Птенчик

Глава 28

— Джастина! Джастина! Слышишь меня?

Мама звала с другого берега, махала белоснежной рукой. Я хотела ответить, но губы не слушались, язык был как каменный.

— Джастина! Слышишь, дружок?

Все превращалось в пену — и слова, и белая рука.

Крик чайки.

Голова сейчас лопнет.

Карие глаза напротив моих. Светлые волосы. Блестки на потолке. Я обложена золотистыми диванными подушками, как младенец, чтобы не упал с кровати.

Кровать широкая, темно-розовая.

От подушки пахнет жасмином, жимолостью и чем-то еще, крепким, терпким.

— Привет, соня, — сказала миссис Прайс.

— Здрасте.

— Как себя чувствуешь? — Она села поудобнее, провела рукой по моим волосам.

Меня передернуло.

— Бедная моя! Сильно ты, похоже, ударилась. — Она запустила пальцы мне в волосы, ища, где шишка, нет ли крови.

— Я упала?

— Да, птенчик. У тебя был приступ, когда я ушла.

В окно лился предзакатный свет, густой и тусклый. Часа два выпало из памяти.

Ключ. Где был ключ? Где она меня нашла?

— Водички принести? Можешь сесть в кровати? Не спеши.

Я была как мешок с мокрым песком. Миссис Прайс спустила на пол одну мою ногу, другую — шлеп, шлеп! — и я, сидя на краешке кровати, напрягла память. Раскрыла левую ладонь: ключа нет, лишь его зазубренный след, если мне не почудилось. Миссис Прайс перехватила мой взгляд — не стоило мне смотреть — и сказала:

— Посиди тут, а я воды принесу.

Голова раскалывалась. Это я ударилась в гостевой спальне о комод? И там она меня нашла, на куче краденого? Но если так, почему не сказала, не попыталась сразу объясниться? Может быть, я успела выйти из комнаты и запереть за собой дверь, а ключ повесить обратно, на зеркало сзади. Могло быть и так — зачастую у меня выпадали из памяти минуты перед приступом и несколько часов после. Возможно, миссис Прайс нашла меня в бельевой, то есть там, где надо. Или же я вообще не заходила в гостевую комнату, а мой заклинивший мозг сам все это придумал. Я знала, как он меня обманывает — привкус жженого сахара, мамин голос, такой живой, словно она рядом. Я с усилием встала, подошла к двери ванной. В кухне лилась вода. Дверь в гостевую комнату в конце коридора была закрыта, зеркало поблескивало в полумраке. Некогда проверять, там ли ключ. Я вернулась в постель, взяла с ночного столика австралийский женский еженедельник. “Выживете ли вы в круизе компании «Пи энд Оу»?” — вопрошала реклама. Тут зашла миссис Прайс, протянула мне стакан воды.

— Не хочу пить, — сказала я.

— Ну же, птенчик, глоточек-другой — и сразу полегчает.

— Да не хочу я пить! — Никогда я со взрослыми так не разговаривала.

Миссис Прайс по-прежнему улыбалась.

— Ну ладно, поставлю здесь. Может, попозже захочешь.

— Мне нужно домой.

— Лучше тебе тут остаться, отдохнуть, сама понимаешь.

— Где мой рюкзак?

— Кажется, в гостиной — но, Джастина, нельзя тебе сейчас никуда. Опасно.

И в самом деле, я не представляла, как сяду на велосипед, тем более как поеду в гору.

— Давай подвезу. Если с тобой что-нибудь случится, никогда себе не прощу.

Она донесла до машины рюкзак, помогла мне пристегнуться, потому что пальцы не слушались.

— Вот видишь, дорогая? — Она что-то мурлыкала под нос, когда выруливала с подъездной дорожки.

— Ну как, достали таблетки? — спросила я.

— Да. Мистер Бьюкенен в итоге проникся, так что спасибо за помощь. Надо нам друг дружку выручать, правда? Нам с тобой.

На переезде через улицу Эми я вытянула шею, чтобы взглянуть на ее дом. Меня не оставляло странное чувство, что если присмотрюсь хорошенько, то увижу, как она проверяет почтовый ящик или пропалывает соседские клумбы с георгинами, чтобы заработать на карманные расходы. Или катит по тротуару на роликах, стараясь перепрыгивать через трещины.

— Мне тоже не верится, что ее нет, — сказала миссис Прайс. — Все жду, что она зайдет в класс, сядет за парту. Поставит меня в тупик каким-нибудь каверзным вопросом.

Не припомню, чтобы Эми задавала каверзные вопросы. Кажется, на уроках она в основном помалкивала.

— Все винят меня в том, что она покончила с собой, — призналась я.

— Ах ты бедняжечка! — отозвалась миссис Прайс, но возражать не стала.

— Вы тоже так считаете?

— Я считаю, не надо себя мучить, пытаясь разгадать мотивы поступков умерших. У них ведь уже не спросишь, так?

— Может быть, ее записка хоть что-то объясняет. Если бы только ее увидеть...

— Джастина, что за нездоровые мысли!

— А вы — вы тоже считаете, что я виновата?

На подъеме мотор чуть не заглох, и миссис Прайс переключила передачу.

— Хочешь честный ответ?

— Да.

— По-моему, Эми казалось, что ты ее бросила. Ты повзрослела и забыла о ней, променяла ее на Мелиссину компанию... Видно было, как страдает Эми. Думаю, потому она и начала брать ваши вещи, чтобы хоть как-то к вам приобщиться.

Дорога вилась вверх по склону холма, поросшего густыми деревьями.

Не дождавшись от меня ответа, миссис Прайс продолжала:

— Прости, милая. Знаю, тяжело это слышать, но ты сама спросила.

До дома оставалось всего ничего. Миссис Прайс переменила тему:

— Думаю, папа тебе в выходные скажет про круиз. Не забудь сделать изумленное лицо!

— Ладно.

— А ну-ка покажи мне свою удивленную мордашку!

Я сделала брови домиком, разинула рот. Челюсть отяжелела, как камень.

Миссис Прайс залилась смехом.

— Что ж, есть над чем поработать. Потренируйся перед зеркалом, пока не станет получаться естественно.

— Почему вещи и сейчас пропадают? — спросила я.

Мы застопорились на углу нашей улицы. Счетчик тикал, пока мы пропускали череду машин.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответила миссис Прайс. — Может быть, их просто кладут не туда — с кем не бывает. А после истории с Эми мы стали подозрительными, в этом и дело.

— Или это не Эми. Это кто-то другой, и он был рад, когда обвинили Эми, но остановиться он так и не может. — Я старалась говорить непринужденно, но между нами сгустилось напряжение.

— Понимаю, ты защищаешь подругу, — ответила миссис Прайс, дожидаясь просвета в потоке машин. — Молодец, похвально.

— Меня тоже подозревают. Меня и Доми.

— Знаю. Надо просто быть выше. Да и до конца начальной школы осталась неделя, а в школе старшей ступени все по-другому, поверь. Там вы снова станете самыми младшими.

Только бы не дать ей увильнуть от разговора.

— Родители Эми нашли бы краденое, разве нет? — спросила я. — У нее в комнате или где-то еще.

Мимо пролетали машины, обдавая “корвет” струями воздуха. Мы стояли посреди улицы, того и гляди кто-нибудь врежется, и до чего же близко казались водители! Все дело в недавнем приступе, уверяла я себя, вдобавок машина американская, и сижу я не с той стороны. Никакой опасности нет.

— Гм... — Миссис Прайс свернула наконец на нашу улицу. — Думаю, нашли. И решили, наверное, что это ее, — ты ведь знаешь, дети все тащат к себе, выменивают. Как сороки, клюют на все блестящее.

— Но они знают про кражи, да? Ее родители?

— Солнышко, я понятия не имею, что у них творится в семье. Да и не наше это дело.

— Кто-нибудь точно попросит вернуть вещи. Родители Эми все поймут, если им объяснить.

Я вглядывалась в ее лицо — отразится ли на нем хоть что-нибудь? Она качала головой, а в волосах запуталась длинная сережка — кисточка из серебряных цепочек.

— Нет, Джастина, дело очень деликатное, представь, как они расстроятся. Нельзя их так мучить. Да и все, что она брала, — это так, мелочевка. — Одной рукой держась за руль, другой она распутала волосы, прядь за прядью, и высвободила сережку.

И я не удержалась, заговорила: ведь через девять дней свадьба и мы породнимся. И тогда будет поздно. Я сказала:

— Я про это читала.

— Про что читала, птенчик?

— В библиотеке. Читала, что такое клептомания.

Неужто рука ее на руле чуть дрогнула? Мне показалось, что машину слегка занесло. А похутукавы[21] вдоль нашей улицы уже отцветали, роняя на тротуар тычинки, шелковистые красные нити. Ветви их поднимались по обе стороны проводов — кроны как сердечки.

— И что же ты узнала? — спросила миссис Прайс.

— Узнала, что это болезнь. Что клептоманы — больные люди. Их тянет красть помимо воли, зачастую всякую мелочь.

— Значит, Эми не в чем винить, — сказала она вкрадчиво. — Она не отвечала за свои поступки, как ты не отвечаешь за приступы.

Миссис Прайс поставила машину позади нашей, занесла в дом мой рюкзак. Когда я споткнулась — руки-ноги до сих пор не слушались, — она подала мне руку.

— А знаешь, Джастина, — шепнула она мне на ухо, — в былые времена эпилептиков считали бесноватыми. Им сверлили череп, а в Викторианскую эпоху их сажали в дома для умалишенных.

Учительница до мозга костей.

Отец так и подскочил на стуле, когда миссис Прайс сказала, что у меня был приступ.

— Ты цела? Ну-ка, покажи язык. Не ушиблась?

— Всего-то шишка на голове, — ответила миссис Прайс. — Крови не было.

— Слава богу, что ты была рядом, Энджи. Доченька, пойдем, присядь.

Он отвел меня на диван, и я устроилась, положив голову ему на колени по старой привычке. Хотелось прямо так и заснуть.

— Сходим еще раз к доктору Котари, — сказал отец. — Попросим увеличить дозу или что-нибудь другое выписать. Дальше так нельзя.

— Ох и напугала она меня, — сказала миссис Прайс. — Лежит на полу, не шелохнется, я уж думала, не дышит.

На полу где? Она не уточнила, а у меня духу не хватило спросить.

— Может быть, это и с Эми тоже связано? — предположил отец. — Да? Доктор Котари говорил, сильные потрясения могут вызвать приступ.

— Может быть, — отозвалась я. Затылком я упиралась в его теплый, мягкий живот.

— Или что-то еще стряслось?

Миссис Прайс сидела в кресле напротив, глядя мне в глаза. По лицу трудно было угадать ее мысли.

— Нет, ничего, — заверила я. — День как день.

— Она белье мне гладила, — сказала миссис Прайс.

— Боже, а если бы ты обожглась? — перепугался отец. Схватил меня за руку, посмотрел, нет ли ожогов.

— Но ведь не обожглась же. Не обожглась.

— На мое счастье, ты только кухонные полотенца не успела догладить, — вставила миссис Прайс. — Блузки, юбки и прочее я вечно порчу.

Отец посмеялся, но продолжал проверять, не обожглась ли я, не ушиблась ли.

Мне вспомнилась груда неглаженого белья в корзине, рукав блузки, свисающий с гладильной доски. Или это было раньше?

— Ах да, пока не забыла... — Миссис Прайс достала бумажник и выложила на кофейный столик десятку.

— Я ведь даже не догладила, — запротестовала я.

— Ну-ну, я тебе уже почти мама, — засмеялась миссис Прайс. — Да и проживу я как-нибудь с мятыми полотенцами. Если на то пошло, не понимаю, зачем ты вообще с ними возишься!

Отец подтолкнул меня легонько:

— Что надо сказать, дружок?

— Спасибо. — Деньги я не тронула, пускай лежат себе на столике. Мамины строчки снизу на столешнице давно поблекли.

— Эх, а голос у тебя и вправду невеселый, — заметил отец. — Может, небольшой сюрприз тебя взбодрит?

Миссис Прайс сияла улыбкой, кивала.

— Мы с Энджи переговорили и решили, что нехорошо без тебя ехать в свадебное путешествие. Мы хотим тебя взять в круиз.

Я вскочила, округлив глаза.

— Папа! Ты серьезно?

— С радостью возьмем тебя с собой.

— Ух ты! В круиз? Не просто на озеро Таупо? Спасибо огромное! — Я кинулась ему на шею, чмокнула в щеку — сыграла на славу. Его смех прошил меня насквозь — отдался эхом в щеке, в горле.

— А еще мы обсуждали, как тебе называть Энджи, — продолжал отец. — Ты сама об этом думала?

— Только не мамой, — вырвалось у меня, и они переглянулись.

— Нет-нет, что ты, — отозвалась миссис Прайс. — Маму никто не заменит.

— Нет, — поддержал ее отец, — но “миссис Прайс” тоже не пойдет, так ведь? А если “тетя Анджела”?

— Нил, она почти взрослая. Можно просто Анджела. Или Энджи. Даже Эндж.

Я ответила:

— Не знаю. Как ни назови, что-то не то.

— Со временем привыкнешь, — сказал отец. — Подумай на досуге.

Но как раз этого мне совсем не хотелось — представлять ее частью нашей семьи. Воображать, что она спит у нас дома, моется у нас в душе. Может быть, у нее будет ребенок. Я видела в гостевой комнате краденое — в этом я была уверена. Почти на все сто.

— У меня для тебя тоже сюрприз, — сказала она. И достала из сумочки серебристый сверток.

— Что это? — удивился отец. — Что ты затеяла?

— Хотела ей что-нибудь подарить для круиза.

Я разорвала серебристую бумагу, и что-то скользнуло мне на колени: бикини, розовое, как сахарная вата.

— Смотри, оно с завязками по бокам, — сказала миссис Прайс.

Точь-в-точь про такое я наврала Карлу с Мелиссой. Наверняка это всего лишь совпадение и она просто-напросто угадала, чем меня порадовать, но мне казалось, она прочла мои мысли, подслушала мою ложь.

— Примерь-ка, птенчик. Посмотрим, подходит ли.

В спальне я распустила волосы, разделась и натянула бикини. Скользкая блестящая лайкра облегала мое изменившееся тело, завязки щекотали бедра. Я повернулась к зеркалу боком, оглядела себя в профиль — живот, грудь. Улыбнулась, как та девушка с рекламы тренажера, которая тренируется в купальнике. Не выпирает ли живот? Не дряблые ли у меня мышцы? Стоит ли вообще об этом думать? Я втянула живот, замерла. А из кармана брошенной школьной формы выглядывало что-то маленькое, белое, с чернильными точками вместо глаз.

Я нагнулась, подняла — и вот на ладони лежит невесомый ватный шмель, которого сделала для меня медсестра, или другой такой же, с марлевыми крылышками, перевязанными зубной нитью. И я вспомнила, как под потолком в гостевой комнате у миссис Прайс качался целый рой белых шмелей и бабочек и как я, кажется, протянула руку и схватила одного, точно с неба достала. И спрятала в карман, а остальные кружились, раскачивались. Шум в голове, белая стая. Вот оно, доказательство.

— Можно нам посмотреть? — крикнул из-за двери отец.

Спрятав шмеля обратно в карман школьной формы, я вышла к ним.

— Только взгляни! — ахнула миссис Прайс. — Правда, красотка?

Я стояла возле кофейного столика, теребя завязку на шее, она впивалась в кожу, и я не знала, как ее поправить.

— Выглядит очень по-взрослому, — сказал с ноткой сомнения отец. Он смотрел в одну точку, на мои колени.

— Как модель! Как Мисс Вселенная! — Миссис Прайс захлопала в ладоши. — Представь, что ты спускаешься по лестнице в бежевых туфлях на шпильках, проходишь перед фонтаном. Пересекаешь сцену, улыбаешься в лучах прожекторов, позируешь, а судьи выставляют оценки. Ждешь, когда внизу экрана высветится число... десять баллов, Мисс Новая Зеландия! А ну-ка, покрутись!

Я положила руку на бедро, повернулась вокруг себя — смотрю, а отец сидит, закрыв лицо руками, и его трясет.

— Простите, простите, — повторял он. — Она вылитая Бет.

Я вся покрылась гусиной кожей.

— Об этом я не подумала, — смутилась миссис Прайс. — Конечно, похожа. Конечно. — Она крепко обняла отца, сплетя пальцы, прижала его к себе. И кивком указала мне на дверь: вон отсюда.

У себя в спальне я сняла скользкое розовое бикини и оставила на полу, точно сброшенную кожу. Переоделась в старые тренировочные штаны и самую мешковатую из своих футболок, волосы собрала в школьный хвостик и вышла в коридор, прислушалась; миссис Прайс что-то говорила отцу ласковым голосом, но слов было не разобрать. Взяв лампу черного света, я пробралась в родительскую спальню и залезла в мамин шкаф.

— Что я видела у нее в запертой комнате? — спросила я.

Лепестки любимого папиного шиповника — Rosa Mundi, роза мира.

— Это я виновата в смерти Эми?

Раз... два... три... продано!

Я легла на родительскую кровать и набрала номер Доми. Ответила одна из сестер, я не поняла, которая из них:

— Эй, Домчик-гондончик! Твоя девушка звонит!

Трубку выхватила другая сестра:

— А знаешь, что у него пупок странный? На сосок похож!

Раскаты смеха, потом голос Доми на заднем плане:

— Заткнись, Диана! Заткнись! Отдай!

Трубка грохнулась на дощатый пол.

— Алло! — сказал Доми.

— Привет!

— А-а, привет.

— А ты думал, кто это?

— Что?

— Ну, сколько у тебя девушек?

— Нисколько. Не знаю.

— Не знаешь?

— Э-э...

— Можно к тебе?

— Сейчас?

— Да.

— Давай.

Сидя на прогретой солнцем веранде, мы листали его альбом с монетами: крохотные солнышки, миниатюрные полумесяцы. В спальне один из братьев, повалив другого на лопатки, вопил: “Ты должен принять Темную сторону! Только так ты сможешь спасти своих друзей!” Доми показал мне свое новое приобретение, датскую монету в две кроны, и я стала разглядывать ее под лупой. Щербинки, потертости — значит, монета была в обращении. Царапина поперек уха короля Кристиана, вмятина на щеке. В фокус попали и поры на моей коже, и бороздки на ногтях — тайный код моей руки. Слабость после приступа еще не прошла.

— Я пробралась в запертую комнату, — сказала я.

— Что? И ты молчала? — Он выхватил монету, лупу, пригвоздил меня взглядом. — Ну? Что там было?

— Все. Все. — Я рассказала ему про стада плюшевых зверей, про горы машинок, брелоков и расчесок, про коробку камешков и раковин с пляжа, про спортивное снаряжение, изюм, стеклянные шарики. Про ватных пчел и бабочек, про то, как мне удалось схватить шмеля. Про шторы из церкви. И во время рассказа будто что-то от меня ускользало. На подоконнике сидела белая кошка, глядя на птиц в саду и подрагивая хвостом, изнемогая от желания поохотиться.

Доми откинулся на стуле и присвистнул.

— Там не только наше, а намного больше.

— Намного больше. — Я закусила губу и расплакалась.

— Что с тобой? Джастина!

Я не могла сдержать слез, они хлынули ливнем — на монету в две кроны, на увеличительное стекло, на альбом с монетами, разложенными по стоимости. Сквозь слезы я видела, как два брата застыли на пороге веранды, потом молча вышли. Доми обнял меня за плечи худенькой рукой, я уткнулась в него и выплакалась вволю, зная, что оплакиваю Эми, и маму, и отца — и миссис Прайс, прекрасную миссис Прайс, которая меня выбрала, назвала своим птенчиком.

— Ничего, — шептал Доми. — Все хорошо.

Я сказала с глубоким, прерывистым вздохом:

— У меня был приступ. — Говорить об этом я не любила, даже слово это ненавидела — представлялось, как меня хватают невидимые руки и трясут, пока я не позабуду даже свое имя. — Я не успела еще выйти из комнаты — почти наверняка.

— Погоди, — перебил Доми. — Она тебя там нашла?

— Скорее всего. Не помню. То, что до и после, я всегда забываю... Может, я и выбралась, когда поняла, что сейчас будет приступ, и дверь успела закрыть, и ключ повесить на место. Но, может быть, она меня нашла в комнате, вывела, а дверь заперла сама.

— Первое, что точно помнишь?

— Как очнулась на ее кровати. — Мамин голос с другого берега. Крик чайки. — Хотела скорей уйти — хотела домой, — но она не разрешила ехать на велосипеде. И подвезла меня.

— То есть позаботилась о тебе?

— Можно и так сказать.

— Говорила она что-нибудь?

— Нет. Вернее, ничего по существу.

А знаешь, Джастина, в былые времена эпилептиков считали бесноватыми. Им сверлили череп, а в Викторианскую эпоху их сажали в дома для умалишенных.

— Значит, вовремя ты выбралась. А то бы она что-нибудь сказала.

— Наверное. Она мне подарила бикини.

Зря я это сказала. Зря, зря.

— Что?

— Подарок — они хотят меня взять в круиз.

— Знай она, что ты роешься в ее вещах, не стала бы тебе ничего дарить, — предположил Доми. — И в круиз бы не позвала.

Я мотнула головой, словно пытаясь стряхнуть слабость после приступа, и тут же боль прострелила висок.

— Просто я чувствую, что она знает.

— Ты папе говорила?

— Он не поверил в историю про чай. Против нее слова нельзя сказать.

— Но сейчас другое дело. Ты теперь точно знаешь.

— Он бы нашел чем ее оправдать. Даже если бы своими глазами увидел комнату.

— Все же придется тебе кому-нибудь рассказать.

— Понимаю.

— Может, отцу Линчу?

— Он в ней души не чает.

— Или сестре Брониславе?

Вспомнилось, как сестра Бронислава на школьной площадке, схватив меня за локоть, стала мне выговаривать за то, как я обращаюсь с подругой, — мол, я совершаю ошибку. Я задохнулась от стыда.

— Ей лет сто уже, — сказала я.

— Тогда мистеру Чизхолму, — предложил Доми.

— Он пока что ничем не помог. И тоже души в ней не чает.

— Он директор, — ответил Доми. — Значит, к нему и иди.

— Все в порядке? — раздался голос с порога. Миссис Фостер улыбнулась, увидев мое зареванное лицо. Должно быть, она услышала, что я плачу, или братья Доми ей сказали.

— Эми вспоминали, — ответил Доми.

— Бедная девочка, — вздохнула миссис Фостер, и я не поняла, про кого это она, про Эми или про меня. — Поужинаешь с нами, Джастина? У нас сегодня отбивные.

— Мне пора домой, — отказалась я.

— Ох! — Миссис Фостер схватилась за живот, и я поняла, что она беременна. — Что-то он весь день крутится-вертится. — Она засмеялась: — Видела бы ты свое лицо! Хочешь потрогать?

Она прижала мою ладонь к своему мягкому синему сарафану — и малыш шевельнулся, как котенок, словно отзываясь на ласку.

— Иногда, на больших сроках, — сказала миссис Фостер, — можно даже увидеть, как он ручкой или ножкой колотит в живот.

— Может, хватит, мам? — вмешался Доми.

— А что? Это же совершенно естественно. Мальчишки иногда такие брезгливые — правда, Джастина? — Пальцы у нее были отекшие, тонкое обручальное кольцо врезалось в розовую кожу.

— Когда он родится? — спросила я.

— В начале апреля. Подарок к Пасхе! Ума не приложу, где нам его пристроить. Может, тут... — Она окинула взглядом веранду.

— Нет уж, — заартачился Доми.

— Да он много места не займет. Картонную коробку в углу поставим. Или одеяльце постелем в ящике стола.

Я не поняла, в шутку она или всерьез.

— Откуда вы знаете, что это мальчик? — спросила я.

— Что-то подсказывает. — Миссис Фостер улыбнулась. — Вроде бы должно быть все равно, лишь бы был здоровый, но хочется такого же ангелочка, как этот. — Она звонко чмокнула Доми в щеку.

— Ну, мама!

— А если будет девочка? — спросила я.

— Тоже счастье. Так или иначе, все в руке Божьей.

— Мама! — позвала одна из сестер. — Морковка пригорает!

— Так сними с огня! — крикнула в ответ миссис Фостер. — Боже, разве трудно сообразить? Доминик, накроешь на стол?

Я повязала вокруг пояса толстовку, поблагодарила миссис Фостер.

— Может быть, все-таки поужинаешь с нами?

— Что-то я устала.

— Да, по тебе видно. Надо бы тебе в выходные отоспаться.

Я кивнула.

— Пусть свадьба тебе будет в радость, да? Несмотря ни на что — несмотря на Эми, — для вас с папой это очень-очень счастливое событие, и ты будешь самой красивой подружкой невесты. Я Доминику обещала взять его в церковь — пусть полюбуется на тебя в платье. Мы...

— Кажется, Саре нужно помочь с морковкой, — вмешался Доми. — Пахнет паленым.

— Иду, иду. — Миссис Фостер на ходу коснулась моей руки. — Хорошая ты девочка, Джастина. Эми теперь с Господом, но она всегда будет смотреть на тебя с небес.

Этого-то я и боялась.

В ту ночь я долго не могла уснуть, несмотря на слабость после приступа. Спать я легла пораньше, чтобы избежать разговора с отцом о миссис Прайс, ведь не расскажешь же ему о моих находках — или можно рассказать?

Если бы мама была рядом!

Когда я все-таки задремала, мне приснились младенцы, запертые в коробках, в ящиках столов, — приснилось, как они рвутся наружу, колотят золотыми ножками, сбивая их в кровь.

На другой день, сразу после звонка с последнего урока, я постучалась в кабинет к мистеру Чизхолму. Он смотрел из окна на площадку, где играли дети, пока ждали кто маму, кто школьный автобус. Они прыгали с деревянных катушек и ливневых труб, налетали на тракторные покрышки, раскачивались на канате так, что запросто могли удариться о стальную раму.

— Они что, разбиться хотят? — покачал головой мистер Чизхолм. Отхлебнув из пластиковой бутылки, он скривился. — В этом возрасте они считают себя неуязвимыми. Как в броне. А если все-таки разобьют коленку или что-нибудь сломают себе, кто-нибудь непременно примчится, возьмет на ручки, утешит. — Он сел за стол, знаком предложил сесть и мне. — Когда я только начал работать в школе, это меня пугало до смерти, скажу тебе откровенно. А знаешь, что в Америке одна десятилетняя девочка играла в классики и споткнулась, а ее родители отсудили у школы миллион долларов? С ума сойти! — Он встряхнул бутылку, снова отпил, скривился. Бросил взгляд на коробочку ирисок, стоявшую у него под рукой.

— С ней все было в порядке? — спросила я.

— С кем?

— С девочкой, которая споткнулась.

— Ну, она ударилась головой, так что нет, не совсем. Зато миллион долларов получила.

Я кивнула. Весь день я репетировала речь, а сейчас, сидя в кабинете, не знала, с чего начать. Залезла в карман школьной формы, сжала покрепче ручку с парома.

— Насчет миссис Прайс, — выпалила я.

— Опять? — Он осушил пластиковую бутылку и весь сморщился. — Это она меня подсадила. Шоколад! Шоколад называется! Зато я сбросил три кило и не мучаюсь без сладкого, если особо не задумываться.

— Она крадет у нас вещи, — сказала я.

Мистер Чизхолм вытер рот.

— Прости, что?

— Она крадет у нас вещи.

— Джастина... — начал он и осекся. Не спеша поставил бутылку на поднос с Веллингтонской канатной дорогой, снял очки, потер красные следы от дужек. — Знаю, ты горюешь по маме. Понимаю. И, полагаю, ты винишь себя в смерти Эми.

Лучше бы мне не напоминали.

На стене перед нами словно парило лицо с плащаницы. Моментальный снимок воскресения.

— Это не Эми, — сказала я, — это все миссис Прайс, с самого начала.

Мистер Чизхолм вздохнул.

— Когда у нас совесть неспокойна, мы зачастую срываемся на других, стремясь уменьшить груз вины. Это приводит порой к ужасным поступкам. Вспомни, как повесился на дереве Иуда.

Я продолжала:

— У нее дома есть тайная комната, где она прячет краденое. Я вчера видела.

— Тайная комната? Тайная комната? За вращающимся книжным шкафом, да? Вдумайся, что ты говоришь, Джастина! — Он потянулся к бутылке, но вспомнил, что там пусто, и нахмурился. За окном шла через школьный двор к машине миссис Прайс.

— Вещи все равно пропадают, — сказала я. — Все винят меня с Доми.

— Нас с Доми.

— Меня с Доми.

Мистер Чизхолм заморгал.

— Миссис Прайс перешла к нам из очень престижной школы в Крайстчерче. Понимаешь, как нам повезло, что у нас работает преподаватель такого уровня?

— Она из Окленда, — возразила я. — Сама нам говорила. И все, что у нас пропало, лежит у нее дома, и много чего еще, и шторы из церкви на окне у нее висят. Те, что из задней комнаты пропали.

— Джастина, — он шумно вздохнул, — ты показываешь свои худшие черты. Чего ты добиваешься?

— Поедете со мной? К ней домой?

— К ней домой?

— Да.

Он взял в руки пластмассовую бутылку, снова поставил. С минуту сидел молча, скрестив на груди руки, и смотрел на меня.

— Или, — продолжала я, пытаясь унять дрожь в голосе, — придется мне позвонить в полицию.

— Из-за пары пропавших точилок? — Недобрая усмешка.

Я вскочила.

— Вам решать.

— Если я поеду, — спросил мистер Чизхолм, — этим все и кончится?

— Этим и кончится.

Дорогой мы не разговаривали. В машине пахло нагретой обивкой, а на зеркале заднего вида болталась заламинированная табличка “Не превышай скорость — не обгоняй ангела-хранителя”. Когда мы приехали, миссис Прайс только выбиралась из “корвета” и удивилась, увидев нас на подъездной дорожке. Мистер Чизхолм приветственно махнул.

— Простите, что без приглашения! — крикнул он.

— В чем дело? — отозвалась миссис Прайс. — Джастина! Что-нибудь случилось?

— Можно зайти на пару слов? — спросил мистер Чизхолм.

— Боже, что-то с Нилом?

— Нет-нет, что вы. Все в порядке.

Миссис Прайс впустила нас в дом.

— Сразу к делу, — начал мистер Чизхолм. — Итак, Джастина считает, что вы тут прячете краденое. Что у вас целый склад чужого добра, добытого неправедным путем. — Он хохотнул. — Честное слово, неловко вас беспокоить по такому поводу.

— Боже! — ахнула миссис Прайс. — Днем учительница, по ночам домушница? С чего ты это взяла, Джастина?

— Своими глазами видела, — ответила я. — Кубики Рубика, машинки, шторы. Пчелы, бабочки. Изюм.

— Изюм?

— Да-да, — подхватил мистер Чизхолм. — Окажите нам любезность.

Я облизала губы.

— В самой дальней комнате. Она всегда заперта.

— Да, заперта, — подтвердила миссис Прайс. — Там я храню памятные вещи — их и не выбросишь, но и на виду держать не станешь. Сами понимаете.

— Конечно, — кивнул мистер Чизхолм. — Я хотел спросить — не сочтите за бесцеремонность, — можно взглянуть? Чтобы закрыть этот вопрос.

Миссис Прайс замялась.

— Это очень личное...

— Конечно, — повторил мистер Чизхолм. — Только заглянуть, и все.

Миссис Прайс со вздохом поманила нас в коридор. Я ждала, что она остановится у зеркала, но она пошла прямиком к двери и открыла ее одним из ключей в связке. Я же их все проверяла, разве нет?

— Сюда, пожалуйста.

И мы зашли следом за миссис Прайс.

Голые стены — как в келье у сестры Брониславы. Узкая кровать застелена белым покрывалом с вышитой оборкой, на подушке тряпичная кукла с волосами из шерстяных ниток. На комоде фото в рамке: чернявый парень на пляже шлепает по мелководью, держа за руку малышку, оба щурятся от солнца. Рядом детская бутылочка с пожеванной соской. Льняной локон, перетянутый белой ниткой. Полки пустые, не считая золотого обручального кольца. На потолке ничего не висит. Я открыла ящик комода — пусто. Окно занавешено тонким тюлем, за окном буйная зелень сада. В стекло бьется мясная муха, нарезает круги.

— Теперь довольна, Джастина? — спросил мистер Чизхолм.

Я стояла посреди комнаты и смотрела, смотрела по сторонам, покуда не закружилась голова.

— Куда вы все это дели?

Миссис Прайс развела руками:

— Прости, дорогая, не понимаю тебя.

Когда я, встав на колени, заглянула под кровать, миссис Прайс прошептала:

— Ей... ей нездоровится? Она сейчас принимает сильные лекарства... Ах да, вчера у нее был приступ. Упала на пол у меня в бельевой, ушиблась.

Мистер Чизхолм взял меня за локоть и повел к выходу.

— По-моему, все, что нужно, мы уже видели, — сказал он. — Спасибо — не будем больше вам докучать.

Я шарила глазами по пустой комнате; почему-то я ждала, что горы краденого возникнут из ничего, стоит лишь вглядеться хорошенько. Пальцы мистера Чизхолма впивались мне в локоть, миссис Прайс поправляла лоскутное платье тряпичной куклы, и с порога я увидела в зеркале, как выхожу из комнаты — бледная, с безумными глазами. Голова раскалывалась от боли, казалось, вот-вот лопнет.

— ...нужно извиниться, — говорил мистер Чизхолм, но я отмахнулась, освободилась от его хватки.

— В шкафу, — сказала я. — Дайте посмотреть.

Мистер Чизхолм вздохнул.

— Вы позволите, миссис Прайс?

— Да, смотрите.

Наверняка она все спрятала там, набила шкаф доверху, — но, едва протянув руку к дверце, я поняла, что краденое там не поместится. Дверца распахнулась, из шкафа дохнуло затхлостью, внутри лишь совсем немного одежды — детской. Сарафан с пчелкой. Нарядное платьице, тюлевое, в лентах. Белая крестильная рубашка, призрачная, невесомая.

— Ну что, убедилась? — Мистер Чизхолм глянул на часы. — Подбросить тебя до дома?

Но я кинулась в спальню миссис Прайс и стала все обшаривать — выдвинула ящики комода, сбросила с кровати покрывало, перебрала платья и блузки на вешалках.

Потом искала в кабинете, в ванной, в кухне.

— Пусть убедится окончательно и успокоится, — услышала я голос миссис Прайс.

Не найдя ничего в доме, я побежала в гараж — но и там было пусто. На стене садовые инструменты, на верстаке толстые перчатки, в которых она полола кактусы, и больше ничего. Бетонный пол исчерчен крест-накрест зелеными следами от газонокосилки.

Они ждали меня в диванной нише, мистер Чизхолм неловко присел на обитую ковром ступеньку.

— Ну? — спросил он.

Я покачала головой, и каждое движение отдавалось болью.

— Ничего не хочешь сказать миссис Прайс?

— Нет.

— Нет?

— Давайте просто забудем, Деннис, — вмешалась миссис Прайс.

— Признаться, очень благородно с вашей стороны.

— Мы же теперь семья.

Еще нет.

— А чай? — спросила я.

— Прости, что?

— Банка жасминового чая.

— А это тут при чем? — не понял мистер Чизхолм.

— Она его украла в лавке Фанов. Эми видела.

— Ах, Эми. — Мистер Чизхолм переглянулся с миссис Прайс.

— Да-а... — протянула она. — Если бы только я вовремя поняла, что все признаки налицо...

— Нам с вами не в чем себя винить. — Мистер Чизхолм поднялся. — Ну что, Джастина, пойдем? Отвезу тебя домой.

— Ее отец с работы вернется часа через два, не раньше, — сказала миссис Прайс. — Пожалуй, лучше ей побыть у меня.

— Что скажешь, Джастина?

— Домой, — ответила я. — Отвезите меня домой.

Когда мы шли по коридору, мистер Чизхолм заглянул на кухню.

— Не найдется у вас кусочка поджаренного хлеба? Или печенья? С голоду умираю.

Я позвонила Доми, как только мистер Чизхолм уехал.

— То есть как — пусто? — удивился Доми.

— А вот так. Просто она все вынесла. От всего избавилась. Или мне привиделось.

— Ничего не привиделось. А как же шмель?

Невесомый комочек ваты с марлевыми крылышками.

— Не знаю, откуда он у меня взялся. Не помню.

— Нет, помнишь. Все ты помнишь, Джастина.

На другое утро мы, как обычно по субботам, завтракали блинчиками, и тут явилась миссис Прайс, открыв дверь своим ключом.

— Как раз вовремя. — Отец чмокнул ее в щеку. — С маслом? С патокой?

— И с тем и с другим. — Она свернула блинчик, который дал ей отец, и стала есть руками. — Ммм, — простонала она от удовольствия. — Это должно стать традицией.

— Уже стало, — сказала я.

— Чудесно!

Она смотрела, как отец наливает тесто на раскаленную сковороду, наклоняет ее то так, то эдак, чтобы тесто растеклось как следует. На запястье у нее поблескивал браслет с шифром “ДОРОГАЯ”.

— Знаете, когда я была на Корсике, — сказала она, — я набрела на ларек, где торгуют блинчиками, чуть ли не в чистом поле. Грязный фургончик, и я понятия не имела, как заказывать, а хозяин по-английски ни бум-бум, и я просто ткнула пальцем в картинку на стене. И знаете, что он сделал? Когда поджарил блинчик? Зачерпнул пальцем сливочного сыра и размазал по блинчику грязной лапой!

— Брр... гадость! — ужаснулся отец.

Миссис Прайс засмеялась.

— Ничего вкуснее в жизни не пробовала! А сдачи он мне дал больше, чем надо, намного больше, я бегом назад, пыталась вернуть, а он решил, будто я пришла жаловаться, и давай на меня орать!

— Ну а ты?

— А что я могла сделать? Деньги оставила себе — и скорей оттуда!

— Поступила мудро, — одобрил отец, садясь с нами за стол.

Миссис Прайс погладила меня по спине:

— Как себя чувствуешь с утра, лапочка?

— Нормально.

— Вот и замечательно. Я не сержусь.

— Что? — не понял отец.

— Ничего, — сказала миссис Прайс.

Я уставилась в тарелку. Отец посмотрел на меня, на миссис Прайс, снова на меня.

— В чем дело? Джастина?

Я пожала плечами.

— Энджи?

— Мы друг друга немножко не поняли, — ответила миссис Прайс. — Должно быть, из-за приступа — да еще оттого что ударилась головой — Джастина почему-то решила, что я ворую.

— То есть как?

Миссис Прайс улыбнулась.

— Она думала, что у меня в гостевой комнате склад краденого добра. Привела ко мне Денниса Чизхолма, чтобы тот проверил.

— Что за дикость, — изумился отец. — Джастина, ради всего святого...

— Ничего страшного, Нил. Наверняка из-за приступа, но, может быть, дело еще и в том, что у Джастины сомнения на мой счет, — так бывает, если отец нашел себе новую пару. По-моему, хорошо, что у нее хватило мужества высказаться открыто, чтобы мы до свадьбы во всем разобрались. — Она снова погладила меня по спине. — На самом деле мы с тобой похожи, зайка.

— Она должна перед тобой хотя бы извиниться, — потребовал отец.

— Извинений я не жду.

— Все равно надо. Джастина?

Оба смотрели на меня выжидательно.

— Я... я ошиблась, — выдавила я. — Простите меня.

Миссис Прайс махнула рукой:

— Скоро мы уплывем в закат. Считай, что я забыла.

После завтрака стало ясно, что она остается у нас на весь день: она уселась в гостиной, поджав под себя ноги, стала изучать раздел “Недвижимость” в газете и предложила отцу выйти после обеда в сад. Смотрю, а она проводит рукой по спинке сине-белого дивана, мнет пальцами старомодный рисунок — девушку на качелях, — оставляет вмятины на обивке. Поймав мой взгляд, она сказала:

— Обивка поизносилась, правда? Стоит освежить. Поможешь выбрать новую?

Я закрылась в комнате с книгой, но все равно слышно было, как она что-то спрашивает. И как отец отвечает. Поддакивает. Через неделю они поженятся.

Осталась она у нас и в воскресенье, и в понедельник пришла сразу после школы — возвращаюсь домой, а она тут как тут. Можно подумать, она уже к нам переехала.

— Схожу к Доми, — сказала я ей.

— А ужин? — спросила она. — Я вас хотела сводить в “Макдональдс”.

— Перекушу у Фостеров.

— А как же картошка фри? А горячий яблочный пирог?

— Обойдусь.

— Ну хотя бы панамку надень, — напутствовала она. — Очень уж солнце печет.

Убрав ноги с педалей, я покатила вниз по склону, усыпанному опавшими цветами похутукавы. Велосипед набирал скорость, а стоило бы притормозить, дорога была извилистая, и отец всегда предупреждал: осторожней, ведь не видно, что за поворотом. Мне было все равно, лишь бы скорей умчаться подальше от миссис Прайс. В просветах между домами и деревьями ярко синело море.

Когда я затормозила возле подъездной дорожки Фостеров, они всей семьей садились в свой микроавтобус.

— Джастина! — обрадовалась миссис Фостер. — Вот так приятный сюрприз!

Я заметила, что у всех у них, даже у мальчиков, на груди блестят значки — золотые ножки.

— Ты с нами? — спросила миссис Фостер. — Как здорово!

— Не хочешь — не надо, — пробормотал Доми, но его сестры уже подвинулись, освобождая мне место сзади. Сара переложила с сиденья себе на колени стопку плакатов, на верхнем было написано краской: “Жизнь побеждает смерть”. Питер в шлеме сидел на коленях у Мэри, теребя ремешок под подбородком.

— Туго? — спросила Мэри. Питер кивнул, и она ослабила ремешок.

— Значит, ведьмы тебя не съели? — спросила я, и Питер нахмурился. — Они же тебя в котел хотели бросить. С петрушкой и луком.

— Нет никаких ведьм, — буркнул Питер.

Клэр стала рисовать пальцем у него на спине.

— Домик! — сказал Питер.

— Нет. — Клэр нарисовала еще раз то же самое.

— Лодка!

— Нет.

— Грузовик?

— Даже не близко. Сдаешься?

— Правда ведь, повезло нам с погодой? — улыбнулась миссис Фостер, глядя из окна в безоблачное небо. — Пока-пока! — крикнула она мужу, который садился на велосипед с одним из младших Фостеров за спиной. Наверняка ему пришлось отпроситься с работы, чтобы с нами поехать.

Обогнув залив, мы свернули в тупик позади больницы и остановились возле старого, грубо оштукатуренного дома. У входа стояли человек десять, которые поздоровались с нами, тоже заметив, как повезло нам с погодой. Они, как и мы, были с плакатами: “Сегодня здесь никто не умрет”, “Пусть семьи планирует Бог”, “Я не ваш выбор, я человек”. Женщины гладили живот миссис Фостер и говорили, что она вся светится.

— Какой хочешь — “Иисус за жизнь” или “Мы пришли спасать детей”? — спросила Сара, и я поняла, что обращается она ко мне.

— Ну-у... “Мы пришли спасать детей”?

— Это мой, теперь моя очередь! — вмешалась Мэри.

— Ты его в прошлый раз несла, — ответила Сара.

— Нет, не я, а ты! Так что моя очередь!

— Вообще-то Джастина его выбрала, а она наша гостья.

— Тоже мне гостья — просто мимо проходила. И здесь не наш дом.

— Но она пришла к нам домой, и мама ее позвала с нами. Значит, гостья. Вот, выкуси!

— Сама выкуси! — Мэри стала вырывать у нее плакат, но Сара не отдавала.

— Порвешь! — кричала Сара. — Мама! Мама! Она рвет “Мы пришли спасать детей”!

— Порвется — ты будешь отвечать!

— Хватит! — прикрикнула миссис Фостер. — Вы девочки, а не звери дикие.

— Она первая начала, — прошипела Мэри.

— Это не я, не я! — Сара повернулась ко мне: — Кто первый начал?

— Э-э... — замялась я. — Я не видела.

— А какая разница? — вмешался Доми.

— Заткнись, Домище-гондонище, — огрызнулась Мэри.

— Мне все равно, какой нести, — сказала я.

— Вот видишь, видишь? — встрепенулась Мэри.

— Понесешь вот этот. — Сара протянула мне “Мы пришли спасать детей”.

— Ладно, — согласилась я. Мэри уставилась на меня исподлобья.

Доми достался плакат “Жизнь побеждает смерть”. В уголке смутно темнели следы ботинок — как видно, и за этот тоже дрались.

Тут выбрался из машины отец Линч, и женщины запорхали вокруг него. Одна предложила ему сдобную булочку, другая достала листик из его каштановой шевелюры и, показав ему, засмеялась. Третья поблагодарила за то, что устроил погожий денек, а отец Линч ответил: месяц назад заказал, заранее. Он тоже нес плакат с фотографией младенца в утробе, плавающего в пузыре, — глаза закрыты, ручки-ножки сложены крест-накрест. И надпись: “Я верю в науку. Этот ребенок есть”. На последнее слово места еле хватило, и на первый взгляд казалось, будто там написано: “Этот ребенок ест”.

— Свежая кровь! — обрадовался отец Линч, увидев меня. — Замечательно, замечательно. — Он на ходу положил мне руку на голову, будто в знак благословения.

А тут и мистер Фостер подоспел на велосипеде. Братишка Доми у него за спиной орал как резаный, и миссис Фостер сунула ему в рот булочку.

— Вот мы и в сборе! — сказала она. — Отлично! Все готово!

— Что мы будем делать? — спросила я шепотом у Доми. — Где дети, которых надо спасать?

— Еще не родились, — объяснил Доми. — Это абортарий.

— Что-что?

— Абортарий — знаешь, что это такое?

Я покачала головой.

— Прости. — Он прикрыл на миг глаза. — Не стоило тебе с нами ехать. Просто... делай то же, что и все. Извини.

Подкатила еще машина — женщина, а с ней девушка на вид чуть старше меня. Наверное, мать и дочь.

— Все по местам! — крикнул мистер Фостер.

Мы взялись за руки, как будто сейчас зайдет сестра Маргарита и поведет нас на народные танцы. Две женщины, расталкивая всех, протиснулись к отцу Линчу, встали с ним рядом. Сара, стоявшая слева от меня, крепко сжала мне руку.

Открылась входная дверь. Вышла медсестра, сказала устало:

— Здравствуйте, старые знакомые.

— Прекрасный денек для убийства, — отозвалась миссис Фостер.

О чем это она? Я посмотрела на Доми, но он отковыривал пятнышко краски с обратной стороны плаката и избегал моего взгляда.

— И вы вот этими руками купаете дочку? — спросил у медсестры один из мужчин. — Малышку Дженнифер?

— Меня этим не возьмешь, Фергал, — ответила она. — Отойдите, пожалуйста...

— Аборты — смерть, аборты — смерть! — начал скандировать Фергал, а остальные подхватили, размахивая плакатами в такт. Справа от меня Доми, уставившись в землю, повторял слова, и я присоединилась. “Аборты — смерть, аборты — смерть!” И пусть я не понимала в полной мере смысла, слова эти дышали силой. Воздух вибрировал от наших голосов — двадцать с лишним против одного. Мы пришли спасать детей.

Я взглянула на младенца у отца Линча на плакате. Он что, и вправду настоящий? Но как его сфотографировали?

Мать и дочь вышли из машины.

— Ты вольна отказаться, милая, — крикнул кто-то из наших. — Тебя заставляют?

— Ты не одна! У тебя есть выбор! — подхватил кто-то другой.

— Мы любим тебя и твоего малыша!

— Ты уже мама!

Мать и дочь, пряча глаза, заспешили ко входу, но живая цепь — цепь из людей — преградила им путь.

— Ты достойна любви! Мы тебя ценим!

— Пропустите, — взмолилась девушка. — Пожалуйста.

— У нас прием назначен, — сказала ее мать.

Стоявшая позади нас медсестра пригрозила:

— Знаете что, сейчас снова полицию вызовем.

— Полицию? — шепнула я Доми.

Он вспыхнул.

— До этого только один раз вызывали.

— Можем тебе объяснить, милая, что к чему, — обратилась к девушке миссис Фостер. — Чтобы ты была в курсе.

— Ты должна хотя бы знать, чем рискуешь, — вставил мистер Фостер. — Ты можешь истечь кровью. При нас женщин отсюда увозили на “скорой”, потому что не могли остановить кровотечение.

— Или у тебя начнется септический шок, — подлил масла в огонь отец Линч. — Хочешь погибнуть вместе с ребенком?

Стоявшая чуть дальше женщина с булочками твердила:

— “Ибо Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это”[22].

Мать девушки оглядела братишек-сестренок Доми.

— Постыдились бы детей в это втравливать, — упрекнула она.

— Во что — в это? — переспросил мистер Фостер. — Что тут ужасного?

— Вы их используете. Разве они в таком возрасте понимают?

— Зато нас хотя бы не убили, — вставила Сара. — Не разорвали на кусочки еще до рождения.

Мэри взяла девушку за руку.

— Говорили тебе, что будет на самом деле? — спросила она. — Залезут к тебе внутрь и разрубят на части твоего малыша. И высосут из тебя по кусочкам.

— Не слушай, Джоанна, — вмешалась мать. — Они просто запугивают.

— Могу фотографии показать, — вызвалась Мэри. — Ручки, ножки. Оторванные головки.

Обводя взглядом толпу, мать девушки остановилась на мне — и стала на меня надвигаться. Сара еще крепче вцепилась в мою руку.

— Ты же не из этих? — спросила меня мать девушки. — Пусти нас.

До сих пор не пойму, чем я внешне отличалась от остальных.

Может быть, она заметила, что на мне нет значка — золотых ножек.

— Пусти нас. — Она попыталась протиснуться между нашими сплетенными руками, налегая всей тяжестью.

— Э-э, — прикрикнула медсестра, — извините, но так нельзя!

— Нет, можно! — Мать девушки толкнула меня.

— Наших бьют! Наших бьют! — закричала Сара.

Но я уже оторвалась от нее, моя ладонь выскользнула из ее руки. Мать и дочь устремились в просвет, и медсестра протолкнула их в дверь.

— Спасибо, — сказала мне девушка на ходу одними губами.

И пусть потом я это скрыла от миссис Фостер, явно во мне разочарованной, но мать девушки на самом деле меня не толкала, я сама отступила.

Все опустили плакаты, разжали руки. Сара и Мэри заплакали. Некоторое время все молчали.

Потом отец Линч сказал:

— Помолимся за них, — и преклонил колени прямо на бетоне, и мы следом, и двое из мальчиков Фостеров тоже заплакали, и даже кое-кто из взрослых. — Помолимся вместе, — велел отец Линч, — за маленькую загубленную жизнь, встанем же рядом с Девой Марией, чье святое имя разит наповал нечестивцев и изгоняет дьявола со всеми его кознями. И попросим заступиться за все души, даже за души нечестивцев, ибо величайшая из всех нужд — это нужда в милосердии Божием.

Под коленом у меня оказался острый камешек, но я не смела его убрать. Так мы и стояли, читая “Отче наш”, “Радуйся, Мария”, “Славословие”, а там — в клинике — медсестра мыла руки, готовила инструменты. И слезы щипали глаза, катились по щекам, и я не сразу поняла, о чем плачу, но тут вспомнила, как в день, когда мы узнали про Эми, мы молились всей школой. Миссис Фостер, поймав мой взгляд, кивнула. Камешек впился в колено.

Глава 29

В среду, в предпоследний школьный день, мы с отцом поехали в аэропорт встречать его брата, который должен был прилететь на свадьбу. Пока мы ждали, отец купил мне фанту, от которой язык у меня стал оранжевым, и мы сели на жесткие пластиковые сиденья, рядом с пепельницами, наполненными песком. Отец дал мне пригоршню двухцентовых монет для игрового автомата на стене — мама и близко меня не подпускала к игровой зоне, где вечно толпились мальчишки, — и я по одной скармливала монетки автомату и жала на серебристый рычаг внизу, чтобы по дорожке запрыгал блестящий шарик. Если шарик проваливался в нужную дырку, я поворачивала ручку, чтобы получить приз — еще несколько двухцентовых монет, — и даже если казалось, что я проигрываю, у меня оставались деньги, чтобы поиграть еще. Я бросала монетки, вертела ручку, слушая, как прыгает в автомате шарик; не хотелось думать о том, что через несколько дней мы придем сюда снова, отец, миссис Прайс и я, и сядем на самолет до Окленда, а оттуда отправимся в круиз. Когда объявили рейс дяди Филипа, мы поспешили к выходу для встречающих и стали высматривать его на трапе. Рядом с нами стоял человек с табличкой “Вдова”.

— Как думаешь, что это значит? — шепнула я отцу на ухо.

Отец бросил взгляд на человека с табличкой.

— Должно быть, какая-нибудь шутка, дружок.

Из-за того, что трап был наклонный, пассажиров сразу не видно было как следует: сначала появлялись ботинки, потом ноги целиком, затем корпус и, наконец, лицо.

— Белые кроссовки? — гадал отец. — Серые туфли?

Я не могла угадать, потому что дядя Филип жил в Австралии и я его знала не очень хорошо. Как-то раз он приехал на Рождество и подарил мне спортивный костюм, таких у нас в Новой Зеландии было в те времена не достать, и я его носила, пока не выросла из него совсем. Приезжал дядя Филип и на мамины похороны, это он увел отца от могилы, когда рядом никого уже не осталось, только могильщик с лопатой. “Если я уйду, все станет необратимым”, — твердил отец.

Дядю Филипа я узнала, как только он вышел из вращающихся дверей, — вылитый отец, только чуточку выше ростом и загорелый, но те же рыжеватые волосы, тот же большой, улыбчивый рот. Он постоял, вглядываясь в толпу, а увидев, как мы ему машем, подбежал, хлопнул отца по спине, чмокнул меня в щеку, оцарапав щетиной.

— Боже, да ты копия мамы, — заметил он. — Ох, простите, простите.

— Ничего, — отозвался отец. — От этого никуда не денешься.

— Уж лучше в маму, чем в нас, а? — Дядя Филип двинул отца кулаком в плечо.

— Как долетел?

— Что-то посадочная полоса у вас куцая. Думал, мы прямиком в море ухнем.

— Это дело привычки.

Когда мы уходили, человек с непонятной табличкой все еще ждал.

В зоне выдачи багажа дядя Филип, облокотясь на тележку, спросил:

— Ну так что думаешь, Джастина? О свадьбе и прочем.

Я откашлялась.

— Это хорошо, — ответила я. — Папа счастлив.

— Вижу, — кивнул дядя Филип. — Облизывается, как кот на мышку.

— На сметану, — поправил отец.

— Мышка, сметана, не все ли равно? Теперь-то она никуда от него не денется.

— Это уж точно.

Мимо громыхали чемоданы. Один, серый с побитыми уголками, грозил сползти с ленты, и дядя Филип вернул его на место, поддав ногой.

— Но достойная ли она для него пара? — спросил он у меня. — Или ей только секс нужен?

— Фил! — одернул брата отец.

— А что? Я о тебе пекусь. — Он понизил голос: — Очень уж все быстро, вот что я сказать хочу. Надо, чтобы ты был уверен.

— Я уверен.

— Джастина?

Я пожала плечами:

— Он уверен.

— Что ж, ты храбрый, не то что я. С меня хватило и одного раза.

— Как там Лара?

— Спроси что-нибудь полегче. Она со мной не разговаривает — молча привозит детей, и все. Разве что: “Мэнди, скажи папе, что тебе нужна новая пижама, да такая, чтоб не загорелась, как в прошлый раз”. А я стою рядом — рядом!

— Сочувствую, брат, — вздохнул отец.

— Ага. Соседка меня зазывает на ужин, но...

— Соглашайся! Что тут такого?

Дядя Филип скривился:

— Она такая образина, брат. — Он взял с ленты свой чемодан. — Я тебе вомбата привез, — сказал он мне. — Погоди, а лет тебе сколько? Все еще любишь плюшевых зверей? Или у тебя одна косметика да мальчики на уме?

— Ей двенадцать, — сказал отец. — Тринадцать через месяц.

— Тогда готовься, брат, будет весело!

Толпа чуть поредела, и я увидела, как человек с табличкой “Вдова” стоит, приобняв за плечи миниатюрную принаряженную даму. Она была в шелковой блузке и жемчужных сережках, густые волосы с проседью, асимметричное каре. Возраст ее угадать было трудно, своему спутнику она могла быть и матерью, и сестрой, а то и женой. Она встала на цыпочки, шепнула что-то ему на ухо, а он закивал и вдруг убежал — оказалось, забыли ее чемодан, и ее спутник протиснулся к ленте, попытался его схватить, но не успел, и чемодан поехал дальше. Она смеялась, а он, вернувшись с пустыми руками, хлопнул ее по заду.

Наскоро перекусив дома, мы поехали в церковь на репетицию венчания. Миссис Прайс добиралась сама и с дядей Филипом познакомилась в притворе храма. Дядя Филип протянул ей руку, но миссис Прайс со словами “А что ж так скромно?” бросилась ему на шею.

— Полегче, Энджи, — сказал отец. — Так и напугать недолго.

— По нему не скажешь, что он напуган. — Миссис Прайс стерла пальцем след помады с дядиной щеки.

— Так вот она, та самая Анджела! — Дядя Филип отступил на шаг, смерил ее взглядом и одобрительно кивнул. — Повезло тебе, Нил.

— Говорил я тебе, — отозвался отец.

— Что он еще говорил? — спросила миссис Прайс.

— А что? Я самое интересное упустил?

Все трое усмехались, словно это шутка, понятная только взрослым. Не знаю, чего я ждала от приезда дяди Филипа — может быть, надеялась, что он увидит ее насквозь и отговорит отца от женитьбы. Но дядя Филип точно так же, как все, поддался ее чарам.

Тут появился отец Линч и впустил нас в среднюю часть храма.

— А-а, маленькая моя воительница! — обрадовался он, увидев меня. Про акцию в клинике отцу я не рассказала, зная, что он бы не одобрил. — Вы воспитали прекрасную дочь, Нил, — продолжал отец Линч. — Есть чем гордиться.

Пока он включал свет, я опустила пальцы в сосуд со святой водой, но там было пусто.

— Воительница? — не понял отец.

— Да она у нас активистка! — ответил священник. — Правда, Джастина?

— Ничего я такого не сделала, — пробормотала я.

— О чем разговор? — спросил отец.

— О демонстрации в понедельник, — объяснил отец Линч. — В абортарии.

— Что делала в абортарии моя дочь?

— Да что вы, не подумайте плохого! Она была снаружи, у входа, вместе с нами. Протестовала. Молилась. Спасала детей.

— Джастина? — повернулся ко мне отец.

— Никого мы не спасли, — сказала я.

— Почему я об этом узнаю последним?

— Меня туда привезли Фостеры.

— Что ж, по-моему, это подвиг, — одобрила миссис Прайс.

— Никого мы не спасли, — повторила я.

— Допустим, но не в этом дело, правда? — Она лучезарно улыбнулась мне. — Главное, что ты заявила о себе. Отстаивала свои убеждения.

— Именно так, — поддержал отец Линч.

— Папа твой в этом возрасте ни за что бы на такое не решился, — вставил дядя Филип. — Он был тихоня, сущий мышонок.

— На этих протестах может и до драки дойти, — заметил отец. — Я однажды в новостях видел. Полиция растаскивала людей.

И я знала, что это правда: на обратном пути Доми рассказывал, как однажды цеплялся за мать, когда ее тащили полицейские и каблуки ее скребли асфальт. Он кричал: не тех хватаете, настоящие убийцы в здании, убивают младенцев прямо здесь и сейчас, разве непонятно? Ничего, сынок, крикнула ему мать, нас преследуют во имя Христа! Мы благословенны, благословенны!

— Нил, могу заверить, ничего бы с ней не случилось, — сказал отец Линч. — Слово даю. Как-никак мы печемся о благе детей, в том числе и уже рожденных.

— Хоть кого-то удается переубедить? — спросил дядя Филип. — Из матерей-одиночек?

— Многих, — ответил отец Линч. В его голосе сквозило недовольство.

— Не сочтите за грубость, но не пора ли начинать? — вмешалась миссис Прайс. — Завтра учебный день.

— Последний, — уточнила я.

— Да, — кивнула она. — Самый последний.

— Ну хорошо, — сказал отец Линч. — Без конфетти — знали бы вы, как мистеру Армстронгу тяжело их убирать. И риса не надо, по той же причине, вдобавок птицы его склюют, он в желудках разбухнет, и они умрут в муках. Цветы на алтарь класть не надо, можно вокруг алтаря, только проход не загораживать. Ленты к скамьям прикреплять тесемками или резинками, а скотчем — нет. Свечу и пожертвование принесли?

Отец достал из кармана чек, протянул священнику.

— А свеча, Энджи?

— Нет у меня свечи.

— Но мы же с тобой договаривались. Что ты принесешь свечу.

— Не припомню.

— Она у тебя в сумке?

— Нет у меня свечи, Нил. Я думала, ты принесешь.

Отец Линч засмеялся.

— Ничего, ничего — не сочтите за дурное предзнаменование. В приметы мы не верим.

— Завтра принесу, — пообещала миссис Прайс.

— Простите, — сказал отец.

— Ничего, — повторил отец Линч. — Ну так вот, Нил и Филип, вы придете за полчаса до церемонии, я вас встречу в ризнице. — Он показал им комнатку справа от алтаря, где прихожанки начищали подсвечники и составляли букеты. — Потом все рассядутся, а ближе к двум часам гости со стороны невесты собираются в притворе, а жених с шафером выходят к алтарю и становятся здесь.

— А мне где стоять? — спросила я.

— Ты тоже гостья со стороны невесты, — объяснил отец Линч. — Да не просто гостья, ты среди них главная. Твой папа будет здесь со мной, гости будут ждать на своих местах, а вы с Анджелой — в притворе. А потом — свет, камера, мотор! Музыка — и ваш выход! Будешь лепестки разбрасывать?

— Из нашего сада, — подсказала миссис Прайс — можно подумать, я бы сама не ответила.

— Чудесно, чудесно, — улыбнулся отец Линч. — Ну-ка, покажи!

Я сделала вид, будто разбрасываю лепестки из корзинки.

— Гм... — Отец Линч качнул головой. — Мой совет: не так размашисто. Сдержанней. Как будто цыплят кормишь, а не летающую тарелку кидаешь, поняла?

На следующий день уроков не было. Пришла сестра Бронислава и повела нас на хор — на этот раз мы пели рождественские гимны, и миссис Прайс тоже пела с нами. В классе была жара и духота, и мы еле дождались конца занятия. Кое-кто из мальчишек стал орать во всю глотку: Через ПУСТЫНЮ к Божьему СЫНУ! В ХЛЕВУ он родился, наш ЦАРЬ Иисус![23] — пока миссис Прайс не сказала: хватит. Под конец сестра Бронислава всем раздала польские имбирные пряники — в форме сердечек, с узорами из белой глазури. В детстве мне их пекла мама на Рождество, сказала она, а Джейсон Дэйли поднял руку и спросил:

— А они с тех пор не зачерствели?

И сестра Бронислава подошла к его парте, выхватила у него сердечко и отправила в рот.

После завтрака мы пошли в церковь на прощальную мессу. В честь окончания школы отец Линч вызывал нас по очереди к алтарю, каждому дарил Библию в белой виниловой обложке и объявлял, какой из плодов Святого Духа каждый из нас стяжал: Мелисса — кротость, Джейсон Асофуа — радость, Паула — веру, Рэчел — долготерпение. Мне досталось воздержание — по общему мнению, самый нежеланный из плодов. Мелисса, глянув на меня, усмехнулась. Бережно храните ваши Библии, напутствовал отец Линч, обращайтесь к ним и в радости и в печали, а все, чему вы научились в школе Святого Михаила, пусть будет вам подспорьем на пути во взрослую жизнь, который уготовил каждому из вас Бог.

Моя Библия не сохранилась.

В классе мы достали все из парт, сняли со стен все наши рисунки — теперь они казались нам детской мазней, хранить такое было стыдно, и мы свалили их грудой, чтобы мистер Армстронг потом сжег. Туда же отправили и тетрадки: больше они нам не понадобятся. В открытые окна уже тянуло дымом от бочки для мусора.

— И напоследок, — объявила миссис Прайс, — автографы!

Настала долгожданная минута — нам не терпелось осквернить школьную форму. Из года в год мы смотрели, как выпускники в последний школьный день пишут друг у друга на рубашках и блузках, а теперь пришел и наш черед, и миссис Прайс раздала нам несмываемые маркеры. Девчонки расстегнули лямки сарафанов, мальчишки выправили из брюк рубашки, и мы стали писать друг другу на прощание: “Удачи”, “Дружба навек”, “Увидимся”. Я оставила на рукаве у Доми затейливую монограмму, а он что-то нацарапал у меня сзади на воротнике — я не видела, лишь чувствовала приятную щекотку от маркера. О кражах никто и не вспомнил, и я почти уверилась, что все хорошо: на моей блузке расписались все до одного, начиная с миссис Прайс, а девчонки со слезами вешались мне на шею и клялись, что никогда меня не забудут, а я обещала не забывать их, — глупости, ведь все мы шли в одну и ту же школу старшей ступени. Прозвенел последний звонок, и мы выбежали из класса и понеслись по школьному двору навстречу удивительному лету, а миссис Прайс в это время собирала все, что решили сжечь.

А дома я сняла школьную блузку и прочла послания на спине. Никогда их не забуду:

Ненавижу тебя, Джастина.

Воровка, гадина.

Чтоб ты сдохла.

Трепло.

Убейся!

Я скомкала блузку и затолкала подальше в шкаф, сжалась в комок на постели, зажмурилась, но по-прежнему видела перед глазами эти слова. Слышала их, как слышала в школе — когда их шептали Эми в классе, выкрикивали ей вслед на площадке, шипели в гулкие ливневые трубы, а бетонные своды отзывались эхом. Почему я за нее не вступилась? Почему, даже заподозрив в воровстве миссис Прайс, я все равно не защитила лучшую подругу?

Нет, заподозрила — не то слово. Знала. Я все знала.

А следом за этой мыслью пришла другая, давняя, неотвязная: увидеть бы записку Эми. Она могла обвинить Мелиссу, Рэчел, Карла, Паулу и всю компанию, но точно не меня. А это кое-что значило бы, да? Было бы доказательством.

Я надела шорты и футболку, переложила ручку с парома из кармана школьной формы в карман шорт. На кухне громыхал посудой дядя Филип. Дождавшись часа, когда должны вернуться из лавки родители Эми, я на бегу с ним попрощалась и пустилась на велосипеде вниз по склону, к дому Эми.

Палисадник совсем зарос, на нестриженом газоне буйно желтели одуванчики. На мой стук вышел Дэвид, братишка Эми. Бросился ко мне через порог и обнял, прижался.

— Джастина! Джастина! Поиграем в шарики? Или в “змейки-лесенки”?

— Привет, Дэвид, — отозвалась я. — Как дела?

— Ногу поцарапал. — Он показал мне пластырь на ноге.

— Сильно болит?

— Не очень. Терпеть можно.

— Дэвид! — позвала миссис Фан, а потом вышла на порог, и мне захотелось броситься ей навстречу, как бросился ко мне Дэвид. — Что тебе нужно? — спросила она.

Воровка, гадина.

Трепло.

Убейся!

Разве не слышала эти слова в школе и миссис Прайс? Разве не лежит и на ней вина?

— Я видела краденое, — вырвалось у меня. — Она все держала под замком, но я все равно видела. Ключ она прятала за зеркалом.

— Какой ключ? Что ты такое говоришь?

— Я у нее в доме убираю, — начала я снова. — У миссис Прайс. У нее есть запертая комната, я туда пробралась и видела там все краденое. Значит, это не Эми.

Кажется, я ждала, что миссис Фан меня поблагодарит, но она только сказала:

— Ясное дело, не Эми.

Тут вышел и мистер Фан.

— Джастина, — сказал он устало, — шла бы ты домой. Пойдем, Дэвид.

— Я нашла у миссис Прайс дома краденое, — выпалила я. — Она все спрятала в гостевой комнате под замком, а Эми назвала воровкой. Это все она.

Да, все она виновата — она.

Мистер Фан внимательно смотрел на меня, рука его застыла на ручке двери.

— Ты еще кому-нибудь говорила?

— Сказала Доми — Доминику Фостеру, моему другу. И мистеру Чизхолму.

— Эрик, — миссис Фан покачала головой, — какая теперь разница?

Но мистер Фан будто не слышал.

— А что сказал мистер Чизхолм?

— Он... он не поверил. А потом мы поехали к ней домой, и в комнате ничего не было.

— Ничего?

— Она, наверное, обо всем догадалась. Не знаю. У меня был приступ, и я все помню как в тумане, но помню, что я видела в той комнате.

— Джастина, ты не сочиняешь?

— Нет!

Мистер Фан повернул дверную ручку. И впустил меня в дом.

Пока я сидела на диване, они переговаривались в соседней комнате на китайском. Дэвид включил телевизор:

— Что будем смотреть? Выбирай. — Он уткнулся мне в бок и ждал ответа, но я сидела застывшая, прислушиваясь к голосам его родителей, глядя на Богиню милосердия в белом венце.

Вскоре они зашли, подсели к нам.

— Дэвид, иди к себе, поиграй, — велела миссис Фан.

— Но мы хотели посмотреть телевизор!

— Попозже. Иди поиграй.

Они дождались, чтобы Дэвид ушел наверх, и миссис Фан начала:

— Эми нам сказала, что миссис Прайс на ее глазах украла из лавки чай. И надо было сообщить в школу — мистеру Чизхолму, — но мы решили обойтись без скандала. Думали, так будет лучше.

— А мне она сказала, что вам ничего не говорила, — отозвалась я.

— Нам она сказала спустя много времени, — ответила миссис Фан. — Вы тогда уже были врозь.

Я закусила губу.

— Но ты-то знала? — спросил мистер Фан.

Я задумалась, что ответить. Тяжело было признаться, что я не поверила Эми — не хотела верить.

— Зря мы не пошли к мистеру Чизхолму, — вздохнул мистер Фан. — А потом, когда Эми сказала, что банкой чая не обошлось, надо было пойти в полицию. Эми просила, умоляла. Но мы решили: дотянем до конца года, не стоит поднимать шум... — Голос его прервался.

— Простите меня, простите! — сказала я. — Мне ее так не хватает. Как бы я хотела все исправить. Мне без нее так плохо. — Я закрыла лицо руками, а миссис Фан гладила меня по спине. — Скажите... — начала я. — Скажите, пожалуйста, можно взглянуть на ее записку?

Миссис Фан вздохнула, овеяв мне щеку своим дыханием.

— Ладно.

Вдвоем они пошли наверх за запиской, слышно было, как они ходят надо мной, и от их шагов подрагивала люстра. В углу влажно блестел черный лакированный “стоглазый” шкафчик. Я вглядывалась в иероглифы, пытаясь разгадать их смысл. Гора? Дом? Окно? Вода? И мелькнула дичайшая мысль: вдруг Эми там, внутри, вдруг там спрятано ее тело, и если открыть верхний ящик, то блеснут ее черные волосы, а если заглянуть в средний, то забелеет ее рука? И я подошла, взялась за одну из тонких медных ручек — гладкую, как монетка, прохладную, словно рыбка, — заглянула внутрь и не увидела ничего, ничего. Открыла другой ящик, третий, но все до одного были пусты. И тут на лестнице зашуршали шаги, и я одним прыжком вернулась на диван как ни в чем не бывало.

Мистер Фан протянул мне записку. Белая бумага в синюю линейку, с красными полями — кусок страницы из школьной тетради. Я развернула записку — почерк Эми, мелкий, четкий:

Дорогие мама и папа! Простите, что вот так вас бросаю. Знаю, вам будет грустно, но выбора у меня нет. Не забывайте меня.

— И это все? — Я перевернула листок и, даже не успев договорить, поняла: что-то здесь не так. Ноги похолодели, по спине поползли мурашки, сердце больно сжалось. Я узнала слова. И слова были не ее, не Эми. Слова были мои.

— Все, — подтвердил мистер Фан. — Мы столько раз перечитывали, но до сих пор не понимаем.

Строчки запрыгали перед глазами, и я не сразу поняла, что это у меня трясутся руки. Я свернула записку и положила на кофейный столик, но записка словно не хотела лежать спокойно — сама задвигалась, раскрылась всем напоказ да так и осталась лежать, как будто с белого дерева сорвался белоснежный листок. Я вспомнила, как отец Линч показывал нам фильм о чилийце, который переоделся клоуном и печатал запрещенные листовки, — как этого отважного католика бросили в тюрьму и как он пел песню, даже зная, что за это его расстреляют. Вспомнила расстрельную команду, стену в брызгах крови. Бездыханное тело. Других узников, допевших песню за убитого товарища. И вспомнила, как миссис Прайс велела нам написать в тетрадях по закону Божьему письмо — прощальную записку родным от лица героя.

— Она была у Бонни на ошейнике? — спросила я.

— Да, привязана к ошейнику, — подтвердил мистер Фан.

Вспомнилось, как Эми заглянула ко мне в тетрадку, не зная, что писать. Спросила: “А дальше?” И списала у меня слово в слово.

Это не укладывалось в голове. Как записка, написанная в классе, очутилась на ошейнике у Бонни в день, когда Эми покончила с собой? Как Эми такое в голову пришло?

Да только это не ее рук дело.

— Сохранились у вас ее тетрадки? — спросила я. — Школьные?

— Ты же сама их нам принесла, — ответил мистер Фан.

— Можно взглянуть? Просто... просто для памяти. — Я не могла с ними поделиться своей догадкой. Даже думать толком не могла.

Мистер Фан снова пошел наверх. Миссис Фан, устремив взгляд в пустоту, проговорила отрешенно, будто про себя:

— В субботу ведь свадьба?

— Да. Послезавтра.

— Твой папа, наверное, счастлив.

— Еще бы!

— А ты?

Но мистер Фан уже вернулся с тетрадками. Положил их мне на колени, я их пересчитала, проведя пальцем по истертым корешкам: одна, две, три, четыре, пять. Перелистала тетрадь по литературе, по обществознанию, по математике, по природоведению, то и дело останавливаясь для виду, как будто меня что-то заинтересовало, и наконец решилась открыть тетрадь по закону Божьему. Отец Линч показывал нам фильм осенью, это точно, у Эми еще в тот день пропали перчатки, и миссис Прайс построила нас в холодном коридоре, чтобы обыскать сумки. Но на страницах того времени я ни слова не нашла ни про фильм, ни про Чили, ни про казнь, ни про то, почему нам повезло жить в Новой Зеландии. Кто-то вырвал страницу — да не просто страницу, целый двойной лист. Ни клочка не оставил, сразу и не скажешь, что там что-то было. Но ведь было же — и я могла доказать.

— Спасибо. — Я старалась говорить спокойным голосом, дышать ровнее. Не время сейчас для приступа.

Когда я уходила, со второго этажа примчался Дэвид.

— Мама, можно Джастина с нами поужинает? — спросил он, вцепившись сзади мне в футболку.

— Мне пора, — сказала я, но Дэвид шел за мной хвостиком, проводил до двери.

— Ей пора, — повторила миссис Фан.

— Я еще зайду, — бросила я через плечо.

— Зачем? — спросила миссис Фан.

Я спустилась с крыльца, выкатила велосипед. Оглянулась, помахала Дэвиду, который провожал меня, как друга. Отойдя подальше, я вскочила на велосипед и двинулась к школе, что есть силы налегая на педали.

Глава 30

Когда я подъехала к школе, “корвет” все еще был на стоянке. Я поставила велосипед на велопарковку, даже не удосужившись его пристегнуть, и пустилась бегом, на ходу мельком увидев в окне, как миссис Прайс несет к канцелярскому шкафу стопку учебников. Вряд ли она меня заметила, но я держалась на всякий случай ближе к стене. Возле сарая мистера Армстронга полыхал в бочке мусор, и когда я приблизилась, глаза защипало от дыма, в лицо ударил жар. Тут показался и сам мистер Армстронг с охапкой бумаг — окликнув его, я бросилась наперерез, пока он не швырнул их в огонь.

— Джастина? — удивился он. — Что с тобой, дружок?

— Это из нашего класса?

Он оглядел стопку.

— Может быть. Решила что-то оставить себе? — Он положил бумаги на землю. — Пожалуйста.

Я принялась рыться в стопке, отбрасывая старые распечатки тестов, копии копий, отпечатанных ладонями ежиков и павлинов, рисунки, где Иисус кормит пять тысяч человек, а у ног его лежат горы дохлой рыбы. Все чужое.

— Хотела тетрадку свою забрать, — пояснила я. И оглянулась на школу. Не почудилась ли мне тень в окне нашего класса?

— Поищи в сарае, — предложил мистер Армстронг. — Кажется, миссис Прайс приносила тетради.

Я зашла за ним следом в сарай, выждала, пока глаза привыкнут к полумраку. Под низкой железной крышей все плавилось от жара.

— Так... — приговаривал мистер Армстронг, проверяя стопку за стопкой. — Нет, не то... не то...

Искала с ним и я, зная, что уже поздно и отец будет волноваться, поскольку вечером он хотел сводить нас всех — меня, дядю Филипа и миссис Прайс — в кафе, хоть я не представляла, как сяду с ней за стол и буду смотреть, как она обнимает отца за плечи, гладит по спине. Наконец я увидела, что из-под стопки перфорированной бумаги, сложенной наподобие гармошки, что-то выглядывает. Я выхватила тетради в обложках из обоев — а вот и закон Божий, точь-в-точь кусочек моей спальни. Пролистала примерно треть — и вот она, моя записка:

Дорогие мама и папа! Простите, что вот так вас бросаю. Знаю, вам будет грустно, но выбора у меня нет. Не забывайте меня.

В тесном жарком сарайчике у мистера Армстронга меня объял холод, как в пучине морской.

— Нашла? — спросил мистер Армстронг.

Я кивнула. Вдох, выдох. Только бы не было приступа.

Через миг на пороге появилась миссис Прайс.

— Джастина? — окликнула она. — Время позднее, что ты тут делаешь?

Тетрадь она уже заметила, теперь не спрячешь, и наверняка видела, какое у меня лицо. Видела мои глаза, огромные от страха.

— Хотела кое-что взять на память, — выдавила я. — Собираюсь домой.

— Давай подвезу тебя, а то на ужин опоздаешь.

— Я на велосипеде.

Она глянула на часы:

— Тогда поторопись. Я тебя провожу.

Когда мы уходили, мистер Армстронг стал напевать, эту песню мы разучивали с сестрой Брониславой: Эй, ребята и девчонки, всех на танец мы зовем... Не знаю, почему это засело в памяти. Он швырнул в бочку еще охапку, и пламя, придавленное на миг, тут же взвилось еще выше, запылало жарче.

— Какую ты выбрала? — Миссис Прайс указала на тетрадь, которую я прижимала к себе.

— Закон Божий.

— Почему закон Божий?

Мы уже шли по игровой площадке, поперек тропы змеилась тень от каната, тракторные покрышки и деревянные катушки казались огромными, а жерло ливневой трубы зияло, словно вход в пещеру. Закатное солнце золотило крону грецкого ореха. А за игровой площадкой — автостоянка и мой велосипед, далеко, так далеко.

— Почему закон Божий? — повторила миссис Прайс. Голос спокойный, мягкий.

За спиной у нас напевал мистер Армстронг: Крепко за руки держались — и настал прощанья час...

Я пожала плечами:

— Взяла ту, что сверху. — Только бы ноги несли меня вперед, только бы дыхание не сбилось.

— Дай посмотреть. — Миссис Прайс забрала у меня тетрадь.

Может, не заметит. Может, пролистнет записи того дня.

Она пробежала взглядом мои заметки по темам: “Как Господь призывает нас к служению”, “Нести в себе свет”; страницу, где я рисовала символы из проповедей Христа — ключи, ягнят, камень. Гимны и молитвы, которые мы учили наизусть: Боже милосердный, прошу, помоги мне стать как Твои ученики и, оставив все, чем я владею, следовать за Тобой.

Вдруг она застыла.

И изменилась в лице.

И по ее взгляду стало ясно, что она поняла то, чего не понимала до сих пор: Эми списала прощальную записку у меня.

Выхватив у нее тетрадь, я понеслась к велосипеду, но миссис Прайс бросилась вдогонку, и от ее топота сотрясались и тракторные покрышки, и катушки, и канат, и лучезарный грецкий орех, и я, развернувшись, припустила обратно, к сараю. Расскажу мистеру Армстронгу, что она сделала, и он меня защитит, непременно защитит... но мистер Армстронг куда-то пропал, а когда я попыталась его позвать, крик захлебнулся в горле. Я опять развернулась и помчалась мимо школы, поглядывая, не мелькнет ли кто в окне, — но все окна были занавешены, лишь небо отражалось в стеклах.

А она все приближалась.

Бежать было больше некуда, и я юркнула в ливневую трубу, проползла по гладкому бетону до середины и остановилась, отдышалась. Даже если она полезет следом, я увижу ее, пну и выберусь с другой стороны. Я прислушалась — тишина. Ни ветерка, ни звука шагов.

И вдруг — шепот:

— Джастина, в чем дело? А?

Я прижала к себе тетрадку, обняла колени. Вдохнула пыльный запах бетона.

— Не пойму, что тебя так расстроило, золотце. Вылезай, поговорим, а?

Голос раздавался возле того конца трубы, что ближе к грецкому ореху, и я поползла к другому. Вдалеке темнел сарай мистера Армстронга, а рядом виднелась ржавым пятнышком бочка, где пламя уже затухало.

— Что за глупости, Джастина! Мы же с тобой друзья, так? Родные люди.

Примерно в метре от выхода я развернулась, чтобы вылезти, спустив сначала ноги. С какой она стороны? Я свесила ноги, тихонько-тихонько — и она сжала, словно в тисках, мою лодыжку. Свободной ногой я лягнула ее что есть силы в грудь. Вырвалась и нырнула обратно в трубу, но она поползла следом на четвереньках.

— Давай просто поговорим. — Она схватила меня за руку. — Можем поговорить? Пожалуйста!

— Вы вырезали записку из тетради Эми, — сказала я. — И привязали к ошейнику Бонни.

Ее пальцы впивались мне в руку до самых костей.

— Милая, успокойся. Зачем мне так делать?

— Эми знала, что вы воровка. Она видела, как вы взяли в лавке жасминовый чай.

— Господи, опять этот чай!

— И там, в лавке, вы ее видели в зеркале и поняли, что она кому-нибудь расскажет. Знали, что вас поймают и все выйдет наружу — как вы у нас воровали несколько месяцев подряд. И как стравливали нас. Когда вы вспомнили про эти дурацкие записки, что мы на уроке писали?

— Джастина, послушай...

— Представляю, как вы обрадовались, когда вспомнили про записки. Когда проверили записку Эми и поняли, что она сгодится — что можно просто вырвать страницу и никто не заметит. Но мою-то вы не проверяли! Не знали, что Эми списала у меня.

— Сходим еще раз к доктору Котари, — сказала она. — Пусть он назначит другое лечение, да?

Я вырывалась, но она вцепилась мертвой хваткой.

— Вы знали, где Эми гуляет с собакой. Вы ее столкнули со скалы! И обставили как самоубийство. — Я ждала, что она станет все отрицать.

Она поймала мой взгляд, и лицо ее дрогнуло.

— Бедная ты моя! Так я и знала, что ты ничего не помнишь.

— Чего не помню?

— Ты ходила в тот день на скалы. Решила прогуляться, твой папа сказал.

— Да, но у меня случился приступ.

— Я тебя видела, милая, — видела, когда была там на пробежке. Вы с Эми ссорились на тропе, далеко от меня. Ты подбежала к обрыву, куда Эми никогда и близко не подошла бы, если б не ты, но ты побежала, и она следом. Ты ее дернула за косичку — что есть силы. А потом толкнула.

— Что?

— Ты ее толкнула.

— Этого я бы точно не забыла.

— У тебя сразу же случился приступ. Сама знаешь, после него все как в тумане.

— Вы с ума сошли. — Я снова рванулась, но она вдавила мою руку в бетон. Я выронила тетрадку, но тетрадка ей была уже не нужна. Я из последних сил толкнула ее в плечо.

— Вы друг от друга отдалились, — продолжала она. — Ты ее возненавидела.

— Она была моя лучшая подруга!

— Посмотреть на вас, так не скажешь. — Она нависала надо мной, а на шее болталось крохотное золотое распятие. — Ты знала, что она готова обвинить меня в воровстве. Знала — и хотела меня защитить.

В нос ударил запах ее духов — резкий, приторный.

— Пустите меня, пустите!

Она улыбнулась слабо, печально.

— Я проводила тебя до дома, потом поймала собаку, посадила к себе в машину. И поехала в школу скопировать почерк Эми — чтобы написать записку. Тут-то я и увидела готовую записку у нее в тетради по закону Божьему. Это все ради тебя, дорогая, — чтобы тебя защитить, как ты защищала меня. Потому что ты всегда была моей любимицей. Моим птенчиком.

Я хотела позвать на помощь, но едва вскрикнула, как она ударила меня головой о стену. Я обмякла, она взгромоздилась сверху, и сколько я ни брыкалась, ни вырывалась, бесполезно.

— Хватит, — шикнула она. Вцепилась мне в горло и давай душить.

В висках застучала кровь, глазам в орбитах стало горячо. В ее зрачках я различила свое отражение — корчащаяся куколка, букашка, ничто, — а над нею свод трубы, гладкий, прохладный, словно стенки морской раковины, и мне послышался шум моря, сейчас сюда хлынет вода и смоет нас обеих. Издалека неслась песня: Выбились из сил танцоры и вздыхают тяжело... Попытавшись разомкнуть хватку, я впилась ногтями в мясистые края ее ладоней. Царапалась что есть мочи. Ничего не помогало.

— Хватит, хватит, — повторяла она. И дышала мне в лицо, забирая весь воздух, и я, выпустив ее ладони, стала шарить в поисках чего-нибудь, хоть какого-то оружия, но натыкалась лишь на гладкие бетонные своды. Господи, помоги. Матерь Божия, помоги. Святой Михаил, помоги, помоги. В трубу лилась все та же песня — или всего лишь эхо, воспоминание, извлеченное угасающим мозгом. Хватит. Хватит. Она сжала руки сильнее, и наползла тьма, застлала глаза.

Я пыталась шевельнуться, но стала тяжелей бетона, сама превращалась в бетон... и где отец? Где мама? Черное небо, черная вода. Эми зовет меня, слышна песня, и что-то твердое впилось в бедро, что-то непонятное — что это, косточка? Я полезла в карман, отталкивая миссис Прайс, отвоевывая миллиметр за миллиметром. Выбились из сил танцоры... И вот она, на самом дне кармана, ручка с парома. Я достала ее, сжала в кулаке, словно копье, и изо всех сил ткнула ей в глаз. В свое крохотное отражение. Она взвыла, разжала пальцы, потянулась к ручке, а я раскрытой ладонью вбила ручку еще глубже, и миссис Прайс тяжело рухнула на бетон. С тошнотворным звуком треснул череп, и она затихла. Второй глаз смотрел на меня, вокруг головы, подползая к моему колену, растекалась лужа крови, в полумраке трубы она казалась черной. А в прозрачном корпусе ручки уплывал все дальше белый кораблик — по волнам, через темный пролив, пока не исчез в глазнице миссис Прайс.

Мне все чудилась ее хватка, и я сглотнула раз, другой, задышала жадно, хватая воздух. Я знала, что она умерла, и заплакала — о ней, об Эми, об отце. О себе. Она умерла, умерла, точно умерла. Каждый мой всхлип звенел, отдаваясь эхом в трубе, и я, обхватив себя руками, раскачивалась взад-вперед возле мертвой миссис Прайс.

Черный силуэт в просвете трубы. Птица, ворона, взлетает на грецкий орех. Черный лебедь с распростертыми крыльями.

— Ты цела? — раздался голос, и в трубу заглянула сестра Бронислава. — Джастина? Что с тобой?

Я отодвинулась, чтобы она увидела миссис Прайс, и сестра Бронислава, ахнув, потянулась к ней пощупать пульс. Четки раскачивались, стуча по сводам трубы. На минуту все стихло.

Я снова всхлипнула, и она позвала:

— Пойдем. Вылезай. — Я не двинулась с места, и сестра Бронислава обняла меня, прижала к своей черной рясе. — Дитя мое! — приговаривала она. — Бедное дитя! Не смотри.

Приехала “скорая”, хоть спасать было уже некого. Заодно осмотрели и меня — шишку на затылке, красные следы на шее. Кровь под ногтями. Врач поднял палец и велел следить за ним взглядом. Я помнила, как меня зовут, хоть и еле выговорила, помнила, где нахожусь. Следом за “скорой” прибыла полиция.

Меня увели под грецкий орех, и один полицейский стоял рядом, пока другие огораживали место происшествия. Он сказал мне: ты имеешь право хранить молчание, а все, что ты скажешь, будет записано и может быть использовано в суде. Я посмотрела вверх — на ветвях наливались в прохладной зеленой кожуре орехи. Врачи со “скорой” оставили возле трубы сумки, а забрать им не разрешили. Непонятно почему — вот же они, рядом. Женщина-полицейский повезла меня в участок, а когда мы отъезжали, из другой машины выбрался человек с массивным фотоаппаратом. Полицейские замахали руками: сюда нельзя, нельзя. По дороге нам встретилась девочка с длинной черной косой, со спаниелем на поводке, но когда я посмотрела на нее в заднее окно, она отвернулась. Женщина-полицейский всю дорогу пыталась меня разговорить.

В участке нас ждал дядя Филип, и мне сказали, что он будет меня поддерживать.

— Где папа? — спросила я.

— Чуть позже его увидишь, родная, — сказал дядя Филип.

Тут донесся крик отца:

— Пустите меня! Это моя дочь! Я должен убедиться, что с ней все в порядке!

Но следователь завел меня в тесный душный кабинет, усадил. Каморка метра два в ширину, без окон, лишь с окошком в двери, следователь прикрыл его листом бумаги. Может быть, он не хотел, чтобы отец меня нашел, — не знаю. Он принес два стула, один для дяди Филипа, другой для женщины-полицейского, и та улыбнулась: будешь колу? Или пирожок? Я мотнула головой.

— Мистер Крив, — начал следователь, — зачитайте, пожалуйста, Джастине ее права и убедитесь, что она все поняла.

Я обернулась — значит, отца все-таки пустили? — но оказалось, мистер Крив — это дядя Филип, и он спросил:

— Ты понимаешь, что имеешь право молчать?

— Да.

— И понимаешь, что каждое твое слово будет записано и может быть использовано в суде?

— Да.

— Впрочем, до суда вряд ли дойдет, — добавил он. — Потому что ничего дурного ты не сделала. — Он указал на следы у меня на шее.

Следователь начал задавать мне вопросы и после каждого ответа стучал на пишущей машинке. Пахло чернилами, нагретой обивкой стульев, копировальной бумагой.

— Во сколько ты встала сегодня, Джастина? — спросил следователь.

— Около семи, — ответила я. — Как обычно.

— Что ты ела на завтрак?

— Гренки с клубничным джемом и миску хлопьев. Да, с молоком. — Я обратила взгляд на дядю Филипа, и он кивнул. Ответы были правильные, я говорила правду.

— В котором часу папа ушел на работу?

— В восемь пятнадцать.

— А ты когда ушла в школу?

— Тоже в восемь пятнадцать.

Так мы и перебрали все события дня — прощальную службу, автографы на блузке, визит к Фанам за запиской Эми. Дорогу на велосипеде до школьной площадки. Сарай мистера Армстронга. Миссис Прайс в дверях. Запись в моей тетради по закону Божьему слово в слово как у Эми. Все ближе и ближе к трубе, и вот мы уже там, и он спрашивает, что она сказала, что именно сказала.

— Что я всегда была ее любимицей. Ее птенчиком.

Следователь застучал на машинке.

— А потом она сказала... это я столкнула Эми со скалы.

Он взялся печатать, но остановился.

— Ты столкнула Эми? Или она?

— Она сказала, что она столкнула.

Он напечатал мои слова. Мне казалось, будто тело живет отдельно от меня, губы сами шевелятся, выговаривая ответы — “потому что она поняла, что я узнала про записку; потому что поняла, что я все про нее расскажу”, — но глаза мои где-то в другом месте, под самым потолком, выложенным плиткой в трещинах, смотрят на робота, похожего на меня.

— Умничка, умничка, — кивал дядя Филип.

Я не знала, верить ли ему. Я осипла, в горле запершило. Тесная комнатка без окон и дядя, вылитый отец — и не отец, бледный, — куда слинял его загар?

— Может, все-таки будешь колу? — спросила женщина-полицейский.

Пока она ходила за колой, следователь сказал, что на вопросы я отвечаю прекрасно, и спросил: как твое горло? Можешь говорить дальше? А потом открыл для меня банку колы, потому что у меня дрожали руки.

Мы продолжали, и я отвечала как робот, и серебристые молоточки трудились без устали, ударяя по бумаге и по копирке, записывая мой рассказ в трех экземплярах, с каждым разом чуть бледнее.

В конце следователь показал мне отпечатанную страницу, попросил проверить и подписать, я узнавала свои ответы — и не узнавала. Сегодня я встала около семи утра, как обычно. На завтрак ела гренки с клубничным джемом и кукурузные хлопья с молоком... Фотограф отснял побои, и мне выдали белый костюм — оказалось, им нужна моя одежда, а дядя Филип не догадался привезти ничего из дома, и только тут я заметила кровь на штанине, брызги на футболке. Женщина-полицейский стояла рядом, пока я переодевалась, и каждую снятую вещь складывала в отдельный прозрачный пакет, даже носки упаковала по одному. Потом зашла другая женщина, сказала, что она врач, и тоже меня осмотрела и сделала записи; когда она осматривала следы на шее, лицо ее ничего не выражало. Она поскребла у меня под ногтями и сохранила то, что нашла, что-то вроде крохотных стружек. Костюм был жесткий, как бумага, и слишком большой, на взрослого, не на ребенка. Мне казалось, я в нем утону.

Когда наконец разрешили войти отцу, я не могла смотреть ему в глаза, но он обнял меня и сказал: прости меня, прости.

Эта история, разумеется, попала в газеты, но моего имени не называли. Полиция меня допрашивала еще дважды, якобы для уточнения подробностей. Чтобы ничего не упустить. Мне твердили — почти все твердили, — что я ни в чем не виновата, ни в чем, понятно? Да, отвечала я, понятно, — в точности как от меня ждали. Дома отец кивал в ответ на слова дяди Филипа, что у него отважная дочь.

— Я так ею горжусь, — повторял он. Раз за разом.

А однажды в субботу, без предупреждения, к нам нагрянули мистер Чизхолм и отец Линч.

— Что-то вас не видно на службах, — начал священник.

— Мы не хотим бывать на людях, — ответил отец. — Поймите нас, прошу.

Ах, конечно, конечно, закивали оба.

— Просто знайте, что в приходе вас не забыли, — заверил священник.

— Да, спасибо, — поблагодарил отец.

— Мы вас не осуждаем, — сказал отец Линч.

— Ну а с чего бы?

Отец Линч сконфуженно улыбнулся.

— Я и говорю, не осуждаем.

— Не нам судить, — подхватил мистер Чизхолм.

— Не вам. — Помолчав, отец добавил: — Ведь она вам говорила. Джастина вам говорила о том, что происходит.

— Весьма прискорбно, — вздохнул мистер Чизхолм. — Эта особа умело скрывала свое истинное лицо. От всех. — Он остановил взгляд на отце.

— Так или иначе, — сказал отец Линч, — главное сейчас — оставить все в прошлом. Время залечивать раны, а не полоскать грязное белье.

Вскоре после этого, рассказал мне Доми, ливневые трубы по распоряжению школы снесли, а площадку забетонировали, но кто-то по сырому бетону вывел: Здесь был А. П., и пришлось заливать по новой. Всю ночь, пока бетон застывал, на площадке дежурили отцы учеников — по сменам, как полиция, и рассказывали они об этом тоже полицейским языком. Они расхаживали вокруг площадки с рациями за поясом и светили фонариками, пугая ежиков и поссумов. Когда бетон застыл, на нем начертили классики.

Миссис Найт зачастила к нам в дом с запеканками и суфле и все спрашивала у нас с отцом: “Ну скажите, только честно, как вам живется?” В первый раз с ней пришла Мелисса, но ни слова мне не сказала, не взглянула на меня ни разу — стояла в углу возле холодильника, теребя сапфировые сережки. Значит, не плавать мне больше у нее в бассейне, не переодевать ее куклу с капустной грядки. С тех пор мы не виделись.

Как-то раз явились Селена, Рэчел и Паула, помню смех за дверью, потом звонок.

— Мама сказала, надо к тебе зайти и извиниться, — начала Паула. — Ну, это... извини.

— Ладно, — отозвалась я.

— Э-э... поедешь куда-нибудь летом? — спросила Рэчел.

— Что?

— Не знаю. Мама сказала, что надо с тобой говорить по-обычному, как нормальный человек.

— Ну да.

— Ну так как, поедешь? Куда-нибудь летом?

— Ужас, Рэчел. — Селена смущенно улыбнулась мне: — Говорила я ей, не позорься.

— Никуда мы не едем, — сказала я.

— А мы едем в Роторуа, — похвасталась Паула. — Там горячие источники, упадешь туда — сваришься живьем.

Я кивнула. С минуту все молчали.

— Ты... ну, это... встречаешься с Домиником Фостером? — спросила Рэчел. И вновь смешки.

— Он мой друг, — сказала я.

— Мелисса и Карл расстались, — объявила Селена. — Оказалось, он даже лошадей не любит.

Все опять примолкли. Паула ткнула Рэчел в бок, та толкнула ее в ответ.

— Давай, — шепнула Селена.

Рэчел откашлялась.

— Ты на исповеди была? — спросила она.

— Зачем? — отозвалась я.

— Ну, то есть... — Она взглянула на Паулу и Селену, потом снова на меня: — Ты же человека убила.

— И интересно, какая за это бывает епитимья, — добавила Паула.

Они стояли разинув рты и ждали моего ответа.

— Папа! — закричала я. — Папа!

И отец примчался.

Я смотрела им вслед из окна гостиной. Они толкались, смеялись, визжали. Когда они были уже далеко, Рэчел схватила палку и сделала вид, будто тычет Селене в глаз.

Даже спустя недели мне попадались в доме вещи миссис Прайс — помада и тампоны, дезодорант, кружка для кофе с белым медведем, лента с парой льняных волос. Побрякушки. Однажды, когда мне пришлось доедать на завтрак остатки рисовых шариков, потому что кукурузные хлопья кончились, в мою миску из коробки выпала записка, и я узнала почерк миссис Прайс: Ты мой рисовый шарик — хрусть! Сначала я решила, что это мне, но тут же спохватилась: нет, отцу. Записку я вышвырнула в мусорку, как и все остальное, только розовое бикини не стала выбрасывать, а затолкала на дно ящика комода и примеряла, когда оставалась одна. А еще, оставшись одна, бродила по дому с лампой черного света, ища следы маминого невидимого маркера. Не сохранилось почти ничего — лишь обрывки в самых темных углах маминого шкафа: три, продано... лепестки... ставок нет... дорогая...

Однажды душным утром зашел Доми с коллекцией монет, и мы, растянувшись на траве в дальнем углу сада, вытаскивали из прозрачных кармашков шиллинги, кроны, сантимы. Представь, говорил он, когда мы разглядывали монеты диковинной формы, за границей люди ими расплачиваются, не задумываясь, как они выглядят. Я потрогала закругленные уголки шестиугольной монеты в два франка из Бельгийского Конго. От пальцев пахло металлом, как от связки ключей. Если мне когда-нибудь попадется монета с браком, — продолжал Доми, — буду ее беречь. Такие очень ценятся — стоят иногда сотни тысяч. Была одна такая, с Джоном Кеннеди, полдоллара, где макушка у Кеннеди покорежена. Выглядело зловеще, учитывая обстоятельства.

Я никому не говорила о том, что сказала миссис Прайс тогда, в трубе, — что это я столкнула Эми. Что мы поссорились, и Эми подбежала за мной следом к обрыву. Что я ничего не помню из-за приступа, но она все видела. Передо мной сами собой возникали утесы, бездонное небо, чайки, пахло фенхелем и солью, под водой шевелились буйные пряди морской капусты. Вот Эми грозится разоблачить миссис Прайс, все испортить. “Она воровка и лгунья, ты сама знаешь”. Ветер уносит мои слова: “Оставь ее в покое. Не трожь ее”. Дергаю Эми за косичку, толкаю в спину — ее лопатки у меня под руками как два брусочка в воде, позвонки как камешки. Бонни носится кругами, скулит, тычется мне в руку. Ничего этого я не помню, — одергивала я себя, — потому что ничего и не было. Ничего не было.

Дома мы с отцом редко говорили об этом. Что сделано, то сделано, сказал он, ничего не исправишь, но порой мне казалось, что он смотрит на мои руки и на его лице написана брезгливость. Он отказывался есть мою стряпню, — лучше сам приготовлю, настаивал он. Я боялась, как бы он опять не запил, но он капли в рот не брал — говорил, что не хочет утратить над собой власть.

Однажды вечером, когда мне давно пора было спать, я услышала, как он разговаривает по телефону с дядей Филипом.

— Где были мои глаза? — вопрошал он. — Все же происходило при мне. В моем доме. — В ответ на утешения брата он отозвался гневным шепотом: — Имею я право сказать, что тоскую по ней? Имею право признаться?

Он, по обыкновению, просматривал газеты, обводя некрологи стариков, после которых могли остаться антикварные табакерки и флаконы для духов, журнальные столики и винные кувшины, но родственникам не звонил ни разу. В январе он повесил на окна лавки таблички “Продается” — таблички как бомбы, как порох, — а дела запустил вконец. Когда я вызвалась помогать ему в лавке, он ответил: нет, сиди дома, все же знают, кто мы такие, еще не хватало, чтобы на тебя глазели.

— Ну пожалуйста! — упрашивала я. — Я же буду в подсобке. — На самом деле не хотелось сидеть одной дома, вздрагивая от каждого шороха, пугаясь каждой тени.

— Ладно уж, — согласился он нехотя. — Только на глаза никому не показывайся. Я серьезно.

Я вгляделась ему в лицо.

— Папа, — спросила я, — ты меня стыдишься?

— Что за глупости!

— Стыдишься?

— Послушай. — Он взял меня за руку. — Нет, ты послушай. Стыдиться здесь должен только один человек, Анджела. Ей вовек не заплатить за все, что она сотворила.

С тех пор ее имени он не произносил ни разу.

Сидя в подсобке, я услышала, как клиентка спрашивает отца, есть ли у него цепочки для карманных часов, коробочки для монет, браслеты в виде цепей.

— Что-нибудь в этом духе, — говорила она.

— Ищете подарок? — поинтересовался отец. — Или для себя? — Он достал из-под прилавка шкатулку, щелкнул замочек.

— Просто интересно, что у вас есть, — сказала покупательница.

— Вот что есть — с клеймом “Бирмингем, 1882”. Попробуйте, какая приятная тяжесть. А вот коробочка для монет из розового золота, редкая вещица, она чуть поновее, начала века. Или, может, цепочка? Вот эта очень красиво смотрится на шее — можно сложить вдвое, даже вчетверо. А вот премилая спичечница с барельефом, если вам такие по вкусу, — Лондон, 1861 год. А вот...

— Сколько за все? — спросила покупательница.

— Простите?

— Я вам дам тысячу двести за всю шкатулку.

— Но там больше тридцати предметов.

— Что ж, не хотите, как хотите.

Молчание.

— Согласен.

После ее ухода я подошла к прилавку.

— Папа, ты что творишь?

— Надо все распродать, до последнего. — Он обвел лавку широким жестом.

— Но это, считай, преступление.

— Грабеж средь бела дня, — кивнул отец.

И все равно он соглашался на самые безумные предложения, и вскоре лавка почти опустела. Осталась лишь пара оловянных кружек. Колпачок для свечи. Ночной горшок. Пепельница, сделанная из артиллерийской гильзы — образчик окопного искусства. Дагерротип — мертвый младенец в крестильной рубашке.

В один из последних дней я услышала женский голос: “Еще не продали викторианскую сухарницу, с серебряной крышкой и с розочками?”

— Знаю-знаю, — отозвался отец. — Со щербинкой у основания.

— Верно. Это мой отец ударил о кран.

Я посмотрела в дверную щелку: молодая мать, качает коляску.

— Это ваша? — спросил отец.

— Мама избавилась от всего, когда он нас бросил. Вот я и думаю: надо скорей хватать, пока вы не закрылись. — Она взглянула на ценник: — Дороговато. Учитывая щербинку.

— Торг уместен, — сказал отец.

— Двадцать пять?

Отец невесело усмехнулся:

— Берите за так.

Я, должно быть, шевельнулась или вздохнула, потому что она подняла взгляд и увидела меня. Отодвинула коляску.

— Скажи, тебя воспоминания не мучают? — спросила она. — В голове не укладывается, как такое можно забыть.

— Думаю, вам лучше уйти, — вмешался отец.

На ее лице отразилось изумление.

— Что ж, простите. Вопрос вполне естественный.

— Неважно.

— Ладно, — она подтолкнула к нему сухарницу, — только заверните ее, пожалуйста, в папиросную бумагу.

Когда начался новый сезон “Лодки любви”, мы с отцом даже титры еле выдержали. Краешком глаза я видела, как он неловко ерзает на диване, поглядывая на меня, — а с экрана все улыбался капитан Стюбинг на фоне спасательных шлюпок.

— Переключим? — спросил отец.

В конце лета мы переехали в Окленд, и я пошла в школу старшей ступени, где никто не знал, кто я. Я врала, что в Веллингтоне ходила в другую начальную школу и жили мы в другом районе; поначалу боялась, что у кого-то двоюродная сестра учится в моей лжешколе или чья-нибудь тетя живет рядом с моим лжедомом и я попадусь на их ужасных вопросах, но как-то обошлось. Я написала Доми про школьный лагерь, где одна девочка сломала запястье, когда спускалась с горы на тросе, и остальных к тросу даже близко не подпускали, а он мне — про то, как его кошка Рисинка притащила дохлого воробья и, мяукнув, аккуратно положила ему в ботинок, — но он все равно ее любит и всегда будет любить. Мы обсуждали, какие чипсы вкуснее и настоящий ли дублон в “Балбесах”, и он присылал мне штриховки своих новых монет, и я их повесила над кроватью — призрачная валюта призрачной страны. А возле кровати лежал викторианский пенни, такой же рыжий, как веснушки у Доми, со стертым профилем королевы. За те пару месяцев мне разрешили позвонить ему несколько раз, хоть на междугородных звонках можно было разориться. Однажды он взял трубку, и оказалось, что у него сломался голос, и я подумала, что разговариваю с его отцом. “Да я это, я”, — твердил Доми, но я лишь тогда поверила, когда он сказал: “Мы смотрели с тобой на нее сквозь льдинку, помнишь?”

Раз в неделю я ходила к психологу, и та меня уговаривала “простить себя”.

— Звучит так, будто я виновата, — сказала я.

— А ты считаешь себя виноватой? (Она была мастер передергивать.)

— Нет. — Мне было неловко смотреть ей в глаза.

— Это не определяет тебя как личность, Джастина.

— Нет.

— Так ты соглашаешься или возражаешь?

— Ну...

Многие женщины — одинокие и даже кое-кто из замужних — заигрывали с отцом в супермаркете, на пляже, на школьных торжествах, на моих матчах по нетболу. Я к тому времени уже знала, что такое флирт, понимала, что означают женские взгляды искоса, лукавые усмешки, легкие прикосновения. Отец хоть и держался дружелюбно, но давал понять, что не ищет знакомств. Он устроился работать у реставратора мебели и целыми днями пропадал в мастерской, где не нужно было ни с кем разговаривать. Домой он приходил пропахший олифой и скипидаром, расспрашивал, как у меня прошел день, а я учила его французским фразам. “Который час?” “Сколько стоит?..” “Я тебя люблю”.

— Махнем туда, а? — оживлялся отец. — Ты да я. Будем есть улиток и носить береты. А может, есть береты и носить улиток.

Он от души старался меня веселить.

Во Францию мы так и не поехали.

Лишь спустя годы, когда память у отца начала слабеть, мы вновь заговорили об этом. Я как раз подвезла его до дома из магазина, и он предложил зайти, попить чайку. Обеденный перерыв у меня заканчивался, но, пожалуй, можно было задержаться немного, чем-нибудь отговориться.

— Давай я. — Включая в розетку чайник, я старалась не думать о том, что отец может обвариться или устроить пожар. Жить одному ему стало опасно, мы оба это понимали.

Мы сели на синий с белым диван, и отец уставился в пустой экран телевизора.

— Мы никогда о ней не говорили по-настоящему, — начал он. — Ведь так?

Я едва пригубила чай — и обожглась.

— Не говорили. — Ясно было, что спрашивает он не про Эмму, не про маму, не про кого-то еще.

— Хотел тебе сказать, что я... — продолжал отец. — Пока успеваю. До того как все забуду. Я хотел тебе сказать прости.

— Не за что просить прощения, папа.

— Есть за что. Это я ввел ее в дом.

— Но познакомила вас я. В лавке, помнишь?

— Она засмотрелась на викторианскую вазу с подвесками. Ее бабушка их называла сейсмометрами, потому что хрустальные подвески подрагивают при малейшем движении.

— Да, было дело.

— Я должен был предвидеть, Джастина. Ты была еще ребенок. И из-за меня, из-за того, что мне не хватало тепла, любви... я впустил в дом это чудовище.

— Папа, она всех провела.

Почти всех.

— А знаешь, — продолжал отец, — я даже отчасти рад, что забуду.

Я кивнула, подула на чай. Отхлебнула еще — уже не так горячо.

— Она ничего тебе не говорила странного про Эми? — спросила я. — О том, как она погибла?

Сначала он посмотрел на меня так, будто забыл, кто такая Эми. Потом переспросил:

— То есть как — странного?

— Там, в трубе, — я вгляделась в его лицо, — она такую ерунду несла про меня. Про то, как погибла Эми.

— Нет, — отозвался он тут же. — Ничего.

— Никаких нелепых теорий?

— Ничего она мне не говорила. — Он помолчал. — Да и кто бы ей поверил?

Больше я его не спрашивала.

И все же...

Я спорю с Эми. Ветер треплет нам волосы, одежду, колышет пахучий дикий фенхель. “Ты мне завидуешь. Всегда завидовала. Ты же все испортишь, понимаешь ты это?” Бонни хочет поиграть, просит палку, мячик, но я схожу с тропы, устремляюсь к обрыву, хоть и тяжело бежать против ветра. Эми уже рядом, кричит: “Ты что, ослепла?” И я тоже кричу, кричу, и ненавижу ее, и ненависть встает комом в горле, и сердце пылает огнем, как у Девы Марии, и что-то горит, сгорело, развеялось пеплом, без следа, без следа. А внизу разбиваются волны, на глубине шевелится темная морская капуста, словно перебирает щупальцами. Руки мои тянутся к Эми, дергают за косичку что есть силы — чувствую, как натянулись волосы, кожа. Еще миг — ее спина у меня под пальцами. Чайки в вышине, кричат, кричат. Шаг, толчок. Сорвался камень.

Вижу все так явственно, словно это было на самом деле.