Птенчик

Глава 14

Эми положила шесть груш на чашу весов, которые крепились к потолку в лавке. Когда стрелка замерла, Эми высыпала их в бумажный пакет и ловким движением закрыла его, загнув уголки. Она пыталась как-то раз научить и меня, но я рассыпала фрукты.

— Ничего, не расстраивайся, — утешала меня тогда миссис Фан. — Этому учатся годами.

Эми отдала покупателю сдачу, сняла передник.

— Вернемся к трем, — сказала она матери и взяла с вершины аккуратной горки два яблока.

— С тропы не сходите, — напутствовала миссис Фан.

— Хорошо, мама, — процедила Эми словно через силу. — Можно Джастина у нас переночует?

— В другой раз.

— Но ведь каникулы же!

— В другой раз.

Мы с Эми худо-бедно помирились, но ее родители ко мне как будто охладели. Да меня и не тянуло у них ночевать.

Мы прошли задами лавки, мимо бетонных ванн, где миссис Фан мыла корнеплоды, мимо стола, на котором Эми связывала в пучки зеленый лук и петрушку, мимо настенного календаря с видами Гонконга, мимо теплого ароматного чуланчика, где дозревали бананы. Бонни, когда мы ее отвязывали, чуть не сбила нас с ног, лизала нам руки, лица. И мы отправились к прибрежным скалам.

День выдался почти по-зимнему холодный, и щеки у нас горели, когда мы шли по открытой всем ветрам тропе. Новый теннисный мячик я старалась бросать подальше от обрыва.

— Ну так что, расскажешь кому-нибудь про миссис Прайс? — спросила Эми.

Я оглянулась через плечо — вдруг миссис Прайс здесь, на пробежке, и все слышит? — но мы были одни. Я покачала головой.

— Наверное, не поэтому ручка у нее в сумке оказалась.

— Не поэтому? Тогда почему?

— Может, упала в сумку, а она не заметила.

— Ерунда. — Эми швырнула яблочный огрызок в сторону обрыва, но он чуть-чуть не долетел, тут же спикировала чайка, схватила его. Я свое яблоко сгрызла вместе с семечками, оставив лишь черенок. — Фу, — поморщилась, глядя на меня, Эми. — Знаешь, что семечки у тебя в животе прорастут? Пустят корни в кишках, а из глаз и изо рта вырастут ветки.

— Вот это уж точно ерунда.

Эми дернула плечом.

— Я про такое слышала. И все-таки, почему ты ее не спросила про ручку?

— Не знаю. Испугалась.

— Чего испугалась?

— Вдруг она станет хуже ко мне относиться?

— Что тебе за дело, как она к тебе относится?

Я бросила Бонни мячик.

— Джастина, ты же точно видела.

— Вроде бы да.

— Не вроде бы, а точно видела.

— Подумаешь, ручка. Пустяки. Может, она по ошибке взяла. Или ей подбросили, а она даже не знает. Да ты и сама мечтаешь ей понравиться.

Эми молчала.

— Ты тоже мечтаешь ей понравиться, — повторила я.

— Да, — призналась Эми.

Мы шли против ветра, волосы развевались, а вода в заливе бурлила и пенилась, серо-белая, бело-серая, одного цвета с чайками. На глаза наворачивались слезы, щеки щипало, ветер то пригибал нас к земле, то грозил поднять на воздух, сдуть с тропы, к обрыву, куда мы по своей воле ни за что бы не подошли. Ветер трепал кустики дикого льна, завывал на заброшенных орудийных площадках, возле сторожевых вышек, поднимая тучи пыли и мусора, неся их вдаль со свистом, похожим на вздох.

— Я думала, ты на каникулы уедешь к своей подруге по переписке, — сказала я. — К Вигге из женского еженедельника. В Данию, да?

— А-а, у нее соревнования по гимнастике. Ее, может быть, в сборную страны пригласят. А я к ней поеду в августе.

— Покажи мне ее письма.

— Гм. Они очень личные.

— Привет, подружки! — окликнул знакомый голос. И подбежала миссис Прайс, с ног до головы в лайкре цвета морской волны, с эластичной повязкой на лбу, точь-в-точь инструктор из телепередачи “Аэробика по-австралийски”. — Ну и ветрище! — Отдуваясь, она продолжала бег на месте. — Здорово, а? — Она пощупала себе пульс.

Бонни заскулила, тронула лапой теннисный мяч, прижалась к миссис Прайс, и той пришлось остановиться.

— Бонни! — Эми потянула собаку за ошейник. — Простите, пожалуйста.

— Ничего страшного, ей просто хочется поиграть, — ответила миссис Прайс. — Хочется ведь, да? Как же ты мне напоминаешь мою собаку, мою любимицу. Точь-в-точь! Один в один! — Потрепав Бонни за уши, она метнула мяч далеко-далеко — нам с Эми такое и не снилось. — Ну, мне пора. — Миссис Прайс махнула нам через плечо. — Нельзя, чтобы пульс замедлялся.

Мы посмотрели ей вслед, и вскоре она исчезла за поворотом.

— Даже Бонни к ней тянется, — заметила я.

— И все-таки, что ты делать собираешься? — спросила Эми. — Я про ручку.

— Поищу, наверное, еще доказательства.

Дома у Эми мы играли в шарики с ее младшим братишкой Дэвидом, и когда он проиграл Эми свой любимый шарик, то сунул его в рот, лишь бы не уступать. Потом мы с Эми достали “Клуэдо”[8] — подарок отца. Когда Эми выиграла, то пыталась понарошку заколоть меня пластмассовым кинжалом, но лезвие гнулось о мои ребра, и я отказывалась умирать. Потом вернулись родители Эми, она убрала коробку в “стоглазый” шкафчик, и я ушла домой.

После каникул я решила внимательней наблюдать за одноклассниками — на большой перемене каждые десять минут бегала с площадки в коридор и проверяла, не роется ли кто в чужих сумках, не шарит ли в карманах курток. В окно класса я тоже заглядывала, сложив козырьком ладонь, чтобы лучше было видно. А как-то раз после уроков, когда миссис Прайс вышла ненадолго, я заглянула к ней в сумочку: ручки там не было.

Однажды в класс зашел отец Линч, хотел побеседовать. Он был очень прогрессивный — мы это знали с его же слов. Когда Папа Римский велел изменить текст мессы, он без труда стал читать по-новому. Я слышала, как однажды после воскресной службы миссис Дженсен неодобрительно перешептывалась с миссис Моретти. Иногда в церкви, когда отец Линч добирался до этих слов, они все равно говорили по-старому.

В то утро он рассказывал нам про Сантьяго, куда ездил недавно с делегацией священников. Название Сантьяго — как у одного из портов, куда заходила Лодка любви, и я подумала: интересно, можно ли святым отцам играть в палубный хоккей и пить коктейли у бассейна? А может, им даже плавки носить разрешают? У отца Линча глаза были зеленые, с длинными черными ресницами, густая каштановая шевелюра и волосатые руки — наверное, у него и грудь волосатая.

Хватит думать о том, волосатая ли у отца Линча грудь, велела я себе.

— Знаете ли вы, как нам всем повезло? — обратился он к нам. — Понимаете ли, в какой свободной стране мы живем? В Сантьяго, в Чили, люди живут при военной диктатуре, многие — в грязных трущобах, без водопровода, без электричества. Представьте, что нельзя открыть кран с водой. И свет включить нельзя. Некоторые из тамошних католиков критиковали власть и за это оказывались за решеткой или просто исчезали. Кого-то пытали. Других казнили.

Мы открыли тетради по закону Божьему и на чистой странице записали слова, которые вывела на доске миссис Прайс: Чили, трущобы, диктатура, пытки, казнь. Затем перечислили три причины радоваться, что мы живем в Новой Зеландии. Грегори сказал: у нас лучшая сборная по регби, а миссис Прайс ответила, что это не по теме.

Потом отец Линч показал нам фильм про чилийца, который переоделся клоуном и раздавал запрещенные листовки. Когда его схватили, он не стал отрицать вину, и его привязали ремнями к железной кровати и сквозь нее пропустили электрический ток. Его избили плетьми, на лицо набросили кусок ткани, а сверху лили воду, чтоб он не мог дышать. Прижавшись лицом с расплывшимся клоунским гримом к тюремной решетке, он запел: Мы хотим свободы, мы хотим свободы, пламень гнева не угас! В сердце своем верим и ждем, к цели мы придем в свой час[9]. Он знал, что его убьют, но все равно пел. Его вывели из камеры, поставили к стенке и расстреляли.

Мы смотрели, замерев от ужаса. На середине фильма Катрина Хауэлл попросилась выйти, но миссис Прайс снова усадила ее за парту со словами: нужно понимать, что творится в мире. Вы уже не маленькие, должны знать, как рискуют жизнью отважные католики.

— Это клоун-католик? — спросил Грегори.

— Тсс, — шикнул отец Линч.

— Почему они говорят одно, а губы движутся по-другому? — спросила Ванесса.

— Тсс! — снова шикнул отец Линч.

В конце, когда клоун-католик лежал мертвый, изрешеченный пулями, остальные узники застучали оловянными кружками по решеткам и запели: Мы хотим свободы.

Отец Линч зажег свет, сделал знак Пауле и Катрине отдернуть шторы.

— Он мог бы спастись, — сказал он. — Если бы он не запел, его бы не расстреляли. Почему он все-таки запел?

Никто не ответил.

— Ну же, люди, — подбодрила миссис Прайс. — Ваше мнение?

Мы догадывались, что от нас ждут определенного ответа, но что это за ответ, не знали.

— У него был красивый голос? — предположил Брэндон.

— Это не его голос, — вмешалась Ванесса. — Он пел одно, а губы двигались по-другому.

— Голос у него был и правда красивый, — сказал отец Линч, будто не слыша Ванессу. Он глянул на миссис Прайс, провел рукой по густым каштановым волосам — ничуть не менее роскошным, чем у нее.

— Ну а что он голосом сделал? — подсказала она.

В голове загудело.

— Как думаете, что за чувство пробудила его песня у других узников? — спросила миссис Прайс.

— Надежду? — предположила Мелисса.

— Спасибо! — Миссис Прайс улыбнулась отцу Линчу, и тот еще несколько минут говорил о надежде, о сплоченности, о самопожертвовании.

Затем нам велели написать в тетрадях по закону Божьему письмо от лица клоуна родным — прощальное, с объяснением, почему он идет на смерть. Работа не на оценку — просто повод для размышления. Справа от меня строчила Мелисса. Поймав мой взгляд, она загородилась рукой, как на контрольных.

Дорогие мама и папа, — начала я. Голова определенно была не в порядке — пустая, будто не моя. Эми, заглянув ко мне в тетрадь, тоже написала: Дорогие мама и папа!

— А дальше? — прошептала она.

Я пожала плечами: не спрашивай. С руками тоже что-то творилось: пишу и смотрю на руку, а рука не моя, слова не мои. Простите, что вот так вас бросаю. Знаю, вам будет грустно, но выбора у меня нет. Не забывайте меня.

Эми списала у меня, слово в слово.

После звонка все, схватив коробки с завтраками, побежали на площадку.

Я плелась в хвосте. Мне почудился мамин голос: Я дома. Джастина, я дома.

Голова пустая, легкая, руки не мои. Небо в дымке, будто затянуто пленкой.

Во рту привкус жженого сахара.

Надо мной маячило веснушчатое лицо.

— Эй, — послышался голос.

— Эй.

— Ну как, полегчало?

— Где я?

— В изоляторе.

Подо мной обитая зеленым кушетка, на полках рулоны бинтов. Пахнет антисептиком.

— У тебя был приступ.

— Где?

— В коридоре, под дверью класса.

Я чуть не подавилась.

— Я... я как-нибудь опозорилась?

Лицо чуть отодвинулось, и я узнала Доми Фостера.

— Нет, — сказал он. — Ты просто упала, и тебя потряхивало слегка.

Я застонала.

— И все видели?

— Ну... — замялся Доми, и я поняла, что на глазах у всего класса, а то и у всей школы тело отказалось мне служить. — Язык не прикусила? — спросил Доми.

Проверила, помотала головой.

— Вот и хорошо.

— Кто меня сюда отвел?

— Я. А миссис Прайс попросила с тобой посидеть.

— Спасибо.

Он пожал плечами.

— У моего братишки эпилепсия.

— Да?

— Он ходит в шлеме.

— Но я-то без шлема.

— Тебе бы пошло.

— Да ну тебя!

— Пойду скажу миссис Прайс, что ты очнулась.

Когда он вышел, я приподнялась, села. И увидела, что колено разбито — кто-то налепил на него пластырь. Казалось, вместо глаз у меня два тяжелых мраморных шарика. Я поплелась к двери. Напротив изолятора был директорский кабинет, и там мистер Чизхолм вешал над столом плакат: лицо с Туринской плащаницы крупным планом.

— А, Джастина! — воскликнул он. — Добро пожаловать в мир живых. Бедная ты, бедная. Хочешь ириску? — Он взял из жестянки на столе конфету, протянул мне через порог.

Тут подошла и миссис Прайс:

— Как себя чувствуешь, солнышко? Папе позвонить? Хочешь домой?

— Все хорошо. — Я взяла ириску, но разворачивать не стала. Вообще-то я с радостью легла бы в постель, на мягкую байковую простыню, под покрывало с Холли Хобби, и смотрела бы из окна на яблоню, но не хотелось прослыть странной девчонкой, которую отправили с уроков домой, потому что у нее что-то с мозгами.

Когда я вернулась и села за парту, все уставились на меня. По классу пробежал шепоток — приглушенный, как шум отдаленного шоссе, как шорох далеких волн.

Остаток утра стерся из памяти, вплоть до звонка на большую перемену. В коридоре все надевали шарфы и шапки: июньский день был ясный, но очень похолодало, и от холода трескались губы, обветривались щеки.

— Куда-то перчатки пропали, — пожаловалась Эми.

Никто не обратил внимания, а мне помешал ответить туман в голове.

Эми снова порылась в сумке, потом забежала в класс:

— Миссис Прайс! Миссис Прайс, у меня перчатки украли!

— Ну вот, опять, — услышала я голос миссис Прайс, и она выбежала в коридор, на холод. — Не расходитесь, сначала проверю ваши сумки и карманы. Строимся в шеренгу.

С суровым лицом она обходила всех по очереди. Те, что стояли в хвосте, неловко переминались с ноги на ногу, поглядывая через плечо, не идет ли мистер Чизхолм. Когда настала моя очередь раскрыть сумку, миссис Прайс мимолетно улыбнулась мне. Вытащила мою коробку с завтраком, библиотечные книги — и вдруг изменилась в лице, посуровела.

Со дна она достала красные шерстяные перчатки Эми.

Все ахнули.

— Твои, Джастина? — спросила миссис Прайс.

Я онемела, лишь головой покачала. Значит, это я взяла? Почти все утро я туго соображала... Может быть, зачем-то я их положила к себе в сумку. Но зачем, никак не могла вспомнить.

Миссис Прайс что-то говорила. Я заставила себя вслушаться.

— ...объяснись, — призывала она. — Сейчас у тебя есть возможность оправдаться.

Она смотрела на меня в ожидании, но у меня отнялся язык. Я ведь здесь уже была? Стояла на этом самом месте, выслушивала обвинения? Приступ, сказала я себе, — приступ все мысли мне спутал.

— Я видела на перемене, как она по коридору слонялась, — сказала Паула.

— И в изоляторе она сто лет пропадала, — поддакнула Селена.

Тут заговорила Эми:

— Я, наверное, с утра уронила к ней в сумку перчатки. Сумки наши рядом висят, ну а я спешила — в этом и дело.

— Точно, Эми? — спросила миссис Прайс.

Эми кивнула.

— Джастина?

Кивнула и я.

Миссис Прайс испытующе посмотрела на нас обеих. И сказала:

— Ладно, люди, спектакль окончен. Идите отдыхать.

— Так и было на самом деле? — спросила я шепотом у Эми, когда все разошлись.

— Не знаю, — ответила она. — А ты что скажешь?

Добравшись до дома, я сразу же легла в постель и провалилась в сон. Часа через два меня разбудили голоса в гостиной — отец и миссис Прайс. Накинув халат, я тихонько вышла в коридор.

— И вот что еще, — говорила миссис Прайс. — Дело деликатное... В классе у нас завелся вор.

— Вор? — переспросил отец. — Джастина ничего не говорила.

— Ну... — чуть замялась миссис Прайс. — Ну... Сегодня я думала, что нашла у нее в сумке краденую вещь.

— Что?!

— Спокойно, спокойно — я ошиблась. Но все-таки вам не помешает знать, что обстановка сейчас в классе слегка... напряженная. Это тоже могло привести к приступу.

— Спасибо, — отозвался отец. — Спасибо, что навестили нас. Не всякий учитель так поступит.

— Джастина особенная, — ответила миссис Прайс. — Я в ней души не чаю. И с вами, конечно, тоже приятно увидеться.

— Взаимно, — сказал отец.

Когда я зашла, он вздрогнул от неожиданности.

— А-а, вот и моя девочка. Ну что, оклемалась?

— Вроде бы, — ответила я. Потолок казался прозрачным, в ушах отдавалось эхо.

— И посмотри, кто к нам пришел. Анджела о тебе беспокоилась — спасибо ей за доброту, да?

Миссис Прайс очаровательно улыбнулась, поманила меня на сине-белый диван с девушкой на качелях. Обняла за плечи и спросила:

— Что с тобой делать будем, дорогуша? А?

И, признаюсь, я попалась на крючок. Я особенная, во мне души не чают!

— Знаешь, — сказала миссис Прайс, — я только что восхищалась, как у вас в доме все блестит. Папа твой говорит, что это твоими стараниями. Вот мы и решили спросить: не нужна ли тебе небольшая подработка — убирать у меня дома?

— Подработка?

— Да. — Миссис Прайс рассмеялась. — Буду тебе платить. Думаю, карманные деньги тебе пригодятся, ну а мне пригодилась бы помощь.

— Да, хорошо, — согласилась я.

И она протянула мне ключ — ключ от дома.

Глава 15

Доктор Котари измерил мне давление, пульс и попросил встать на весы.

— В школе все в порядке? — спросил он.

Я кивнула.

— У Селены только и разговоров, что про вашу учительницу. Миссис Прайс то, миссис Прайс се.

— У Джастины то же самое, — вставил отец. Губы его дрогнули в улыбке.

Доктор Котари передвинул гирьки на весах. На углу стола стояла семейная фотография: Селена и ее хорошенькая сестричка в одинаковых блузках.

— Можно подумать, она летать умеет, — продолжал доктор Котари. — Ох уж эти девчонки, да еще в таком возрасте!

— Стоит ли нам волноваться? — спросил отец. — Я про приступы. Едва мы обрадовались, что она переросла...

Я знала, что он обо мне беспокоится, и все же меня терзало чувство, будто я в чем-то провинилась.

— В переходном возрасте может наступить ухудшение, — объяснял доктор Котари, выписывая рецепт на новое лекарство, у которого меньше побочных эффектов. — А все из-за гормональной бури. Приступы могут начаться даже у тех, у кого их раньше не было.

Доктора Котари я знала с детства. Я сидела у него в кабинете с мамой, когда она пожаловалась на уплотнение в груди; скорее всего, пустяки, сказала она, но все же разумней будет проверить.

Это ведь тоже из-за гормонов?

Хотела у него спросить, но он уже выдал отцу рецепт и поднялся из-за стола, чтобы нас проводить.

На обратном пути мы зашли в лавку мистера Пэрри за ветчиной на бутерброды.

— Нил! — воскликнул он, увидев отца, который месяцами к нему не заглядывал. — Ну как вы там?

— Ничего, ничего, — отозвался отец. — Двести граммов нарезки, пожалуйста.

Мистер Пэрри поймал мой взгляд, подмигнул:

— Не мешало бы тебя подкормить. — И протянул мне ломтик любительской колбасы.

— Нет, спасибо, — ответила я.

На следующий день я в первый раз убирала у миссис Прайс. На мой стук не ответили, и я обошла дом кругом — миссис Прайс в толстых перчатках пропалывала альпийскую горку с кактусами.

— Заходи, дорогая, заходи.

Она повела меня в дом и попросила начать с кухни, хоть на первый взгляд там все было чисто.

— Что-то я разленилась, увы. — И она указала на брызги масла вокруг конфорок, на копоть в духовке. Дверца холодильника и выключатели были захватаны, потолок засижен мухами. Чем больше я смотрела, тем больше замечала.

Миссис Прайс стояла рядом, опершись о дверной косяк, и потягивала из пластиковой бутылочки диетический молочный коктейль. Она сказала:

— Смотрю я на тебя, Джастина, — и вспоминаю себя в детстве. Такая же любопытная, жадная до знаний, такая же бесстрашная.

— Никакая я не бесстрашная, — возразила я.

— Зато выглядишь бесстрашной, это уже полдела. — Она улыбнулась. — Чего же ты боишься, лапочка?

Окунув губку в мыльную воду, я принялась оттирать электрочайник.

— Потерять кого-то, — призналась я. — Кого-то еще.

Миссис Прайс кивнула:

— Мне это тоже знакомо.

Вскоре она ушла проверять тетради. Если что, я в кабинете, сказала она.

Я забежала в бельевую комнату, вылила в раковину грязную воду — почти черную — и вернулась на кухню мыть пол. Проходя мимо гостиной, на краю диванной ниши увидела сумочку миссис Прайс. Окинула взглядом коридор: дверь в кабинет закрыта.

В сумочке оказался все тот же блокнот с тем же красным карандашиком, тот же бумажник и расческа. Пузырек, где тихонько перекатывались мамины таблетки. От кожи шел звериный душок, под моими пальцами бугрились тисненые узоры: крокодиловая кожа, змеиная чешуя. Издалека несся упорный собачий лай, вселяя смутную тревогу. А в кармашке на молнии вместе с крохотным зеркальцем лежала та самая ручка с парома.

— Джастина! — позвала миссис Прайс. — Что ты там делаешь?

Я резко обернулась, зажав в кулаке ручку. Сколько уже она тут стоит, наблюдает за мной?

— Простите меня, простите! — выпалила я. Голова немного кружилась — наверное, от новых таблеток.

С озадаченной улыбкой миссис Прайс поманила меня в мягкую розовую диванную нишу.

— Что все это значит, милая? — спросила она.

И слова полились сами собой: как я увидела у нее в сумке ручку, когда мы ходили в магазин белья, как я про все рассказала Эми, как снова искала ручку в классе и не нашла — и решила, что мне показалось, — а сейчас вот она, тут как тут.

— Но объясни, — потребовала миссис Прайс, — чем тебе так дорога именно эта ручка?

Я часто заморгала.

— Мама подарила. А потом кто-то взял.

Миссис Прайс глубоко вздохнула, прикрыла на миг глаза.

— Ах, лапочка ты моя! — сказала она. — Должно быть, извелась вся от беспокойства? Бедный ты котик! — Она придвинулась поближе, положила руку мне на колено. — Знаешь, Джастина, куда я ездила летом?

— Нет, — ответила я робко.

— В Крайстчерч, — сказала она. — А знаешь, как я добиралась на остров Южный?

— Нет.

— На пароме, милая. И в сувенирном киоске купила открытки, но подписать их было нечем, и я заодно купила там ручку. Теперь поняла?

Я кивнула.

— Помню, таких ручек были там сотни. Тысячи. По всей стране наверняка их можно встретить. Иди ко мне.

Она раскрыла мне объятия, я прильнула к ее груди и зарыдала.

— Ну-ну, милая. Тсс. Не плачь. Тсс, тсс.

— Простите меня, пожалуйста, — умоляла я. — Я плохая, плохая.

Она стала гладить меня по волосам.

— Не надо, от твоих слов сердце кровью обливается. — Она отстранилась, кончиками пальцев смахнула мне слезы. — Выполнишь мою просьбу?

— Да, — прошептала я.

— Возьми эту ручку себе. Возьмешь?

— Да.

— Вот и умница. Понимаю, это не та — не мамин подарок, — но, может быть, тебе она тоже будет дорога. Да?

— Да.

С тех пор я с этой ручкой не расставалась — чтобы не потерять, каждое утро прятала ее в карман школьной формы, а после школы перекладывала в карман домашней одежды.

— Я так и знала, что найдется, — обрадовалась Эми, когда я показала ей ручку. — Где она была?

— На дне сумки.

И, строго говоря, я не соврала.

— Ну что, люди, — позвала из глубины класса миссис Прайс, и мы все как один обернулись. Она так и сияла, радость била через край. — Вы, конечно, помните, что случилось со Сьюзен, — продолжала она. — Что у нее с лапкой. А теперь подходите, смотрите.

Все повскакали с мест, задвигали стульями, один Карл не шелохнулся.

— Что с тобой? — спросила я.

— Глаза б мои на это не смотрели, — буркнул он.

— Карл, — позвала миссис Прайс, — подходи и ты. Хочу, чтобы все видели. Это же чудо!

В последние недели мы бросили наблюдать за Сьюзен — всякое желание пропало, — но теперь миссис Прайс подзывала нас к аквариуму, сияя улыбкой. Сьюзен плавала рядом с глиняным горшком, трепеща жабрами, и смотрела на нас золотистыми глазами-бусинками.

— Ну что? — спросила миссис Прайс.

Первой заметила Ванесса.

— У нее новая лапка отросла! — воскликнула она, тыча пальцем в стекло.

Мы с криками сбежались посмотреть — и вправду, на месте отрезанной лапки каким-то чудом взяла да и выросла новая. Все пять тоненьких безупречных пальчиков на месте, как будто так и было.

— Это не Сьюзен, — сказал Джейсон Моретти.

— Да, это, наверное, другой аксолотль, — кивнул Джейсон Асофуа. — Она ее подменила.

— В чем дело, Джейсон? — встрепенулась миссис Прайс.

— Это не Сьюзен, — повторил он. — Вы ее подменили.

— Зачем мне так поступать, люди? Зачем мне вас обманывать?

Никто не знал.

— У аксолотлей есть удивительное свойство, — объяснила миссис Прайс, — отращивать новые ткани. Это чистая правда: перед вами одно из чудес Господних. Отрежь Сьюзен лапку хоть тысячу раз — все равно отрастет. Даже если ей удалить часть позвоночника, у нее вырастет новый, и раны заживут без следа. Да хоть вырежь ей сердца кусок, через несколько недель все будет как новенькое.

Я украдкой взглянула на Карла, который успел протиснуться к аквариуму и, улыбаясь во всю ширь, толкал локтем соседа: “Видал? Видал?”

На самом деле, — продолжала миссис Прайс, пользуясь случаем нас просветить, — еще в древности ацтеки заметили невероятную способность аксолотля к обновлению. По их легендам Шолотль, бог огня и молнии с головой пса, провожал души в мир иной, а по вечерам сопровождал солнце, когда оно спускалось в мир мертвых. Когда другие боги решили принести себя в жертву солнцу, Шолотль так сильно плакал, что глаза у него выпали из орбит, и избежал гибели, превратившись в земноводное — в аксолотля. Миссис Прайс широким жестом указала на аквариум.

Я наклонилась поближе, прижала к стеклу палец. Сьюзен поползла ко мне по плоским камешкам, и новая лапка служила ей исправно. Сьюзен с глазами цвета солнца. Сьюзен, вечный детеныш. Она ткнулась мордочкой в стекло и, сообразив, что мой палец есть нельзя, отплыла подальше. По ту сторону аквариума Джейсон Дэйли, положив руку Карлу на плечо, стал что-то говорить про зомби. Карл отмахнулся, посмотрел на меня сквозь серебро воды, и лицо у него вновь сделалось серьезным. Я хотела, чтобы он улыбнулся — в подтверждение того, что наш проступок сведен на нет. Но, возможно, он смотрел вовсе не на меня.

Даже сейчас я иногда почему-то думаю о Сьюзен — о том, как она отрастила новую лапку и как миссис Прайс обставила это чудо. И хоть наверняка ее давно уже нет на свете, все равно я представляю, как она до сих пор возрождается. Отращивает вместо поврежденных органов новые и живет вечно.

Глава 16

А вещи все пропадали, чуть ли не каждый день что-нибудь да исчезало. Когда у Брэндона украли кубик Рубика, в школу к миссис Прайс пришла его мать. Я слышала обрывки их разговора, когда выбивала под окном тряпки, — дорогая вещь... подарок любимой тети... недопустимо...

— Люди, пора это прекращать, — заявила на следующий день миссис Прайс. — Я говорила с мистером Чизхолмом, и он готов обратиться в полицию.

По классу пробежал шепоток: полиция! Мы вжались в сиденья, как будто и впрямь были в чем-то виноваты.

Миссис Прайс призвала каждого из нас заглянуть в свое сердце, спросить свою совесть. Если вор придет к ней, сознается и вернет украденное, никаких вопросов она задавать не станет. Ничего ему не будет. Но, — она подняла руку, — если до понедельника никто не сознается, она попросит каждого из нас написать, кого он подозревает.

В ту неделю мы были друг к другу бесконечно добры: без возражений делились ножницами и штрих-корректором, уступали очередь к питьевому фонтанчику. Смеялись над шутками друг друга, даже над неудачными, строили вслух планы на дни рождения и звали всех, кто окажется рядом — даже тех, кого звать рискованно. Но при этом все были начеку — старались не оставаться одни в классе или в коридоре, не восхищаться в открытую чужими кроссовками или маркером. Рэчел и Паула по-прежнему шушукались про Эми, на нее пала тень подозрения, это видно было и мне, и ей. “Воровка, гадина, — твердили ей вслед. — Врунья. Чтоб ты сдохла. Пошла бы да убилась”. Миссис Прайс слышала эти разговоры, но не пресекала. Я не знала, что и думать; знала одно: надо быть настороже. Когда Эми позвала меня в среду к себе, я отказалась.

— Ладно, ничего. — Эми наклонилась ко мне поближе, будто собираясь поведать тайну. — Знаешь что? — шепнула она. — Я слышала, рак груди по наследству передается. — И ткнула меня в грудь.

Я знала, что это значит, помнила, как миссис Прайс рассказывала про гены и как мы рисовали родословные деревья. Поколения цветных человечков, чей цвет означал высокий рост, карие глаза, ведущую правую руку.

Эми расхохоталась:

— Видела бы ты свое лицо! — И добавила громче, снова ткнув меня в грудь: — И что ты там прячешь? Краденое?

На большой перемене я помчалась прямиком в школьную библиотеку. Сестра Бронислава кивнула мне из-за стойки. В глубине зала Доми расставлял по стеллажам возвращенные книги. Я нарочно задержалась у полок с детской литературой, а оттуда перешла в отдел “Наука” и стала листать книги о минералах, о лошадях, об электричестве, о звездах. Был там справочник деревьев Новой Зеландии, был даже атлас птиц, где, нажав на кнопку, можно услышать их голоса. Ничего по теме я не нашла.

Тут подоспела сестра Бронислава — должно быть, увидела, что я растерялась.

— Что ищешь, Джастина?

Доми стоял совсем близко.

— Хотела узнать, есть у вас книги про рак груди? — сказала я как можно тише.

Она знала, что случилось с моей мамой; она дала мне открытку с молитвой Деве Марии, когда мама умерла: Богоматерь в золотых одеждах стоит, опустив очи, ангелы коронуют ее золотым венцом, а против ее сердца распластал крылья белый голубь.

— Вряд ли тебе стоит об этом читать, — сказала сестра Бронислава.

— Но есть здесь такие книги?

— Нет, — ответила она, — таких не держим. А что бы ты хотела узнать?

— Мне сказали, что он по наследству передается.

— Это тебя запугать хотели, надавить на твое слабое место.

— Но это правда? Он заложен в генах?

Видно было, что она тщательно обдумывает, что сказать.

— Иногда болезни передаются по наследству, а иногда нет. Такие несчастья, беды — все это не в нашей власти. А то, что случилось с твоей мамой... Джастина, тебе всего двенадцать. Когда ты вырастешь, появятся такие лекарства, каких мы даже вообразить не можем. Каких только средств не будет! Нельзя, чтобы прошлое нас отравляло. Надо верить в будущее, в промысел Божий о нас. — Она вернулась за стойку.

Доми, уже с пустой тележкой, подошел расставить по местам все книги, которые я достала с полок.

— Мне вот эта нравится. — Он открыл атлас птиц. И стал нажимать на кнопки, и мы слушали зимородка, белоглазку, новозеландского туи, макомако.

Когда я в следующий раз пошла после школы убирать к миссис Прайс, она попросила вытереть во всем доме пыль — как следует, не тяп-ляп, не то что она. А ей нужно в супермаркет, и она все оставляет на меня, ладно?

Начала я с глухого конца изогнутого коридора — вытерла плинтусы и зеркало рядом с ванной, взобралась на табуретку, чтобы дотянуться до янтарной люстры, стала открывать двери и протирать каждую вдоль верхнего края. Одна из дверей — в гостевую спальню в конце коридора — оказалась заперта, и я просто вытерла дверной косяк. На первый взгляд все было чище, чем на самом деле, но тряпка покрылась пылью, точно обросла серым пухом. В спальне хозяйки я подняла с ночного столика телефон и протерла под ним, потом взялась и за сам аппарат — залезала в каждую дырочку диска, оттирала с трубки следы пальцев. Затем принялась за тренажер — вытерла изящный стальной корпус и резиновые подставки для ног, стараясь не зацепиться тряпкой за туго натянутые пружины. На туалетном столике от кружевных салфеток остались круглые ажурные следы, как снежинки из пыли. Я открыла ящичек с косметикой, потрогала коробочки с тенями, золотые тюбики помады. Потом полезла в комод.

Ящики были так набиты, что белье выплескивалось через край, само просилось в руки. Я взяла кофейного цвета бюстгальтер, совсем новенький, с ценником, и приложила к груди, потом другой, бирюзовый с черной отделкой, и такую же комбинацию, потом корсет на косточках, белый, как подвенечное платье. Миссис Прайс ушла не так давно, времени у меня было хоть отбавляй. Сняв школьную форму и простенький белый лифчик, я надела бирюзовый комплект. Меня пробрал озноб: это было все равно что спрятаться в чашечке цветка. Я нашла такого же цвета трусики — впереди бирюзовый лоскуток, а все остальное прозрачное, из черного кружева — и тоже надела. Комплект оказался великоват, но самую малость. Если принять нужную позу — чуть прогнуться, расправить плечи, выставить зад, — то сойдет. “Ну что, люди, — сказала я, глядя в зеркало на туалетном столике, — кто хочет кокосового мороженого?” Подошла к зеркалу, виляя бедрами, потом отступила, оглянулась через плечо. Оседлала тренажер и, схватившись за ручку, принялась жать на педали. А потом, не зная, куда себя деть, разлеглась на золотистых подушках. За окном на альпийской горке весело зеленели под полуденным солнцем кактусы, а на потолке сверкали блестки, словно золотые искорки в глазах Карла.

Я постаралась сложить в комод все как было и снова взялась за уборку. К приходу миссис Прайс я почти управилась в столовой.

— Поможешь занести покупки, моя хорошая? — попросила миссис Прайс.

В пакетах лежали овощи, виноград, бутылка вина, целая курица, дорогие сыры и шоколадные конфеты.

— Дом стало не узнать, — похвалила миссис Прайс. — Ты просто чудо.

— В дальней комнате убрать не получилось, — призналась я. — Это ведь гостевая спальня? Она заперта.

— Ах да, что ж я тебя не предупредила, — спохватилась миссис Прайс. — Там и не нужно убирать.

Она достала из бумажника двадцатидолларовую банкноту, протянула мне.

— Слишком много, — запротестовала я.

Но миссис Прайс настояла на своем.

Когда я вернулась домой, отец готовил картофельную запеканку с колбасой — мою любимую. Он уже несколько месяцев толком не стряпал. Стол он накрыл скатертью с ветряными мельницами, достал из серванта наш лучший фарфор, даже кольца для салфеток начистил. Мое было серебряное, 1872 года — ровно на сто лет старше меня. Отец подарил его мне на крещение, на кольце была первая буква моего имени, с затейливым изгибом, похожая на рыболовный крючок.

— Я хотел тебе кое-что сказать, доченька, — начал отец, и волосы у меня встали дыбом. Эти же слова, за этим же столом говорила мама, когда у нее случился рецидив. Я ждала, пока отец вытрет рот, хлебнет воды, снова утрется. — Я хотел тебе сказать, — продолжил он, — что завтра встречаюсь с Анджелой. С миссис Прайс.

Внутри у меня разверзлась черная пустота, страшная, сосущая.

— Это из-за краж? — спросила я.

— Что? Какие еще кражи?

— У нас в классе вещи пропадают. Ты же знаешь, это не я.

Отец улыбнулся.

— Что ты, ничего подобного. Она... она меня пригласила на ужин. Что скажешь?

— На ужин? — переспросила я.

— Да.

Я поправила скатерть возле своей тарелки, разгладила ажурные крылья мельницы, купы тюльпанов. На фоне синего голландского неба темнело застарелое пятно от соуса. Мысли мои уже летели вперед. Мы будем вместе ходить по магазинам одежды, вместе ездить отдыхать. Она будет красить мне ногти, водить меня в парикмахерскую. “Пора ей выбрать что-нибудь взрослое”, — скажет она, перелистнув страницу в журнале мод, потягивая со мной на пару диетический коктейль, после которого ни капельки не хочется есть.

— Джастина? — окликнул отец.

— По-моему, здорово, — отозвалась я. — И мне кажется, мама бы одобрила. — Я и впрямь в это верила. Сказала себе, что верю.

Отец выдохнул.

— Давай пока что никому не будем говорить, ладно? — попросил он. — Подумаешь, ужин. Кто знает, что из этого выйдет.

Я кивнула. Может быть, поедем все вместе в Австралию, познакомим ее с дядей Филипом, братом отца. А может, у меня даже будет платье подружки невесты. Мама бы одобрила. Конечно, конечно, одобрила бы.

— У тебя что-нибудь пропало? — спросил отец.

— Ты про что?

— Про школу. У тебя украли что-нибудь?

— Нет, — ответила я. Про украденную ручку решила не говорить. Так или иначе, она снова у меня.

Эми позвонила, когда мы домывали посуду — отец размахивал полотенцем, словно хлыстом, пытаясь шлепнуть меня по ногам, как в былые времена. Потихоньку-помаленьку, подумала я, он становится прежним.

— Кто вы такая? — сказал он в трубку. — Что вам нужно от моей дочери?

Старая дурацкая игра, но Эми всегда ему подыгрывала. “Я похититель драгоценностей, а она моя клиентка-богачка”, — отвечала она, или: “Я ее сестра-близнец, нас разлучили в детстве”, или: “Я частный детектив, мне нужно ее допросить”.

— Тебя спрашивает некая мисс Фан. — Отец передал мне трубку. — По-моему, темная личность. — Он отнес в гостиную наш лучший фарфор и убрал в сервант.

— Я звоню с телефона наверху, — начала Эми вполголоса. — Весь день не могла дозвониться. Ты куда пропала?

— Работала, убирала.

— А-а, это, — протянула Эми. — Ясненько.

Она никогда за меня не порадуется, подумала я.

— Что звонишь?

— Миссис Прайс воровка, — шепнула Эми.

— Что ты сказала?

— Миссис Прайс зашла сегодня в лавку...

— Можешь говорить погромче?

— Родители если услышат, с ума сойдут.

— Послушать тебя, так это ты с ума сошла, — сказала я. — Наверное, по наследству передалось.

— Она купила тыкву, картошку. Батат, виноград.

— Ну и?..

— Я на нее смотрела в кривое зеркало. Она подошла к полкам с импортным товаром. И прикарманила банку жасминового чая.

— То есть как? — Я посмотрела через стеклянную дверь в сторону гостиной, близко ли отец — вдруг услышит?

— А вот так: украла банку жасминового чая. Спрятала в сумочку — думала, никто не видит.

— Не верю.

— Я видела.

— В кривом зеркале чего только не покажется.

— Джастина, я же видела.

— Не может быть, — возразила я.

— Не может быть?

— Нет. Я ее покупки сама разбирала. — Я старалась не сболтнуть лишнего — вдруг отец услышит?

— Но чай был в сумочке — ее ты тоже разбирала?

— Нет, конечно.

— В том-то и дело.

— А когда ты родителям рассказала, что они? — Я так и не могла поверить.

— Я им не сказала, — призналась Эми.

— Что?

— Она увидела, что я на нее смотрю. Спрятала в сумочку чай, глянула в зеркало и увидела, что я смотрю. И вроде как кивнула мне — мол, не выдавай.

Я вертела в руках телефонный шнур, сплетала и расплетала.

— Странно все это очень.

— Это и было странно. Я не знала, что делать.

— Странно, потому что ничего такого не было.

— Не было? По-твоему, я выдумала?

— Не знаю. Я, пожалуй, пойду.

— Я пошла за ней следом, — поспешно добавила Эми. — Вышла за ней на улицу и взяла да и попросила, в лоб, открыть сумочку.

— Ужас!

— Она отказалась, я и говорю, что видела, как она взяла чай, и знаю, что она и в школе у нас крадет.

— Ужас, Эми!

— Она вцепилась ногтями мне в руку, обозвала меня сучкой. И велела смотреть за собой — если проболтаюсь, то пожалею.

— А это ты рассказала родителям?

Эми помолчала.

— Нет.

— Потому что ничего такого не было.

— Потому что думала... думала, они на меня будут злиться за то, что я поднимаю шум в школе. Им такого труда стоило нас сюда протолкнуть.

— Вообще-то не представляю, чтобы миссис Прайс такое сказала. Я, пожалуй, пойду.

— Чего не рассказала родителям? — спросил отец, когда вернулся на кухню.

— Ее травят в школе.

— Да, ничего хорошего. Хоть ты-то за нее заступаешься?

— Еще бы, — заверила я.

Язык во рту еле ворочался. Это все от новых таблеток.

На другой день в классе Эми снова завела со мной разговор об этом, но я отмахнулась.

— Все-таки когда в следующий раз к ней придешь, то поищи, — шепнула Эми. — Нашу банку жасминового чая. Ладно?

На большой перемене я, подсев к Мелиссе и Селене, смотрела, как мальчишки боролись на гигантских деревянных катушках — кто кого столкнет на землю. Рэчел выполняла поручения миссис Прайс и, убегая с площадки, победно улыбнулась мне, но я не расстроилась: я же работаю у миссис Прайс дома! А мой отец с ней встречается! Скоро ли можно будет всем похвастаться?

Я была рада за него — рада за нас обоих. В тот день в лавке вместо обычных поручений — вымыть купленный отцом фарфор и хрусталь, погладить старинные скатерти и ночные рубашки — он поставил меня за прилавок. Я принимала у покупателей деньги, заворачивала в папиросную бумагу покупки, пока он оценивал новый товар.

— Как думаешь, какая им цена? — Он показал мне дорожные часы. — Пятьсот?

— Больше, — ответила я, а отец засмеялся и написал на ценнике: 550.

Да, я была рада за него, но все равно в пятницу вечером, когда он пошел ужинать с миссис Прайс, я достала лампу черного света и полезла в мамин платяной шкаф. Такая у меня с недавних пор появилась игра: мысленно задаю вопрос и, закрыв глаза, направляю луч наугад. Какие слова выхватит луч, таков и будет мамин ответ.

— Ты одобряешь миссис Прайс? — тихонько спросила я.

И, зажмурившись, направила луч.

Кто вы? — вспыхнули мамины слова.

Отец вернулся домой, напевая под нос, а утром нажарил на завтрак блинчиков, как раньше, когда мама была здорова.

— Люди, — сказала в понедельник миссис Прайс, — мне очень жаль, что вор так и не сознался. У меня есть кое-какие мысли, но хотелось бы знать ваши.

Она попросила Катрину раздать листки, всем по одному. Рэчел нахмурилась: Катрине с недавних пор поручали все больше дел.

— Напишите, кого вы подозреваете, — велела миссис Прайс. — Как справитесь, сложите листки пополам, а я соберу.

Все взяли ручки, уставились на свои бумажки, точь-в-точь как на контрольной. Я достала из кармана ручку с парома. За окном клубились серые тучи, раскачивался на ветру канат на площадке. По ту сторону живой изгороди лежал монастырь с тихими опрятными кельями.

Миссис Прайс, прекрасная миссис Прайс, в узких джинсах, наблюдала за нами, примостившись на краешке учительского стола. На шее у нее блестело золотое распятие.

— Прошу вас быть честными до конца, — сказала она. — Не бойтесь.

Все уже писали имена. Я разглядывала родинку у себя на пальце, потом перевернула бумажку, словно надеясь найти на обороте ключ, подсказку. Бесполезно. Я бросила взгляд на Мелиссу, но та закрылась от меня ладонью. Эми сидела прямая как струнка, теребя хвостик косы, а бумажку уже успела свернуть. Миссис Прайс прохаживалась по рядам, собирая секретные записки, а за нею тянулся шлейф духов: жасмин и жимолость — тени летних цветов — и еще другая, мрачноватая нотка.

Ручка лежала в руке неуклюже — толстая, липкая, — но миссис Прайс приближалась, и нужно было написать имя, помочь ей.

Я написала: Эми.

Думаю, с той минуты возврата уже не было.

Глава 17

Несколько дней миссис Прайс не напоминала ни о кражах, ни о бумажках с именами. Мы не знали, что и думать. Говорила она уже с мистером Чизхолмом? А в полицию заявили?

Когда я пришла к ней в четверг, она попросила сделать уборку в ванной. Я стерла со стенок ванны сероватый жирный ободок, достала из слива застрявшие волосы. В аптечке нашла пузырек с таблетками, похожий на мамин, только с чужим именем на этикетке. Повертела в руках бритву, которой мы брили ноги миссис Прайс, — лезвие заржавлено, точно присыпано рыжей пудрой.

Миссис Прайс в это время сидела в кабинете, готовилась к урокам.

— Хочешь пить — возьми молока или соку, — крикнула она оттуда. — А в кладовке смородиновый сироп. И коробка с печеньем.

— Вам что-нибудь принести? — спросила я по пути на кухню.

— Ты просто чудо! Нет, обойдусь — но все равно спасибо.

Я налила себе стакан молока, взяла печенье. Рядом с электрочайником стояли жестянки с чаем, кофе и сахаром. Я прислушалась, нет ли шагов в коридоре, сняла крышку с чайной банки: обычные пакетики. В кухонных шкафчиках тоже ничего, только посуда, да миксер, да противни, а под раковиной — чистящие средства. Как и должно быть. Все так же прислушиваясь, я обыскала кладовку, осмотрела полки, сдвигая банки с моченой свеклой, лососем, порошковым молочным коктейлем. Я старалась не выдать себя шумом, но знала, что надо спешить. И вдруг уронила на пол банку спагетти.

— Все в порядке? — спросила из кабинета миссис Прайс.

— Да, спасибо, — отозвалась я. — Ничего не разбилось.

— Печенье нашла?

— Да, очень вкусно — спасибо.

Чтобы достать до верхней полки в кладовой, пришлось залезть на табурет, но нашла я одни консервы да залежавшиеся супы в пакетиках. Раздались шаги миссис Прайс, и голова закружилась, я чуть не рухнула с низенькой табуретки.

— Съем-ка печенья, — послышался голос миссис Прайс. — Всего одну штучку. Ты на меня дурно влияешь, Джастина!

В тесной кладовой было нечем дышать. Надо скорей слезать, миссис Прайс уже на подходе. Но там, на верхней полке, в самом дальнем углу, за стеклянной формой для кекса в виде рыбки — банка жасминового чая. Сухие бутоны, маленькие белесые катышки.

Соскочив с табуретки и задвинув ее под стол, я схватила коробку с печеньем и протянула миссис Прайс, переступившей порог.

— Что ж, не откажусь, — сказала она.

Прислонившись спиной к краю раковины и хлопая глазами, чтобы прогнать дурноту, я в два счета осушила стакан молока.

— Как бы ты не перетрудилась, — заметила миссис Прайс. — Раскраснелась вся.

— Ванну драила.

— Неужели я такая грязнуля?

В ответ на мои сбивчивые извинения она лишь посмеялась — дескать, шутка, не принимай близко к сердцу.

В тот вечер в очередной серии “Лодки любви” капитан Стюбинг встретился со своей давней любовью, и та захотела уместить целую жизнь в несколько дней на борту. Когда капитан пообещал посвятить ей себя целиком, она спросила: а кто же будет вести корабль?

— Какой корабль? — переспросил капитан, обнимая ее.

— Все-таки это безответственность, — нахмурился отец.

— Ну? — спросила на следующее утро Эми, когда мы вешали сумки. — Искала?

— Что искала?

— Сама знаешь! — прошептала Эми. — Чай!

— Это еще не доказательство, — ответила я.

— Так я и знала! — воскликнула Эми. — И что теперь?

— Ничего. Ты даже родителям не сказала. Если расскажешь сейчас, тебе же хуже.

Этого Эми не учла.

— И вот что, — продолжала я, — может, этот чай у нее уже сто лет стоит. Может, она его купила давным-давно, он ей не понравился, вот она его и спрятала в чулан.

И все же что-то подтачивало меня изнутри. Вдруг Эми проговорится? И тогда мы с отцом потеряем миссис Прайс? Да только Эми ошиблась, точно ошиблась. В классе мне не сиделось на месте, а когда сестра Бронислава повела нас на урок пения, я барабанила пальцами и топала ногами в такт песням, лишь бы заглушить стук собственного сердца. Я не знала, куда себя деть. До свиданья, ливерпульский старый порт, зафрахтованы мы в рейс до Калифорнии, — пела я, не слыша своего голоса. Слева от меня пели Эми и Карл, справа — Мелисса. — Возвратимся, может, через год[10]...

Когда прозвенел звонок на большую перемену, я бросилась на площадку и полезла вверх по канату, стараясь не замечать, как саднит ладони. Впервые в жизни мне удалось забраться на самый верх. Оттуда виден был весь школьный городок: и задняя блочная стена церкви, и облетевший грецкий орех, и монастырский сад с клумбами и овощными грядками, и прозрачный грот Девы Марии из оргстекла, и окна классов, увешанные мятыми картинками и гирляндами из бумажных человечков.

— Здорово, Крив! — крикнул снизу Карл. — Ты у нас кто — шпионка? Наемная убийца?

Я соскользнула вниз слишком уж быстро, содрав о канат ладони и колени. Больше я не распоряжалась своим телом, оно само принимало решения. Карл и три Джейсона боролись на деревянных катушках, а другие мальчишки — послабее, — сгрудившись внизу, подзадоривали их, требовали крови. Я вскарабкалась на катушки и, дернув Джейсона Дэйли сзади за пиджак, в два счета столкнула его на землю. Мальчишки-зрители свистали и гикали, а я, сграбастав Джейсона Асофуа, расправилась и с ним. Джейсон Моретти держался чуть дольше, хватал меня за руки, ноздри у него раздувались... но и он полетел с катушки. Мы с Карлом присели друг возле друга на корточки, его глаза с золотыми искорками уставились на меня в упор. Я уже не слышала шума на площадке, не чувствовала холода, и когда Карл откинул с глаз растрепанные ветром волосы, я поняла, что он смотрит на меня иначе, видит меня в новом свете. Мы одновременно бросились в атаку, схватили друг друга за плечи, пытаясь столкнуть. Кончики его пальцев впивались мне в плечи до боли.

— Не на того напала, — сказал Карл, а я расхохоталась ему в лицо, как шпионка, как наемная убийца. Он с силой толкнул меня, я споткнулась, потеряла опору, но все еще держалась за его плечи, и он тоже покачнулся, но устоял, и я вместе с ним. Упираясь ногами, мы толкались что есть мочи, по очереди теряя равновесие. Откуда-то издалека подбадривали нас криками мальчишки, им стали вторить и девочки, но голоса их были для нас лишь посторонним шумом. Тут мы услышали новый голос:

— Люди! Люди! Что вы там устроили?

Миссис Прайс неслась по площадке, зрители внизу разбежались.

— Что за безобразие?! — кричала миссис Прайс. — Слезайте сейчас же!

Отпустив друг друга, мы спрыгнули на землю. Я спрыгнула неудачно, отбила ноги.

— Вы что, звери? — спросила она строго, глянув на Карла, потом на меня. — Отвечайте.

Мы замотали головами: нет, не звери. Мы просто играли. Подумаешь, игра.

— Что скажет твой папа, если узнает, как ты себя ведешь, Джастина?

— Не знаю.

— Что скажет мистер Чизхолм? Джастина? Карл?

На этот вопрос мы тоже не знали ответа.

— Он достанет ремень, — пригрозила миссис Прайс, — и задаст жару вам обоим. Разве не так?

Мы закивали.

— Мне надо все это обдумать, — сказала миссис Прайс. — Ступайте.

Весь день мы гадали, что же теперь будет. Когда миссис Прайс вышла к доске сделать объявление, мы с Карлом обменялись взглядами через голову Эми. Ну вот, допрыгались, сейчас она позовет мистера Чизхолма.

— Люди, — начала она, — я посмотрела, чьи имена вы написали в понедельник.

Шум в классе стих. За эту неделю ни у кого из нас ничего не пропало, и мы думали, что все разрешилось само собой.

— Называли несколько имен, — продолжала миссис Прайс, — но одно имя всплывало снова и снова, и это сходится с моими выводами. — Она обвела взглядом класс, остановившись на каждом. — Я решила назвать этого человека вслух, — объявила она. — Не для того, чтобы мы могли отомстить. Не для того, чтобы нападать. Нет. Иисус учит нас милосердию. Он учит нас, добрых католиков, подставлять другую щеку. Словом, я решила дать ей возможность исправиться.

Значит, это девочка. Я закусила губу.

— Эми, — сказала миссис Прайс ласково, — почему ты так себя ведешь? Может быть, дома нелады?

Все мы уставились на Эми.

— Говорила же я, — крикнула Рэчел. — Чтоб ей убиться!

— Давайте попросим Эми что-то сказать, — предложила миссис Прайс.

И Эми сделала худшее, что можно представить, — заплакала.

— Да, — кивнула миссис Прайс. — Ужасно, когда тебя изобличают, правда? — Она подошла к Эми и стала гладить ее по спине. — Зато прекрасно, дорогая моя, что можно все исправить. Попросить прощения.

— А вещи нам вернут? — спросила Паула.

— Конечно. Это будет часть искупления, — заверила миссис Прайс.

— Нет у меня вашего барахла! — огрызнулась Эми. — Нет, потому что я его не брала!

До сих пор у меня перед глазами ее лицо, искаженное, гневное.

Миссис Прайс отошла в сторону, вздохнула.

— Ты пока не готова, — заключила она. — Понимаю. Люди, дадим Эми время. Пусть она сама придет к раскаянию. Давайте все помолимся о ней перед сном — ведь мы с вами семья, а Эми одна из нас.

Дело было под конец школьного дня, и после звонка Эми выбежала в коридор, ни с кем не прощаясь.

— Карл и Джастина, задержитесь, пожалуйста, — попросила миссис Прайс. — Остальные свободны, спасибо.

— Я могу окна закрыть, — вызвалась Катрина, но миссис Прайс лишь повторила: остальные свободны.

Карл выносил мусор и закрывал окна, пока я мыла доску и выбивала тряпки.

Такое нам выпало наказание — даже и не наказание вовсе.

По дороге домой Карл шел со мной рядом, ведя в гору велосипед.

— Я думал, мы влипли, — сказал он. — Что на нее нашло?

Я пожала плечами:

— Такой уж она человек. — Как будто знала ее всю жизнь.

— Может, она была слишком занята Эми, — предположил Карл. — Но я бы все равно победил.

— Что?

— На площадке. Еще чуть-чуть — и полетела бы ты вверх тормашками.

— Ха! — Я толкнула его в бок.

Карл толкнул меня в ответ, забрызгав мне грязью ногу, и засмеялся.

— Что думаешь насчет Эми? — спросила я.

— Она же твоя подруга. Сама-то что думаешь?

— Не знаю. По-моему, она в последнее время... изменилась.

— Ты тоже.

Я шла, не сбавляя шагу, и смотрела под ноги, чтобы он не заметил, как я покраснела.

— Но ведь ее имя почти все написали, — сказал Карл. — И миссис Прайс думает, что это она.

— Значит, у нее есть доказательства, — отозвалась я. — Не могла же она просто так сказать?

— Да, наверное, есть доказательства, — согласился Карл. — По всему видно.

Какое-то время мы шли молча. Не хотелось верить, но, похоже, правда: Эми воровка. Для меня она все равно что умерла.

— Эй. — Карл схватил меня за руку, притянул к себе. Я ощутила запах моря. Сеял мелкий дождик, и в черных волосах Карла сверкали капельки. — Можно у тебя кое-что спросить?

Я поперхнулась. Кивнула.

Он спросил:

— Как по-твоему, нравлюсь я Мелиссе?

Глава 18

Когда я в тот вечер позвонила Эми, миссис Фан не спросила, как у меня дела. “Сейчас позову ее” — вот все, что она сказала.

— Да, — раздался в трубке голос Эми.

— Я хотела... хотела узнать, как ты там.

— Сама-то как думаешь?

— Думаю... не очень.

— Да ты не волнуйся, — сказала Эми, — можешь за меня помолиться — ха!

— А я сегодня шла домой с Карлом, — сболтнула я.

— И что?

— Он меня за руку держал.

— Не верю.

Но чувствовалось, что ей любопытно, что она мне завидует.

— Карлу нравится Мелисса, — сказала она.

— Ты так думаешь?

— А что, разве не видно?! — воскликнула Эми. — А ты возомнила, что нравишься ему!

Она смеялась и никак не могла остановиться, а я возьми да и ляпни:

— Папа сейчас в кино с миссис Прайс.

— Что-о?

— А на прошлой неделе ходил к ней на ужин.

— Почему ты мне не сказала?

— Вот сейчас говорю.

Секунду-другую мы вслушивались в помехи на линии. Потом я спросила:

— Эми, это ты брала наши вещи?

Эми бросила трубку.

На следующей неделе Мелисса посреди урока протянула мне записку. Я стала разворачивать, но Мелисса ткнула меня локтем в бок: “Передай Карлу”. Я сунула записку Эми, а та — Карлу, он стал читать и заулыбался, черкнул что-то в ответ, пририсовал несколькими штрихами космонавта и отдал Эми. Так и продолжалось несколько дней: смешки в кулак, быстрые взгляды, а мы с Эми кидали туда-сюда записочки.

В четверг, когда я пришла к миссис Прайс делать уборку, она попросила пропылесосить. Начала я с кабинета, потом закрыла дверь туда, чтобы не мешать ей работать. Дойдя до конца коридора, подергала дверь в гостевую спальню, но та была на замке.

Когда я управилась, миссис Прайс вышла расплатиться.

— Присядь на минутку. — Она поманила меня за кухонный стол. — Хочешь тортика бананового?

Она отрезала мне кусок, а потом смотрела, как я ем. Сама она не ела, только провела пальцем вдоль лезвия ножа и слизнула глазурь.

— Скажи мне, — начала она, — как думаешь, Эми сознается?

Я покачала головой, слишком большой кусок не шел в горло.

— Печально. Говорила она что-нибудь?

— Почти нет. Просто сказала, что ничего не брала.

— Печально, — повторила миссис Прайс. — Представляю, как тебе тяжело. И понимаю, тяжело видеть, как Мелисса строит глазки Карлу.

Все-то она про нас знала, миссис Прайс, все замечала. Меня передернуло.

— Не расстраивайся, милая. Хочешь, открою секрет, как вести себя с мальчиками?

Я кивнула.

— Вот в чем секрет: пусть думают, что они здесь главные. Не показывай свою настоящую силу. К примеру, бороться с ними не стоит. — Она улыбнулась. — Будь чуточку загадочной.

— Ясно, — ответила я, хоть ничего на самом деле не поняла.

— Могу понять, почему тебя тянет к Карлу, — продолжала она, — он, ясное дело, красавчик. Но вспомни, была ведь еще история со Сьюзен. — Она по-прежнему улыбалась. — Случай с крабом в аквариуме. Карл взял твою вину на себя.

Я открыла рот, но слова не шли с языка.

— Понести наказание за другого — дело благородное, — продолжала миссис Прайс. — Прекрасный поступок. — Она коснулась моей руки. — У меня к тебе вопрос, Джастина, — ты как-нибудь замешана в кражах?

Я дернулась, как от ожога.

— Нет! — возмутилась я. — Нет, конечно!

— Успокойся, лапочка. Ничего. Видишь ли, кто-то написал твое имя. Вот я и спрашиваю.

Садясь на велосипед и отъезжая от дома миссис Прайс, я старалась не расплакаться, но слезы все-таки хлынули, и я катила вперед, не разбирая дороги. Свернула в ворота школы Святого Михаила, заехала на площадку и забилась в ливневую трубу. Тянуло гарью: мистер Армстронг жег мусор. Издалека видно было, как вылетают из жестяной бочки огненные клочья и исчезают в воздухе. Я легла на дно трубы и зарыдала, бетон холодил даже сквозь куртку и школьную форму.

— Что с тобой? — послышался голос. Возле трубы показались ноги в толстых шерстяных штанах. Заглянул мистер Армстронг. — Джастина?

— Здрасте.

— Время позднее, дружок, — что ты здесь делаешь?

— Я ехала домой. И остановилась.

— Остановилась поплакать?

— Угу.

— Ты здесь замерзнешь.

— Ага.

— Вылезай. — Он подал мне руку и помог выбраться.

В сарае он освободил от бумаг ветхий стул и предложил мне сесть.

— Что это у вас тут? — спросила я. Вокруг стула в беспорядке валялись бумаги: исписанные от руки страницы, распечатки, толстые папки, копии, рисунки цветными мелками и пальчиковыми красками.

— Учителя после генеральной уборки приносят мусор, просят сжечь, — объяснил мистер Армстронг, а когда я заметила на стенах из рифленого железа целую галерею детских рисунков, добавил: — Некоторые рука не поднимается бросить в огонь.

Над окном — Мелиссина лошадь, чуть дальше — космонавт Карла. В углу свернулась бугристая змея — я сперва испугалась, что она живая, но тут же вспомнила, что сама ее и сделала в первом классе: набила газетами старый чулок, а сверху наклеила чешуйки.

Мистер Армстронг достал из кармана отглаженный носовой платок и протянул мне:

— Вытри глазки — так-то лучше. Что-нибудь стряслось дома?

— Нет, — ответила я. — Не дома, а здесь.

— Ты же в классе у миссис Прайс?

— Да.

Мистер Армстронг кивнул.

— Не давай себя в обиду, дружок, — сказал он. И, взяв стопку бумаг, вышел во двор и бросил ее в огонь, пылавший в бочке.

Запах гари преследовал меня всю дорогу вверх по склону — прокоптились и волосы, и одежда, и кожа. Мало того, на подъезде к дому запах только усилился — и верно, мне не почудилось: на заднем дворе что-то горело. Бросив велосипед, я побежала туда.

Сквозь дым я не сразу различила отца. Глаза щипало, я заморгала — и увидела его под яблоней. На один безумный миг мне почудилось, будто он бросает в огонь мертвое тело, подошла ближе, смотрю, а это плащ. Мамин плащ.

— Папа! Что ты делаешь?

Возле его ног лежал ворох маминой одежды.

Он уронил плащ в костер и достал из вороха бархатную юбку, узкую в талии.

— Папа! — Он что, не слышит? Я схватила его за руку, вырвала юбку.

— Это давным-давно пора было сделать, — сказал отец. — Несколько месяцев назад.

Он взял сарафан с вишенками, и его я тоже выхватила, но то, что он уже бросил в пламя, спасать было поздно. Я узнавала обрывки — манжету от полосатой блузки, стоптанную подошву шлепанца. Голубой с золотом лоскут тафты от шаровар. Вздыбился рукав, наполнившись воздухом, и тут же опал, объятый огнем.

— А у меня спросить не догадался? — возмутилась я.

— Джастина, уже почти год прошел, а ты на вещи так и не взглянула.

Я оттолкнула его и сгребла в охапку то, что осталось. Отец меня не удерживал, и на том спасибо. Мамин голубой атласный халат я вернула на дверь ванной, а остальное — в шкаф. Заперла шкаф на ключ, а ключ спрятала в старую кукольную колыбельку.

Отец, когда зашел, ни слова мне не сказал, лишь молча поцеловал меня в лоб. Перегаром от него совсем не пахло.

В субботу отец снова встречался с миссис Прайс. Он купил себе новую рубашку, погладил ее на кухне, и запах свежего горячего белья смешался с ароматом одеколона “Олд спайс”, которым он спрыснул щеки. Проводив его, я вышла в сад и стала рыться в золе от костра. Нашла там пару металлических пуговиц, тусклых, как бельма.

Отец оставил мне денег на еду, уже в темноте я покатила на велосипеде в кафе взять жареной рыбы с картошкой, и неверный луч моего фонарика подсвечивал тротуар, весь в трещинах. В ожидании заказа я листала новозеландский женский еженедельник, разглядывая фигуры и позы моделей в “стильных комплектах для дождливых дней”. Мисс Похудение — 1983 признавалась, что сбросила двадцать пять кило ради мужа, который сказал, что не любит толстух. Биограф королевской семьи рассказывал, что королеве нельзя поправляться больше сорок шестого размера, потому что все ее туалеты расписаны на год вперед. В колонке советов я прочла письмо от школьницы, которая целовалась с соседом намного ее старше. Как будто в животе у меня миллион бабочек. Мама мне запретила оставаться с ним наедине. Мне еще рано? Ответ был краток и ясен: Бабочки, о которых ты пишешь, — видимо, пробуждение сексуального желания. Из-за неопытности можно попасть в большую беду, так что прислушайся к старшим.

Теплый сверток с едой я сунула за пазуху, словно младенца, а дома за ужином смотрела “Славу”, которую отец терпеть не мог. В той серии студент-бунтарь спас директора, когда тот подавился яблоком, в студенческой столовой кидались едой и ставили танцевальный номер, а новая преподавательница английского, на самом деле певица, пела в пустом театре, хоть и говорила, что петь ей запретили из-за узлов на голосовых связках, — но это она все выдумала. Я перекатывала в ладони металлические пуговицы, вспоминая, откуда они. С пиджака? С шерстяной кофточки? Я начисто забыла. Досмотрев “Славу”, я отперла мамин шкаф и спрятала пуговицы в карман ее брюк в “гусиную лапку”. Ни звука в доме; отец вернется поздно вечером. Я принесла из гаража лампу черного света и залезла с ней в шкаф.

Мне еще рано? — спросила я.

И, закрыв глаза, направила на стену луч в поисках маминого ответа.

Раз... два... три... продано! — прочла я.

Я стала бродить из комнаты в комнату, читая невидимые письмена — точнее, их остатки. Все больше слов выцветало со временем, и их было никак, никак не сберечь. Слишком дорого... бьется сердечко малыша... пересчитали все кости... до сухой шпажки... и толкайся ногами — назад, потом вперед, в небо... В коридоре со стен на меня смотрели семейные фотографии: родители в Венеции, когда меня еще и в проекте не было; свадебное фото, мама в облаке вуали; мама с отцом режут свадебный торт. Я — пухленький младенец на пледе; мой первый день в школе Святого Михаила; я на первом причастии — на большом пальце кровавая мозоль, волосы убраны под вуаль — как у мамы, только маленькую. Студийный портрет — мы втроем на фоне рыжеватого заката. Мама в бикини.

Только сейчас я додумалась проверить фотографии. Сняла со стены свадебный портрет, выключила свет в коридоре, направила луч лампы на обратную сторону — и воссияли из мрака мамины слова, точно повисли в воздухе.

До сих пор не понимаю, что меня побудило — может быть, гимн, — но я полезла в карман школьной формы за ручкой с парома от миссис Прайс. При свете лампы сверкнул белоснежный кораблик... а на пластиковом корпусе проступили невидимые чернила. Ручку кто-то пометил. Пометила мама. Меня прошиб озноб, перед глазами все поплыло. Неужели там написано Дж...? Чернила стерлись, не разобрать. Белые штрихи висят над морем, как дым, как туман.