Лишь позже я узнал, что в тот день в Питер прилетал какой-то фран­цуз Ширак. Половить в ресторане рыбы вместе с нашим президентом. И я полагаю, наш борт сидел на берлинском поле, потому что Пулково перекрыли. Но тут уже вы должны порадоваться, потому что не вы, а я опоздал на рейс до Мурманска. И билет мой пропал. Зато я на 21-й по­езд успел. Летел оскипидаренной каштанкой, но зато понял, что порох есть еще где-то там.

Теперь вот меня радует забота нашего правительства о нас, россий­ских журналистах, и о вас, российских читателях и телезрителях. Ино­странные специалисты, занятые на подъеме «Курска», по контрактам, не имеют права рассказывать о своей работе журналистам. Российским. Самому последнему чайнику из Зимбабве или Гваделупы могут расска­зывать, а нам – нет. Что это, как не забота о наших нервах? Или это «добро» на разгул фантазии? Секретность? Агентам ЦРУ и киргизской разведки можно рассказывать, а российским журналистам – нельзя. Очень секретно.

Как нас с вами держали за... помягче скажем, неглавных, так и про­должают за них держать.

Делаю вывод. Задача государства нашего – не благополучие его граждан, а удовлетворение гостей, кем бы они ни были. Так и вижу наше государство – стоит на полусогнутых, улыбается заискивающе и даже приседает: чего еще изволите?

Весной этого года в Апатитах собирались журналисты Баренц-региона. Знаете, что меня обескуражило? Реакция российских гостей на внимание к ним.

– Да что вы с нами носитесь! Вон – финны, шведы, норвежцы, а мы уж сами как-нибудь, с краешку...

Я боюсь, коллеги так и не поверили, что иностранцы не имели пе­ред ними никаких преимуществ. По крайней мере, для нас.

Как на кухне, по пьянке, с ножом на оппонента кидаться – это мы мастера. А как показать достоинство там, где это совсем не будет лиш­ним – фигу.

Обидно.

Ну вот и стало вам легко на душе... Ладно, в следующий раз поста­раюсь о веселом поговорить. Если дефолта не будет. А то тут министр финансов Кудрин забожился, что обвальной инфляции рубля не будет. Боюсь, не к добру это. Но так хочется верить министру.

Сентябрь, 2001

ЖИЗНЬ ТАКАЯ ЧУДНАЯ...

Жизнь такая чудная! Ждешь одного – получаешь другое. Ведь зна­ешь же, что ты – самый умный, а хвать – на пиво денег нет. А если ты такой умный, почему ты не богатый? Несправедливо как-то. Или вот знаешь, что ты такой красивый, стройный, а девушки тебя не любят. Ну, одна-две еще кое-как переваривают, а вот чтобы в массе да взахлеб, так нет.

А бывает, задумаешь что-нибудь великое. В космос, например, сле­тать. Или скульптуру изваять, Венеру там хибинскую, и забить всей

Пергамской скульптурной школе баки. И только соберешься, скафандр проверишь, ракету заправишь, резцы грамотно заточишь... А жена кри­чит: пылесос почини, сколько можно без пылесоса жить! Или же надо идти с друзьями пиво пить. Мелочи и бытовуха съедают год за годом, и планы жить красиво и грандиозно чахнут и плесневеют, как кусочек ва­реной колбасы, затерявшийся в дальнем углу холодильника.

Вот неделю назад я собрался думать о душе. О своей, естественно. Прочитал роман одного легкомысленного француза Дидье ванн Ковелера о запредельной жизни, кстати, так и называется – «Запредельная жизнь», и решил, что пора уже. Роман, между прочим, очень недурной. Герой умирает, но какое-то время еще присутствует с теми, кто думает и говорит о нем. И многое из того, что думают и говорят о нем, не со­впадает с его собственными представлениями. И узнает он немало но­вого и не согласен со многим, но, увы, дело закрыто, и ничего даже са­мым легким штришком не подправить.

Да, так получилось, что одну за другой я прочитал две книги, кото­рые начинаются почти одной фразой. У Ковелера: «Я умер в семь утра». Отечественная Марина Юденич свою книжку «Я отворил перед тобою дверь» начинает почти так же, только от имени женщины, и вместо семи утра фигурирует рассвет. Не буду гадать, кто у кого сдул первую фразу и вообще замысел. Только француза я прочитал увлеченно, а манернос­ти нашей девушки осиливал через пень-колоду, лишь бы поскорей доб­раться до конца. Француз заставил меня как-то иначе посмотреть на смерть, более легко и, надеюсь, более мудро. Девушка лишь вызвала об­легчение, когда, окончательно запутавшись в нескольких героях, убила их всех руками палестинских террористов.

Однако оставим девушку, мы же знаем, что девушки и без литера­турных опытов украшают этот лучший, благодаря им же, из миров. То есть одним лишь своим присутствием.

Так вот что увидел французский герой, точней, душа его. Главное он увидел. Повседневная суета, нелюбимое дело, пылесосы, огороды, скобя­ные товары, которыми он торговал, друзья и многое-премногое, что каж­дый день наполняет жизнь каждого из нас и жрет наши силы, – никчем­но и ненужно. А главное, как он понял, когда уже поздно было, – сын и его картины. И две женщины – жена и не жена. И все оказалось нео­жиданно не таким, как он считал при жизни.

Загадочна это фраза: «Подумать о душе». Толковать ее можно по-разному. Мне кажется, это означает посмотреть на себя и на дела свои со стороны. С той стороны. И не ждать своего туда перехода, а еще здесь напрячь фантазию и воображение и глянуть, чего ж ты тут навытворял. И кому оно было нужно...

Но, боюсь, нам не дано. Посмотреть и оценить. Если было бы дано, кисли бы мы в депрессиях зеленых. А может, мы все правильно делаем?

Мой любимый Чехов когда-то поражался тем, как все прекрасно в этом мире. Все, за исключением того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия...

Вот еще докопаться бы до этих целей. Или вообще не думать о них...

Сентябрь, 2001

И ЧЕГО СЕБЕ ЛЮДИ...

И чего себе люди не придумывают! За всех расписываться не стану, а про себя скажу: фантазер – пробы негде ставить! Вот в последние дни придумал сам себе, что читаю самую страшную книгу из всех, что ког­да-либо читал. Я ее боюсь! Честное слово. Начинал в течение года не­сколько раз. Прочитаю десяток страниц и откладываю. До более кис­лых, что ли, времен. Потом, думаю, вот – настроение подходящее. Начну заново, опять – мороз по коже, жуть ужасная. И опять отложу. Это стало напоминать мне игру котенка (я очень похож на котенка, кто меня знает), когда он сам себе что-то страшное напридумывает и скачет от этого чего-то боком-боком, шерсть дыбом и еще фырчит. Однако с седьмого раза втянулся...

Теперь я себе жабу напоминаю перед удавом – как она визжит, упирается, в глазах ужас и отчаяние, а лезет к нему в пасть. Не видали? Жуткое зрелище. Вот и я так же, только с книгой – не оторваться, и нет-нет да дрожью крупной передергивает. Ага, заинтриговал? Да, я знатный интриган!

«Осень патриарха», Габриэль Гарсия Маркес... «Сто лет одиноче­ства» буквально проглотил едва ли не в подростковом возрасте. Что я нашел в то время у Маркеса? Ума не приложу. Позже перечитывал – и тоже без отрыва. И «Полковнику никто не пишет» – сильнейшая вещь. Но «Осень» это уже что-то надлитературное, что-то сверхчеловеческое. Мне кажется, что даже самый гениальный человек написать это не мог. А кто? А вот не знаю! Сами фантазируйте.

Как-то приходит наша репортер и рассказывает про одно очень офи­циальное лицо:

– Встретила на улице, он как разбухтелся: за такие репортажи сечь тебя, говорит, надо. Прикинь, фантазии у него какие...

С веселыми девчонками я работаю. Обожаю их. Так вот, о светлых фантазиях. Когда мне становится тошно и почему-то о женщинах ду­мать не хочется (увы, уже такое случается), я думаю о нашем будущем ресторане. А почему бы и нет? Вы послушайте, как это будет!

Еду в Италию. К друзьям. Ну, вот хотя бы на Сицилию, к полицейско­му Джузеппе Джанлуке Граньери. Быстренько дружусь там с хозяином какой-нибудь траттории. Решаюсь принять крещение (до сих пор в не­христях числюсь), пусть католическое, но ведь все равно христианином буду. И нового друга, хозяина траттории, прошу стать моим крестным отцом. Это первая часть плана. У меня будет крестный отец на Сицилии.

Часть вторая, отечественная. Начинаю открывать в Апатитах ита­льянский ресторанчик. И на открытие приглашаю крестного – папу Марио или там Пьетро. Не ради спонсорской помощи, ради праздника. Представляете, класс какой будет! На презентации мы с папой Марио будем лично стряпать пасту – спагетти, каннеллоне, лазанью, тортеллини и прочее... Черт побери, вы уже поужинали, поди, а я еще не обе­дал. Ладно, переживу. Так вот, сам стану готовить и сам подавать. Но только читателям «ДД». Так и буду спрашивать: «ДД» читаешь? Зна­чит – лучший клиент! Получи порцию с привеском да еще со скидкой! А на десерт – траппы за счет заведения. По миру пойду быстро. Но тут уж как судьба...

Есть у меня еще пара фантазий. Но место уже закончилось. В дру­гой раз как-нибудь.

Сентябрь, 2001

ТЕМА НОМЕР ОДИН...

Тема номер один сегодня: США, террористы, война... Не хочу!!! Противно и настроению и убеждениям моим.

Лучше я расскажу вам мысль, посетившую меня на днях. Прочитал где-то про девочку, которая во втором классе стала преследовать маль­чика – то подзатыльник даст, то кнопку на парту положит. Девочка просто влюбилась.

И до меня, наконец, дошла прописная истина: большинство «кони­ков» люди выкидывают именно для того, чтобы привлечь к себе внима­ние. А внимание привлекают, потому что не хватает любви, тепла.

Ребенок капризничает... К вам гости пришли, у вас разговоры се­рьезные, а ему то не так, это плохо. Или просто скачет перед телеви­зором, мешает. Или вы читаете, а ему – то пить, то писать, то селед­ки... Ребенок хочет, чтобы вы хоть как-то показали, что любите его, что он вам дорог.

Школьник спорит с учителем... По любому поводу. Поправляет, огрызается, «умничает». Мне кажется, и здесь ребенок хочет, чтобы его заметили и согрели вниманием, любовью.

Любимая взбрыкивает. Или больной и немощной сказывается, или, напротив – агрессивна, цепляется, навязывает выяснение отношений, ведет к вульгарному скандалу... Не хватает ей ласки и внимания. Она сама может не понимать этого, «коники» из подсознания порой выскакивают.

Старички чудят. Капризничают. И, как вам кажется, нарочно пыта­ются довести вас до белого каления...

А сами вы??? Как только вы перестаете в достаточной мере любить себя, ваше тело и ваш дух устраивают акции протеста: хандра, недомо­гание, желание лечь и умереть, чтобы никого не видеть, не слышать... Как они все осточертели! Эгоисты!

Чем все заканчивается. Как правило... Подшлепником маленько­му (или криками и постановкой в угол). Школьник изгоняется из клас­са – без родителей завтра не приходи! Любимая или любимый риску­ют получить то, чего попроще, – именно скандал. При взаимном оскорблении сторон и их ближайших родственников, с битьем свадеб­ных сервизов и даже лиц. Старики могут услышать, какими они стали несносными и как вам надоели их фокусы.

Да. Да, да! Они получают по заслугам. Потому что выходки все их безобразны. Ведь можно же напоминать о себе как-то иначе, помягче, побольше такта и дипломатии!

Вот только в отношениях с самим собой вы чаще всего находите компромисс. Или даже – консенсус. Пора! Пора в магазин за обнов­кой или – новую прическу с маникюром, или – побаловать себя лег­ким романом, пора вспомнить, что сам себе ты тоже очень дорог, и при­чинить самому себе какое-нибудь плотское или духовное удовольствие.

И все же... От вас ждали (просили, требовали) совсем другого. Люб­ви. Тепла. Ласки. Внимания. И зачастую – маленькой капельки.

Так чего хотели террористы от США? Кто-нибудь пытается узнать: не кто организовал, но зачем? Буш, словно посредственный актер на съем­ках посредственного кино, кричит: священная война! Крестовый поход! Против кого?! Против талибов? Конечно, американцам обидно до соплей: они же этих талибов так пестовали и лелеяли, а тут – на тебе! Зачем вой­на? Неужели умнейшие люди, каковыми американцы себя считают, не понимают, что войну террористам они проиграют. Уже проиграли. Пи­лоты-камикадзе были в разное время подготовлены на военных базах США. При чем тут Афганистан в данном случае? Неужели люди, кото­рые только и делают, что учат других, не понимают, что это эмоции? И что нельзя ставить весь мир в зависимость от негодования, пусть и само­го справедливого. Хренотень назревает. Большая. И для всех.

А почему бы не спросить: чего хотели террористы? Ясно, что вни­мания и любви от Америки. А как? В какой мере и на каких условиях?

Мой сын уверен, что это была бы демонстрация слабости.

А мне кажется, это было бы признаком силы. Большой и мудрой.

Сентябрь, 2001

СЛИШКОМ БОЛЬШОЕ ЗНАЧЕНИЕ...

Слишком большое значение стал придавать своим «подвалам». Ве­дусь на хвалу с хулою. В итоге стал думать заранее, чего бы такого очень умного сказать. И наверняка получается скучно. Сказать чего – всегда есть, а умного – почти не бывает. В итоге – вымучено и пресно... Даже блокнот завел... Нет, завел мне его Леша Попович – привез с Тибета. Написано, что этот блокнот – целиком ручная работа, выполненная на высоте 2700 метров настоящими гималайцами. Вещь редчайшая. Бо­юсь (аж бледнею), не то, что в наших городах, в России таких блокно­тов – раз-два и обчелся. А я его именно для «подвалов» пользую – записывать стал чего-то.

Сейчас полистал и вижу: в последнее время часто думаю о том, что мы странная нация. Или сообщность. Неважно.

Странные мы люди. Фаталисты самодельные. Вот смотрите сами. Еду в такси. Перед постом ГИБДД водитель говорит: пристегнись, а то оштрафуют. Пристегиваюсь. Он тоже. Проехали пост, он сам отстег­нулся и меня по-дружески отстегнул. А я ведь уже не хотел, я уже ре­шил соблюдать безопасность. Говорят, что ремень при столкновении часто выручает. Почти все рано или поздно сталкиваются. Но ремнем щелкают для инспектора...

Мой знакомый возит любимую жену на переднем пассажирском сиденье. Вот погодите минутку, я сейчас позвоню ему и спрошу, какое место в машине самое опасное. Звоню. Спрашиваю...

– Водительское и пассажирское рядом.

– Так какого же хрена ты возишь на самом опасном месте свою любимую жену?

– А она сама туда садится!..

Давно пытаюсь понять, где мы разучились ценить человеческую жизнь? Помните анекдот о вступающем в партию: пить-курить брошу, женщин любить не буду, жизнь за партию отдам, потому что кому та­кая жизнь нужна. Может, не ценим, потому что плохо живем? Но ведь живут же и похуже – эфиопы там или узбеки.

А вот эта поножовщина пьяная, когда режут собутыльников, ру­бят топорами. Сидят пьют, говорят о политике, или о том, как рань­ше лучше жилось. Начинается спор, и самый азартный хватается за нож. Эта тема для диссертации по психологии. Раньше я был никто, дерьмо, и даже не на палочке, жил тихо и вякнуть не мог. А теперь я – человек свободный, чего хочу, то и говорю, депутатов и президента выбираю, а эта вот гнида – собеседник мой – нагло со мной не соглашается!.. Ну и так далее.

Лет семь назад в лесу машина с пассажирами разбилась. Люди были ранены, но живы. В Мурманске долго думали, отправлять вертолет или нет. Дорого! Жаба задушила, отправили машину. А люди, пока машина ехала, замерзли. Насмерть. Зато керосин кто-то сэкономил.

Как можно говорить: так этим американцам и надо? Как можно го­ворить: так этим арабам и надо? Это же люди!!! Только мы можем так языками ляпать, так легко распоряжаться чужими жизнями, потому что не ценим свои собственные.

Я не агитирую. Делюсь просто. И это притом, что мы умные – про­бы негде ставить. На днях сидим в баре, а рядом компания обсуждает, как американцам поступать должно. Кого и чем бомбить. Да так горя­чо обсуждают, да так серьезно и уверенно. Спора не было, ребята про­сто друг другу всестороннее знание вопроса демонстрировали. Я уже Бушу хотел звонить, советниками их рекомендовать. А когда они вы­ходили из бара, со ступенек попадали.

Кстати, почему-то Буш раздражает не меньше Усамы бин Ладена. Выскочил из бункера, как черт из табакерки, и ну ракетками помахи­вать, как будто это теннисные ракетки. Крестоносец хренов.

Сентябрь, 2001

Я ОТКРЫЛ НОВУЮ НАРОДНУЮ ПРИМЕТУ...

Я открыл новую народную примету! Когда-то мы с Мишей Морош­киным собирали народные приметы. А чтобы они звучало более солид­но, называли их саамскими. Например, если снег к сентябрю в горах не сошел, значит, лето холодное. Или: если семеро собрались водку пить, то восьмого они ждать не станут. Но если ждут, то именно восьмой за водкой побежал.

Так вот, новая народная примета: если с утра в трубах забулькало, это к добру! И добро будет выражаться не только в том, что батареи теплыми станут, ибо теплые батареи не есть самоцель. Теплые бата­реи – это неограниченные наши возможности!

Ты можешь больше не ощущать себя папанинцем на льдине. Ты можешь очиститься от скверны, которая несколько дней сама слетала с твоего языка по адресу сами знаете кого. Ты можешь снять с себя семь пар спортивных штанов, 18 свитеров и футболок и 33 шерстяных носка. И как цивилизованный человек, исполненный самоуважения и чувства собственного достоинства, лечь под одеяло хоть в полном неглиже.

Есть люди, спящие в кальсонах, пижамах, ночнушках и футболках, а есть, которые – в неглиже. В полном. А когда ты можешь сам решать спать тебе голым или в шубе, – это и есть демократия. Тебе говорят: пошел ты на..! А ты туда не идешь. Ты идешь, куда хочешь. Это и есть демократия. Истинная.

Однако душу мою переполняют сегодня не восторги и не глубочай­шие рассуждения о судьбах мира. Как сказали бы в Одессе, я сегодня имею вопросов, и может, вы имеете на них ответов...

Вот почему женщины, не пьющие водку и даже спирт, любят само­гон? А? Когда моя мама приезжает и привозит традиционно свою горил­ку (или с поездом передает), мои знакомые дамы сразу слетаются, как мотыльки на свет, и быстро, но в то же время не без изящества, выкушивают одну-другую литру абрикосовки или малиновки. Когда-то давно одна моя знакомая, человек очень строгих правил и твердых убеждений, крайне законопослушный, интеллигентный и очень образованный, вы­пивая рюмашку хорошего самогона (в то время начисто запрещенного законом) вкусно и с достоинством произносила: божественный напиток...

Впрочем, женщины – сами по себе загадка, а уж их вкусы и при­страстия и подавно необъяснимы.

Еще вопрос: почему мяукает кошка Щербаковой. Нет, не забегайте вперед! Дело не в любовных ее, кошки, переживаниях. Хозяйка, всту­пив в предварительный сговор с ветеринарами, давно надругалась над женской природой Астарты (попросту – Асти) и лишила ее всяческих половых принадлежностей. Кошка все равно мяукает. Чем обескуражи­вает хозяйку. Вы скажете, что кошке общения хочется. На что Щерба­кова, будучи не в настроении, отрежет: не о чем мне с ней разговари­вать! И тут вступаю я. Не о чем разговаривать, потому что тем у вас общих нет. А ты вот купи ей губную помаду, колготки, маску для лица и гель для тела, в парикмахерскую ее запиши, на маникюр – и вам бу­дет, о чем поговорить!

Главное – общие темы. И тогда мы будем друг другу милы и инте­ресны. И всегда будем нужны друг другу.

Однако на сегодня общие для нас с вами темы я исчерпал. Дальше по извилинам замельтешили лично-производственные дела, которые я оставлю при себе. А за сим вынужден откланяться.

Сентябрь, 2001

ВЫ ЖДЕТЕ, ЧТО Я СТАНУ РАССУЖДАТЬ...

Вы ждете, что я стану рассуждать о войне в Афганистане, о войне в Абхазии, об авариях самолетов и прочих бедах, что обрушились на пла­нету? Не буду. Не хочу о грустном, о разгильдяях и придурках, о смер­ти и прочем вечном. Вам и без меня уже тошно...

Кстати! Специально тяну время, не начинаю подвал писать – жду, когда кофе хороший принесут. В гостиной (почему-то многих удивля­ет, что в редакции есть гостиная комната) кофе имеется, но он совсем какой-то пызарный, как говорит одна моя знакомая. Вроде и Nes, вроде из нами же распечатанной банки, а действует на меня, как первая бере­менность. Тошнит от него, значит. Неужели и кофе научились подде­лывать? А чего? Выпаривают где-нибудь в гараже, рассыпают по банкам и запечатывают. Интересно, руки хоть моют?..

А знаете ли вы, уважаемые, кто и зачем придумал растворимый кофе? С теми, кто не знает, поделюсь: читал где-то, что американцы приду­мали. Во время второй мировой войны. Чтобы солдатам американским было легче переносить военные тяготы. Чтобы вот так, сидя в окопе,

Джон с Биллом наварили кипяточку, попили кофейку и ощутили забо­ту родины. Пытаюсь вспомнить, что придумала в годы войны наша Ро­дина для своих солдат... Есть! Штрафной батальон! Тоже сильно помо­гал переносить военные тяготы.

Нет, мной не овладели проамериканские настроения. Мной сегод­ня владеют очень даже непроамериканские настроения. Но из песни слова не выкинешь.

Кофе... Одно из величайших изобретений человечества. Не раство­римый, а вообще. Как продукт. Когда я впервые увидел в посвировской теплице кофейное дерево, не поверил, что вот из этих красных ягодок, чем-то напоминающих вишню и кизил одновременно, получается вот это горячее, запахом и вкусом сводящее с ума... Нет, напротив, ум вправ­ляющее. Особенно первая утренняя чашка из кофеварки или из джезвы-турочки... Тьфу ты, что ж они кофе-то не несут?

А вы подаете кофе любимому(ой) в постель? Не подаете? И вас все равно любят? Значит, у вас есть другие достоинства. Я всегда подавал. А они все равно уходили. Может, чай любили или простоквашу? Я пы­тался удержать их по-разному. Одной даже зонтик подарил. Она в дождь и ушла. Под зонтиком. Ну, да не промокла, надеюсь...

Зима на улице прокидается. Как мигалка милицейская – то рабо­тает, то не работает. Засыплет нас снегом, запуржит, сверху морозом звонко припечатает, и будем ждать следующей весны. И греться друг о друга. Толкаться локтями и коленями, тянуть на себя одеяла, фыркать и поругиваться, но все равно будем греть друг друга. А иначе не выжить. Особенно зимой.

Так стоит ли толкаться?

Октябрь, 2001

ЗИМА СВАЛИЛАСЬ...

Зима свалилась. Осень возникает из тумана, весна – из солнечных лучей на мокром снегу, лето... Что такое лето и где оно бывает? А зима свалилась. Сначала пальцем слегка коснулась, льдистым ноготком раз-другой царапнула, а потом вдруг – хлоп и свалилась на наши головы сразу всей ладошкой. Мягкой и белой. Но холодной такой!.. Как одна моя знакомая, которую я зову Снежной Королевой. Красивая, но холодная.

Смотрю утром в окно – а снег желто-оранжевый. Солнце пробива­ется утреннее. Красотища! И думаю, как нам повезло, что мы родились

на этой красивейшей из планет во Вселенной. Место для появления нам досталось роскошное – моря и озера, водопады, леса и луга, цветы, пер­сики, женщины.

А чего вы плечами пожимаете? На Меркурии хотели бы родиться? В жидком или парообразном состоянии? Да, там, пожалуй, не мерзли бы, но как бы вы там пиво пили? Или как бы примеряли вот эти вот дурац­кие ботинки с обрубленными носами, эти ласты на каблуках? Или вот припарили бы в гости к друзьям, а солнечный ветер дунул, и все рассо­сались в разные стороны, в том числе и закуски, потому что они тоже в виде газов и паров на Меркурии.

На Юпитер хотите? Учтите, что там вы будете плоскими. По при­чине зверской силы тяжести. Распластанными, как блин тончайший. И с температурой раз в восемь ниже абсолютного нуля. И будете там не ходить вприпрыжку, а ползать медленно и грязно. И одно там, на Юпи­тере, развлечение: когда раз в миллион лет сумасшедший космонавт шмякнется о ледяную поверхность, вы будете сползаться, как червяки, с радостными хрипами: презентация, презентация!.. А женщины как там выглядят? Вы можете себе представить даже самую красивую женскую грудь при 100-кратной силе тяжести? Словно не силиконом или синте­поном грудь накачали, а ртутью. Ага, противно? Так я и говорю: оно вам надо – жить на Юпитере?

Про другие планеты и вспоминать не стану. Земля лучше. Одно­значно.

Нет, ну, конечно... И тут без претензий никак не обойтись. Мы ведь так устроены, что претензии – главный смысл нашего существования. Я уже говорил как-то, что лично меня по большому счету не устраивает наклон земной оси. Вследствие чего Северный полюс оказался совсем рядом с нами.

Еще у меня есть претензия к нашему общественному питанию. В праздники массовую торговлю беляшами и котлетами в тесте мы обес­печивать научились, но вот как бы еще эту еду свежей продавать. Хотя, с другой стороны, в праздники спрос большой, и, чтобы все гуляющее народонаселение обеспечить, надо начинать жарить эти беляши и кот­леты за месяц-два до дня продажи. Ладно, этот вопрос снимаю.

А так больше претензий нет. Все хорошо. Все чудненько. Чего и вам желаю.

Октябрь, 2001

КАК ПОХОЖИ НА ЛЮДЕЙ ОБЛАКА...

Как похожи на людей облака!

Это открытие я сделал на высоте десять тысяч метров. Сделал и стал вспоминать – сам придумал или где-то вычитал. Так и не вспомнил. Не исключено, где-то когда-то читал или слышал, и оно осело в омуте подсознания до поры до времени.

Облака бывают белыми, пушистыми, нежными и ласковыми. А ка­кими невероятно красивыми бывают они на восходе солнца в Среди­земном море! Вы видели когда-нибудь перистые облака на восходе сол­нца где-нибудь в районе рассыпанных горохом греческих островов? Я видел. Давно, когда служил на флоте. Со стороны солнца они отлива­ют мягким золотом, в середине – нежно алые, розовые, а дальше све­тятся серым перламутром.

Люди тоже бывают такими красивыми. А еще облака и люди быва­ют черными, мрачными. Или просто плачут. Тихо и печально или на­взрыд. Облака, как и люди, могут спасать – от жары, от лазерных при­целов из космоса, а могут сами сеять смерть. Могут гасить пламя, а могут испепелять людей, леса и города. Странные они такие, облака. Порой они сбиваются вместе в сплошное море, как на митинге, а иногда зага­дочно одиноки.

А как они любят изображать! Они такие артисты. Я видел однажды облако, как две капли воды похожее на крокодила. А в другой раз – на медведя. Однажды облако на закате изображало передо мной букву Н. Зачем оно занималось этим?.. А зачем люди порой изображают из себя умных и добрых? Но это еще ладно! А вот зачем они изображают него­дяев и циников? Мы-то с вами знаем, чаще всего – это защитная маска, боязнь показать слабость, ранимость. Но – зачем? Неужели прослыть подонком лучше, чем мудрым и безобидным? Слишком уж старый, так чтобы быть хитрым, слишком уж мудрый, так чтобы быть сильным... Так, кажется, пел Бутусов стихи Кормильцева? Умнейшие строки.

А интересно, облака могут изображать генералов и губернаторов острова Борнео? Или очень ранимых на пустом месте девушек? Честно сказать, не знаю.

Зато как они переменчивы! Только что было круглое, плотное и вот прямо на глазах вытянулось, стало стройным, изящным, прозрачным... Эх, мне бы так! Не в смысле ветрености, а в смысле мобильной комплекции.

И берутся они непонятно откуда, и исчезают в никуда...

(А записывают ли облака телефоны, куда ни попадя? И теряют ли это, что ни попадя? И получают ли потом письма: зачем же вы взяли мой номер телефона, если так ни разу и не позвонили?..)

И вот плывут они над нами – вольные и веселые, глядят на нас сверху и, поди, думают: какие они чудные, эти люди, вот каждый сам по себе – личность, вселенная, а как вместе – так бестолочь...

Вот о чем думал я на высоте десять тысяч метров. И может быть, в эти минуты на дома в Куинсе падал из облаков аэробус, и люди горели заживо. Однако об этом я узнал, когда спустился на землю.

Октябрь, 2001

ХОТЕЛ РАССКАЗАТЬ О ЧИТАТЕЛЯХ...

Хотел рассказать о читателях... Читатели у нас роскошные. Звонит женщина: по нашей просьбе вы написали о трех процентах в пользу Сбербанка при оплате детских садов, так вот – мы не удовлетворены вашей публикацией! Журналист начинает объяснять, что и как, чита­тельница спорит: Сбербанк не прав! А мы и не говорим, что он прав. Объясняем еще... Получасовой разговор заканчивается ее выводом: вы не проконсультировались у юристов, чем вы там занимаетесь!

Приходит читатель и, потрясая газетой, говорит, что по нашему объявлению он поехал в Мончегорск устраиваться на работу, а его не взяли!.. Выясняем. Оказалось, читал он новость о том, что некоторые жители Апатитов и Кировска нашли работу на «Североникеле» в охра­не. О том, что там еще есть работа и на каких условиях ее предоставля­ют, в заметке речи не было. Опять плохая газета...

Нам, конечно, приятна такая вера в силу печатного слова, но иног­да она обескураживает. А почему бы сразу к юристам или в домоуправ­ление не обратиться? Мы можем что-то узнать, проконсультировать, написать, но мы не заставим людей работать так, как на ваш взгляд, они должны работать. Увы.

Кстати, иногда люди обещают пожаловаться и на нас – то в дру­гую газету, то в администрацию президента. Обидно, что мы не можем удовлетворить всех. А кто может? Тут я от локальных вопросов неза­метно перехожу к глобальным и даже где-то философским.

Что есть удовлетворение? Что есть удовлетворение вообще? Я сижу в репортерской комнате за ничейным компьютером. И сейчас специ­ально по вашей просьбе проведу ассоциативный блиц-опрос. Что есть удовлетворение?

Жека: – Оргазм.

Наташа: – Оргазм.

Лена: – Присоединяюсь к предыдущим ораторам!

Ольга: – Когда есть не хочется.

Татьяна Степановна: – Вы меня смущаете... Вы такие легкомыс­ленные.

Надя: – Оргазм... Ну а чего вы?.. Это же один из основных инстинк­тов...

Стоп!

О всеобщем удовлетворении я их спрашивать не стану, потому что ответ предвидеть несложно...

Итак, к каким выводам мы приходим, дорогие товарищи? Чем дол­жна заниматься газета, чтобы удовлетворить своего читателя?.. Да?.. Мы не согласны!

Вот не зря же западные газеты не консультируют своих читателей. Если только по вопросам подписки или размещения рекламы и объяв­лений. То есть по своей непосредственной специальности. У нас же это от советских времен осталось.

Тогда газеты были партийными, являлись коллективными органи­заторами, и, если они публиковали критические статьи, объекты кри­тики испытывали нечто оргазму совершенно противоположное. По­скольку вслед за публикацией частенько следовал вызов на ковры горкома, обкома или самого ЦК. Критикуемый обязан был устранить недостатки и сообщить об этом в газету. На деле, конечно, и вызовы были нечастыми, и устранение недостатков с сообщением об оном но­сили обычно формальный характер. Но таковы были правила игры. Люди должны были верить в действенность печатного партийного сло­ва, и многие свято верили в него.

Между нами говоря, если иной раз газета критиковала не того, кого можно было критиковать, чувство совершенно противоположное оргаз­му испытывали редактор и корреспондент. Но это тоже были правила игры: знать, кого можно.

А теперь никто никого никуда не вызывает. И не исправляет недо­статков и упущений. Одно лишь может нас с вами удовлетворять: мы узнали и рассказали вам и теперь вы знаете тоже. О чем? Да обо всем, что пишет всегда ваша газета «Дважды Два».

Ноябрь, 2001

НАМ И НЕ СНИЛОСЬ

Проходная библиотека

– Испуганные дети ничему не научатся! – сказал директор шко­лы в небольшом шведском городке Фэрила.

Чудные эти шведы. Вы никогда не угадаете, каким образом лет десять назад они перестроили свою начальную школу! Учителя сами(!) рисовали планировку классов, коридоров, комнат для отды­ха, сами выбирали цвет стен, мебель и т.д.

В итоге это здание внутри меньше всего похоже на школу в на­шем понимании. В классах – столы и стулья расставлены, как дома. Под стенами компьютеры, доски в разных концах, десятки карт и дру­гой, извините, наглядной агитации свернуты под потолком, будет надо – развернутся. И цветы, цветы – и все живые, множество книг, детских и недетских рисунков и картин.

Во всех комнатах (классами не могу их назвать) – кухонные стен­ки с электроплитами и чайниками-кофейниками...

– Это зал заседаний риксдага? – спрашивают мои друзья здесь, глядя на одно из фото оттуда.

– Нет.

– Ну тогда кабинет директора концерна «Вольво»?

– Да нет же! Это в школьной столовой!

И еще. Я больше не верю, что шведы мало читают. Библиотекой в этой школе гордился бы наш университет. Но главное в ней даже не множество книг. Она расположена, как проходной зал. Если зайти в школу с центрального входа, то вместо вестибюля идешь сначала через библиотеку, лавируя между стеллажами с книгами, потом по­падаешь в столовую, а дальше уже всё прочее...

Вместо подзатыльника

Ладно, скажу честно, эта школа считается одной из лучших в Европе. Забавно, что расположена она не в столице, а в 300 кило­метрах от нее.

Некоторое время назад здесь решили, что к современным техно­логиям детей надо приучать с минимального возраста. Теперь у каж­дого школьника, начиная с первого класса, есть портативный компь­ютер-ноутбук Эппл-Макинтош. И не в школе (там навалом обычных компьютеров), а в личном пользовании. Говорят, они даже с учите­лями порой связываются из дома через Интернет.

И трепещут, трепещут

Здесь не бывает родительских собраний. Если родителей и при­глашают в школу, то исключительно индивидуально.

На многие вещи шведы смотрят не так, как мы. Более тонко, что ли. Друг к другу, и к школьникам в том числе, они относятся тре­петно. И детей на самом деле не пугают, но делают так, чтобы они думали.

Мы сидели в классе, а я разглядывал узор на папках для бумаг. Сра­зу даже не понял, в чем суть узора. И вдруг... Боже, да это же не про­сто рисунки, это люди, но ракурс сверху. Люди самые разные – дети, мужчины, женщины, сидят, стоят, идут. И что, спросите вы? А то, что ребенка сразу приучают, что одни и те же вещи выглядят по-разному с разных точек зрения. А уж человек – тем более. Мелочь? Не думаю...

Коллеги

В школе есть своя газета (размножают на принтере). Делают ее дети лет 12. Работают очень серьезно. Каждый номер готовится очень тщательно. На первой странице свежего номера было интер­вью с учительницей, родившей двойню, под заголовком «Наша училка родила сразу двоих и одного сорта».

Вероятно, эти ребята продолжат учиться журналистике и в гим­назии. Так вот, гимназия поразила меня еще больше.

Сам себе министр

Три последних года в гимназии ученики осваивают какую-нибудь профессию. Мы были в группе журналистики. О том, что у них компь­ютеры с Интернетом, что у них своя фотолаборатория, что у них масса другой техники, догадаться несложно. Тут я открыл рот по другому поводу. Нервным читать дальше не рекомендую!

Учитель сам составляет программу обучения в старших классах, сам подбирает учебники, сам рассчитывает бюджет класса, сам за­щищает свою программу в коммуне. Я, конечно же, не поверил ушам своим. И воскликнул: как так?! Тогда удивились они: а как же иначе? Ведь именно учитель отвечает за своего ученика, за его подготовку и знания.

Кстати, профессия учителя в Швеции тоже не слишком высоко оплачивается. Но зато учителя имеют все возможности работать творчески, то есть – получать от работы максимум удовольствия. С нагрузкой 12-16 часов в неделю.

Взрослые боятся школьников

Чем занимаются старшеклассники, изучающие журналистику?

Все три года – фотодело, основы журналистики, история жур­налистики и история кино. Компьютер, Интернет, веб-дизайн. Эс­тетика, природа, религия (только в последнем классе), обществове­дение, шведский и английский языки, математика. Наравне с математикой стоит физкультура – 100 часов на три года.

Еще 50 часов эргономики (организация рабочего места). Есть 100 часов руководства проектом, по-нашему – как создать собственное дело. Это основная программа. Дальше – дополнительная. На выбор: математика, искусство или кулинария (что-то одно). Видеосъемка, звукорежиссура, газетный дизайн, программирование, психология, кинокритика, история.

В течение пятнадцати недель за три года ребята должны прохо­дить практику в газетах, на радио и телевидении. Преподаватели говорят, что устроить их очень сложно. Хотя бы потому, что стар­шие журналисты боятся таких практикантов – уровень их подго­товки очень высок, а опыт – дело наживное.

В школу на такси

Кроме журналистики, старшеклассники в гимназии Льюсдала мо­гут выбрать естествознание, программирование, электротехнику или обществоведение.

Обучение бесплатное, но вообще-то стоит по 7000 долларов США в год. Учеников кормят в бесплатной столовой, но есть еще кафе, где можно поесть за деньги. Ученикам выдают проездные на авто­бус. Если же кто-то живет на отшибе, то утром его привозят в школу на такси.

Иностранцам здесь тоже можно учиться, но два условия: знание шведского языка и оплата учебы.

Завидно

Если за три года журналистика вам не надоела, вы можете по­ступать в университет. Но поверьте, уровень знаний и умений, ко­торый ребята получают в старших классах гимназии, профессиональ­ных знаний и умений, выше, чем после наших университетов. И суть не только в том, что они богаче. У них просто своя точка зрения, другой ракурс.

Ноябрь, 2001

Я ВОЗДЕЛ РУКИ К НЕБУ...

Я воздел руки к небу и взмолился:

– Будь музой моей, дай мне первую фразу очередного подвала!

А она мне прохладненько:

– Не, муза вдохновлять должна, крылышками обмахивать, пылин­ки сдувать, а не фразы выдавать, иначе я сама писать стану...

Вот так я опять остался без музы. Опять вокруг пусто, опять вдох­новение лишь по поводу дивана, опять молчаливый телефон, холодная постель... Или постель – не музина компетенция?

Муза... Прежде, чем обращаться к ней, по всем канонам классичес­кой поэзии, надо бы определиться сначала – к которой из девяти.

Покровительницу астрономии Уранию я тревожить не стану – хотя некоторые астрономические соображения у меня имеются. Полигим­ния и Терпсихора тоже не будут мною обеспокоены – к песнопениям и танцам мои подвалы отношения не имеют. История? Да, порой я рас­сказываю разные истории, но, боюсь, для науки они ценности не пред­ставляют, так что и Клио мне, увы, не подходит...

Ой, вы думаете, я такой умный, что помню всех муз наперечет? Та не, это передо мной словарь античности открыт на букве «М».

Так, сколько там их осталось – пять? Эрато – девушка хоро­шая, не спорю. Она заведует лирикой и особенно – эротической поэзией. Какие строки она нашептала когда-то Василию Федорову!

...И соблазняешь ты меня

Не яблоком одним зеленым,

А сразу спелыми двумя!

Правда, сам Федоров позже с ума сошел, за что и получил Государ­ственную премию. Я думаю, сошел, потому что явно Эрато покинула его. Но про Федорова – это отдельная история. Любили русские по­эты и писатели с ума посходить... Однако посудите сами, если я стану для вас подвалы писать в виде эротических стихов?.. Да у меня и фанта­зии не хватит!

Эвтерпа? Пусть она на своей флейте Филе Киркорову посвистывает, лирическая песнь – его прерогатива. Каллиопа? Нет, не бывать мне Гомером, а моим опусам – эпической поэзией.

А трагедией им бывать? Упаси Боже! Значит, и Мельпомена не ста­нет мне покровительствовать. Уж очень любит она, чтобы герой вос­ставал против всех и вся и погибал красиво. Нет, аффектация не по мне.

И остается она... Признаюсь, я сразу знал, что только она и никто более. Но я не морочил вам голову, а еще раз, уже с вашей помощью, пытался вникнуть и еще раз глянуть со стороны – не ошибся ли при выборе давным-давно...

Она, нежно мною любимая...

Почти тридцать лет назад я встретил ее а Московском музее изобразительных искусств имени Пушкина. Рядом с гордо взметнувшейся безголовой богиней победы Никой Самофракийской она была скромна и незаметна. Она сидела в уголке, усталая, опустошенная долгим тяже­лым спектаклем. На коленях – маска с уже не веселым, но каким-то вымученным оскалом. Что-то есть в ней такое, что хочется нежно об­нять ее, отдать свой жар, отогреть, чтобы она ощутила меня, мою лю­бовь, чтобы поверила в счастье и небо в алмазах. Если долго смотреть на нее, появляется уверенность, что под складками белого тонкого хи­тона – живое и теплое женское тело... Тьфу, наваждение!

Это Талия. Изваял ее задолго до начала нашей эры скульптор из Пергама. Имя его неизвестно.

Так вот, если и есть у меня муза, то зовут ее Талия (кстати, «цвету­щая»). Зато вот только сейчас я понял, почему женщины отказываются быть моими музами. Им ведь лирику подавай, песни и танцы, на худой конец – трагедию, а я – комик. Не нравится это девушкам.

А думаете, мне самому нравится? Но поверьте, участвовать в коме­дии веселей, чем в трагедиях и мелодрамах. Присоединяйтесь!

Декабрь, 2001

И ВНОВЬ Я ПРЕКЛОНИЛСЯ...

И вновь я преклонился перед итальянцами. Пизанская башня. Стоит она, как вы уже догадались, в городе Пиза. Стоит 828 лет. Точнее, ровно 828 лет назад ее начали строить. В честь очередной победы над сарацина­ми. Строили, строили, выгнали три пролета из восьми запланированных, и тут случилась беда. То ли покурить отошли строители, то ли у них год был на яйца неурожайным (они, говорят, на яйцах раствор замешивали), однако новостройка возьми и наклонись. Стали они думать и гадать – бросить стройку или как? Думали-думали и решили...

Вот этот момент только русские люди и могут понять, ни францу­зам, ни американцам таким оригинальнейшим методом рассуждать не дано. Пизанцы помянули в сердцах путану Эву и сказали дружно: хрен с ним, авось да не упадет! И достроили башню.

Когда-то давно я рассказывал, что во время первого визита в эту стра­ну обратил внимание на сходство русских и итальянцев. Это наблюде­ние я отгонял как глупое, пока не наткнулся где-то на мысль Герцена (того самого, который любил в колокола приударить). Больше ста лет назад Герцен писал о том, что между русскими и итальянцами много общего. Только русского следует рассматривать как трагическую пародию на ита­льянца, а итальянца – как комическую пародию на русского.

Так что, если решение достроить башню сикось-накось напомина­ет вам что-то до боли родное, не удивляйтесь.

В общем, сделали они свою колокольню высотой 55 метров (это приблизительно две наших девятиэтажки, одна на другую поставленных) и загордились ею. Да так загордились, что эта кривизна стала симво­лом, извините, Пизы. Они на нее даже юного Галилео Галилея загоня­ли, чтобы он вниз на головы туристам кидал всякие предметы и тем самым открывал законы природы. А башня тем временем продолжала крениться...

Между прочим, кособокие колокольни для Италии – дело обыч­ное. Их там десятка два наберется (говорят, что русские – пьяницы, да?). Просто Пизанская удалась так, что кривее некуда. В начале про­шлого века Пизанская башня в верхней точке отклонялась от вертикаль­ной оси на 4,3 метра (данные из итальянских проспектов), а в конце века отклонение достигло 4,6 метра...

Да, вы уже имеете полное право сурово спросить меня: к чему это все?! Уно моменто, сеньори!

Двенадцать лет башня была закрыта на ремонт. Архитекторы и стро­ители проделали уникальную работу и остановили падение. Мало того, выровняли колокольню на тридцать с лишним сантиметров и дали га­рантию, что простоит она еще лет триста, даже если туристы будут ла­зать по ней, как макаки, днем и ночью. И вот объявлено: башня откры­лась. Но открылась без запланированных торжеств.

Поверьте, лишить итальянцев праздника – святотатство. Погулять они любят не меньше нашего. Но никто не возмутился. Праздник отмени­ли по той причине, что совсем недавно, и сентября, в американском городе Нью-Йорке произошла страшная трагедия, где погибли тысячи людей...

Я преклоняюсь перед городом Пиза. Американцы уже давно весе­лятся на развалинах своего Нью-Йорка. Американцы, подняв погибших как флаги, под шумок прибирают к рукам остатки неамериканизированной планеты. В конце концов, большинству американцев абсолют­но по хрен и Пиза, и Италия, и вообще вся Европа. А итальянцы до сих пор скорбят о погибших в далекой Америке. И отменяют праздник, ко­торого ждали, по сути, 8оо лет...

Я горд тем, что живу в Европе. И тем, что между нами – русскими и итальянцами – много общего. Это лишний раз укрепляет мою веру в наше будущее.

Декабрь, 2001

ТАК, ВСЕ ГОТОВЫ? ВСЕ НА МЕСТАХ?..

Так, все готовы? Все на местах? Поехали! Свет! Занавес!..

Боже, как много народу... И как ярко бьют прожектора, только бы слезы не потекли. О прожекторах где-то уже было... У Высоцкого. И все! Все! Надо собираться с мыслями... А чего это ты Бога всуе поминаешь? И какого Бога? Не крещен, не обрезан, не приобщен, а туда же... Да не тяни же, черт тебя побери!

Добрый день, дорогие мои! Доброе утро, вечер, ночь! Начинаем наш подвал – последний подвал в уходящем году! Сегодня в программе – исключительно пожелания всем и каждому на 2002 год.

Нет, для начала позвольте поздравить вас с тем, что день становит­ся длиннее. И хоть мороз на улице, и не все еще поняли, где будут встре­чать Новый год, не все подарки куплены, а день прибывает. Даже я, край­не недоверчивый в силу своей профессии человек, после 22 декабря начинаю свято верить в то, что солнце с каждым полднем поднимается выше и выше и что теперь-то уж все будет хорошо. И вот вам первое пожелание.

Пусть у вас всего прибывает (за исключением болезней и массы тела). Пусть прибывает дня, здоровья, друзей, денег, красивых нарядов, по­ложительных эмоций и мудрых мыслей, пусть прибывает возможнос­тей и даже талантов. Пусть каждый из вас на радость соседям научится играть на скрипке или на барабанах. Пусть прибывает проницательно­сти и человеколюбия одновременно. Пусть прибывает на дамских туа­летных столиках флаконов, тюбиков и коробочек, а в потаенных мужских местах – заначек. Пусть у каждого из вас прибывает любви! И неважно – количественно или качественно – и так хорошо, и эдак великолепно...

Вот только не знаю, что с тещами делать? Их тоже пусть прибыва­ет? Но боюсь, если когда-нибудь вам придется начинать мемуары с фра­зы «А тещ прибывало», это будет выглядеть несколько вызывающе.

Да, и пусть у вас будет много детей! А что? Кататься, поди, любите. Я и катался, и возил...

...Вот я везу саночки с сыном, тяжело закутанным, потому что мо­роз, от конца улицы Зиновьева через стадион пятой школы к остановке у «Арктики» – на «восьмерку», чтобы ехать до ДК, а там опять на са­ночках вниз до Северной. Сыну – три годика. Это было двадцать лет назад...

Вот пожелать бы, чтобы лет вам не прибывало. Ой, как хотелось бы пожелать... Но, по крайней мере, пусть у вас будет поменьше ощущения этих чертовых лет. Не поддавайтесь!

Дети, говорите? Да – побольше! Потому что европейская раса уменьшается, гаснет. Пора заняться воспроизводством. Но одновремен­но пусть у вас не возникает вопросов, чем кормить и во что одевать этих негодяев, детей, пусть они будут здоровы и счастливы!

И пусть, когда вам будет холодно, найдутся дрова, чтобы разжечь костер. А когда будет холодно внутри, пусть всегда найдется человек, который отогреет вас и внутри. А когда вам станет тошно и одиноко, когда вы, опять же по Высоцкому, устанете бороться с земным притя­жением и заляжете, чтобы хоть немного увеличить расстояние до пет­ли, пусть близкий и родной человек скажет вам о своей любви, пусть скажет, что лучше вас нет никого на всем белом свете...

Вот мы и пришли к банальностям, тривиальностям и избитостям: ЛЮБВИ И СЧАСТЬЯ ВАМ ВСЕМ, РОДНЫЕ!

С Новым годом!

Можно закрывать занавес и гасить свет – еще столько дел до завет­ной полночи.

Ваш и только ваш – Игорь Дылёв и вся команда пиратской шхуны под названием «Дважды Два».

Декабрь, 2001


Иностранный легион

Николай Дылёв

Решено – сделано

После долгих переговоров и дискуссий в Интернете с теми, кто пытался попасть в Иностранный Легион, я взял путевку в Москве на автобусный тур за 250 долларов и поехал. После нескольких дней путешествия по странам Восточной и За­падной Европы добрался до Парижа. Там ушел от группы и поехал уже по своему маршруту.

Сначала на метро, потом на автобусе (номер автобуса, кстати, у меня был неправильный, и мне пришлось потра­тить еще какое-то время, чтобы разобраться). После не­скольких часов скитаний по пригородам я попал в парижскую резиденцию Легиона Форт де Ножен.

Внутри

У ворот Форта меня встретил капрал-шеф, взял у меня пас­порт и отвел в просторную комнату, в которой мне пришлось вытряхнуть на стол все содержимое сумки и вывернуть кар­маны. После осмотра вещей он оставил меня одного. Затем пришел другой капрал и забрал меня. Меня записали, сразу из­менив имя и фамилию, дату рождения, переодели в голубой спортивный костюм, отвели в казарму, после чего сразу от­правили в офицерскую столовую мыть посуду...

В общей сложности в Форте де Ножен я провел пять дней. Меня и еще одного парня из Ростова постоянно назначали в наряд по столовой. Еда легионера-новобранца шокировала нас.

Далеко не каждый в России может позволить себе такую еду. Отборные, по нашим понятиям, и дорогие сыры, мясо, фрук­ты. Вы можете себе представить, чтобы свежий, отличный виноград выбрасывали в мусор подносами? Поначалу мне очень хотелось надавать капралу, который выкидывал еще теплые бифштексы, по рукам с криком «Шо ж ты, гад, делаешь?!»

Один раз нас свозили на медкомиссию в какой-то госпи­таль на предварительный медосмотр.

Потом повезли в Париж на вокзал в сопровождении двух кап­рал-шефов. Нас было двенадцать человек, из них – трое рус­скоязычных. Из Парижа – в Марсель. Оттуда – в небольшой городок Обань, и, наконец, – в расположение 1-го полка Иност­ранного Легиона. Там же находится и штаб самого Легиона.

Перво-наперво нас повели фотографироваться, а потом уже переодеваться. Все вещи забрали, описали и опломбиро­вали, а выдали походный ранец со всем необходимым – несес­сер с отличными туалетными принадлежностями, белье, по­лотенца, тапки и прочее.

Тесты

В первый же день с нами начали активно работать. Пос­ле переодевания всех повели в учебный класс, где мы прошли так называемый психотехнический тест. Отвечали на вся­кие вопросы «да» и «нет» (причем каждому выдавали анке­ты на его родном языке), рисовали деревья, определяли, куда будут крутиться шестеренки. Считали квадратики в трех­мерных пирамидках и т.п. Все это дело продолжалось при­мерно часа два. Затем – медицинский тест. Тут уже нас осталось шесть человек (остальные на следующий день уехали домой). Медицинский тест ничем не отличался от медосмот­ра в Париже и продолжался до ужина. После ужина нас оста­вили убирать столовую.

Проснулся по подъему и подумал, что у меня сломались часы. Оказалось, шли они правильно – четыре утра. Отбой был в 23:00. Перед отбоем обязательно в душ. Пока мылись, раза три нам устраивали тревогу: мы одевались. Выбегали на плац... В первые дни было тяжеловато. Некоторые из-за этого вернулись домой, но мы втянулись, и скоро синяки под глазами от недосыпания пропали.

На следующий день – физический «Тест Купера». Нужно было за двенадцать минут пробежать семь кругов по четыре­ста метров. Можно меньше. Но не больше – отправят домой.

Затем меня три раза таскали в «гестапо». Так они назы­вают свою внутреннюю спецслужбу. Спрашивали (по-русски) одно и то же. Всю биографию с самого рождения, где учусь, где работаю, что нравится, что не нравится, почему хочу слу­жить, как добирался, хочу ли быть парашютистом, в какой части, и т.д. Искали, в каком же месте я проколюсь, где вру. Брали отпечатки пальцев. Для них важно, чтобы я не чис­лился в розыске у Интерпола. Наконец, от меня отстали. И всю следующую неделю мы работали.

Работа

Несколько дней дежурили в офицерской столовой (кста­ти, там никто, вплоть до офицеров, не боится «черной», по-нашему, работы).

Ездили в дом ветеранов – вскапывали огород. По жела­нию ветераны Легиона живут в таких домах на полном обес­печении. Среди них был даже русский старичок, который вое­вал за Францию еще в Индокитае в конце 50-х. Кто может и хочет, работает по хозяйству – фермы, огороды. Начиная с обеда, они потихоньку пьют, поют песни. Чем-то это похоже на психушку. Большинство из них всю жизнь прослужили в Легионе.

Самая ответственная работа, что мне доверили, сбор бумаг в урнах штаба полка, и даже Легиона, и их уничтоже­ние. С помощью специальной машины.

Со всей планеты

В Легион едут из всех уголков земного шара. Были амери­канцы, французы, немцы, англичане, китайцы, корейцы, япон­цы, арабы, африканцы. Но основная часть, конечно же, это вы­ходцы из бывшего соцлагеря – поляки, словаки, венгры, литовцы, эстонцы, белорусы, украинцы и русские. В основном компании формировались по языковым группам, но были и оди­ночки, например, к нам, русскоязычным, приблудился кореец. Мы с ним сдружились еще в Париже. Пообщаться ему было больше не с кем, он с нами и держался. Объяснялись кое-как, на пальцах, научили некоторым русским словам...

Вообще компания подобралась отличная, веселая, никто не гнул пальцы и не кричал, какой он крутой, жили дружно. Из-за русских никогда не заставляли всех бегать вокруг ка­зармы – это такой вид дисциплинарного взыскания. В ос­новном бегали из-за французов (провинности: плевки на пла­цу, громкая порча воздуха), или из-за одного недоделанного англичанина (то спит где-то, то в туалете засиделся).

Руж или не Руж

И вот настала пятница, когда должна была решиться наша судьба – переведут нас в Руж или нет. Руж – это уже окончательно отобранные волонтеры, ждущие отправки в учебный лагерь Кастельнодари. Там им предстоит выдер­жать пятнадцать недель очень жестких тренировок: они будут спать по несколько часов в день, совершать длитель­ные марш-броски. В конце – рейд, в ходе которого новобран­цы должны будут за три дня преодолеть около сотни километров в условиях, приближенных к боевым. Тем, кто пройдет испытания, торжественно вручат Cepi Blanc – белую кепи, предмет гордости легионера.

Потом их привезут обратно в Обань, а оттуда уже рас­пределят по полкам Легиона, где и продолжится их служба. Первый контракт, заключенный с легионером на пять лет, предусматривает двухгодичную командировку на заморские территории Франции. Это может быть Африка или Латинс­кая Америка. А вообще легионеров готовят к участию в бое­вых действиях в любой точке мира, если того потребуют ин­тересы Франции.

Примерно из двухсот человек, приехавших в течение од­ной недели, до заветной пятницы «дожили» всего тридцать, в руж из них отобрали восемнадцать.

Я в руж не попал. Нам выдали примерно по 300 долларов, билеты на поезд до Парижа, отвезли на вокзал в Марселе. Дальше мы ехали своим ходом. Сначала на Страсбург, отту­да на электричках по Германии. Во Франкфурте-на-Одере сели на киевский поезд. Из Киева я уже ехал один. До Москвы, а от­туда уже в Апатиты.

Почему я туда поехал и почему вернулся домой, не буду пи­сать. И все же не без тоски вспоминается строй легионеров, марширующих по-своему и поющих «honneur, fidelite» – «честь и долг». Впечатляет. Ведь на самом деле в мире осталось очень мало мест, где этим словам придают особое значение. Одно из таких мест – Французский Иностранный Легион.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ОТ ОТЦА

Подтверждаю. Было. И я до сих пор пользуюсь тем несес­сером, правда, туалетные принадлежности в нем за десять лет не раз сменились. Эту сумочку с эмблемой Легиона я ото­брал у сына сразу по его возвращению. В качестве компенсации, доставленной этим несостоявшимся легионером, не­рвотрепки.

2002 год

ТАКОГО ПЕРДИМАНОКЛЯ СВЕТ НЕ ВИДЫВАЛ...

Такого пердиманокля свет не видывал: Энрике Иглесиас отказался целовать Анну Курникову! Вы можете себе это представить? Отказ, как сообщают информационные агентства, случился во время съемок му­зыкального клипа. При этом младшенький придумал совсем оскорби­тельный повод: дескать, у нее на губе простуда выскочила. Нюра, гово­рят, расплакалась и чуть не ушла в монастырь, съемки были прерваны на несколько часов. Компец Энрике! Анина маменька теперь наверняка в суд подаст за оскорбление дочери и ущемление ее прав и засудит негодяя, который посмел манкировать национальной гордостью РФ. Того и гляди, он откажется целовать спикера Госдумы Селезнева!

Однако, чем бы ни руководствовался певец, сказал он нам всем глав­ное: хватит праздников, хватит пить, есть, курить и целоваться, пора дело делать!

Я очень надеюсь, что сквозь ярко-мутную череду праздничных дней и ночей вы, мои любимые, прошли с минимальными потерями и с мак­симальными приобретениями в виде подарков, новых друзей и даже где-то любовей. А теперь давайте присоединимся к Энрике Иглесиасу! Не поймите это как призыв не целоваться с Курниковой – кто хочет, пусть целуется. Однако давайте уже и работать. Ведь дел накопилась тьма тьмущая!

Главное – составить план: чего – кому. Апатитскому городскому Совету предстоит разучивать фразу: «Нет денег!» И хором, и соло, и вместе с мэром и его заместителями, на разные лады и с разными оттен­ками – с сожалением, печально, равнодушно, с раздражением, а порой даже оптимистично.

Апатитским хоккеистам надо учиться играть в хоккей без клюшек, на которые, в частности, и нет денег.

Женщинам, рожденным под знаком Водолея, пора звонить в редак­цию и записываться на фотографирование для конкурса «Ищите Жен­щину». А почему женщины, которым 18 лет исполнилось не в прошлом году, пренебрегают нашим конкурсом? Стесняются? А вот возьмем лич­но меня – я ужасно стеснительный, однако во всех конкурсах красоты участвую – тут ведь дело принципа. Так что, звоните. Давайте прове­дем этот год под девизом: все – в красавицы!

Отделу образования в Апатитах надо составлять программы обуче­ния детей без учебников. Да и не нужны эти книжки – один вред от них и вольнодумство. Главное, чтобы дисциплина была! Чтобы на уро­ки не опаздывали, чтобы старших почитали и с учителями не спорили.

Туристическим агентствам можно сделать хорошие деньги. Надо разработать маршруты безопасных пеших прогулок по городам. Люди хотят знать, где ходить, чтобы не получить по голове палкой, чтобы не выдернули сумку, чтобы просто не набили лицо. Маршруты нанести на карту, карту продавать гостям и жителям города.

А для нашего правительства и законодателей работы вообще непо­чатый край! Какие налоги еще придумать и куда их девать... Как и даль­ше платить копейки врачам и учителям, но чтобы они работали. Как окончательно добить милицию на местах... Как совсем заткнуть неза­висимые газеты, радио и телевидение, чтобы не портили картину. Все ведь знают, что журналисты во всем виноваты. Рост насилия – журна­листы. Наркомания – журналисты. Нестабильность в экономике – журналисты. Бездуховность – они же. Дыры в бюджете – а кто еще...

Эх, вскочил я на конька заезженного! Но хоть как-то надо вспом­нить о большом празднике – Дне российской прессы...

Спасибо, спасибо за поздравления! Кланяюсь, смущен, тронут, сма­хиваю розами скупую слезу... Хотя... это что же?! Опять праздник?! Опять – за стол?! Ну...

Всех нас с нашим праздником!

Январь, 2002

ВОТ И СФОТОГРАФИРОВАЛСЯ НА...

Вот и сфотографировался на новый паспорт. На последний паспорт. На последний билет туда. В один конец. Вы думаете, я пишу эти строч­ки и у меня кислая рожа? Ничего подобного! Может, вам и надоело слу­шать, но я не устану повторять, что жизнь – очень интересная и забав­ная штука.

Несколько лет назад от кого-то услышал историю. Незнакомая ста­рушка в питерском троллейбусе постаралась приободрить мужчину средних лет.

– Молодой человек, – сказала она, – что же у вас такой мрач­ный, безрадостный вид? Вот мне – 75 лет, а мне все равно интересно жить, хотя бы потому, что у меня впереди самое загадочное собы­тие, – и при этом она улыбалась.

Когда становится тошно, я вспоминаю эту старушку. Билет в один конец... Помните песенку «One way ticket» (в русском варианте «Синий-синий иней»)? Не хочу вслушиваться, о чем они точно поют, мне доста­точно слов «билет в один конец» и веселой заводной мелодии. Под нее и уходить веселей было бы... Стоп, стоп! стоп! Мы ведь о жизни, а не о противоположностях ее! Тем более, что свою молодость я и так про­длил на полтора года – то есть паспорт просрочил. И если меня в ми­лиции посадят на цугундер за кокетливое разгильдяйство, мне даже оби­деться нельзя будет.

Как я получал свой первый паспорт 30 лет назад, честно, не помню. Кажется, это было в полуподвальном помещении домоуправления. Помню, что в серо-зеленой книжице был раздел «Место работы», где первая запись сообщала: учащийся средней школы № 63 г. Запорожья. Потом добавились записи о работе лаборантом в средней школе, мотористом-рулевым теплохода «Удод» на якутской реке Алдан, операто­ром сталеплавильных печей на заводе, опять же в Запорожье... Тот пас­порт изъяли, когда меня призвали в ВМФ. Я это к тому, что в период строительства социализма паспорт был чем-то вроде второй трудовой книжки.

После службы я получал уже новый паспорт, который до сих пор при мне. На первом фото мне 21 год, я в усах (по инерции все еще имел вид гвардии старшины первой статьи!), и лицо у меня злое и мрачное, как у клюнувшей на «дурака» и вытащенной из морских глубин зубат­ки. Дело было так.

Я приехал из своего микрорайона почти в центр фотографировать­ся. А мне в ателье говорят: надо в пиджаке. Я съездил домой, надел свой единственный пиджак (в котором потом два раза женился), вернулся в ателье. Там мне сказали, что нужен еще галстук. Я сообщил, что галсту­ка у меня нет. Мне ответили, что это мои проблемы. Я съездил домой, взял один из многочисленных отцовских галстуков. Теперь мне в ате­лье сказали, что пиджак должен быть темным, а тот, что на мне, беже­вый, не годится... Тогда я вышел на улицу, дождался первого прохо­дившего мимо парня моей комплекции и попросил у него на пару минут пиджак. И все же сфотографировался. И вы хотите, чтобы я таки улы­бался на той фотокарточке? Я вас умоляю!..

Как я менял фото в 25 лет, тоже не помню. И вот теперь – после­днее фото... Ну, во-первых, есть повод обмыть это дело. Давненько я не собирал друзей – аж во вторник вечером это было, а сегодня четверг. Во-вторых, хоть по поводу паспорта совесть не будет мучить, а она и так истерзана донельзя. И, наконец, чтобы не было скучно, можно ме­нять заграничные паспорта. Или потерять новый... Еще раз: стоп! Его ведь для начала получить надо.

Так что – не все еще потеряно.

Январь, 2002

МЕСЯЦ В ОКНЕ...

Месяц в окне

Ярко и холодно светит...

Хорошо, что Чубайс далеко.

Это я опять начитался любимых японцев и сделал начало в стиле хокку. По-моему, сильно получилось. Лет 20 назад к Нине Михайловне Рыжовой, лучшему из лучших редакторов «Кировского рабочего», при­шла тетя с тремя толстыми потрепанными тетрадками. Там были сти­хи. И не просто стихи, а, как тетя призналась:

– У меня сильно красивая лирика...

Я не помню ни ее имени, ни ее стихов, но выражение не забуду. По­тому что я и сам порой грешу «сильно красивой лирикой». Чаще всего, конечно, в прозе. Но вот опять японцы...

Не ворчите, пожалуйста! Гораздо было бы хуже, если бы я вчера этот подвал записывал, потому что вчера я читал сборник русского эротического фольклора. Ох, и фольклор... Ох, и эротический... Если бы вче­ра, то подвал начинался бы так (народные слова меняем на «тра-ля-ля»):

Заглянул в окошко тра-ля

Месяц тра-ля яркий,

Рыжий тра-ля-ля далёко,

Пусть тра-ля-ля сам себя!

Так что я вам совершенно искренне говорю: давайте отбросим лжепатриотизм и обратимся к японцам. Дети за нас краснеть не станут.

Глядя на яркий месяц за окном, я думал, как здорово японцы празд­ники устраивали. Приглашали к себе гостей, например, любоваться пер­вым снегом... Или – осенним дождем... Или – слушать ночной шум сосен... Или – сверчка. Нет, они, как я понимаю, клюкали под это дело тоже неплохо. Один из поэтов лет пятьсот назад сказал по секрету, что сидит под сосной с четырьмя рюмками деревенской саке, а остальные там любуются цветущей вишней. Вот видите, саке (она же водка, толь­ко рисовая) вполне сочетается с тончайшей эстетикой. А мы водку хле­щем только за трудовые достижения, притом неважно чьи – строите­лей, шахтеров, пострадавших от репрессий. Или пьем ее по каким-то суетным поводам: проводы тещи в деревню, открытие пункта приема стеклотары рядом с домом, последний паспорт...

Вот под японским влиянием я мечтаю теперь вырваться на выход­ных на базу куда-нибудь. Программа простая: бродить по лесу, любо­ваться елями в снегу и слушать тишину. Думаете, без шашлыков не сто­ит? Ну, мангал можно прихватить. Почему же и нет? Потом, отойдя от мангала, двинуться дальше. Найти в зимнем лесу цветущую вишню и полюбоваться ею. Сверчка послушать? Тоже можно. Однажды в нашем кубрике, на нашем военном корабле, поселился сверчок. Ох, и строчил он, особенно по ночам. А были мы на боевой службе, в открытом Сре­диземном море. Мне нравилось, а ребята матерились жутко. Дня три ругались, потом разобрали вентиляционную трубу и казнили насеко­мое. А мне до сих пор печально по этому поводу. Хотя прошло двад­цать пять лет.

Нет, если серьезно, то куплю вот цветок какой-нибудь бесхитрост­ный, поставлю в вазу и буду тихо дома им любоваться. А вам потом ощущения расскажу. Только вазы у меня нет...

Январь, 2002

МЕЛКО ПЛАВАЕШЬ, ГОВОРЯТ...

Мелко плаваешь, говорят мне знакомые. В мире такое происходит, в стране такое вытворяют, а ты все про внутренний мир, про кино да книжки, про японцев каких-то. В общем-то, тоже верно. Нет бы – рас­суждать, как бы (извините) анализировать, обличать, выводить на чис­тую воду, призывать к построению и мобилизовывать... Но я ведь не военкомат. И не народный контроль. И совсем не похож на пророка Иезекииля.

Стоит ли менять восхищенный пейзажем взгляд на пену у рта?

Теперь мне скажут: а как же обманутые, обездоленные и просто го­лодные люди? Если вы имеете в виду всех обездоленных, то не знаю. Загадочное, но неоспоримое слово «судьба» вас, конечно же, не удов­летворит.

Ровно одиннадцать лет назад, когда мы еще вынашивали планы га­зеты, Розалия Абрамовна Зыховская, журналист из Мурманска, восклик­нула, заламывая руки:

– Ну что ты зациклился на своей газете?! Что эта одна твоя газета?! А как же вся страна?! Страну поднимать надо!..

Я ответил, что, если я кинусь поднимать сразу всю страну, ничем, кроме моей же грыжи, это не закончится. А вот человек десять, кто бу­дет со мной работать, с голоду не умрут. Может, такой ответ звучал цинично, но, по крайней мере, он был честным.

Да, согласен, в стране такое вытворяют... Хоть новости не смотри. Когда я узнал, что содержание одного депутата Госдумы с его аппара­том обходится нам за год почти в четыре миллиона рублей, грязно вы­ругался. Но когда тут же я услышал, что содержание одного отечествен­ного сенатора (члена Совета Федерации) составляет более четырех миллионов, я начал впадать в тихое отчаяние. И не потому, что, на мой взгляд, это слишком дорого. А потому, что они не остановятся. Можно предположить, что депутатов Думы такой расклад просто оскорбит, и они найдут резоны увеличить свой бюджет. Но сенаторы наши тоже ведь исполнены достоинства и самоуважения – они обязаны будут принять адекватные контрмеры... Короче, боюсь, что конца и краю этой гонке не будет. Но разве могу я делиться с вами такой чернотой? У вас своих проблем мало?

Или вот выступает главный эколог нашего правительства и расска­зывает, что первый состав отработанного ядерного топлива приехал к нам из Болгарии. Помните, не так давно в Госдуме лаялись из-за этого закона? И нас убеждали, что, во-первых, это совсем не опасно, а, во-вто­рых, деньжищи какие нам светят!.. И тогда уже были подозрения: ой, нагреет кто-то на ядерном мусоре руки. И вот эколог сообщает, что 25 миллионов долларов за первый состав не легли на счета борцов за чис­тоту природы, как было обещано, а исчезли в одной из оффшорных зон. То есть – в черной дыре.

Знаете, если только о подобном говорить, писать, читать и слушать, можно с ума сойти. Или в политики податься. Поднимать всю страну. А кто поручится, что я тогда стану интересоваться не только тем, как пишется «оффшорные зоны», но и тем, где они находятся.

На мир можно смотреть по-разному. Можно смотреть из иллюми­натора самолета. И тогда Россия, Москва или Кировск с Апатитами ка­жутся муравейниками или ульями. А люди в них воспринимаются не иначе как популяция. Что, в общем-то, так и есть. Заглянем в словарь: «Популяция – совокупность особей одного вида, населяющая опреде­ленную территорию и в большей или меньшей степени изолированная от других таких же совокупностей...»

Да? Вам нравится быть особью в популяции и не более?

А можно смотреть изнутри. Где видно, что никакие тут не особи, а громадные миры. И в каждом мире такие похожие, но неповторимые радость и горе, страсти и логика, вражда и дружба, свои вкусы и по­требности, свои боли и удовольствия, свои проблемы, утехи, своя лю­бовь, наконец. То, что отличает нас от пчел, муравьев или беломорской селедки... Хотя кто знает, какие страсти бушуют там?

Так что я уж лучше буду о любви и дружбе. О детях и родителях. О том, как солнце на рассвете зажигает нежно-розовым светом окна в доме напротив. Негодяи уйдут. Солнце останется.

Р. S. 31 декабря первый канал телевидения немного потряс меня. Они вспомнили тех, кто ушел в 2001 году. Назвали человек двадцать. Писа­телей, актеров... И не было в том списке ни одного олигарха, ни одного политика. Подумайте вместе со мной...

Февраль, 2002

ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРОСТИТУТКА...

Если ты не проститутка, ты все равно можешь ею прикинуться. Пос­ле этого поехать за границу, прийти в полицию Гамбурга или Монако и сказать, что тебя привезли сюда насильно или обманным путем, застав­ляют торговать телом, нежным и рассыпчатым, а ты сама хочешь жить целомудренно. И тебе подыщут работу, жилье и даже помогут матери­ально. Вот о таком нововведении в странах Западной Европы рассказа­ли мне по телевизору.

А еще рассказали, что страны Евросоюза значительно упрощают условия приема иммигрантов. Потому что в этих странах через год уже понадобится со стороны полтора миллиона специалистов в области информационных технологий. Это значит, что через год любой мало-мальски соображающий компьютерщик из России сможет смыться в Великую Британию или в Италию, где его примут с распростертыми. И ведь смоется! Потому что меньше, чем на родине, ему платить не будут.

Значит, девушки и хакеры уедут. А тут кто останется?

Нет, новости смотреть вредно. Потому что эти чертовы новости жизнь отравляют.

В России тоже не без новостей. Например, политические партии теперь будут получать деньги из государственного бюджета. То есть бюджетные деньги уже девать некуда, осталось кормить орлов Жири­новского, неразгибаемых зюгановцев, «единых», которые всегда гото­вы, и всех прочих. То есть инвалидов на ноги поставили, голодных на­кормили, бездомных приютили, врачи, учителя и прочие бюджетники зажили припеваючи, теперь партийцы карман пусть оттопыривают. И оттопырят, не сомневайтесь!

Еще мне нравятся новости из нашей родной армии. Опять бойцы с оружием сбежали. Каждую неделю где-то по просторам необъятной Родины бродят беглые солдатики с автоматами и пистолетами. И я уже не могу понять – армия у нас зачем? Вроде как нас с вами защищать, а получается, что нас от нее защищают – милиция ложится под очереди «Калашниковых». Однако генералы по поводу дезертиров скромно мол­чат, им некогда, они пытаются удержать в тюрьме журналиста Пасько. Достойное занятие.

Как вы уже поняли, настроение у меня сегодня брюзгливое. Быст­ренько ищем положительных эмоций! А положительные эмоции – в нашей газете. Вот про любовь пишем. Про хорьков и прочих домашних животных. И про Олимпиаду... Да, хотелось бы, чтобы нашим спорт­сменам везло больше, но все равно здорово. Красиво и увлекательно. Хотел телевизор разбить, но уже не буду. А то ведь не увижу, как наши лыжницы в эстафете всем нос натянут, как фигуристы золото возьмут, как хоккеисты кое-кому фитилей вставят... Пойду смотреть.

Февраль, 2002

А НЕ ПОРА ЛИ ПОГОВОРИТЬ О ПОДСНЕЖНИКАХ...

А не пора ли поговорить о подснежниках? Я понимаю, в столь труд­ное для страны время негоже предаваться умозрительным легкомыслен­ным настроениям, лишенным гражданской позиции. В такое время надо вещать суровую правду, обличать и выводить на чистую воду, надо идти на баррикады борьбы со злом и равнодушием, необходимо сплотиться на... Ой! Чего это я? Куда сплотиться на?..

Не хочу. И кто бы знал ту суровую правду. Тем более, что этот номер «ДД», в отличие от предыдущего, получается тяжелым, жестким – убий­ства, грабежи, отравления, деградация... Так что хотя бы тут не стану гундеть. Айда за подснежниками! Весенний месяц март за окном!

Только, если честно, я не знаю, где они растут и как их добывают. Ну, козе понятно – под снегом. А на какой глубине? И какой лопатой их брать оттуда? И куда складывать – в корзину или в ведро? Надо ли присаливать, чтобы до дому донести? Вопросов тьма. Ответов не знаю. Правдивых. Вот ведь пробел какой в биографии – ни разу не видел ра­стущих подснежников. Печально. Ландыши знаю.

В детстве даже специально в лес ходили за ландышами. Даже поля­ны знали, где они растут. Зелень, залитая солнцем (почему-то большин­ство детских воспоминаний именно залиты солнцем), словно снежком припорошена. Какие они нежные, эти белые колокольчики на тонень­ких стебельках. И ведь не на продажу собирали – для мам. И мамки радовались. И какой у них чудный аромат – у свежих ландышей. Духи и одеколоны с тем же названием пахнут похоже, но противно.

Впрочем, у нас с вами на Севере есть свои подснежники. Снег еще не весь стает, еще будут лежать грязные и жалкие остатки сугробов, а на проталинах под стенами домов брызнут солнышки мать-и-мачехи...

Фу, чего это я рассюсюкался? И впрямь весна, что ли, пришла?

А вот хорошо бы еще полезть в горы и принести орхидеи. А в на­ших горах растут орхидеи? Черт побери, не разбираюсь я в цветах – одни вопросы и недоумения. Вот покупать люблю, выбирать долго, компоновать. Почему-то южные ребята на рынке уступили свою при­вилегию – цветами торговать. А забавно это у них получалось. Идешь вдоль прилавков, а они:

– Слушай, спросить можно?

– Спроси.

– Цветы нужны? – и так это у них проникновенно и заговорщиц­ки получалось.

Однажды покупаю гвоздики (другого тогда не продавали), а торговец давай быстро все подряд выхватывать из ведра. Я возьми и выпендрись:

– Не спеши, дорогой, цветы надо, как женщину, выбирать.

Он только крякнул одобрительно. Выбрали очень тщательно. Спра­шиваю: сколько? А он делает абсолютно невинные глаза:

– Слушай, сам говорил, как женщину, да?..

А у меня есть знакомая, которая цветов не любит. Чудная. Зато она любит кошек. Вот я тогда возьму лопату и пойду кошек ей под­снежных накопаю – пусть радуется. Но опять вопрос: кошки под сне­гом водятся?

Март, 2002

ХОТИТЕ ПОЛУЧИТЬ ХОРОШЕЕ...

Хотите получить хорошее настроение на несколько дней? Посмот­рите фильм «Амели». По крайней мере, внутри меня уже неделю дер­жится светлое, теплое ощущение, и есть желание сделать нечто подоб­ное тому, что вытворяет героиня фильма. Ладно, когда гриппом заразился – хрипишь, кашляешь, покрываешься плесенью внутри и сна­ружи, но заразиться желанием интересно жить и быть счастливым... Такого со мной еще не было.

Вот живет девочка. Ну, девушка. Живет одна. Работает официант­кой в маленьком бистро. И всего-то, что у нее есть, – это кот и полусу­масшедший отец где-то на другом конце города. Ну, еще соседи и со­служивцы, каждый со своими тараканами в голове. Нормальных, в общепринятом понимании, людей, в фильме нет. Одно, что их объеди­няет, – каждый по-своему несчастлив.

Что делала бы нормальная девушка? Ныла бы, что жизнь не сложи­лась, что все плохо... Вот только не надо говорить, что в Париже нельзя жить скучно. У меня есть знакомая, которая органически не перевари­вает Апатиты и Кировск. Кроет их, на чем свет стоит. И мечтает уехать в Питер или в Москву. Типично, да? Но я почти уверен, что в больших городах она будет чувствовать себя такой же неприкаянной. Можно по­думать, что все поголовно москвичи из музеев и театров не вылезают. В середине 90-х я испытал что-то сродни шоку, когда покупал в кассах билеты во МХАТ, в Театр сатиры, в Театр Вахтангова перед самым спек­таклем. Раньше об этом и мечтать нельзя было – или за месяц, или по знакомству, или стоять перед входом и канючить лишний билетик. А теперь – полупустые залы.

Суть не в том, где ты живешь, а в том – хочешь ли ты жить, лю­бишь ли это дело.

В фильме нет ни Мулен Руж, ни Версаля, ни салонов кутюрье, ни других парижских праздников жизни. Жилой дом, метро, улицы, овощ­ная лавка. Просто девчонке Амели нравится делать людей счастливы­ми. Хоть на миг. И делать это незаметно, легко и непринужденно. И какое это, оказывается, удовольствие – и для нее, и для вас.

В фильме нет уже привычного, увы, насилия. И это так здорово! В последнее время тошнит: какой канал ни включишь – стрельба, дра­ки, кровь, вампиры, зомби... Тьфу, холера! Мафиози, бандиты, манья­ки. И ведь если стреляют, то всю обойму надо в упор высадить, а если бьют, то не меньше часа, и чтобы мозги по стенкам и крупным планом. А наше кино еще более гнусно выглядит, чем западное.

В этом же фильме нет ничего подобного, но с первых кадров – не оторваться, а на кульминации дух захватывает. Руки так и чешутся опи­сать одну из выдумок этой французской девчонки, но не буду. Лучше сами посмотрите.

Все ждали, что Оскар за лучший иностранный фильм достанется фильму Жан-Пьера Жане «Амели». Однако американские киноакаде­мики отдали награду боснийской картине «Ничейная земля». Может, оно и неплохое кино, югославы когда-то умели снимать. Но я глубоко убежден, что в прошлом году не было лучшей картины, чем «Амели». От души рекомендую.

Апрель, 2002

А ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИМ НА ЕВРОПЕЙСКУЮ...

А теперь посмотрим на европейскую карту погоды... Эту часть из программы «Европейские новости» слабонервным лучше не смотреть. Париж – 19. Рим – 16. Берлин – 13. Мадрид – 17. Лондон... В Лондо­не, расположенном на маленьком промозглом, туманном островке, об­дуваемом всеми ветрами, омываемом всеми штормами, – и там 19! И везде плюс! За что?! Ну, ладно парижанам, римлянам и мадридцам это еще можно простить – туристы все время, культурные там ценности и все такое. Но чем братья-славяне в Варшаве лучше нашего? А у них – плюс 10. А викингам в Осло за что плюс 10? И после этого они смеют называть себя северным народом? А у нас унылый минус. Утром под­скакиваю и первым делом – к градуснику. А там – минус десять. Не­справедливо. Да, вы правы, просто так ничего не бывает. Все в равнове­сии. Недостатки климата есть плата за какие-то наши избыточные достоинства. И я знаю, за какие...

За ум и красоту наши!

Полюбил я тебя, убогую, за красоту твою неброскую... Этот стих один мой знакомый любит своей жене почитать на ночь.

Такое сочетание – большая в природе редкость. Быть одновремен­но умным и красивым, дано немногим. Разве что жителям Кольского полуострова. Да и то, если внимательно приглядеться, лишь в централь­ной его части. Зря вы улыбаетесь. Я совершенно серьезно говорю. У меня есть на то основания.

Когда я впервые приехал с горячей Украины сюда, северяне мне по­казались, мягко говоря, странными. Неразговорчивые, замкнутые. Мол­чат и молчат. А раз молчат, значит, фигню всякую про тебя думают... А вот то ли дело родные хохлы – все, что на уме, то и на языке. Да нет, на языке гораздо больше!

Прожил я здесь год. Поехал в отпуск. И еле дождался его оконча­ния. Как меня южане утомили! Тарахтят без умолку, в ушах звенит, вез­де лезут, все знают, всему учат и все норовят тебя хоть как-то попользо­вать. То ли дело – северные люди! Их не спросят, они и рта не раскроют, спокойные, невозмутимые, доброжелательные... Я давно не южанин и по поводу невозмутимости северян мнение мое, может, и изменилось, однако все остальное в силе. Хорошие люди.

Но это родное ближнее зарубежье. А дальние братья и сестры? Вот чем отличается, например, житель кировско-апатитского субрегиона от жителя какого-нибудь там Рима?

Моя приятельница-итальянка Анна-Лиза с севера Италии. Она, как и положено тем, кто имеет примесь галльской крови, мило грассирует и к римлянам относится сложно. Она их и любит, и не любит одновре­менно. Считает их высокомерными, потому что они за свою историю видели все. И считает, что им простительно многое. Потому что они видели все.

Так вот, если сравнивать с римлянами нас, мы не видели ни хрена. Что, впрочем, нисколько не умаляет наших достоинств и самоуваже­ния. У меня есть знакомые девушки (в моем понимании возраст девуш­ки от 15 до 60 с хвостиком), которые вышли исключительно из королев­ских фамилий – Романовых, Виндзоров, Валуа или Ваза, на худой конец. На самом деле, мама ее всю жизнь уборщицей отпахала – ми­лейший человек, папа, если был папа, – работяга в десятом колене, дед с бабкой – репрессированные крестьяне. А дочь – принцесса, пробы негде ставить. Откуда это? Я не осуждаю! Я наблюдаю и констатирую. Кстати, мужчинки могут не злорадствовать. Мы ведь тоже – принц на принце сидим и принцем погоняем. Несогласие собеседника на кухне после третьей бутылки расценивается нами как глубочайшее оскорбле­ние и карается многочисленными проникающими ножевыми ранения­ми. Такое право ведь только короли имели да шахи персидские...

А вы знаете, оно даже и неплохо, что мы ни хрена не видели. Не дай и не приведи, если бы нам суждено было бежать из Трои, покорять эт­русков, воровать сабинянок, перенимать цивилизацию древних греков и нести ее диким германцам, франкам и бриттам... Если бы это мы при­думали бани, римского папу, полюбили бы по очереди Клеопатру и за­резали Цезаря... Не дай и не приведи, если бы мы жили сегодня в самом красивом и самом загадочном городе мира... Да нам от самих себя спасу не было бы! Лучше уж по морозцу с утречка, но по-простому, без коро­левских кортежей. А то на улицах не разминуться будет.

Так что не отчаивайтесь – придет и на наши улицы жара. Когда-нибудь. Наверное...

Апрель, 2002

ДВЕ МЫСЛИ ВЛАДЕЮТ МНОЙ...

Две мысли владеют мной на этой неделе: зачем разрушили скульп­турное изображение мужского детородного органа в Апатитах и не слу­жит ли вспышка нашей американофобии подтверждением нашей же ущербности?

Два года назад, вернувшись из командировки в США, я в сердцах выбросил все негативы, которые там отснял. Фотографии 10x15 напеча­тал и выбросил. Этим я спел свое личное «гудбай, Америка». Теперь жалею. Очень хотел бы увеличить несколько удачных кадров и пове­сить дома на стену, но не могу. Почему я злился? Они не оправдали моих ожиданий. Но при чем здесь они? – спросите вы и будете совершенно правы. Сам придумал, сам поверил, а они виноваты. Чего я ожидал? Ну, конечно же, того, чего все мы ждем от окружающих, – внимания и вос­хищения. А они остались равнодушными. Им некогда было внимать и восхищаться. Потому что, как я уже рассказывал, они работают как про­клятые. Работают, работают и работают.

Сейчас только самый ленивый не пнет США. Их предают анафеме в думских дебатах, на каких-то искусственных митингах, в пьяных кухон­ных рассусоливаниях: наглецы, уроды, дураки... Особенно мне нравит­ся, когда американцев называют дураками. Самая богатая страна, где каждый сотый миллионер, – страна дураков? Притом миллионами они считают не наши рубли до последней деноминации, а свои доллары. А мы сидим в полном дерьме, и мы – умные.

На днях посмотрел фильм Спилберга «Амистад». Полтора века на­зад адвокат и два борца за права негров сцепились с президентом стра­ны и самыми влиятельными политиками. С одной стороны – угроза гражданской войны (которая несколько позже и началась), угроза раз­рыва дипломатических отношений с Испанией, авторитет президента. С другой – полсотни полудиких негров, насильно вывезенных из Аф­рики португальцами для испанцев. Победили негры и их защитники. Потому что Закон был на их стороне. Против были все резоны – целесообразность, мир в стране, международные отношения. Но вот Закон...

Страна, где самые рядовые граждане пользуются теми же правами, что и президент (Левински против Клинтона), что и самые богатые люди мира (антимонопольный комитет против Гейтса), не глупая, на мой взгляд. Да, возможно, их политики так же суетны, лживы и корысто­любивы, как и наши. Но там есть Закон.

А по второму вопросу... Месяц назад на крыше девятиэтажки под номером 3 на площади Геологов неизвестный, не побоюсь этого слова, скульптор весьма искусно изваял из снега мужской, не побоюсь и этого медицинского термина, член. Трехметровая скульптура гордо взметну­лась над городом. Было в ней что-то одновременно фривольное и оп­тимистичное, бесстыжее и жизнеутверждающее. Прошу заметить, мас­тер расположил свое творение не над детским садом и не над хосписом, а прямо над городским загсом. Неделю эта композиция веселила пуб­лику и придавала ей уверенности в завтрашнем дне. А потом по прика­зу городских начальников ее снесли. За что? Ладно бы оно как-то уны­ло и безобразно свисало с крыши, тогда – да, чтобы не раздражало. Видимо, чья-то мораль была оскорблена, чьи-то нравы были ранены. Все же Апатиты – очень высоконравственный город. То-то и населе­ние его сокращается. Да и раса вся европейская уступает место негроидам и монголоидам. Уж не по причине ли нашей стеснительности?

Апрель, 2002

ОПЯТЬ НА ЛЕТУЧКЕ РУГАЛИСЬ...

Опять на летучке ругались... Впрочем, слово «ругались» для нашей команды применимо с натяжкой. Про меня могут сказать: шеф разо­рался. Это означает, что я сказал кому-то: не прав ты, Василий Алибабаевич... И улыбался. Правда, улыбка эта, по моему собственному опреде­лению, змеиная. Не знаю, как улыбаются змеи, но думаю, именно так, как я, когда разозлюсь. Во всяком случае, моих детей эта улыбочка пу­гает, они под лавки шмыгают как ошпаренные...

Ругались мы, в смысле – спорили, по избитому поводу: не идем ли мы на поводу нездоровых и даже низменных читательских интересов, когда даем на первой странице заметки, где в заголовках – «смерть», «погиб», «убит» и т. п. Есть люди, которых шокируют подобные слова крупным шрифтом. И, тем не менее, они эти заметки читают. У крими­нальной темы самый высокий рейтинг. Да, страшно, да, противно, но читаем. Однако приписывать такой интерес нездоровью нашей психики, нашей кровожадности не стоит. Между нами, я думаю, что о нездо­ровье психики скорей говорит равнодушие к чужой беде. Несмотря на «продвинутость» по сравнению с братьями меньшими, человек все же существо, мягко говоря, коллективное. Трудно сказать, который из ин­стинктов больше руководит нашими поступками – сохранения соб­ственной особи или всего вида...

И позвольте еще раз напомнить гениальные слова шотландского поэта Джона Дона: «Не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе». И это не дидактика, не приказ и не совет, это констатация.

Тем не менее, на прошлой летучке мы объявили мораторий на «смертельные» заголовки на первой странице в течение месяца. Хотя...

На днях подросток убил приятеля. «Скорая» насчитала около 40 ножевых ранений на теле убитого. Что руководило убийцей? Какую вселенскую обиду он должен был испытать?..

Запрет мы объявили не только для того, чтобы поберечь читатель­ские нервы. От частого употребления даже самые хлесткие слова «сти­раются», теряют свою действенность. И не только слова, но и поступ­ки. Лет пятнадцать назад я писал заметку о том, как парень ударил ножом девушку, за которой ухаживал. Я брал интервью у нее прямо в реанимации, у него – в камере предварительного заключения. Исто­рия была необычной, я переживал ее долго. А вот вчера мне рассказали про убийство, и я чуть ли не пожал плечами – ну вот, еще один... Впе­чатлило в основном количество ран.

Печально. Не хочу заканчивать этой историей. Вспомню еще одну читательскую претензию, которую тоже обсуждали всей командой: вот вы про все пишете, везде успеваете, а почему вы не говорите, что хоро­шо, а что плохо? У вас своего мнения нет?

Есть! Своего мнения у журналистов «ДД» хоть отбавляй. Но это – очень интимное дело. Мало ли что думает журналист, а вдруг он не­верно думает? Пусть уж лучше он смотрит и видит, слушает и слышит. И вам докладывает. А если мы еще и комментировать станем – ника­кой бумаги на нашу газету не напасешься. А бумага нынче дорога. Так что, вы уж сами оценивайте.

Апрель, 2002

ПЕРЕЛИСТЫВАЛ НА ДНЯХ АЛЬБОМЫ...

Перелистывал на днях альбомы из Рима, Флоренции, Венеции и об­ратил внимание на одну особенность. Наиболее популярные сюжеты из Нового Завета у художников Возрождения: Благовещение, Мадонна с младенцем Иисусом, поклонение волхвов, снятие с креста, оплакива­ние. И очень редко мастера изображали вознесение Христа. Почему?

Ой, в связи с их живописью столько вопросов, столько вопросов... Только вот кому их задавать?..

Вот Рафаэль Санти постоянно писал образы Божьей Матери со сво­ей любовницы. Вот вас заворожила Мадонна в кресле или вы окамене­ли перед Сикстинской Мадонной, а рядышком – портрет черноглазой задумчивой красавицы Форнарины, любовницы Рафаэля. И это одна девчонка. Даже с точки зрения нехристя в этом есть что-то недостаточ­но трепетное... А тогда маэстро даже не скрывал, кто возбуждает в его творчестве божественные образы.

Хотя, умей я, я бы только своих любимых и рисовал.

Или возьмем Микеланджело. Принято взахлеб превозносить его талант, гений, но ведь он еще был и великим хулиганом.

Давайте вспомним одну историю. Очередной папа заказывает ве­ликому мастеру надгробие. Тот успевает изваять только одну централь­ную фигуру – отца и спасителя еврейского народа Моисея, после чего заказчик расторгает договор с мастером и посылает его так далеко, на­сколько ему позволяет святой сан понтифика. И я его понимаю. Моисей то получился с рогами! Будучи в Италии и стоя перед этим чудом, я попытался выяснить у гида, что хотел сказать этими рожками Микеланджело. Гидесса отреагировала так, словно я воздух испортил, и сухо заявила: это не рога, это нимб! Спорить я не стал.

И все же, зачем он праотца с рогами изваял?.. Он ведь на черта полу­чился похожим. Или другое произведение того же Микеланджело – Сикстинская капелла. Десять лет в общей сложности ушло у него на роспись потолка и одной стены в этой папской молельне! Получилось на славу, знатоки говорят, что капелла – одно из чудес света. Так вот, это чудо сразу после сдачи в эксплуатацию папа и его соратники хоте­ли уничтожить – содрать, заштукатурить и забелить. Оно им очень двусмысленным показалось.

Я, честно признаюсь, не папа римский, но я того же мнения. И суть не в том, что слишком много в картине обнаженной и некрасивой, при­митивно говоря, натуры. С натурой церковники справились – наняли другого художника, и он народу задницы голые, члены и прочую сра­моту поприкрывал – кому повязки набедренные дорисовал, а кому и целые штаны достались (через некоторое время более прогрессивный папа все это соскоблил и восстановил начальный вариант). Беда в том, что очень уж мрачным у него Страшный суд получился.

Не торопитесь недоумевать: что может быть радостного в конце све­та? Но там изображены не только отвергнутые и черти с пассатижами, там и праведники, и ангелы, и Божья Матерь, и апостолы. Так вот, даже у избранных очень странные лица. Они уже сдали зачет, они будут жить в раю, однако на их лицах – тревога, потерянность, боль и тоска. Дева Мария отвернулась от сына, вершащего этот, может, и праведный, но дей­ствительно страшный суд. Да и по лицу Христа не скажешь, что происхо­дящее доставляет ему удовольствие или хотя бы вдохновляет его. Не нра­вится ему все это, просто так уж сложилось и надо как-то это пережить... И лицо у него уже не страдающее, как обычно, а злое и даже злобное...

Конечно, мастер не видел страшного суда... Но почему он именно так его представил? И кто знает точно? Пастыри духовные, священнос­лужители прошлого, претендовали на знание, но кто их помнит! Апос­толов, и тех попробуй без запинки перечти. Вот точно знаю, был папа римский Сикст, потому что он заказал мастерам знаменитую капеллу и одноименную мадонну. А мастеров помнят, знают. Не всех тоже, но главных хотя бы. Только вопросов к ним много... Да и не только к ним...

Вот еще один: может ли некрещеный автор этих строк поздравить вас всех со Светлым Христовым Воскресением? Хоть и не ношу на себе предметов культа, а все же верю, что когда-нибудь станем мы терпимы­ми и незлобными, как Он учил. Знаю, что зыбко, понимаю, что при­зрачно, но в это – верю. Не хочу других вариантов.

Май, 2002

ХОРОШО, Я СМОТРЮ ТЕЛЕВИЗОР...

Хорошо, я смотрю телевизор, как правило, в одиночку. Иначе было бы стыдно. Слова всякие нехорошие выскакивают. Смотрю как-то аме­риканский документальный фильм о второй мировой войне, о том, как американцы бомбили Германию. Заключение звучало интересно: хоро­шо, что американцы открыли второй фронт, иначе Англия сама не спра­вилась бы с Гитлером, тем более, что немецкие войска стояли уже под Москвой...

Да? Перечитали? Слова плохие произнесли? Если нет, идем дальше.

Тот же мой любимый канал Discovery крутит на днях фильм о блока­де Ленинграда. Немного поговорили о голоде, немного о ленинградцах, о наших солдатах и матросах... Кстати, был такой кадр: на первом плане матросы в городе, с винтовками и патронами через плечо, а за ними пла­кат: «Защитим родную советскую Украину!» Однако этот момент можно пропустить, американцам, авторам фильма, сложно понять разницу меж­ду Ленинградом и, наверное, Севастополем. Это не главное.

Главная тема фильма – трудности группы армий «Север». То есть фашистских армий. Будь я любознательным юношей в Америке или строй­ной девушкой в Зимбабве и посмотри я это кино, я точно знал бы, почему немцы не взяли Ленинград. Причин было несколько. По версии фильма...

Во-первых, дороги в Ленинградской области. Маловато их. В Евро­пе такой проблемы не было – там всегда можно было в объезд насту­пать, а тут, если взрывали мост или партизаны блокировали дорогу, уже никуда и не добраться. Во-вторых, распутица. Германская техника ока­залась не приспособленной к нашей грязюке – узкие колеса, низкая посадка. Машины и танки по брюхо вязли на осенних дорогах. Потом начались морозы. Да такие, что глохли двигатели танков и лопались гусеницы. А дурное верховное командование рассчитывало только на блицкриг и не экипировало армию зимней одеждой. Бедные арийцы мерзли в летней одежде и не могли воевать победоносно. «Русская зима была кошмаром!» – заявил кто-то из ветеранов той кампании.

Но мало того – в снегу позиции русских не были видны артилле­ристам! Вот беда!

Так и это не все. В кадре мелькают наши солдаты с автоматами Шпагина (уж где их столько набрали зимой 41-го, не знаю), а коммента­тор жалуется, что в этом и было преимущество русских, так как герман­ские орудия и минометы на морозе отказывались стрелять, и русские автоматы стали решающим оружием в битве за Ленинград...

Плюс ко всему этому: «недомыслие» верховного командования нем­цев, которое присылало группе армий «Север» меньше новых дивизий, чем группам «Юг» и «Центр».

Да еще финны во многом виноваты. Они, вступив в войну на сторо­не Германии, лишь вернули территории, отхваченные у них Советским Союзом в 1939 году, но отказались замыкать блокадное кольцо с севера, не стали блокировать Ладожское озеро (именно здесь и была проложе­на Дорога жизни, благодаря которой вымерли не все ленинградцы).

И чуть ли не с сожалением голос за кадром подводит итог: климат, болотистый рельеф местности, неразвитая инфраструктура и ошибки верховного штаба...

И только один раз прозвучала фраза о стойкости защитников Ленин­града. Прозвучала, походя, словно о чем-то совсем незначительном...

Гниды! Это самое мягкое, что я говорил телевизору об авторах филь­ма. Люди отстояли Ленинград! У наших солдат в 41-м вообще техники не было, слава Богу, если старинных трехлинеек и патронов к ним на всех хватало. Немцы бедные мерзли, а наши что – в бобровых шубах парились? Немцы бедные гибли, ноет комментатор. Да кто их звал сюда? А наши солдаты все живыми остались? А в осажденном Ленинграде де­сятками тысяч умирали от холода и голода дети и женщины... Не дай и не приведи увидеть улицы родного города, усеянные телами женщин, детей и стариков!

И закончили они фильм знатно. Голос за кадром не без гордости говорит о германских солдатах, осаждавших Ленинград, о том, что в таких трудных условиях, отступая под ударами русских, вплоть до вес­ны 45-го они сохранили боеспособность. В кадре: немецкий генерал цеп­ляет бравым солдатам железные кресты...

У нас воруют нашу историю. Везде, и в нашей стране, в последнее время талдычат о совершенстве танков и самолетов Вермахта. Мода пошла такая. Есть и у меня знакомые, которые восхищаются: ах, «Пан­теры», ах, «Мессершмитты»! Откуда это? Обделались они со своей тех­никой. Победили то мы, с нашими танками и самолетами!

Накануне Дня Победы ОРТ показывает не наш документальный фильм «Великая Отечественная», а американское кино о войне. Где по­бедителями фашистской Германии, естественно, показаны американцы и англичане.

Мы еще и торгуем своей историей...

Май, 2002

СТРАТОСФЕРА УПАЛА НА НАШИ ГОРОДА...

Стратосфера упала на наши города во вторник утром. Я знаю, что это она. Именно в стратосфере вот так же пасмурно, холодно, сыро – то ли дождь, то ли град, самолеты обледеневают, и не хватает кислоро­да. Вы же знаете, что с кислородом у нас большие проблемы. И если бы во вторник утром по нашим улицам ездили самолеты, они, поверьте, были бы все обледеневшими. А чего? Заказываешь такси, выходишь, а перед подъездом нахохлился Су-27. Взбежал по лесенке, и – погнали наши городских.

Когда-то мне предлагали посидеть в кабине 27-го, да я не решился. Потому что туда бы меня еще кое-как втиснули, потоптавшись по голо­ве и плечам, но обратно – никогда. И сидел бы я там, как дурак, зажа­тый со всех сторон и с красным рычагом катапульты между ног. А вас водили бы на аэродром экскурсиями и симпатичные гиды-девчонки говорили бы: вот посмотрите, к чему приводит один из смертных гре­хов – чревоугодие.

Почему я так поесть люблю? Хотя бы раз в день, но обязательно чего-нибудь да съем. А вот мои дети между тем хлеба не едят. Дикие они ка­кие-то. Недавно у меня дома три дня хлеба не было, так я все макароны (целый пакет) слопал. Вареных, естественно. С сыром тертым. Знаю один магазинчик, где продается пармезан. Это, конечно, не настоящий парме­зан из итальянской Пармы, это просто очень твердый сыр из Прибалти­ки, но вполне достойный, чтобы в тертом виде им макароны посыпать. Так вот, когда я наконец купил батон и половинку черного, я их долго нюхал – какой чудный аромат. Это ведь главная еда. А они не любят.

Почему-то в памяти застряло из детства: мне года четыре, и мы с от­цом едим колбасу какую-то, типа “краковской”. Отец говорит, что хлеба надо кусать больше, чем колбасы, а я с ним спорю: колбасы – больше. Но потом то я все понял. А они даже борщ без хлеба едят. Надо бы их на предмет национальной принадлежности протестировать. Нерусские они какие-то. А впрочем, какая разница? Да будь они хоть монголо-татары, все равно мои. Жаль только, что их у меня так мало. А если бы восемнад­цать... Вот веселье-то было бы. И зачем я жениться бросил?..

Кстати, одна знакомая так ехидненько на днях спросила, чего это я о женщинах перестал писать – все уже закончилось? Наверное, да. Женщины меня раскусили. Они поняли, что серьезных намерений от меня не дождешься, и потеряли ко мне всяческий интерес. Да и какие могут быть женщины, когда в мире такая сложная политическая обста­новка! Может, оно и печально, но зато как славно в таком состоянии Чехов перечитывается. За окном – стратосфера промозглая, а я на кух­не пью кофе утренний и Чехова читаю.

Июнь, 2002

ДОКТОР ПРИДЕЛАЛ МНЕ НОВЫЕ УШИ...

Доктор приделал мне новые уши и сказал: теперь вы сможете иг­рать на скрипке. Мне нравится эта манера докторов обращаться к паци­ентам на вы. Впервые я заметил это в маленьком селе под Львовом. Сель­ский фельдшер, очень крупного телосложения и очень интеллигентный мужчина, обращался ко мне так: ну-с, на что жалуетесь? Это мне льсти­ло донельзя. Я чувствовал себя человеком уже в пять лет.

Так вот, с новыми ушами (они прямо из упаковки – ни царапинок, ни пыли) я смогу, по словам доктора, играть на скрипке. Но разве у нас купишь настоящую скрипку? И я не претендую на Амати или того же банального Страдивари, просто хотелось бы что-нибудь приличное, а не из ДСП, оклеенное кожзаменителем. Настоящая скрипка должна быть из натуральной кожи с перламутровыми клавишами. Придется в Москву ехать. А пока я наслаждаюсь тем, что слышу не только себя из­нутри, но и окружающую действительность.

Надо сказать, что новые уши – новое слышание. В итоге не распоз­нал голоса на автоответчике. Сначала она говорит: солнце мое, позвони мне... А потом она же, а может быть, и другая: сволочь, видеть тебя не могу! (Конечно, не может – я ведь за скрипкой уехал). «Солнце» мне, однако, больше нравится. Вернусь – непременно позвоню. Только вот – куда? Ладно бы у меня было много любимых женщин, стал бы каждой названивать, да и всего делов-то. А то ведь одна! А кто – не по­мню. Досада какая. Видать, доктор мне вместе с ушами и голову новую приделал. Надо бы в зеркало глянуть да с фотокарточкой в паспорте сли­чить. И сразу вопрос: если голова новая, смогу ли я ею говорить по-фран­цузски и есть лягушек? Давеча Клайман заходил, жаловался, что лягуш­ки у него в магазине не пошли. Кенгурятину разобрали, а лягушатину ни в какую, хотя лягушки выглядели весьма аппетитно – жирные, глазас­тые и в сахарной пудре. Жаль, что не могу помочь хорошему человеку. Вот бы еще глаза мне новые, посмотреть ими, что я тут вам пишу.

Дело в том, что хотите вы того или нет, но круг замкнулся. Я пишу эти строки, не сидя в конторе за компьютером, а ночью, при свете на­стольной лампы, за кухонным столом, авторучкой. Совсем как 25-30 лет назад. Только тогда у меня не было газеты и негде было публиковать бред тех времен. Он был чаще всего о несчастной любви. Впрочем, я не только графоманил. Еще было множество контрольных и курсовых. Осо­бенно – по Чехову. Будучи глубоко и искренне красным, я в то время все же недолюбливал революционера Маркса – из-за его однофамильца-издателя. Издатель Маркс в конце прошлого века скупил у Антона Павловича все, что он напишет до конца жизни. Говорят, что издатель надул писателя. А с другой стороны, Чехова ведь не силой или шанта­жом заставили подписать контракт. Тем более, сам Чехов, как мне ка­жется, не слишком серьезно оценивал свои работы. Лучшие работы в мировой литературе (тут я могу позволить себе предвзятость).

Нет, все же голова у меня старая осталась. Судя по тому, что новых и шибко умных мыслей не пришло. А что же вы хотели, если я сейчас переписываю ночное произведение, а сам думаю, что надо еще подарки купить родным, чемодан собрать и сделать отпускную прическу. Так что я побежал.

Июнь, 2002

БУДЬ Я ПЕССИМИСТОМ, Я БЫ НАПИСАЛ...

Будь я пессимистом, я бы написал следующий роман.

Он (герой) просыпается и, еще не раскрыв глаз, потягивается и пы­тается вспомнить, что хорошего ждет его сегодня, ради чего стоит вы­лезать из-под теплого одеяла в холодную атмосферу, закуривать нато­щак первую сигарету и брести в личные места общественного пользования. Даже если ничего значительного не предвидится, можно подумать о первом глотке горячего кофе и предвкусить, и улыбнуть­ся... Но вместо предвкушения герой вдруг испытывает беспокойство. Все еще лежа с закрытыми глазами, он пытается понять, откуда оно, а бес­покойство перерастает в тревогу и, словно фотография в проявителе в шизофреническом красном свете, обретает конкретные очертания...

Трам-та-ра-рам! – произносит он в сердцах. Он все понял. Это не­вероятно и страшно, это жутко до липкой горячей дрожи в спине. Захо­телось зарыться под одеяло с головой и позвать маму. Он понял, что за его распахнутыми окнами нет ничего. Ни-че-го! Исчезли улица с дома­ми из картона и глины, растаяли прозрачные хрустальные дворцы, нет больше робкой и бледной первой зелени на деревьях и не слышно щебе­та птиц, и от самих птиц не осталось ничего, даже ветерка в воздухе, потому что и воздух растворился в этом ничто.

Ужасно, но исчезли и белки на заборах, и сами заборы, ограждав­шие пожарную лестницу в бесконечное небо. Всю жизнь он мечтал пе­релезть через ограды и забраться по этой лестнице высоко-высоко, что­бы оттуда глянуть вниз и увидеть все сразу, и понять. Он верил, что обязательно поймет, что к чему и, главное, – зачем. Надо было только забраться на самый верх. Но лестница казалась такой ненадежной, под­ниматься по ней было страшно, и он все откладывал подъем на завтра, а теперь вот лестницы нет... Нет ничего и никого...

Это была не война. И не космическая катастрофа. Хотя как сказать... Смотря, что считать катастрофой и что считать космосом. Просто маль­чику исполнилось сорок лет, и он утратил иллюзии...

Но не желаю быть пессимистом. Оптимистом буду! И напишу сле­дующий роман.

Он проснулся и сразу стал радостно улыбаться. Потому что вспом­нил... Впрочем, он даже во сне не забывал ни на миг, как много у него друзей, как любят его окружающие. Притом мужчины любят сурово, по-дружески, как собеседника и собутыльника, а женщины – нежно, по-женски. И все желают ему добра, а он платит им трехкратной взаим­ностью. Еще он вспомнил, что у него сегодня получка, да такая, что го­лову сломаешь, куда деньги девать. Он еще с прошлого месяца не все потратил, хоть и пожертвовал большую долю на развитие водопрово­да на Сицилии. Мысль о том, что миллионы сицилийцев, как лето, так остаются без воды в кранах, несколько омрачила его утреннюю радость. Но он тут же вспомнил, что зато в его родном городе и во всей стране давно все хорошо, все такие сытые, довольные и толстые. И улыбаются, и говорят хорошие слова не только начальникам...

Тьфу ты... Какое счастье, что я не оптимист. А поскольку и не песси­мист, то кто же я? А я вам скажу! Сейчас я – отщепенец. Да, да, вы вот сидите в Апатитах и ждете, когда горячую воду отключат, а я черт-те где. Но не завидуйте, скоро вернусь, и мы будем вместе. Без горячей воды.

Июнь, 2002

ЛЕТ ТРИСТА НАЗАД, КОГДА Я...

Лет триста назад, когда я впервые оказался за границей, меня боль­ше всего поразили не полные товаров и продуктов магазины, не чужая, похожая на птичий щебет, речь, наконец, не сказочно знаменитые (увы, лишь на тот момент) француженки, меня чуть ли не потрясло простое донельзя открытие: люди там такие же, как и мы. Они так же ходят по улицам и сидят в сквериках. Им так же, как и нам, нужно пить, есть, любить (я видел, как они целуются). Они тоже носят туфли и щурятся от яркого солнца. Они удивляются, когда что-то поражает их вообра­жение, значит, воображение у них тоже есть. У них есть папы и мамы, фотоаппараты и машины... Правда, на своих машинах они обязательно пропускают пешеходов в любом месте дороги, но это мелочи. Может, они еще не осознали, что человек на колесах, пусть даже на самых затрехотных, это уже не человек, а полубог...

Сейчас я, конечно, уже чуть больше знаю о людях разных народов. Например, норвежская феминистка или белорусская крестьянка могут оскорбиться, если ты подашь им руку при выходе из машины. Или ку­бинец не поймет, почему ты не танцуешь на дискотеке – зачем тогда пришел? Или у некоторых народов воровство считается занятием нор­мальным. И не так, как у нас, когда тырят лампочки из своей же конто­ры или миллион-другой из бюджета, но при этом делают честные глаза и все отрицают. Там, наоборот, вором восхищаются и поздравляют его с удачным делом. Или вот есть страна, где людей делят только на пло­хих и хороших. И не в кино, но в жизни, в большой политике. Либо ты золото, либо – дерьмо, и тебя надо бомбить. Третьего варианта не дано. В наши мозги это не очень-то укладывается...

К какому выводу мы теперь приходим? Везде люди живут! Но как бы они ни жили, каким бы правилам и обычаям ни следовали, какого бы цвета ни носили кожу, все они любят... футбол!

Это что же в мире творится! Все страны и континенты, все племена и народы, все возрасты и профессии – все прикованы в эти дни к собы­тиям в Корее и Японии. Кто пляшет от радости, кто рыдает и рвет на себе волосы, кто таращит глаза и восклицает: ты видел?! А кто-то и зло­радствует: так им и надо!..

Телевизор смотрят и болеют даже те, кто никогда в жизни футбо­лом не интересовался. Болеют по полной программе – с криками, сви­стом, вздохами, с ругательными словами и ругательными жестами. Одна моя знакомая, вполне интеллигентная и сдержанная в жизни девушка, только за матч России и Туниса на обеих руках мозоли кровавые натер­ла – дули африканцам крутила. И ведь не зря крутила! Теперь она со­бирается дать восторженную телеграмму Карпину и иначе как «моей птичкой» его не называет.

Можно сказать, что имеет место не просто массовый, но всемирный психоз. Ну и что? Психоз психозу – рознь. Но психи в космос не лета­ют и симфоний не пишут. Зато сегодня, как никогда, видно: на этой маленькой и, в общем-то, уютной планетке мы все одной крови...

Июнь, 2002

ЕСЛИ БЫ Я УЧАСТВОВАЛ В КОНКУРСЕ...

Если бы я участвовал в конкурсе рыбацких мемуаров, я бы расска­зал несколько роскошных историй. Вот сейчас купил в том же «Рыбо­лове» удилище. Шесть метров, а легонькое, как пушинка. И цена под­ходящая – в пределах трех сотен рублей. Есть там еще какие-то очень современные по полторы тысячи, но у меня пальцы не растопырятся, чтобы такое удилище взять. Мои первые удилища были из лещины. Из лесного ореха то есть.

Мальчишками мы шли в лес, вырезали тонкие стволы орешника метра два-три длиной, сушили их на крышах сараев, закрепив, чтобы не изогнулись, и отлично ловили пескарей, карасей, линьков и даже щук с окунями. Если мы видели у кого-то длинное желтое удилище из бамбу­ка, на этого человека мы смотрели с завистью и восхищением. Леска (жилка) и крючки тоже были в глухих украинских селах жутким дефи­цитом, за ними ездили в райцентр Бровары или даже в Киев. Но такие праздники выпадали тогда один-два раза в год...

А сейчас между предпоследним и последним моими визитами в Киев прошло 34 года. Две недели назад я там был. Чего уж скрывать, краси­вый город. Море зеленых старинных парков, своя архитектура, чисто и, как и в детстве, празднично. Солнечным ранним утром пройтись по еще безлюдному Крещатику, позавтракать в открытом кафе под кашта­нами – уже лишь ради этого стоило проехать через Киев.

А накануне вечером у меня было смутное предощущение. Ехал в по­езде, пытался вспомнить Киев из детства, а что-то глубоко шевельнулось про Апатиты, про кого-то из знакомых, какую-то встречу... Ну, мало ли что от жары причудится. И вот в седьмом часу утра иду по Крещатику, навстречу – одинокий прохожий, поравнялся со мной, замедлил шаг...

– Простите, вы не Дылёв?

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги