на свой манер...

Октябрь, 2004

«ДВАЖДЫ ДВА» СТАЛА ТОЛЩЕ...

«Дважды Два» стала толще на четыре страницы. И вы знаете, меня сегодня это волнует больше, чем ситуация в Америке. Почему меня не волнует ситуация в Америке? Да потому что там-то уж точно, как ког­да-то заметил мудрый Экклезиаст, что было, то и будет, что делалось, то и будет делаться... Кто бы ни стал их очередным президентом – Буш или Керри. Про Буша и Керри Экклезиаст ничего не говорил, это мое дополнение.

Четыре года назад, стоило мне на три месяца уехать в США, в Рос­сии стали ловить Гусинского. Сначала дали сбежать, а потом кинулись ловить. Как бы ловить. И вроде все было правильно: вот подозрения в нарушениях закона, вот постановления прокуратуры, вот повестка... И одновременно всех занимал вопрос: а что скажет президент Путин, когда вернется из командировки (президент в те дни ездил куда-то за грани­цу и как бы не был в курсе). Я следил за развитием событий по Интерне­ту и с ужасом ждал от друзей американцев каверзного вопроса: а при чем тут президент? Есть закон, есть суд, а президент не может стоять выше суда и закона, не может стоять даже рядом с ними, а только под ними, притом, он в первую очередь, потому что президент? – так должны были сказать американцы. Ура – не спросили и не сказали. Знаете, почему? Потому что им плевать на то, как мы тут живем и извиваемся.

Благодаря советской идеологии и Михаилу Задорнову мы твердо уве­рены, что американцы – полные придурки. Что американский образ жизни глуп, а президент их дебил. Только вот неувязочка получается: они дураки и богатые, а мы умные (пробы негде ставить) и нищие. Что значит богатые? В нашем понимании. Каждый сотый американец – мил­лионер. Цены на продукты и вещи намного ниже наших, зарплаты не­сравнимо выше.

Почему так? Думаю, потому что они чтут законы... Нет, не совсем точно. Законы они нарушают – могут зарезать, могут обжулить. Но там, где дело доходит до прокуратуры и суда – стена. Никакие прези­денты, никакие общественные мнения, никакие резоны и политичес­кие рассуждения не могут повлиять на решение суда. При мне богатей­шего в то время человека планеты Билла Гейтса возили мордой об стол за то, что он на полмизинца нарушил антимонопольное законодатель­ство. У нас бы быстро приняли поправки к законам, к Конституции, а там заставили отца современного мира дробить его пресловутый Май­крософт. Под угрозой тюремного заключения.

Скажу честно, я сегодня за них не волнуюсь. Кого бы они ни избра­ли. У них царь и Бог – сильный закон. А нам все сильную руку пода­вай. Закон не пожмешь с восторгом, не облобызаешь, не потреплет он тебя по холке, а нам без этого никак.

А мы тем временем добавили в газету четыре страницы. Точней так – детскую газету «Кошки-Мышки» со следующей недели опять делаем отдельным изданием, а «Дважды Два» будет по-прежнему вы­ходить на сорока страницах.

Ноябрь, 2004

КАКАЯ ДЕМОКРАТИЯ, КАКАЯ СВОБОДА...

Какая демократия, какая свобода слова, кому они нужны в этой стра­не и в этих городах? – так думал я в среду с утра пораньше. Думал я такие мысли, сидя в очереди, чтобы сдать кровь для анализов... Но луч­ше – по порядку.

Некоторое время назад задумал я эту заметку о свободе слова в на­шей стране. О том, как ее ограничивают, как зажимают. И был я уверен: как только власть начинает затыкать рты, значит, власти есть, что скры­вать. Значит, что-то там химичат.

Летом в отпуске узнаю, что прикрыли программу Парфёнова «На­медни». Расстроен, удручен. Хочу знать подробности. Покупаю газету (единственно читаемую мною «центральную» газету) «Аргументы и факты» и с трудом нахожу ма-аленькую заметку. Суть заметки: поду­маешь, делов-то! Не волнуйтесь, Парфёнов журналист хороший, без работы не останется... И тут моя удрученность сменилась вспышкой бе­шенства. И я очень громко, очень внятно и очень грязно выругался. В адрес коллег из «АиФ». Как вы смели такое сказать и даже подумать, шкуры продажные??? Уж промолчали бы лучше. Речь ведь не о Парфё­нове, речь о многих журналистах, которые все еще профессионалы, а не лакеи на побегушках у власти или денежных мешков. Речь о нашей с вами свободе. Больше я «АиФ» не читаю.

Передачу «Красная стрела» я не очень любил. Дело вкуса. Но всегда отдавал должное профессионализму и смелости ее авторов. И про себя думал: ой, догавкаетесь... Догавкались. Нет больше «Красной стрелы».

«Свободу слова» Савика Шустера особо не смотрел. Не люблю так называемые ток-шоу. Увы, нет больше на телевидении «Свободы сло­ва»... Символично.

Недавно на семинаре северо-западных журналистов выступал важ­ный чиновник из Архангельска. Бывший журналист, теперь заведует связями с прессой. Он важно рассуждал о том, что народу (он, видимо, знает, что такое «народ») не нужна пока свобода слова, рано ему еще, что «многие» требуют введения цензуры... Разглагольствовал он уверен­но и свысока. А я сидел и думал, что сейчас встану, пройду через зал и молча дам ему по морде. И молча сяду.

Не встал, не дал... Жаль.

Посмотрите, что происходит с тремя главными каналами нашего ТВ. Они уже не информируют нас о происходящем в стране и мире, они уже пропагандируют. Они наперебой кричат: как у нас хорошо! Ну, по мелочам есть еще недостатки, но курс какой правильный, жить стано­вится веселее, а будет еще лучше... Ой, как недавно все это было...

Обо всем этом я хотел говорить сегодня. Еще хотел рассказать, сколь­ко денег тратит центральная и местные власти на содержание своих средств массовой информации. Нигде в мире (в развитом мире, где люди живут хорошо) власти не имеют своих СМИ. Не тратят на них деньги налогоплательщиков. СМИ – это не способ траты, но средство зараба­тывания денег. И как только власть (любого уровня) начинает расходо­вать деньги на газету или телевидение, значит, будет вешать лапшу на уши. А зачем иначе дырявить и без того дырявые бюджеты?

А еще я хотел напомнить, что свобода – самое ценное, что может быть у человека. И начинается она со свободы слова. И заканчивается она удушением свободы слова...

Хотел-хотел, думал-думал... А потом раздумал. Сидя в очереди на сдачу крови.

В последнее время во все кабинеты поликлиники надо заходить в бахилах. Эти пластиковые чехлы на обувь продают внизу в аптеке по полтора рубля. Я согласен с медиками – грязь на улице, а через каби­нет проходят сотни людей. Только вот что меня поразило. Бахилы по­купают не все пациенты. Многие берут использованные. Залезают в урну под дверью кабинета, вытаскивают первые попавшиеся и надевают. Я глаза вытаращил. Они же грязные! Неизвестно, кто и чем их испачкал уже, какие палочки, бациллы и прочее дерьмо в них затаились. А потом руку, которой брали грязь, протягивают для сдачи крови... И так дела­ют молодые и пожилые и с виду вполне приличные люди! И еще я ус­лышал, что в другом медучреждении продает бахилы гардеробщица, но по четыре рубля, и она сама вынимает использованные из урны и торгует ими...

А я о какой-то демократии хотел говорить... О какой-то свободе сло­ва... Кому они нужны в этой молчаливой стране и в наших тихих стран­ных городах?..

Ноябрь, 2004

А ЖИЗНЬ ИДЕТ, ХОТЬ ТРЕСНИ...

А жизнь идет, хоть тресни! Идет полноценно, во всех направлени­ях, только успевай наблюдать и участвовать.

Девушку Аню волнует зачет по физике. Просит помощи в решении задач из раздела «кинематика». Почему я не умею решать задачи по ки­нематике? Я бы обязательно помог, поучаствовал...

А президента Беларуси Лукашенко волнует то, что на рекламных щитах по пути его следования на работу – иностранные девушки кра­суются. Велено этих снять, а повесить плакаты с белорусскими красави­цами. Патриотично. Жаль, что я не белорусская красавица...

Наши футболисты наконец вспомнили, как надо забивать голы, и показали эстонцам кузькину мать. И хорошо, что я не эстонский фут­болист, чего и вам сегодня не желаю.

А студента Колю интересует, должен ли мужчина брить подмыш­ки и лобок. Вам смешно, а парень даже организовал дискуссию в Интер­нете, сделал девушкам официальный запрос. Девушки советуют разное, но единодушно умоляют Колю не брить ноги, по их мнению, волоса­тые Колины ноги очень эротичны...

У правительства России тоже есть свои навязчивые идеи. Президент страны на днях с гордостью заявил, что скоро у нас будет такое оружие, какого никто в мире не имеет. Ракетно-ядерное оружие. Я разделяю эту гордость. Надо понимать, теперь уровень жизни в стране резко пойдет вверх, а нищета и пофигизм населения – вниз. Наверняка, закончится война в Чечне, в больницах появятся все лекарства, а рыба в Имандре будет клевать на голый крючок без учета атмосферного давления.

Вы иронично спросите, против кого будут использовать оружие? Я могу сделать предположение: против Злынковского района в Брян­ской области...

Дело в том, что глава этого района Николай Зевако, по сообщению информационного агентства РБК, официально заявил, что его район должен отделиться от России и перейти в состав Украины или Белорус­сии (район граничит с этими благословенными государствами). При­чина: нищета населения и равнодушие к этому областных и федераль­ных властей. Как поступает с сепаратистами наше правительство, мы знаем. Вот и пригодятся новые ракетки. Правда, Злынковскому району терять особо нечего – там, говорят, после чернобыльской аварии еще не оклемались. Здесь я никому не завидую...

Мурманский областной суд возвращает нас к сентябрьскому проте­сту горняков «Апатита». Областной суд отменил решение Кировского суда, кировские судьи не признали протест горняков противозаконным. Будем опять следить за развитием событий...

Что волнует меня лично? Вчера лишь узнал, что два года назад было закончено полное издание сочинений Виктора Конецкого. Забавно, что и здесь не обошлось без абсурда, мастером описания которого был Вик­тор Викторович. Собрание вышло в семи томах, но... в восьми книгах. Надо заказывать... А может, кто видел в наших магазинах?

В общем, жизнь идет. И она по-прежнему интересна и увлека­тельна.

Ноябрь, 2004

ПРОПАЛА КАССЕТА С ФИЛЬМОМ...

Пропала кассета с фильмом... Пропала книга... Давно хочу погундеть здесь по поводу невозвращенных фильмов и книг. Некоторых жал­ко. И совсем уже было собрался морали вам читать, но вдруг в голову пришло... А ведь с этими книгами пропадают из моей жизни и люди! Может быть, дорогие мне люди. Друзья. Любимые... Тихо и молча. А я вижу лишь то, что нет книги. Так глупо. Или мудро?.. Что дороже? Чем измерить? Человек появляется в твоей жизни, как свет полярного сия­ния. Из ниоткуда и – в никуда. Тихо, красиво, зыбко и загадочно... Только люди не всегда такие холодные.

Сейчас второй час морозной ночи. Мороз – за окном, второй час – везде, а мысли – в моей голове.

Мы все появляемся в этом космосе, как огоньки, и исчезаем. Тем­нота, темнота и вдруг – свет, кто ярче, кто скромней, и снова темно­та... Зачем? По какой причине? Почему загораются и гаснут звезды, мы как бы уже знаем. А почему загораются и гаснут люди... И не обя­зательно гаснуть – это смерть. Просто уходят из твоего поля зрения, из твоей жизни.

Мне почему-то видится так: мы все в хаотичном броуновском дви­жении, как молекулы воздуха, только все снято в замедленном темпе, под красивую музыку, например, под вальс Шопена. Мы движемся, каж­дый по своим делам и предназначениям, каждый в свою сторону, а все вместе – кто куда, непонятно и, на первый взгляд, бестолково. И боль­шая удача в том, что мы двигаемся не в одном направлении, и благода­ря этому есть шанс приблизиться друг другу, прильнуть (увы, порой и толкнуться) и какое-то время двигаться вместе... А потом все равно – каждый в свою сторону. Казалось бы, хаос, но в нем есть какой-то залог нашего с вами бытия (вот и Антона Павловича слегка процитировал)...

Бред ночной.

Книг жалко. А на самом деле – людей. Наверное. Наверное, моя жизнь без этих людей стала беднее. Стала неполной. Неполноценной... Как четырехтомник Жапризо без двух книг, уже не может быть четы­рехтомником... Как трехтомник Довлатова уже не трехтомник, потому что в нем тоже не хватает двух книг...

Забавно, но у меня тоже есть чужие книги. Вон на полке стоит Данливи. И Кафка стоит. И я ведь знаю, чьи они, но не позвоню, не догово­рюсь о встрече, не верну... Пока. Может, потом? Когда судьба. Интерес­но, они меня чертыхают?

А еще мне интересно, как получилось, что на моих полках скопи­лось столько «ненужных» книг. Ведь зарекался собирать лишь самое-самое. А все равно появляется «не мое». Надо бы перебрать, да отдать куда-нибудь. В библиотеку, что ли... Или... Устроить в конторе собра­ние книг для обмена? Кто хочет, может прийти и найти «свои» книги. И оставить свои «чужие»...

Остановлюсь. Если утром мне эта мысль не покажется абсурдной, опубликую. Обсудим...

Ноябрь, 2004

ВЫ ДУМАЕТЕ, ВАМПИРЫ – ЭТО ОБЯЗАТЕЛЬНО КРАСНЫЕ ГЛАЗА...

Вы думаете, вампиры – это обязательно красные глаза, клыки, гнусные рожи в крови? Это в сказках. А в жизни они – милые люди, модно одетые, улыбчивые... И пьют они нашу кровь через экраны те­левизоров.

Боже, что они показывают! Какой-то бред, чушь, пошлятину...

– Лена, это... э... скажи, ты это... спала с Васей? – задает вопрос ведущий.

– Я?! Да вы чё?! Вы чё?!! – гундосит в ответ дворовая девочка Лена...

Лет пятнадцать назад я познакомился с семьей, которая принципи­ально не смотрела телевизор. За редкими исключениями. Они считали телевидение пошлым. Это в то время, когда культура телевидения, на мой взгляд, была гораздо выше среднего уровня. Семья, мать и дети, читали книги – лучшее из мировой литературы. Вели беседы, интел­лигентные, содержательные. И это не был снобизм. Это был стиль жиз­ни, от которого они не отступали. Когда кто-то из них садился есть, даже в одиночестве (!), на столе обязательно лежали, где им положено, нож, вилка, салфетка, и не было на столе ничего лишнего – сервировка по высшему разряду.

Семья в вопросах этики и эстетики не имела двойных стандартов – это для важных, уважаемых людей, а для себя и так сойдет. Важными и уважаемыми людьми для них были они сами.

Так вот, о нашем современном ТВ. О развлекательных каналах. О так называемых шоу. Вы думаете, это просто пошлость и тупость? Я тоже так считал. Пока не понял: вампиры! Через экраны они медленно пьют наше время (считайте – кровь), нашу жизнь и за счет этого живут сами. Некоторые – главные – даже наживаются. Сидит моя дочь, тупо пя­лится в экран, а из нее жизнь вытекает, медленно, но неостановимо. А по ту сторону этого «зеркала жизни» кто-то пухнет, наливается жиром и деньгами... Фу, гадость какая! И хочется протестовать, запрещать, выключать... Но тут в дискуссию вступает другая сторона моей нату­ры. Противной, надо сказать, натуры.

Ну и что? Ты хочешь сказать, что твой образ жизни – лучше? Ум­ней? Интересней? Ты уверен? Жизнь – это всего-навсего ожидание кон­ца. И какое тебе дело, кто как ждет его? Это на твой взгляд – тупо и пошло, а кто-то вообще не знает, что такое пошлость или хамство. Не задумывается о них. И хорошо выглядит. И скорость ожидания конца у вас одинаковая. Ну, знаешь ты, где озеро Титикака, и что-то в молодос­ти читал о палатализации заднеязычных согласных, и что? Ты более счастлив? Ах, ты умней? Допустим. Пусть твой мозг чуть больше загру­жен, чем у неуча, но ведь и на тебя найдется множество более умных и более образованных. Ведь это всего-навсего тщеславие – осознавать свое превосходство (да и оно относительно). Кто кичится силой, кто-то богатством, кто-то красотой, кто новыми ботинками, ты – так называ­емыми мозгами, но суть-то одна – ждем-с... Один едет в «Мерседесе», другой – в трамвае, третий и вовсе пешком идет, но все – в один конечный пункт. И перед воротами останутся «Мерседес», красота, ботин­ки и твой так называемый внутренний мир. Из-за богатства рассобачатся наследники, красота сохранится на фото – нет-нет да кто и полюбу­ется, ботинки доносят, если не сильно стоптаны, а от твоего внутреннего мира не останется ни ши-ша...

Ну вот! Договорился... Мастер сам себя в угол загонять. И все же я – знаю. Я раскусил наше ТВ. И теперь повешу на телевизор связочку чес­нока. Говорят, вампиры его на дух не переносят. Гэть! – как говорят на Украине политическим противникам.

Декабрь, 2004

СНЕЖИНКИ ПЛАВНО КРУЖАТСЯ ЗА ОКНОМ...

Снежинки плавно кружатся за окном, опускаются все ниже, ниже и ложатся на и без них уже белую площадь. Площадь пуста. Только авто­бусы тужатся, урчат и едут по своим делам, маленькие – легко и дело­вито, большие – плавно переваливаясь с боку на бок. Автобусы наби­ты сонными теплыми телами людей. В седьмом часу утра начинку автобусов вряд ли можно назвать людьми, это пока лишь тела, мягкие хрупкие оболочки, люди внутри которых еще не совсем проснулись... И я у окна – не всё я, а пока лишь закутанное в плед тело у окна над площадью, в котором сонно шевелятся обрывки спросоночных ощуще­ний и мыслей. В зубах первая сигарета...

Пытаюсь представить снежинку – изящную, безукоризненно вы­полненную природой. А что такое – природой? Это ведь то, что полу­чилось само собой, без нашего вмешательства. Если что-то возникает само собой и нам это интересно, мы сюсюкаем: надо же, как природа расстаралась! А потом еще больше восторгаемся, когда эту природу ко­пируем. Пытаемся копировать. По сути, любое искусство – копирова­ние природы. Портреты, скульптуры, стихи и проза, кино и балет... Музыка лишь стоит как-то отдельно. Но, может, мне, сонному, это лишь кажется.

Все высокое, ради чего, как считают многие, и живет человек, есть наша суета внутри природы – либо ее познание, либо ее копирование.

Ах, Рафаэль! Ах, он вошел в века своей живописью! Да, да, конеч­но... Но этот парень просто умел талантливо изображать лицо и тело

своей любимой женщины Форнарины. И не менее талантливо прода­вать ее изображения с учетом конъюнктуры рынка. Нужна Божья Ма­терь? Я вас умоляю! С ребеночком? Без ребеночка? В полный рост или бюстиком?..

Ах, какие трагедии написал Еврипид? Так он все из жизни брал. Ну, принес Агамемнон свою дочь Ифигению в жертву, чтобы греки могли начать войну с Троей. Это что – плод воображения? Да наши полити­ки и детей, и маму продадут лишь бы «улучшить жизнь народа» путем уничтожения его на хорошей войнушке. Так что, и тут не из пальца высосано...

Я уж не говорю о мастерах, что писали пейзажи, натюрморты и рос­кошные женские тела. Некоторые писали и ваяли еще и мужские, но это не по моей части. Эта природа меня не влечет, если только в виде от­дельно взятой головы Алаферна.

Чехов не выдумывал, и Толстые не выдумывали, не говоря уж про Бальзака с Теккереем. Они наблюдали жизнь, ощущали ее, а потом про­сто изображали. Да, да, вы мне сейчас Булгаковым в нос ткнете – где он мог наблюдать Пилата! Но ведь ни белый плащ с кровавым подбоем, ни шаркающая кавалерийская походка, ни мигрени, наконец, тоже не высосаны из пальца. Это фантазия художника. Талантливая фантазия наблюдателя жизни. Все той же жизни.

Я иногда думаю: вот живописцев в наших городах много. И очень хороших живописцев. А почему у нас нет ни одного скульптора? Вот чтобы не из глины игрушку и не из камня пепельницу, а из мрамора что-то на века, на худой конец – из бронзы. И не бюстик вождя или первооткрывателя, а что-нибудь опять же вечное и концептуальное... Женщину, например... С большой буквы. Природу, одним словом. Или снежинку, но чтобы красивую и большую, и на площади и чтобы на постаменте высечь: в честь тех, на кого этот снег сыпался, сыпался, да так и не засыпал их, и чьи тела каждое утро едут в старых разбитых автобусах...

Декабрь, 2004

ПРО «КИРОВСКИЙ РАБОЧИЙ» И ПРО МНОГОЕ ДРУГОЕ

Две тундры

– Здрасьте! Вам корреспонденты нужны?

– А что вы умеете?

– Пока ничего, но научусь быстро...

Это было мое знакомство с газетой «Кировский рабочий». Точ­ней, с ее редактором. Почти двадцать пять лет назад.

За час до этого я приехал в Апатиты. Город знал по карте, по заметке в энциклопедии и по отзыву случайного знакомого – на юге встретились. Я услышал, что он из Апатитов и спросил: у вас там тундра? Тот обиделся: сам ты тундра! И рассказал, как здесь краси­во. Ия поехал. Купил билет в конце февраля и поехал. А когда прибыл, пошел по улице искать работу.

Первая попытка устроиться в «Кировский рабочий» закончилась провалом. И я понимаю Сидорина, бывшего тогда редактором, – при­шло что-то с улицы нахальное, еще и букву «г» мягко, на хохляцкий манер, произносит... Тем более, что Вячеслав Сидорин всегда был че­ловеком очень осторожным.

Так что, сначала я работал во Дворце культуры.

Об осторожности

Спустя два года я уже молодой журналист, и редактор вставляет мне «пистон» за джинсы. Дескать, не все же время ты по стройкам мотаешься, но все время носишь джинсы. А вдруг тебя в горком партии вызовут?

– Ну, попал! – попытался я отшутиться. – В ресторан нельзя, по девушкам нельзя, в джинсах тоже нельзя...

Накануне шеф ворчал на нас по поводу частого посещения ресто­ранов, где мы на глазах читателей партийной прессы раз-два в неде­лю выпивали слегка водки.

Редактор долго молчал, и я уже решил, что хватил через край со своим матросским юмором. Однако он не обиделся, а, видимо, обдумы­вал ответ:

– Игорь Николаевич, – пробурчал он себе под нос, – все можно. Но тихо...

Быть предельно осторожным – обязанность редактора. Хотя бы потому, что он должен был вылавливать из наших опусов всякие бяки политического, семантического и грамматического характеров.

Однажды Сидорин вернул мою заметку про открытые канализа­ционные люки на улицах со словами: «замечательно, оригинально». Я перечитал... Написано было сильно, экспрессия хлестала через край: «Неужели сантехникам трудно наклониться и привести в порядок свое хозяйство?»

Еще об осторожности

Да и время было такое – чтобы работать в партийной газете (а других не существовало), нужна была осмотрительность.

Был у нас тогда замом человек, который, говорили, вылетел из редакторского кресла в другой газете за опечатку в титулах Бреж­нева. Когда он дежурил по номеру – читал первый экземпляр газе­ты, чтобы подписать ее «в свет», – печатники в типографии выли и матерились. До утра мог читать – по несколько раз слева напра­во, потом один раз справа налево, по диагонали, по-моему, тоже читал. И у него были свои резоны. Однажды он рассказал историю.

В газету «Правда Украины» пришло письмо из Канады. Сын укра­инских эмигрантов писал, как он тоскует по исторической родине, как хотел бы вернуться, и прислал стихи. Очень добротные, очень для советской Украины лестные. Одно стихотворение опубликова­ли. В день выхода номера западные радиостанции («вражьи голоса») взахлеб комментировали этот факт и советовали читать акростих (первые буквы строк по вертикали). А там оказалось:

На москалiв, ляхiв и юд

точи ножi и там, и тут...

Говорят, уволили даже тех, кто проходил мимо редакции.

Так вот, однажды я зашел на работу в футболке с надписью не по-русски. Замредактора сразу отреагировал: попросил меня больше не носить эту чуждую нам одежду. Я стал объяснять, что у меня тут надпись про спорт, про теннис. Зам раздраженно поморщился:

– Не носи, я тебе говорю. Ведь обязательно какой-нибудь мудак прицепится.

И тут я брякнул:

– Вы первый, – сказал я, преданно глядя в глаза начальника...

Мне кажется, он меня до сих пор не простил.

Золотые годы

И вот Сидорин ушел в горком партии, а редактором стала Нина Рыжова. И мы распоясались. Нет, не пустились во все тяжкие, но ста­ли работать легко и свободно. Тираж «Кировского рабочего» при ней зашкалил за тридцать три тысячи. Да, выписывать местную газе­ту было обязательным для коммунистов. Да, конкурентов у нас на местном рынке не было. Как не было и самого рынка. И все же, наде­юсь, газета была интересной. Рыжова умела ненавязчиво делать так, что каждый из нас старался раз в неделю выдать «гвоздь». Если ма­териал ей нравился, она заглядывала в кабинет и делала автору ка­кой-нибудь презент – конфету, например. И это было как медаль. А я однажды даже «орден» получил – вяленого леща. Вяленый лещ тог­да, что провесной осетр сегодня.

И вот однажды захожу к Рыжовой, а она плачет... Плачущая Нина Михайловна – это была такая диковина, что я опешил. Оказалось, она только что получила внушение из горкома. За какую-то нашу публикацию. И в сердцах рассказала, что внушения ей делают каж­дую неделю. В основном после моих или Сережи Гилуча заметок. А мы ничего не знали. А она нас только хвалила. Я растерялся и не знал, как утешить ее. Изобразил пророка Иезекииля: сказал, что зато ког­да-нибудь потом мы будем вспоминать это время, как золотые годы газеты... По крайней мере, для нас, так оно и получилось.

Сентиментальный пофигист

Сережка Гилуч был в то время журналистом талантливым и пол­ным пофигистом. Но, как и положено, пофигизм служил ему лишь за­щитой. Однажды, попив водки, Серега расплакался...

До этого у него вышло несколько публикаций о движении в Апа­титах «металлистов» – поклонников «havy metall». Эти ребята с позволения горкома комсомола даже пытались оборудовать себе клуб в доме семь на улице Ферсмана в Апатитах.

Так вот, Сергей разрыдался, а мы пытались его утешить и узнать причину печали. Причина была неожиданной:

– Металлистов жалко, – размазывал Серега слезы по щекам. – Их никто не любит. Что вы ржете, придурки? Их еще и брейкеры бьют...

Брейк-данс пришел в Апатиты почти двадцать лет назад.

А еще Сережка выдал бесподобную идею: проводить на приз газе­ты соревнования по скейтборду. Мы заказывали в хозе, где был цех хохломской росписи, специальные самовары с деви­зом соревнований: «Ударим скейтом по бездорожью!» Электросамовар в то время был жутким дефицитом, а еще и с такой надписью...

Старший брат

Если Гилуч был моим другом и соперником, то другом и наставни­ком был у меня Морошкин. Михаил Серафимович (он же Серафимыч, он же Сарафаныч, он же Семикрылыч). Я учился у него писать, то есть складывать слова в мысль, а если надо, то и в ее отсутствие. Я учил­ся у него говорить с людьми и побуждать их поделиться информаци­ей. Учился воспринимать жизнь полегче, без излишней ажитации и драматизации. И еще тому, что среда – это «маленькая суббота», значит, можно, а порой и нужно, зарулить компанией в кабачок и взять «графинчик и по салатику».

Почетный цугундер

В начале я упоминал о руководстве нами нашими учредителя­ми – городским комитетом партии. Так вот, это руководство был на редкость демократичным и либеральным. В Апатитах и Кировске не было душно, нас не давили и на ковры не вызывали – если только редактора. Я «стоял» на настоящем ковре всего однажды, да и тот «привезли» в редакцию.

Однажды я приготовил заметку по материалам народных кон­тролеров о распределении через стол заказов дефицитных продук­тов в некоторых избранных организациях и учреждениях – копче­ная колбаса, красная рыба, икра и прочие деликатесы (господи, вот чушь какая была). Оказалось, какому-то из названных учреждений дали все, что и другим, кроме икры, и оно, учреждение, обиделось. И написало жалобу в горком: клевещут! И горком согласился. И меня – на цугундер.

Но цугундер выглядел своеобразно. В редакцию (!) пришли и при­ехали три (!) секретаря горкома КПСС и два (!) председателя горис­полкомов. Я сидел в первом ряду в красном уголке, они впятером сиде­ли в президиуме и... воспитывали меня. Больше в зале никого не было. Помню лишь фразу второго секретаря: это все равно, что рыться в грязном белье... Сегодня я совершенно с ним согласен, хотя сравнение красной икры с грязным бельем до сих пор кажется мне слегка натя­нутым. Но тогда я тихо ликовал – какие люди меня почтили! Пусть и неудовольствием, но какие люди!.. Сколько буду жить, столько буду помнить этот эпизод как награду судьбы. Без иронии!

В другом городе от меня и тапочек бы не осталось. В Кировске и Апатитах власти всегда были порядочными и чистыми, насколько это было возможным в те времена.

Вместо эпилога

От души поздравляю и сегодняшнюю команду «Кировского рабо­чего», и ту, с которой мне посчастливилось работать, с днем рожде­ния газеты.

И прошу прощения у тех, кого не назвал. Не помещусь тогда на странице. Хотя помню всех и люблю всех искренне и с легкой грус­тью – так, как любишь все, что связано с молодостью.

Декабрь, 2004

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПОСЛЕ МНОГИХ СЛОВ

Закончил собирать, чистить, выбрасывать, сомневаться... Нет, со­мнения остались. Одно дело газета, и совсем другое – книга. Это ведь уже не на день-два. Очень боюсь, что когда-нибудь потомки, на этом или на том свете, придут и скажут сурово:

– И вот на хрена ты это наваял? Бумаги сколько перевел и деревь­ев! – и тресь меня этой книжкой по голове. А что я скажу?

Попытки писать замечены за мной лет с семнадцати. Если не счи­тать стихи о любовных страданиях, теми я уже в четырнадцать грешил. И вот с тех пор считаю себя графоманом. Ну, сейчас уже не так откро­венно, однако в глубине моей сохранились такие подозрения. Но, как бы там ни было, книга готова, пора отправлять издателю.

И еще. Сам себя спрашиваю, будет ли вторая часть издана? И сам себе отвечаю: посмотрим. Что будут говорить... А главное, как тираж разойдется – убытки ведь нам ни к чему. Ну, а хорошую прессу мы уж обеспечим. Чего ж ее не обеспечить, если газета своя.

Я вижу – вы дочитали. Добрались до конца. Спасибо.

Ваш Игорь Дылёв

Содержание

ЧТО ТАКОЕ МОИ «ПОДВАЛЫ»... 5

1998

В ПЕРВОМ НОМЕРЕ НОВОГО ГОДА... 8

НАШЕ ГОСУДАРСТВО НИКАК НЕ МОЖЕТ... 9

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, РОССИЯ... 11

КОГДА-ТО Я СЧИТАЛ ЭТОТ ДЕНЬ... 12

ГОВОРЯТ, 13-Е ЧИСЛО... 13

РИМ В МОЕЙ И ВАШЕЙ ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ 14

1999

МОЙ ЗНАКОМЫЙ НА ВОЙНУ СОБРАЛСЯ... 20

КОСОВО. ДВЕСТИ НАШИХ ДЕСАНТНИКОВ... 21

СЕРО, БЛЕКЛО, СЫРО. В ДУШЕ... 22

ОНА БЫЛА НЕМНОГО НЕ ОТ МИРА СЕГО... 24

МНЕ В АЛЬТУ, СРОЧНО, ПО ДЕЛУ! 25

ПИЛ ВЧЕРА КОНЬЯК ПО ТЕЛЕФОНУ... 34

Я ЗАТРОНУЛ ВАС ЗА ЖИВОЕ!.. 36

А ДАВАЙТЕ УЖЕ ПРАЗДНИК ПРАЗДНОВАТЬ... 38

У ГЛАВНОГО ДЕДА МОРОЗА ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ 40

2000

ВОТ МЫ УЖЕ И В 2000-М... 47

ВО ВСЕМ ВИНОВАТ РАБИНОВИЧ 48

ОБЩАТЬСЯ С ЧИТАТЕЛЕМ УЖАСНО... 54

С КРЮЧКОМ И ГРАНАТОЙ 55

ЛЮБЛЮ. ЦЕНЮ. ВНИМАЮ... 59

Я ДОЛЖЕН ДУМАТЬ СПОРНО... 61

В БЕЛОРУССИИ ОПЯТЬ БЬЮТ ЖУРНАЛИСТОВ... 63

Космос меня напугал 65

Солнечные зайчики 69

КУБИНСКИЕ ПОВЕСТИ 78

О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ... 82

АМЕРИКА 84

ВОТ НЕ ХОТЕЛ ГОВОРИТЬ ВСЛУХ... 100

ОПЯТЬ ДОРОГА, ОПЯТЬ САМОЛЕТ... 102

МНЕ КАЖЕТСЯ, ОНИ ИЗОВРАЛИСЬ... 104

ЗА НАС КРАСИВЫХ, НЕСМОТРЯ НА ТО, ЧТО УМНЫХ... 106

СНАЧАЛА ВСЕ БЫЛО ХОРОШО... 108

СКОРО ЗИМА, А У МЕНЯ НЕТ... 109

СЛЕТАЛ В ПИТЕР... 111

КАК БЫСТРО ГАСНУТ ЭМОЦИИ... 112

КОГДА МЕНЯ СПРАШИВАЮТ! ПОЧЕМУ... 114

ЭХ, НАЧАТЬ БЫ НОВУЮ ЖИЗНЬ... 115

СЕГОДНЯ УТРОМ Я ПЛАКАЛ... 117

СКОЛЬКО СТОИТ ЧАЙ 119

НУ, ВОТ И ОПРЕДЕЛИЛСЯ ХИТ СЕЗОНА... 122

МОЖЕТЕ НАЗВАТЬ МЕНЯ ПСИХОМ... 123

2001

О ЧЕМ МОЖНО ГОВОРИТЬ ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА... 127

УТРО ВЫДАЛОСЬ ТАКИМ... 128

ХОТЕЛ ПОГОВОРИТЬ о том... 130

КИСЛО-СЕРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ 132

ЧТО ЖЕ СТОЛЬ ПОРАЗИЛО МЕНЯ... 141

В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ... 142

МНЕ ВСЕГДА СТАНОВИТСЯ НЕЛОВКО... 144

КАЖЕТСЯ, ХВАЛЕНАЯ МОЯ ВЫДЕРЖКА... 146

ГДЕ КЛЮЕТ ЛУЧШЕ 148

ОНА МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕТ!.. 151

СТОЮ УТРОМ У ОКНА... 153

АМЕРИКУ ПРЁТ... 155

ЧТО ТЫ ДУМАЕШЬ ПРО СКАНДАЛ... 157

ВЕСНА, И НАДО БЫ ГОВОРИТЬ О ЛЮБВИ... 158

МЕЛОЧИ, КОТОРЫЕ НАС РАЗДРАЖАЮТ... 160

Не сойти мне с места… 162

ПРИШЛА ПОРА ПОКАЯТЬСЯ... 166

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ДОРОГИЕ... 168

НЕЗАВИСИМОСТЬ? ОТ КОГО?.. 171

Я НЕ ПОНИМАЮ ХОДА ИСТОРИИ... 173

СЕМЬ ДНЕЙ В ГЕРМАНИИ... 175

ХОЧУ НАПИСАТЬ СОВЕРШЕННУЮ 176

ЕВРОПА ПОПАЛА! 178

ПРИ ВСЕМ МОЕМ БЛАГОДУШИИ... 182

БОЛЬШИЕ, ШИРОКО РАЗРЕЗАННЫЕ... 184

ПОРА ВОССТАНОВИТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!.. 185

АНГЕЛ МОЙ 187

САМАЯ УЖАСНАЯ НОВОСТЬ... 189

ЮРИК ИВАНОВ УМЕР 191

НАДО, ГОВОРЮ Я СЕБЕ... 192

ЖИЗНЬ ТАКАЯ ЧУДНАЯ... 194

И ЧЕГО СЕБЕ ЛЮДИ... 196

ТЕМА НОМЕР ОДИН... 197

СЛИШКОМ БОЛЬШОЕ ЗНАЧЕНИЕ... 199

Я ОТКРЫЛ НОВУЮ НАРОДНУЮ ПРИМЕТУ... 201

ВЫ ЖДЕТЕ, ЧТО Я СТАНУ РАССУЖДАТЬ... 203

ЗИМА СВАЛИЛАСЬ... 204

КАК ПОХОЖИ НА ЛЮДЕЙ ОБЛАКА... 205

ХОТЕЛ РАССКАЗАТЬ О ЧИТАТЕЛЯХ... 207

НАМ И НЕ СНИЛОСЬ 209

Я ВОЗДЕЛ РУКИ К НЕБУ... 212

И ВНОВЬ Я ПРЕКЛОНИЛСЯ... 214

ТАК, ВСЕ ГОТОВЫ? ВСЕ НА МЕСТАХ?.. 216

2002

Иностранный легион 219

ТАКОГО ПЕРДИМАНОКЛЯ СВЕТ НЕ ВИДЫВАЛ... 223

ВОТ И СФОТОГРАФИРОВАЛСЯ НА... 225

МЕСЯЦ В ОКНЕ... 226

МЕЛКО ПЛАВАЕШЬ, ГОВОРЯТ... 228

ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРОСТИТУТКА... 230

А НЕ ПОРА ЛИ ПОГОВОРИТЬ О ПОДСНЕЖНИКАХ... 231

ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ХОРОШЕЕ... 233

А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ НА ЕВРОПЕЙСКУЮ... 234

ДВЕ МЫСЛИ ВЛАДЕЮТ МНОЙ... 236

ОПЯТЬ НА ЛЕТУЧКЕ РУГАЛИСЬ... 238

ПЕРЕЛИСТЫВАЛ НА ДНЯХ АЛЬБОМЫ... 239

ХОРОШО, Я СМОТРЮ ТЕЛЕВИЗОР... 241

СТРАТОСФЕРА УПАЛА НА НАШИ ГОРОДА... 244

ДОКТОР ПРИДЕЛАЛ МНЕ НОВЫЕ УШИ... 245

БУДЬ Я ПЕССИМИСТОМ, Я БЫ НАПИСАЛ... 246

ЛЕТ ТРИСТА НАЗАД, КОГДА Я... 248

ЕСЛИ БЫ Я УЧАСТВОВАЛ В КОНКУРСЕ... 249

РОСКОШНОЕ ПИСЬМО ПРИНЕСЛИ... 251

ПОБЕДИЛИ НЕМЦЫ... 252

ПРОСНУЛСЯ УТРОМ И, КАК ВСЕГДА... 254

ОШИБОЧКА ВЫШЛА 255

ЕМУ СОРОК ЛЕТ... 261

БРОСИЛ ПИТЬ. ЧАС НЕ ПЬЮ... 263

ЛЕТО В ДЕРЕВНЕ. НОЧКА ВЫДАЛОСЬ... 265

КАК МЫ УЗНАЁМ ДРУГ ДРУГА... 266

ЕСЛИ ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО КОКЕТСТВО... 268

Фантасмагория 270

БЕРЕГИТЕ СЕБЯ ОТ ЧУЖОЙ СУДЬБЫ... 273

ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ВСЕ УШЛИ... 275

МЫСЛИ МОИ В СМЯТЕНИИ... 276

ЧТОБЫ НЕ БЫЛО СКУЧНО ЛЕТАТЬ... 278

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ, ЧТО КОШКА... 281

СЛУШАЮ ПО УТРАМ ВИВАЛЬДИ... 282

ВСТРЕЧА 284

БЫСТРЕНЬКО ПИШЕМ, ЧИТАЕМ И БЕЖИМ... 288

2003

СОЧИНИТЬ БЫ ЧТО-НИБУДЬ истинно... 291

КОГДА-ТО ДАВНЫМ-ДАВНО... 294

ЧЕГО ХОТЯТ БОГИ... 296

колокольчик динь-динь... 297

ЗДЕСЬ ВСЕГДА ДУЕТ ВЕТЕР... 299

ВЕСНА, ВОЙНА, РАБОТА, ГРИПП... 301

КАРАУЛ! ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!.. 302

ГДЕ БЫ НАЙТИ ТАКОГО УМНОГО ЧЕЛОВЕКА... 304

ЗАПАДНЫЕ КОЛЛЕГИ ПОПРОСИЛИ РАССКАЗАТЬ... 305

СТРАННО РАССУЖДАТЬ, КОГДА ГОЛОВА... 307

КАКИЕ ДЕВЧОНКИ В НАШЕМ ГОРОДЕ... 309

КИРПИЧ НА СКОВОРОДУ КЛАСТЬ... 311

ОПЯТЬ В ГРЕЦИЮ ПОТЯНУЛО... 312

НА ЛУБЯНСКОМ ПРОЕЗДЕ... 314

ДЕВЧОНКИ говорят: напиши... 316

СОБОЛЕЗНУЮ ЖЕНЩИНАМ... 318

СМОТРЕЛ ТУТ КИНО... 320

ЭТИ ЗАМЕТКИ ВНИЗУ ТРИНАДЦАТОЙ ПОЛОСЫ... 321

ЗАЧЕМ ЕХАТЬ В ГРЕЦИЮ 323

ОТКУДА ПРИХОДИТ ПУСТОТА... 335

ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ РЕДАКЦИИ... 336

Я ВАС умоляю: не смотрите... 338

ПОЧЕМУ ЛЮДИ ТАКИЕ РАЗНЫЕ... 339

МИР СОШЕЛ С УМА... 341

НА МИРОВОМ РЫНКЕ КОФЕ – ЛАЖА... 343

ВСЕ ЖЕ МОСКВИЧИ – СУЩЕСТВА... 345

Я ПРОШУ... 347

ПЕРЕД РАССВЕТОМ... 348

Я УЖЕ НЕ ЗНАЮ, ЧТО О НАС ДУМАТЬ... 350

ПРОСНУЛСЯ. СО СКРИПОМ... 351

ПО ТЕЛЕКУ КРУТЯТ СТАРЫЙ ФИЛЬМ... 353

СТОЮ В ПОЛНОЧЬ У ОКНА, ЛЮБУЮСЬ... 354

НАША ЖИЗНЬ СОСТОИТ ИЗ УДОВОЛЬСТВИЙ... 356

ПРОДОЛЖИМ ОБ УДОВОЛЬСТВИЯХ... 358

ВОРОЧАЮСЬ ПОД ОДЕЯЛОМ... 359

2004

ЦЕНЗУРА, ЦЕНЗУРА, ЦЕНЗУРА... 364

О ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ ПО НОЧАМ ?.. 365

ОНА ЗАКОНЧИЛА ПИСАТЬ... 367

А С ВАМИ ТАК БЫВАЕТ?.. 369

НЕЛЕПЫЙ, КАК СНЕГОПАД В АПРЕЛЕ... 371

ПРОСНУЛСЯ ночью... 372

А Я ВЧЕРА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ ОТМЕТИЛ... 374

УРА! ЛЕТО! – ЗАКРИЧАЛ Я... 376

ДОЖДАЛИСЬ ТЕПЛА?.. 378

КОТОРЫЙ ДЕНЬ мимо... 379

ОПЯТЬ ПСИХИ БУДУТ... 381

У МЕНЯ ЕСТЬ МЫСЛЬ... 382

МОЯ ДОЧЬ НЕ РАЗГОВАРИВАЛА... 383

из жизни дятлов 385

САМОЕ РОСКОШНОЕ, САМОЕ СМЕШНОЕ... 392

НАС ОПЯТЬ КУПИЛИ... 394

ОПЯТЬ ЗИМА... ПЛОХОЕ НАЧАЛО... 396

О ЛЮБВИ НЕМАЛО... 397

КАКИМ ЧУДЕСНЫМ ОБРАЗОМ... 400

«ДВАЖДЫ ДВА» СТАЛА ТОЛЩЕ... 402

КАКАЯ ДЕМОКРАТИЯ, КАКАЯ СВОБОДА... 403

А ЖИЗНЬ ИДЕТ, ХОТЬ ТРЕСНИ... 405

ПРОПАЛА КАССЕТА С ФИЛЬМОМ... 407

ВЫ ДУМАЕТЕ, ВАМПИРЫ – ЭТО ОБЯЗАТЕЛЬНО КРАСНЫЕ ГЛАЗА... 408

СНЕЖИНКИ ПЛАВНО КРУЖАТСЯ ЗА ОКНОМ... 410

ПРО «КИРОВСКИЙ РАБОЧИЙ» И ПРО МНОГОЕ ДРУГОЕ 411

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПОСЛЕ МНОГИХ СЛОВ 416

Заметки

[

←1

]

Лет через десять правительство опорочит выдачу зарплаты в конвертах, дескать, в кон­вертах выдают «левые», неучтенные деньги. А у нас все двадцать лет кассир приносит всем конвертики. Просто потому, что такова культура выдачи заработанных людьми де­нег, даже после выплаты налогов.

[

←2

]

Позже я узнал, что кормят бомжей посетители баров. При расчете они платят за лиш­нюю чашку кофе или стакан вина, за бутерброд. Это называется «подвесить», например, кофе. А голодные знают об этом и иногда наведываются в бары за «подвешенным» уго­щением.

[

←3

]

Спустя несколько лет было построено новое здание таможни, уже перед самой границей.

[

←4

]

Из стихотворения Гёте в переводе Тютчева.

[

←5

]

Есть еще и кофе ристретто, но он совсем на любителя, очень и очень крепкий.

[

←6

]

Это старая цена, теперь часто встречается дороже.

[

←7

]

Авторы скульптуры сами пришли в редакцию. Молодые ребята. Мы им приз выдали – ящик пива.