Птенчик

Глава 7

На следующей неделе миссис Прайс стала давать мне все больше поручений, и я неизменно соглашалась. Я распечатывала задания и тесты, вертя ручку копировальной машины, хранившейся в канцелярском шкафу; миссис Прайс взяла с меня обещание не подглядывать, потому что это нечестно по отношению к остальным, и я не подглядывала, слово даю. Я собирала в монастырском саду маргаритки, астры и веточки алиссума для алтаря Девы Марии и чистила аквариум, где жила Сьюзен, самочка аксолотля. Миссис Прайс принесла ее в начале учебного года для живого уголка, и мы сгрудились вокруг аквариума, разглядывая это диковинное существо. Аксолотли — их еще называют мексиканскими ходячими рыбами — на самом деле никакие не рыбы, а хвостатые земноводные, родственники саламандр, объясняла нам миссис Прайс, но саламандры, когда вырастают, переселяются на сушу, а аксолотль на всю жизнь остается личинкой: живет в воде и не теряет свои ветвистые жабры. Поначалу мы каждое утро бегали к аквариуму поглазеть на Сьюзен, но очень скоро к ней привыкли, она была уже не в диковинку. В тот день аквариум давно пора было чистить, и я осторожно пересадила Сьюзен в пластиковый лоток — миссис Прайс говорила, что кости у аксолотлей мягкие и они очень нежные, хрупкие. Пока я меняла воду и чистила стекло, Сьюзен смотрела на меня золотистыми глазами и шевелила бахромчатыми жабрами, растопырив пальчики, удивительные, почти человеческие. Я вынула из аквариума большие плоские камни, пластмассовый сундучок, керамический горшок, где она любила прятаться, и вычистила их зубной щеткой, протерла листья искусственных растений. Затем вернула Сьюзен в аквариум и скормила ей червячка — Сьюзен схватила его и проглотила в один присест.

В лавку я опоздала на час, и отец был недоволен.

— Я думал, с тобой что-то случилось. Надо же, взяла и не пришла.

— Я была с миссис Прайс, — объяснила я в оправдание. — Помогала. Ничем опасным не занималась.

— Да, но я-то откуда знаю? Что ж ты не позвонила?

— Не было мелочи на телефон-автомат. — Вранье: я так увлеченно помогала миссис Прайс, что начисто забыла позвонить отцу.

Я ушла в подсобку разобрать и привести в порядок новый товар — вымыть ящики для цветов, начистить до блеска хрусталь.

Чуть позже отец принес пустые ценники и стал вешать на товары, с которыми я уже закончила.

— Сто пятьдесят долларов? — Я взяла в руки чайник “Роял Далтон”.

— Прошу, пойми, — сказал отец, — кроме тебя, у меня никого больше нет. — Забрав у меня чайник, он написал на ценнике “175”.

— Понимаю, — кивнула я. И указала на набор серебряных бутылочек: — Двести?

— Больше. — Голос у него все еще был недовольный.

— Сделать тебе шницель на ужин?

Отец со вздохом достал десятидолларовую бумажку, заправил мне за ухо выбившуюся прядь.

— Туда и обратно.

Мясная лавка мистера Пэрри была за углом, неподалеку от овощной лавки Фанов, и я на ходу помахала миссис Фан. Она разворачивала апельсины, завернутые в лиловую папиросную бумагу, и складывала пирамидой, на каждом апельсине красовалась зеленая наклейка-звездочка; Эми стояла за прилавком. “Что это такое?” — спросил у нее покупатель, указав взглядом на горку авокадо. Рядом был газетный киоск с кричащими журнальными обложками под проволочной сеткой: “Сенсация! Репортаж из княжеского дворца Монако”, “Что значит, когда тебя называют насильником”, “Удивительные поделки из прищепок”, дальше — химчистка: “Кожа и мех”, “Шторы”, “Свадебные платья”. И наконец, мясная лавка — красно-белый кафель, козырек над большой витриной, а на витрине связки сосисок, горы фарша, отбивные на стальных подносах, украшенных веточками искусственной петрушки. На стекле перечислены толстыми белыми буквами товары дня. На крюках подвешены окорока.

— Рад тебя видеть, Джастина, — улыбнулся мистер Пэрри.

С мамой я часто сюда захаживала, а с отцом мы давно здесь не появлялись, проще было покупать все необходимое в новом супермаркете: фрукты, овощи, мясо.

— Не мешало бы тебя подкормить. — Мистер Пэрри, подмигнув, протянул мне ломтик любительской колбасы, совсем как в детстве; я поблагодарила и съела. — Как вы там управляетесь?

— Хорошо, спасибо, — ответила я. От колбасы осталась жирная пленка на руках и губах. Я смотрела на весы, пока мистер Пэрри отрывал от толстого рулона кусок бумаги и заворачивал шницель. Больше он ничего у меня не спросил.

Примерно в это время начались кражи, хоть вначале мы ничего не заподозрили. У Карла пропал ластик с роботом R2D2, у Линн Пэрри — полосатый шарф, который она связала сама, у Ванессы Камински — прозрачный зонтик в форме купола. Джейсон Асофуа потерял штрих-корректор, а Джейсон Моретти сказал: красть такое — просто дурость, он же у тебя высох. У меня пропал ватный шмель, которого сделала для меня медсестра из зубного кабинета, он висел в парте, в дырке для чернильницы, и покачивался на веревочке всякий раз, если поднять крышку. Когда я принесла его в класс, Эми старалась скрыть зависть, но я заметила ее взгляд, когда раскачивала шмеля, чтобы он кружился и танцевал. Впрочем, у Эми тоже был подарок из зубного кабинета — немного ртути в прозрачной игольнице, если ее встряхнуть, она то разваливалась на серебристые шарики, то вновь соединялась. Все мечтали ее заполучить, но как раз она-то и не пропала.

Когда у меня потерялся шмель, я вытащила все учебники, поискала под партой, даже в пенал заглянула — но маленький пушистик с прозрачными крыльями и чернильными точками вместо глаз исчез, как и ручка с парома, подарок от мамы. У Паулы потерялся пластмассовый смурфик-лунатик, самый редкий в коллекции смурфиков, все о таком мечтали; мы уговаривали родителей заправляться на бензоколонках “Бритиш Петролеум” — только там продавались эти фигурки. Найдется, утешали мы Паулу, а она рыдала: нет, нет, он совсем пропал, да не просто пропал — украли. Но бывает же, что вещи теряются, так? То одно неизвестно куда девается, то другое. А мы еще дети, растеряши, разве нет? А потом и у миссис Прайс кое-что пропало: средь бела дня исчезла из сумочки розовая перламутровая помада. Миссис Прайс глубоко опечалило, что один из нас вор; она-то думала, в школе Святого Михаила нам прививают совсем другие ценности. Мы все друзья — кто же крадет у друзей? Мы же одна команда — одна семья. Неужели вор рассчитывает уйти безнаказанным? Мистера Чизхолма она тревожить не хочет, но если надо, поговорит с ним. Мы слушали, опустив глаза, ведь миссис Прайс имела право подозревать любого из нас.

— Говорила же я, у нас завелся вор, — сказала Паула, упиваясь своей правотой, хоть никакая правота смурфика-лунатика не вернула бы. Ее отец все заправки в городе объездил в поисках такого же, но такие больше не продавались. Зато Паула из-за слез осталась вне подозрений — впрочем, откуда нам знать, что она не притворялась? Все мы украдкой наблюдали друг за другом, каждый приглядывал за своими вещами. Катрина Хауэлл обвинила Селену Котари — дескать, та нарочно оставила дома свои маркеры, а нам сказала, что их украли, чтобы никто ее не заподозрил, но доказательств у Катрины не было, а то, что она все свалила на Селену, само по себе подозрительно.

Однажды утром, когда мы ждали миссис Прайс, Рэчел Дженсен шепнула Джейсону Асофуа, что Эми единственная, у кого ничего не пропало.

— Да ну, неправда, — вмешалась я.

— Что неправда? — спросил Джейсон Дэйли, и Джейсон Асофуа зашептал ему на ухо. — Вот как? — отозвался Джейсон Дэйли и передал Джеки Новак.

Все они посмотрели на Эми.

— Что такое? — спросила она.

— У всех что-то украли, а у тебя — нет, — сказала Рэчел Дженсен.

Весь первый ряд обернулся.

— А у Доминика? — спросила Эми.

— У меня двух машинок не хватает, — сказал Доминик.

— Ну а Брэндон?

— У меня губная гармошка пропала.

— Видишь? — спросила Рэчел.

— Это ни о чем не говорит, — возразила Эми.

Джейсон Моретти сказал:

— Мама говорила, твой отец ее однажды обсчитал. Теперь приходится сдачу каждый раз проверять.

— Мой папа... — начала Эми, но Натали О’Кэррол перебила:

— Они кладут гнилые фрукты поглубже в пакет, а те, что получше, — сверху. У нас в Новой Зеландии так не делают. Замечаешь только дома, когда уже поздно.

Карл, пальцами растянув уголки своих красивых глаз, передразнил:

— Ты хотеть яблок? Сочный, свежий яблок? Покупать дешевая-дешевая!

Все засмеялись, подхватила и Эми — значит, не обиделась, рассудила я. В разгар смеха вошла миссис Прайс. Мы встали, поприветствовали ее хором:

— Доброе утро, миссис Прайс! Да хранит вас Бог, миссис Прайс!

— Что смешного? — спросила она.

Я вспыхнула, сама не знаю отчего.

— Джастина?

Я взглянула на Эми, та смотрела в окно.

— Карл строит рожи, вот и все, — ответила я.

Миссис Прайс сделала нам знак садиться.

— Пусть будет осторожнее. — Она улыбнулась. — Сколько веревочке ни виться, все равно концу быть.

На большой перемене я пошла на площадку, но Эми в трубе не было. Карл и компания мальчишек швырялись камнями в крону грецкого ореха, а Мелисса и Паула сновали туда-сюда, подбирали сбитые орехи и складывали в кучку.

— Эй, Джастина! — окликнул Карл. Я думала, он на меня злится, ведь я на него наябедничала миссис Прайс, но он предложил: — Хочешь попробовать? — и протянул мне камень.

Камень был гладкий, как птичье яйцо, и хранил тепло его ладони. Я посмотрела наверх, в гущу изумрудных листьев, напоенных солнцем, светом.

— Давай, — подзадоривал меня Карл, — разнеси тут все! — Фраза прозвучала как в кино.

— Ага, разнеси тут все! — подхватила Мелисса.

Мне вспомнилось, как я кинула Бонни теннисный мячик и ветер отнес его к обрыву, где внизу камни, острые точно бритвы. Как Бонни помчалась следом, но вовремя остановилась. Я взвесила камень в руке и швырнула со всего размаху. Два ореха шлепнулись на землю. Со второй попытки я сбила еще орех.

— Она лучше тебя кидает. — Джейсон Моретти толкнул Карла в плечо.

— Заткнись, — сказал Карл — но он смотрел на меня с полуулыбкой, склонив голову набок, будто у него что-то на уме. Глаза его искрились на солнце золотом. По коже у меня забегали мурашки, словно меня облепили сотни бабочек, трепеща крохотными крылышками. Потом, когда Джейсон Моретти и Джейсон Асофуа снова стали кидаться камнями, подбежала сестра Бронислава.

— Дети, дети! — кричала она, а черная ряса полоскалась позади нее, словно крылья. — Это очень опасно! Кто-нибудь покалечится!

Миниатюрная темноглазая полька, одна из последних монахинь в монастыре, она вздрагивала от громкого шума, потому что в Польше во время войны на ее глазах расстреляли всю ее семью. Так говорили, так мы передавали друг другу шепотом, и это, скорее всего, была правда: те, у кого здесь учились старшие братья и сестры, рассказывали, как однажды на большой перемене она присматривала за детьми на площадке и, услышав хлопок в двигателе проезжавшей мимо машины, спряталась за тракторными покрышками. Монахини больше не вели у нас уроков, но по-прежнему за нами приглядывали во время игр, учили нас пению, народным танцам, давали индивидуальные уроки красноречия — для тех, кто хотел сойти за выходцев из другой, более образованной среды. Сестра Бронислава учила нас в первом классе, и в первый день, когда мама привела меня в школу и ушла, я не могла от нее отцепиться — зарылась лицом в ее длинную черную рясу, а она погладила меня по голове и разрешила поиграть с четками, висевшими у нее на поясе. Потом сказала: “Ну хватит плакать” — и усадила меня за парту. Во время пасхальной службы она каждому из нас дала по вареному яйцу, расписанному цветами и птицами, яйцо положено было съесть, но у меня рука не поднялась ломать красивую скорлупку, и оно испортилось.

Мальчишки выронили камни.

— Простите, сестра.

Сестра Бронислава, подобрав камни, продолжала:

— Так можно голову проломить. Выбить зубы, глаз. Убить друг друга.

— Да, сестра, — закивали мальчишки.

— А ты что здесь делаешь, Джастина? — спросила сестра Бронислава. — Не ожидала от тебя.

— Да, сестра, — отозвалась я. — Простите, сестра. — Не хотелось расставаться с камнем, ведь его дал мне Карл, но сестра Бронислава ждала с протянутой рукой. Я отдала ей камень.

Теперь думаю: что нам стоило после ее ухода взять по булыжнику? Но мы не взяли.

Мальчишки стали брать из кучки орехи, наступать на них и выковыривать ядрышки. Джейсон Асофуа хотел угостить Мелиссу, но та мотнула головой:

— В одном орехе двадцать шесть калорий.

— Джастина? — окликнул меня Карл. Он держал на ладони две половинки ядра. Бледно-золотые, напоенные солнцем, не то что пыльные кусочки в мешке, который хранился в чулане у нас дома. Я надкусила одну, тонкая шкурка лопнула, и под ней оказалась сладкая маслянистая мякоть. Карл сунул в рот вторую половинку. Я и сейчас, закрыв глаза, чувствую вкус.

Я осталась в их компании на всю перемену, и мы играли в “Мама, можно?”, но понарошку, мы ведь уже взрослые. Сначала мамой была Паула и заставляла нас делать то половинные шаги, то лилипутские, чтобы мы не могли до нее дойти. Я все время забывала спрашивать: “Мама, можно?” — и возвращалась на старт, а остальные подбирались к Пауле все ближе и ближе. Она позволила Мелиссе выиграть, как всегда, потому что Мелисса красивая. А Мелисса позволила выиграть Карлу — “Карл, сделай семь гигантских шагов”, — ей хотелось, чтобы Карл ее осалил. Когда прозвенел звонок, я увидела, как из-за тракторной покрышки выбралась Эми и пошла в класс одна. А еще увидела, как из окна учительской за нами следит миссис Прайс.

Глава 8

К тому времени тему про аборигенов мы уже закончили, перешли к следующей, “Обитатели зоны приливов”, и рисовали в рабочих тетрадях по природоведению крабов, моллюсков, губок и актиний. На той неделе, чтобы успеть до холодов, мы всем классом отправились на экскурсию к каменистому пляжу у подножия скал. С нами поехали сестра Бронислава и несколько мам — следить, чтобы никто не поскользнулся, не поранился об острые камни, не утонул. Я надеялась занять место в автобусе рядом с Карлом, но Мелисса меня опередила, и пришлось сесть рядом с Эми. Мать Мелиссы устроилась впереди, рядом с миссис Прайс; она была похожа на Мелиссу — медовые волосы, синие глаза, точеный нос, — только очень полная. Ляжки, обтянутые темно-синими брюками, не умещались на сиденье, а бретельки бюстгальтера под тугой блузкой врезались в жирную спину.

— Такой станет Мелисса через несколько лет, — шепнула мне на ухо Эми.

Я думала о том же, но прошептала в ответ:

— Не говори гадости.

Мы с Мелиссой стали теперь подругами, я даже ходила к ней в гости, плавала у нее в бассейне, и она побрызгала меня своими духами “Чарли” и показала мне ящик комода, где ее старшая сестра хранила тампоны и прокладки. Мы вместе прогнали ее младшую сестренку, когда та просила поиграть с ней в парикмахерскую, “Ты уродина, — сказали мы ей. — У тебя гниды”. На ужин миссис Найт приготовила нам гамбургеры, нажарила чипсов в настоящей фритюрнице. Для себя она сделала гаспачо — в “Кулинарной книге для худеющих” он назывался “холодный томатный суп” — и, отмерив треть стакана творога, намазала его тонким слоем на ломтик ржаного хлеба. Мелисса не доела пару чипсов и кусочек гамбургера; это хорошая привычка — оставлять еду на тарелке, сказала она мне.

В воздухе над пляжем висела дымка, небо на горизонте сливалось с серым морем, а легкий ветерок доносил запах сырой древесины и морской капусты.

— Кто-нибудь знает, что здесь случилось? — Миссис Прайс указала на узкий вход в бухту. — Страшная, страшная трагедия, — подсказала она, когда никто не ответил. — Не так давно, шестнадцать лет назад.

Миссис Дженсен подняла руку:

— “Вахине”?

— Верно! — отозвалась миссис Прайс, и миссис Дженсен посмотрела на нас с торжеством. — Во время жестокого шторма здесь затонул паром “Вахине”, погиб пятьдесят один человек. Крупнейшая морская катастрофа у нас в Новой Зеландии за последние годы.

Во время ее рассказа о крушении мы смотрели на море, и нам чудилась тень корабля. Как могло такое случиться в заливе, почти у самой суши? В тяжелых погодных условиях капитан потерял ориентировку, объяснила нам миссис Прайс, и, пытаясь обогнуть риф Барретта, налетел на него кормой. Когда паром перевернулся, одни утонули, другие умерли от переохлаждения и травм, полученных при эвакуации. Выжившие держались в воде за руки, но приходилось отпускать соседей, если те уходили под воду. И пока спасатели ждали на нашем берегу залива, многих отнесло на восточную сторону и они разбились о скалы. Почти все тела нашли в той стороне.

— Можно ли такое рассказывать детям? — шепнула миссис Найт матери Джейсона Моретти.

— А они и рады слушать, все впитывают, — заметила миссис Асофуа и была права. Мы, как обычно, ловили каждое слово миссис Прайс.

— Сестра мне отправила на день рождения посылку, — сказала миссис Дженсен. — Но она так и не дошла — видимо, ее везли на “Вахине”. — Она призадумалась. — Красивый жакет жемчужной вязки, с перламутровыми пуговицами. Несколько недель вязала.

Мы лазили с маршрутными листами по камням, искали все, что задала нам миссис Прайс, ставили галочки, делали наброски на схеме литорали.

— Может быть, мячик найдется, — сказала я Эми, но та лишь фыркнула.

— Его давно здесь нет.

— Но мы в нужном месте. Все может быть.

— Он, наверное, уже в Австралии.

— Что уже в Австралии? — спросила миссис Прайс.

Была у нее привычка прислушиваться к чужим разговорам и вступать в те, что она сочтет интересными. Эми широко улыбнулась мне.

— Я тут, наверху, гуляю по выходным с собакой, — выпалила она. — Ну, про это вы знаете. Джастина однажды ей бросила теннисный мячик, и он упал с обрыва вниз. А сейчас сказала, что он может здесь найтись, а я ей: нет, не может.

Миссис Прайс кивнула.

— Видите линию прилива? Его точно унесло в море.

— Говорю же тебе, — сказала Эми.

— Я его бросила не нарочно, — объяснила я. — Мы старались не сходить с тропы, но его ветром отнесло. Так уж получилось.

— Ветры здесь сильные, — подтвердила миссис Прайс.

И, будто в доказательство, внезапный порыв выхватил из рук Грегори Уолша листок, Грегори погнался за ним вдоль берега, но не смог поймать, а миссис Прайс сказала, что запасных у нее нет, надо быть осторожнее. Грегори был не из числа любимчиков. Паула наступила на мертвую чайку, да как завизжит, и миссис Моретти взяла у нее кроссовку и прополоскала в воде, а Паула в это время стояла на одной ноге. Те из нас, на кого дул ветер, учуяли вонь и удивились: как мы сразу не заметили? Мы зажимали носы, делали вид, что нас тошнит, и вскоре все разбежались, а мне хотелось посмотреть. Я потыкала палкой в птичью грудь, перепачканную песком, потянула за крыло, и оно расправилось, как живое, только перья были свалявшиеся, неопрятные, просвечивали на солнце.

— Пойдем отсюда, Джастина, — позвала сестра Бронислава, но миссис Прайс сказала:

— Пусть. Смотри сколько хочешь, милая. — Она кивнула мне, и стало ясно, что она все понимает. Я подумала: она тоже потеряла близких.

Когда мы заполнили маршрутные листы и убрали в сумки, миссис Прайс распределила между нами роли: Мидия, Морской салат, Устрица, Фитопланктон, Зоопланктон и так далее. И дала задание составить пищевые цепи: взяться за руки с теми, кого мы едим, и с теми, кто может съесть нас.

— В каждой цепи не больше пятерых, — пояснила миссис Прайс, когда мы искали хищников и жертв.

Я, Чайка, взяла за руку Мелиссу, Морскую звезду, а она — Грегори, Моллюска, а он — Эми, Микроводоросль.

Вот так все устроено в природе, сказала миссис Прайс, у каждого своя роль, каждый — звено в цепи, и если одного звена недостает, то все рушится. Она указала на Эми, других Водорослей, Фитопланктон.

— Вы продуценты, — объяснила она. — Вы создаете питательные вещества из солнечного света — считай, из ничего. Это ли не чудо, люди? А потом появляется консумент, который не умеет сам производить себе пищу, — она указала на Морские блюдечки, Литторин, Улиток, — появляется консумент и съедает вас. Вы превращаетесь в ткани его организма. Но тут появляется консумент второго порядка — Морская звезда, Мидия, Устрица — и съедает того, кто поживился вами, и так далее вверх по пищевой цепи, пока не доберемся, — она указала на меня взмахом руки, — до высшего хищника.

— Значит, ее никто не съест? — спросила Мелисса.

— Никто не съест, — заверила миссис Прайс.

— Так нечестно.

— Это закон природы, милая моя. Если ты внизу пищевой цепи, то ничего не поделаешь, а если ты наверху — что ж, тут тоже ничего не поделаешь. Это дается с рождения.

Миссис Найт вновь что-то шепнула миссис Моретти, а та оглянулась на нас и кивнула.

Мы устроили перекус — присмотрев места посуше, где можно сесть, достали бутерброды, булочки с начинкой. Я надеялась, что Эми угостит меня стряпней миссис Фан, но Эми взяла с собой обычные бутерброды. Мы сидели на нагретых солнцем камнях и, закрыв глаза, слушали шелест волн и резкие крики чаек. За спиной у меня нависали утесы, и когда я подняла взгляд и увидела их зубчатые контуры, голова закружилась, мир вокруг словно накренился. Я вцепилась покрепче в камень, чтобы удержать равновесие, но тут поняла, что движутся облака, а не я и не исполинские утесы.

Миссис Прайс пристроилась рядом и потягивала из пластиковой бутылочки диетический молочный коктейль, хотя ей точно никакая диета была не нужна.

— Я их пробовала, — призналась миссис Найт. — Аппетит после них зверский.

— Не всем они подходят, — поддержала ее миссис Прайс.

— Да и цена, скажу вам! Пустячок, а столько денег стоит, верно?

Миссис Прайс улыбнулась, сделала еще глоток.

— Зато на вас любо-дорого посмотреть! Что ж, может, стоит и мне еще разок попробовать. Вы после него сыты?

— Признаюсь, да, — ответила миссис Прайс. — Или внушаю себе, что сыта.

Я прикрыла глаза и вновь забылась, а когда пришла в себя, миссис Прайс угощала всех домашним кокосовым мороженым.

— Секрет в том, — говорила она миссис Дженсен, — что я добавляю слегка взбитые белки.

— Белки! — воскликнула миссис Дженсен. — Ни за что бы не догадалась!

Свою порцию я прикончила в один присест, круша зубами бело-розовые слои и жадно глотая. Выхватить бы судок и умять все, что там есть, — молочная сладость напомнила мне о чем-то, чего не передать словами, пробудила неутолимую жажду. А миссис Прайс уже обходила других ребят, но тут мать Мелиссы выставила ногу, и миссис Прайс споткнулась. Это было не нарочно — позже сама миссис Прайс настаивала, что это всего лишь досадная случайность, — но она поранила ногу до крови.

— О боже! — всполошилась миссис Найт. — Простите, умоляю! Чем вам помочь? Скажите, чем помочь!

Судок с мороженым в руках миссис Прайс накренился, кусочки съехали на край. Миссис Прайс тряхнула судок, чтобы они не вывалились.

— Ничего, — успокоила она.

Но у вас же кровь, настаивала миссис Найт, а в автобусе есть аптечка, точно есть, по закону полагается, — схожу, спрошу у водителя.

Миссис Прайс посмотрела на струйку крови, стекавшую к лодыжке. Мы тоже смотрели, не веря глазам.

— Идите сюда, присядьте, — позвала сестра Бронислава, и в тот же миг я, не нуждаясь в просьбах, достала из кармана чистый носовой платок и, опустившись перед миссис Прайс на колени, прижала его к ранке, как положено.

— Умничка, Джастина, — поблагодарила миссис Прайс, но я почувствовала, как она вздрогнула.

Остальные доели ланч, чьи-то две матери закурили. Джеки Новак начертила на сыром песке классики, а Джейсон Дэйли и Карл стали кидаться друг в друга водорослями. Джейсон Моретти нашел морское ушко, целое, безупречной формы, с радужной изнанкой, отражавшей многоцветье моря и неба. Все смотрели с завистью. Джейсон Дэйли сказал, что это он первый увидел раковину, просто не успел схватить, а Ванесса Камински предложила им поделить ее, но Джейсон Моретти возразил: разве можно поделить раковину? Его мать согласилась.

— Вот! — крикнула миссис Найт, отдуваясь и размахивая аптечкой. И, встав рядом со мной на колени, открыла ее. — Извини, Джастина.

— Спасибо, миссис Найт. — Сестра Бронислава протянула руку за аптечкой, как протягивала за камнями, когда мы сбивали орехи.

— Ах, — сказала миссис Найт, — пожалуйста. — И мы поняли ее разочарование: она рвалась помочь миссис Прайс, заслужить ее благодарность. Быть рядом.

Когда сестра Бронислава обработала рану, стало видно, что это всего лишь царапина.

— Говорила я, пустяки, — сказала миссис Прайс. — А шуму-то!

— С виду всегда кажется страшнее, чем есть, — заметила миссис Найт.

И все равно из-за того, что пластыря в аптечке не нашлось, повязку сестра Бронислава наложила огромную, как на серьезную рану.

— Еще кусочек, Джастина. — Миссис Прайс кивком указала на судок с мороженым.

На этот раз я растягивала удовольствие — не кусала мороженое, а сосала, прижав к небу. Я готова была хоть всю жизнь им питаться.

— До сих пор дохлятиной несет? — спросила Паула, ни к кому в особенности не обращаясь.

Я причмокивала вовсю.

Миссис Найт возмущалась: вот безобразие, в аптечке нет пластыря, это угрожает безопасности детей, надо на это указать фирме-перевозчику.

Тайком от всех я свернула платок кровавыми пятнами внутрь и спрятала в карман.

К нашему отъезду небо расчистилось, засияло глубокой жаркой синевой.

— Смотрите, — сказала сестра Бронислава, — отсюда виден остров Южный.

Щурясь от солнца, мы уставились на ослепительный горизонт и сказали, что видим, пусть на самом деле не знали, что это — то ли зыбкое облачко вдали, то ли обман зрения. Тут Доминик Фостер указал на крохотный белоснежный паром, идущий к югу, и мы закричали, замахали руками, хоть паром был слишком далеко и никто бы нас не заметил.

— Где мое морское ушко? — спросил Джейсон Моретти.

Никто не знал. Мы поднимали сумки, перетряхивали куртки, но раковину не нашли.

— Кто-то спер. — Джейсон обвел нас хмурым взглядом.

— Нельзя так говорить, Джейсон, — одернула его мать. — Простите, пожалуйста, миссис Прайс.

— Ничего. Я же вижу, он расстроен.

— Вот здесь я оставил, — сказал Джейсон. И, не успели мы глазом моргнуть, схватил сумку Джейсона Дэйли и вытряхнул оттуда все: коробку для завтрака, бутылку с водой, маршрутный лист, ручки, но раковины не было.

— Джейсон! Джейсон! — заахала его мать. — Что на тебя нашло? Где мой добрый мальчик?

— Я точно знаю, кто-то взял, — не унимался Джейсон.

— Ну хватит, — мать Джейсона обвела взглядом камни, песчаный пляж, — не забывай, где ты находишься. У моря вещи не залеживаются. Их сносит волной, засыпает песком...

— Давайте по дороге к автобусу поищем для Джейсона другое морское ушко, — предложила миссис Прайс. — Хорошо, люди? — У нее был дар все улаживать, всем поднимать настроение.

Никому не встретилось морское ушко, но Эми предложила Джейсону багрянку, а он не взял.

— Забирай домой, на ужин, — слышь, Эми? — ухмыльнулся Карл.

Эми швырнула раковину в море.

Я нашла дохлого краба, думала, Джейсону понравится, но краб ему был не нужен, как и гребешок Селены. В конце концов он взял у Линн Пэрри морского ежа, хоть и сказал, что морское ушко было лучше.

— Спасибо, Линн, — поблагодарила мать Джейсона. — Очень мило с твоей стороны. Правда, Джейсон?

— Ага, — кивнул тот.

— Значит, у нас снова мир и дружба, — заключила миссис Прайс.

Я хотела выкинуть краба, но Карл попросил:

— Дай посмотреть. — И посадил его мне на руку, как будто краб хочет меня цапнуть.

— Фу, — скривилась Мелисса.

В автобусе Карл сел со мной рядом. И, не выпуская из рук краба, сказал:

— Знаю. Знаю, что мы сделаем. — И весь затрясся от смеха, и шепнул мне в ухо: — Подбросим его к Сьюзен в аквариум. Вот она перепугается! — Он шептал, касаясь моего уха губами, и я машинально ответила:

— Давай.

Наутро перед уроками, когда все еще играли на площадке, Карл поднял крышку аквариума, а я бросила в воду краба. Я метила за глиняный горшок, где его не так-то просто увидеть. Краб опускался все ниже, покачивая клешнями, словно вода вернула его к жизни. Сьюзен сначала его не заметила, но вскоре подплыла и уставилась на него золотистыми глазами, пошевеливая жабрами. А потом укусила краба, встряхнула, снова куснула. Мы покатились со смеху.

Глава 9

После звонка на большую перемену миссис Прайс подозвала меня:

— Джастина, можно тебя на минутку?

Мы с Эми переглянулись, зная, что сейчас будет.

— Увидимся, — бросила на ходу Эми.

Миссис Прайс сказала:

— Мне кое-что нужно в аптеке — сбегаешь? — И протянула бумажник и список. Шампунь “Зеленое яблоко”, таблетки халиборанж, рецепт, — было выведено на листке ее опрятным почерком. — И что-нибудь сладкое для себя. — Она улыбнулась.

Сестра Бронислава, следившая за порядком на площадке, остановила меня у ворот — мол, куда это я?

— В аптеку, миссис Прайс послала. — Я расплылась в улыбке, предъявив в доказательство список и бумажник.

— Значит, ты новый... — отозвалась сестра Бронислава, и я кивнула: да-да, новый!

Сестра Бронислава не улыбнулась в ответ.

— Ну, беги, — сказала она. — Да смотри осторожней.

Я несла бумажник под мышкой, как взрослая. Казалось, встречные женщины смотрят и гадают, почему я здесь одна, почему не в школе, но, заметив бумажник, понимают, что я не прогульщица — что я девочка взрослая, ответственная и мне поручили дело.

— Здравствуй, Джастина, — сказал мистер Бьюкенен, аптекарь, — давно тебя не видно.

Я здесь не была со времен маминой болезни. Мы приходили за обезболивающим, и она сказала, что боится привыкнуть, а мистер Бьюкенен заверил, что нечего опасаться — по сути, таблетки принимает боль, а не пациент. При этих словах мамина боль представилась мне человеком — костлявой фигурой, которая ложится с ней рядом в постель. А с недавних пор эта фигура, или похожая, чудится мне у отца в “улучшенном номере” — то в кресле свернется, то спрячется в душевой за занавеской.

— Как ты там управляешься? — спросил мистер Бьюкенен.

— Спасибо, хорошо, — ответила я. — У меня список от миссис Прайс.

— А-а, — отозвался он и все мне принес.

Я открыла бумажник. В отделении для фото оказалась карточка. Я католичка. В экстренном случае вызовите священника. Если я нахожусь в смертельной опасности, прочитайте мне вслух слова на обороте.

Когда мистер Бьюкенен упаковывал в бумажный кулек лекарство — коричневый пузырек с таблетками, — он сказал:

— Передашь ей, что это в последний раз?

Я удивилась, но промолчала.

— А голова твоя как? — спросил он. — Приступов больше нет?

— Нет, — соврала я.

— Вот и отлично, — обрадовался он. — Тебе, как видно, повезло, переросла.

И я впрямь чувствовала, что мне повезло. Еще как повезло!

Едва я ступила на школьный двор, меня облепили одноклассники, спрашивая, купила ли я сладостей. Я достала коробку карамелек-сигарет, и ко мне потянулись руки.

— Джастина! Джастина! — кричали они, расталкивая друг друга.

Одну я взяла себе, а остальные раздала лучшим друзьям — своим птенчикам, в том числе Эми. Мы стали смачно затягиваться.

— Спасибо, моя хорошая, — обрадовалась миссис Прайс, когда я принесла ей покупки, — избавила меня от хлопот. — Она открыла пузырек, положила на ладонь таблетку — и я поняла, что точно такие же где-то видела. Той же величины и формы, того же цвета.

Я задумалась.

— Мистер Бьюкенен просил передать, что это в последний раз.

— Что?

— Так и просил передать.

— Не сказал почему?

— Нет. (На секунду лицо ее изменилось, в глазах сверкнул гнев.) Мне очень жаль, — сказала я. На глаза навернулись слезы.

— Что ты, милая, ты тут ни при чем. — Миссис Прайс накрыла мои ладони своими, улыбнулась грустной полуулыбкой.

— Но у меня, может быть, получится вам достать, — сказала я.

После звонка пришла сестра Бронислава провести урок пения. Мы встали с мест и сказали хором: “Здравствуйте, сестра Бронислава! Да хранит вас Бог, сестра Бронислава!” Зная, что она боится громких звуков, мы старались не скрипеть стульями, не хлопать крышками парт.

Сестра Бронислава раздала нам песенники, и мы начали с “Потанцуй для папы”, а миссис Прайс сидела рядом, и подпевала, и улыбалась, и кивала головой, и встречалась с нами взглядом, как задушевная подруга. Потом сказала, что доверяет нас опытным рукам сестры Брониславы, и ушла, а мы разучивали “Улыбку в ирландских глазах”, “Жемчужную Адриатику”, “Зулусского воина” и “Прощание с Ливерпулем”. Больше всех мне нравилась песня про фею Марианину: маки просили ее научить их качаться на ветру, а морские волны — превратить их в пену. Сидевший через ряд от меня Карл пел своим новым бархатистым баском про облака: Вернись, Марианина, и в дождик преврати нас. Он, наверное, заметил мой взгляд — и тоже на меня посмотрел. И в дождик преврати нас, и я стала невесомой, и вот я уже лечу. Спустя секунду он передал мне через Эми записку: Хочешь посмеяться? Я кивнула, и когда мы допели, он открыл крышку парты и, спрятавшись за ней, пальнул раз пять-шесть из игрушечного пистолета.

Сестра Бронислава застыла, выронила песенник. Бледная, с огромными глазами, она метнулась, опрокинув стул миссис Прайс, завозилась у двери канцелярского шкафа. И закрылась там.

Никто не знал, что делать. Из шкафа слышны были прерывистые вздохи. Карл смотрел на меня, смеялся и хотел, чтобы я тоже засмеялась. Пахло пистонами. Паула, сжав пальцами виски, причитала: “Плохо дело, плохо, что же с нами будет?” От пистолета вихрился дымок и таял в воздухе.

— Сбегать за миссис Прайс? — предложил Джейсон Моретти.

— Нет! — отрезал Карл.

Мне стыдно было смотреть ему в глаза.

Тут к шкафу подошел Доминик, постучал тихонько.

— Сестра! — окликнул он. — Это Доми. Все спокойно. Все хорошо. Можно я зайду? Это ведь я, Доми.

Продолжая что-то говорить тихо и ласково, он залез в шкаф. Оттуда донеслись всхлипы сестры Брониславы и слова Доми:

— Все хорошо, ничего не случилось, никто вас не обидит. — И голос был у него совсем как у родителей, если ребенку приснился дурной сон.

Когда он вывел сестру Брониславу за руку, она плакала, а если взрослые плачут, значит, что-то всерьез не так.

— Отведу сестру Брониславу в монастырь, — сказал Доми все тем же тихим, ласковым голосом. — Кто со мной?

Карл закусил губу, уставился в пол.

— А “Прощай, Ямайка” мы не будем петь? — спросил Брэндон Фитцджеральд — он любил передразнивать карибский акцент, но получался валлийский.

— Заткнись, Брэндон, — шикнула Эми.

— Я с тобой, — вызвалась я, и, взяв сестру Брониславу под руки, мы с Доми повели ее по коридору, вниз по лестнице, через игровую площадку. Канат покачивался на ветру, как будто с него только что спрыгнули. Чуть поодаль, возле сарая, мистер Армстронг, дворник, ссыпал сухие листья и сломанные ветки в жестяную бочку, где он жег мусор. Сестра Бронислава уже не всхлипывала, но мне передавалась ее дрожь.

В монастырь мы зашли с черного хода. В кухне пахло бараниной и моющим средством, с потолка свисала липкая бумага от мух. На столе, накрытом клеенкой, стояла вазочка с маргаритками, возле нее — солонка и перечница в форме воинов-маори, пластиковая решетка в сливе раковины была забита чаинками и яичными скорлупками. А рядом, возле урчащего холодильника, лежал электрический нож с проводом, аккуратно обмотанным вокруг рукоятки. Отец Линч подарил его сестрам на День матери в прошлом году и объявил об этом в праздничной проповеди. Пусть своих детей у сестер нет, говорил он, всех нас они окружают материнской любовью и заботой, и нужно им показать, как мы их ценим. Этим ножом, объяснял он, можно резать хлеб и мясо, подравнивать края клубных сэндвичей, которые готовят сестры на церковные праздники. Это сбережет им время.

Доми по-прежнему нашептывал сестре Брониславе:

— Теперь сюда, сестра. Вот так. Хорошо. Отлично. Совсем чуть-чуть осталось.

Дальше кухни тянулся ряд комнат, обшитых темными деревянными панелями: столовая, где стену украшало лоскутное панно “Превращение воды в вино”, сшитое сестрой Маргаритой; приемная для гостей, где статуи Девы Марии и Христа словно ждали, когда им предложат сесть. В комнате отдыха вдоль стен выстроился десяток разномастных кресел, а в центре ничего не было. В углу возле фортепиано стояла арфа, взрезая пустоту, словно нос корабля. С нее свисала гирлянда из цветов, сплетенная местными женщинами в Неделю Полинезии.

Никого не застав, мы решили проводить сестру Брониславу в келью. Лицо у нее по-прежнему было белее облатки.

У подножия лестницы Доми спросил:

— Есть у вас силы подняться, сестра?

И она кивнула, но не отпускала нас.

Держась вровень, мы двинулись вверх по лестнице. От витража на лестничной площадке — красно-желтых букв “ХВ” — ложились к нашим ногам цветные ромбики света. Раньше я думала, что это какой-то таинственный шифр, но мама объяснила, что это означает “Христос воскрес”.

В монастыре я ни разу не поднималась выше первого этажа и не представляла, как там все устроено. Келья сестры Брониславы была в конце длинного коридора, а окнами выходила на живую изгородь из кипарисов и игровую площадку. Светло-серый половичок с цветами, узкая кровать, застеленная розовым суконным покрывалом. Деревянный стул, тумбочка. Крохотное зеркало, в которое толком не посмотреться. И больше ничего.

— Вот мы и пришли, сестра, — сказал Доми. — Присядьте на кровать. Отдохнете немножко, и легче станет.

— Спасибо за доброту, — отозвалась сестра Бронислава. — Господи, благослови, Господи, благослови. — И поцеловала ему руку.

— Принести воды? Или чего-нибудь перекусить?

Сестра Бронислава покачала головой.

— Так давно это было, — вздохнула она. — Сорок лет назад. На другом конце земли.

Я ждала, что еще она скажет. Хотелось узнать, как погибла ее семья — узнать в подробностях, — но она только рукой махнула:

— Эти рассказы не для детей.

Голые стены, только распятие над кроватью — лишь сейчас я обратила внимание. Ни туалетного столика, ни фотографий.

— А где же все ваши вещи? — брякнула я.

Сестра Бронислава расшнуровала уродливые черные боты, разулась, улыбнулась нам.

— Спасибо за помощь. Теперь все хорошо.

На обратном пути я спросила у Доми:

— Откуда ты знал, что делать, как нужные слова подобрать?

Доми передернул плечами.

— У меня же братишки-сестренки.

— Напомни, сколько вас в семье?

— Девять. Я третий.

— Девять! Везет же!

— Да ну! Вечно они трогают мою коллекцию монет. И сестры меня шпыняют, все против одного.

Я знала Клэр, учившуюся на класс младше, и помнила двух старших сестер, которые уже окончили начальную школу, — высоких, худеньких, здорово игравших в нетбол[4]. Все они носили на школьной форме золотые значки: крохотные детские ножки. Когда я спросила Клэр почему, она объяснила: во-первых, католический символ, а во-вторых, других украшений мистер Чизхолм носить не разрешает.

— Жаль, нет у меня братьев и сестер, — вздохнула я. — Мама до меня потеряла нескольких детей.

— А-а. — Доми кивнул, хотя ни он, ни я не представляли, что значит “потеряла”.

— У меня в Австралии две двоюродные сестры, — продолжала я, — но мы с ними не видимся.

— У тебя могут еще быть братья и... — Доми осекся. — Прости, ерунду ляпнул. Прости.

— Ничего. Наверное, папа мог бы снова жениться.

Никогда прежде я об этом не думала, и сразу же захотелось взять свои слова назад.

Вышел из сарая мистер Армстронг, подбросил в огонь еще мусора. Пламя взвилось ввысь.

— Разве этому вас учили в школе Святого Михаила? — вопрошала миссис Прайс, когда мы вернулись. — Думаете, вы поступили нормально, по-христиански? — Игрушечный пистолет лежал у нее на столе, и она тыкала в него пальцем.

Карл стоял перед классом, повесив голову.

— Нет, миссис Прайс, — ответил он.

— Мы не насмехаемся над чужими страданиями, никому не тычем в лицо его горем.

— Нет, миссис Прайс.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Просто нет слов. — Взяв в руки игрушечный пистолет, миссис Прайс двинулась к выходу. — Подождите.

Все мы знали, что это значит, и вскоре она вернулась, а с ней мистер Чизхолм. Мистер Чизхолм с ремнем.

Мелисса заплакала и отвернулась к окну. Эми зажмурилась. А я смотрела.

— Какой рукой ты пишешь? — спросил мистер Чизхолм.

— Левой, — ответил Карл.

— Тогда протяни правую. Мы не садисты, сам понимаешь. Нам лишняя жестокость ни к чему.

Карл протянул правую руку. Миссис Прайс сидела на стуле у доски, там, где ее не мог задеть ремень. Она скрестила ноги, руки ее покоились на деревянных подлокотниках.

— Сколько ты раз выстрелил? — спросил мистер Чизхолм.

— Гм... шесть? — засомневался Карл.

— Допустим, шесть.

Послышался свист ремня, похожий на вздох, и удар по ладони. Я думала, Карл не дрогнет — он всегда был такой смелый, — но с первым же ударом он сморщился, из глаз брызнули слезы.

— Как маленький! — фыркнул Джейсон Асофуа. — Нюни распустил!

Директор замер.

— Прости, что ты сказал?

— Ничего, мистер Чизхолм, — отозвался Джейсон.

— Тоже ремня захотел?

Джейсон покачал головой.

Свет из окна отражался в узких очках мистера Чизхолма, и глаз его не было видно. Он вновь поднял руку, замахнулся ремнем, словно бичом, и хлестнул Карла по ладони. “Два”, — считала я про себя.

На третьем ударе Карл отдернул руку.

— Ну же, не трусь, — велел мистер Чизхолм. — Ты ведь тоже хочешь скорей с этим покончить, как и я. Ну вот, другое дело. Молодчина.

Три. Четыре.

Карл рыдал, плечи его вздрагивали.

— Почти все, — сказал мистер Чизхолм.

Пять.

— Потерпи еще чуточку, Карл, — подбодрила со своего места миссис Прайс.

Карл снова протянул руку.

Шесть.

— Ну вот и все, — сказал мистер Чизхолм. — Садись.

Эми подставила Карлу стул. Правую руку Карл придерживал левой, и в складке кожи алела полоска крови.

— Занесите в журнал, миссис Прайс, — распорядился мистер Чизхолм, и миссис Прайс записала проступок Карла, наказание и дату — таковы были правила.

Дома я сполоснула отцовский бокал из-под виски, оставшийся с вечера, убрала в сервант почти пустую бутылку, свернула газету с обведенными в кружок некрологами. Дальше по коридору, в белой ванной комнате без окна, в зеркальном шкафчике хранились лекарства, так и не пригодившиеся маме. Теперь нужно было перетрясти все гремящие пузырьки с таблетками, от которых под конец почти не было толку, да побыстрей, пока не вернулся из лавки отец. И все равно я сначала сделала себе три бутерброда с сыром и пастой веджимайт — я умирала от голода. Затем вытерла пыль и пропылесосила в гостиной, хоть там на самом деле было чисто, а потом взялась за окна. “Старайся, чтобы папе дома было уютно” — таков был мамин завет, и мне казалось, если я буду поддерживать порядок, отец приведет в порядок свою жизнь. Бросит пить. Станет прежним. Когда я вскарабкалась на стремянку, чтобы дотянуться до самого верха окна в гостиной, то вдали засинел клочок залива — наш вид на океан, шутила мама. Возможно, и не стоит рыться в зеркальном шкафчике, я ведь ничего не обещала миссис Прайс? Я брызнула на стекло моющее средство и вытерла куском своей старой пижамы. Слоны и кролики — совсем малышовый рисунок! Внизу на стекле была защитная наклейка, от жаркого солнца она уже начала отрываться. Вор, берегись! — гласила она. — Ценности в этом доме помечены невидимыми знаками и будут сразу же опознаны полицией!

Однажды, когда мама болела, к нам постучался продавец защитных наборов.

— Такая женщина, как вы, наверняка заботится о безопасности семьи, — сказал он маме.

— Для чего это? — спросила она. — Нам некогда.

Она стояла на пороге в расшитом бабочками халате и стоптанных старых шлепанцах, которые ей почему-то казались удобнее тех, что мы с папой ей купили. По всему было видно, что спешить ей некуда. Волосы после химии у нее отросли седые, жесткие и торчали под невозможными углами. Я притаилась в глубине коридора, надеясь, что гость меня не заметит, не подумает, что я дочь этой женщины, совсем не похожей на чью-то мать.

Мне стыдно за этот поступок, хоть есть за мной и худшие грехи.

Продавец показал ей набор. Всего за двадцать долларов, сказал он, можно купить невидимый маркер и три наклейки...

— Двадцать долларов? — перебила мама. — За какой-то фломастер? Слишком дорого.

— В набор входят еще и наклейки, — уточнил коммивояжер, — они светятся в темноте, и воры увидят даже ночью. Напишите на всех ценностях личный код, и даже если их украдут, то в полиции опознают.

— Как?

— Проверят под специальной лампой.

— Черного света?

— Именно.

— Для начала их нужно найти.

— Само собой, — кивнул продавец. — Дело в том, что наклейки отпугивают воров, значит, вас почти наверняка не ограбят. А маркер, скажем так, для подстраховки.

Мама после этого подписала в доме все: телевизор, телефон, лампы и вазы, кофейный столик, пылесос, швейную машинку, проигрыватель, пластинки. Если она не спала и не смотрела в пустоту, одурманенная лекарствами, ее переполняла нездоровая энергия и она блуждала из комнаты в комнату в поисках непомеченных вещей. Папа сказал — пусть делает что хочет, у нее мысли путаются от лекарств.

— Раз ее это радует... — вздыхал он.

К тому времени я уже не знала, как с ней разговаривать; она говорила невпопад, повторяла одно и то же, а иногда, казалось, беседовала с кем-то невидимым. В призраки я, конечно же, не верю.

— Разве не странно это, когда возвращаешься? — рассуждала она вслух. — И по земле идешь как по воде? — Одно время она спрашивала у меня, где Алекс — ее брат, умерший от менингита, не дожив до двадцати, — а потом стала повторять: “Я дома, дома”.

А однажды среди ночи, часа в два-три, я услышала, как отец разговаривает с ней в гостиной, умоляет отложить маркер и идти спать.

— Я не ребенок, Нил, — огрызнулась она. — Не указывай мне.

— Тебе нужен отдых, родная.

— Скоро отдохну, впереди у меня вечность.

— Не говори так.

— Можешь больше не притворяться?

Через месяц она умерла.

Нас ни разу не грабили — может быть, наклейки все-таки помогли.

Я стерла со стекла последние капли моющего средства и пошла в гараж. Там отец приводил в порядок вещи на продажу — перетягивал стулья, чинил сломанные комоды. Восстановить он мог что угодно: прожженное, отсыревшее, выгоревшее, гнилое. Меня восхищала в нем эта способность. Я заглянула в шкаф, отодвинула бутылки льняного масла и скипидара — а там две бутылки виски! В то время они попадались по всему дому, в самых неожиданных местах, но я их не трогала и отцу ничего не говорила. Это ненадолго, сказал он мне однажды, сидя за рюмкой. Скоро, совсем скоро он бросит, потому что станет незачем. Я закрыла шкаф, порылась в ящиках под верстаком, набитых наждачной бумагой, стальными ершиками и брусками воска. И вскоре нашла то, что искала, — лампу черного света.

Вернувшись в дом, я задернула в гостиной шторы внахлест, закрыла дверь в коридор. Почти полная темнота.

Включила лампу черного света.

Сама не знаю, что я ожидала увидеть — просто найти мамины следы, узнать, что в доме она хотела сберечь. И вот он, код, который посоветовал продавец, выведен ее четким почерком внизу на телевизоре: наш телефон и год — 83. И на проигрывателе, и на крышке кофейного столика с обратной стороны — сияет в луче лампы нездешним бело-сиреневым светом. Мне вспомнилась пустая келья сестры Брониславы. Моя потерянная ручка с корабликом, выплывавшим из пролива в открытый океан. Вещи — это важно, еще как важно, они напоминают нам о том, кто мы есть. Когда я вылезала из-под стола, луч метнулся, высветив кое-что еще. Слова. Даже целые предложения. Лежа на спине, я стала водить лучом по строкам.

А долгая ли зима? Головку ей поддержите. Видите, как она болтается, словно на стебельке? Когда он подбросил монетку, она сверкнула над нами серебряным мотыльком. Кто там стоит в дверях? Алекс, Алекс, отдай. Моя очередь. Решка. Орел. Решка. Слишком дорого. Слышу, как бьется сердечко малыша. Я дома. Есть хочешь? Я дома.

Почерк мамин, но торопливый, буквы какие-то расхлябанные. Я снова проверила телевизор, проигрыватель и нашла еще строки. И сзади на обогревателе, и на подставке торшера, и на стене, когда отодвинула тяжелый комод в стиле ар-нуво.

Да ну, не разгорятся, совсем зеленые. Мы не сами себя создали. Зеленые, вдобавок сырые. Создать нас мог только Бог. А значит, все мы Божьи, все принадлежим Ему. Пробили мне руки-ноги, пересчитали все кости. Запекать до сухой шпажки. Элизабет Селина Крив. Элизабет Селина Крив. Смотри: ничего, только дым.

Всюду, куда ни направишь луч, новые письмена. На дне старого пароходного кофра, на обратной стороне венецианского зеркала над камином, за книжными полками и на книгах тоже. Я искала в столовой, на кухне, в спальне, в ванной, в прихожей — ни одной комнаты мама не пропустила. Писала даже на плинтусах за шторами, хотя там, куда попадал солнечный свет, строки выцвели и фразы обрывались на середине. Исчезли буквы и там, где часто трогали руками: на донышках ваз, которые я ставила на ладонь, когда стирала с них пыль; на уголках конвертов от грустных отцовских пластинок; на кулинарной книге, что я несколько раз в неделю брала с полки, ища, чем бы порадовать отца, высматривая новые блюда, которые мама никогда не готовила. Я только сейчас поняла, что после маминой смерти мы месяц за месяцем стирали надписи. Откуда нам было знать, что мы творим? И все же я мечтала вернуть каждую утраченную букву. Я узнавала отдельные фразы — обрывки церковных гимнов и молитв, излюбленные мамины словечки, ее полное имя. Другие я расшифровать не могла — судя по всему, воспоминания. Воспоминания и страхи.

Будет больно? Не забуду ли, кто я? Держись крепче за цепи и толкайся ногами — назад, потом вперед, в небо. Если умирает нищий, звезда с неба не сорвется. Я хотела ту, у которой глаза открываются и закрываются, но мне купили другую, попроще, с открытыми глазами. Отец Магвайр говорит, что все мы рождаемся безгрешными, но потом неизбежно грешим. Какая же ты умничка! Так холодно было на палубе, когда мы пересекали пролив. Я вцепилась в борт, ноги подгибались. Веллингтон далеко за кормой. Воздух пропитан влагой. Кто здесь? Кто здесь?

Скоро вернется отец. Я спрятала лампу черного света под кровать, за край покрывала с Холли Хобби. Затем бесшумно, будто опасаясь, что меня услышат, прокралась в ванную. Бледно-голубой мамин халат качнулся на крючке, когда я открыла дверь.

В зеркале на дверце шкафчика я выглядела старше и впервые узнала в своем отражении мамины черты — пухлую верхнюю губу, темно-синие глаза, прямые рыжеватые волосы. Провела пальцами по щеке, спустилась к ключице, к груди. Права Эми, мне нужен лифчик — и нужно, чтобы кто-то сводил меня в магазин “У Джеймса Смита”. Что вообще надо спрашивать в таком магазине?

Я открыла шкафчик. Мамины лекарства стояли на верхней полке над отцовской щеткой, расческой и одеколоном “Олд спайс”. Никто не узнает, уверяла я себя. Никто не хватится. Коричневые пузырьки позвякивали, когда я шарила в поисках нужного: морфина сульфата. Лекарство я спрятала поглубже в школьную сумку, на завтра. Для миссис Прайс.

Перед вторым уроком Рэчел Дженсен села за парту со слезами: у нее украли клоуна Рональда Макдональда.

— Он у меня в сумке был, — рыдала Рэчел. — На цепочке.

Пропадали вещи и у других: брелок с коалой, четырехцветная ручка, физкультурные шорты, пакетик изюма из коробки с завтраком. Мы не знали, кому здесь можно доверять.

— Дело серьезное, люди, — сказала миссис Прайс. — Ясно, что вор останавливаться не намерен. Всех вас очень прошу не оставлять в сумках ничего ценного — с точки зрения вора.

— Надо бы сумку Эми проверить! — выкрикнула Рэчел. — У нее еще ни разу ничего не пропадало!

— Правда, Эми?

Эми кивнула.

Миссис Прайс, не сказав ни слова, вышла в коридор.

— Не волнуйся, — шепнула я Эми.

— Да не волнуюсь я! — Эми сердито сверкнула глазами.

— Прости, Рэчел, нигде не нашла, — сказала миссис Прайс, когда вернулась.

— Наверное, она его припрятала где-нибудь, — предположила Рэчел. — Воровка паршивая.

Тут Брэндон крикнул с задней парты:

— Миссис Прайс! Сьюзен — она поранилась!

Миссис Прайс подбежала, заглянула в аквариум с аксолотлем.

— Сьюзен порезала лапку обо что-то острое, — сказала она. И заглянула за глиняный горшок. — Люди, — спросила она, — откуда у Сьюзен в аквариуме дохлый краб?

Карл глянул на меня, шевельнул бровями.

— Кто его сюда положил? — повысила голос миссис Прайс.

Подняв крышку, она окунула руку в воду и достала краба.

— Кто его сюда положил? — повторила она, размахивая крабом и обдавая нас веером брызг. — Видите, какой колючий у него панцирь? Видите? Вы же знаете, какая Сьюзен хрупкая! Знаете, что ничего острого в аквариум класть нельзя!

Никогда еще я не видела ее в таком гневе. Я вжалась в сиденье стула.

— Хватит с меня секретов в классе, — продолжала миссис Прайс. — Мне надоело воровство, жестокость. — Она обвела глазами лица ребят. — Мы же с вами одна семья!

— Краба нашла Джастина, на пляже у скал, — сказала Рэчел.

— Да, Джастина, — поддержал Джейсон Моретти. — Предлагала его мне, но куда ему до моего морского ушка!

— Джастина, это ты подбросила краба к Сьюзен в аквариум? — спросила миссис Прайс.

Мне показалось, будто я тону. Я не могла вздохнуть.

— Это я, — сказал Карл.

Все взгляды обратились на него.

— Ясно, — кивнула миссис Прайс. — Как тебе такое в голову взбрело?

Карл пожал плечами:

— Я и не думал, что она может пораниться.

— Мне опять вызывать мистера Чизхолма, Карл? Второй раз за два дня?

Карл снова пожал плечами.

Миссис Прайс молча смерила его взглядом. Карл уставился на свою правую руку с набрякшими рубцами от ремня.

— Даю тебе еще одну возможность исправиться, Карл, — сказала наконец миссис Прайс. — Иди сюда. — Она пересадила Сьюзен из аквариума в пластиковый судок и протянула Карлу: — Неси ее на лабораторный стол. Идите, люди, к нам поближе. — Она поманила нас. — Из этого можно извлечь урок. — Она достала с полки один из наборов инструментов, которыми мы препарировали коровьи глаза. — Сажай ее в лоток, — велела она, — только бережно. Еще не хватало снова ее поранить.

Теперь все мы увидели, что лапка у Сьюзен почти оторвана, болтается на лоскуте кожи.

— Не могла она о дохлого краба так пораниться, — буркнула Эми.

Мне тоже казалось, что нельзя так пораниться о краба, но миссис Прайс учительница, ей виднее. Она достала из набора скальпель и протянула Карлу: — Отрежь.

Карл вытаращился на нее.

— Что?

— Отрежь ей лапку. Так бы на твоем месте действовал ветеринар.

— Но я-то не ветеринар. То есть...

— Ты ей сделаешь доброе дело. Не сомневайся.

Сьюзен, подрагивая ветвистыми жабрами, подползла к краю лотка.

— Уползти вздумала? — Миссис Прайс подтолкнула ее обратно. — Живей, Карл. Нужно ее скорей вернуть в воду.

Карл в испуге огляделся. Когда он поймал мой взгляд, я кивнула.

— Совсем отрезать? — спросил он у миссис Прайс.

— Совсем. Поверь, она даже не почувствует.

Кое-кто из девочек прикрыл глаза руками, но миссис Прайс велела:

— Пусть все смотрят. Будет вам хороший урок.

Карл, придерживая Сьюзен, начал резать. Сьюзен, едва ее коснулось лезвие, дернулась под его распухшей правой рукой.

— По-моему, ей больно, — сказала Паула.

— Тсс! Дайте ему сосредоточиться! — шепнула миссис Прайс.

Четыре взмаха скальпеля — и готово.

Миссис Прайс пересадила Сьюзен в аквариум.

— Ну-ну, — приговаривала она, — так-то лучше.

После уроков я осталась помогать, как обычно, меня и просить было не надо. Мелисса, Селена и Рэчел, другие тогдашние птенчики, удовольствовались мелкими поручениями: все знали, что я здесь главная, птенчик номер один.

— Думаю устроить небольшой праздник, — сказала миссис Прайс, когда мы убирали класс. — Вы мне так здорово помогаете — решила вас порадовать немножко.

Каждой из нас она вручила приглашение с Чудо-женщиной — на руках Неразрушимые браслеты, вокруг бедра обвито Лассо Истины.

— В субботу после обеда у меня?

Да, да, да, обрадовались мы.

Когда все разошлись, я принесла из коридора сумку, запустила туда руку. Сердце сжалось на миг: вдруг таблетки украли? — но вот он, пузырек, прохладный, как морская вода.

— Это вам. — Я протянула пузырек миссис Прайс. На душе было празднично, как рождественским утром.

— Что это? — Прочитав этикетку, миссис Прайс улыбнулась особенной улыбкой, предназначенной для меня одной. — Ты просто чудо, — сказала она. И спрятала пузырек в сумочку.

Вот что еще осталось в памяти с того дня: выходя из класса, я увидела в мусорном ведре у миссис Прайс лапку Сьюзен, крохотную, белоснежную, почти младенческую.

Глава 10

В день, когда хоронили маму, Лорейн Даунс[5] завоевала титул Мисс Вселенная. На следующий день мы с отцом смотрели финал, сидя бок о бок на диване, а у нас на коленях остывали тарелки макарон с сыром. За окном ветер обрушивался на стены, обшитые вагонкой, дождь барабанил по крыше. Она была такая красивая, Лорейн Даунс, — мягкие золотые волосы волной, белоснежная улыбка — первая красавица мира, родом из Новой Зеландии! Мы уже знали о ее победе и все равно делали вид, что не знаем, у Венесуэлы неплохие шансы, говорили мы. Ирландия может всех обойти. Когда Гамбии присвоили звание Мисс Конгениальность, мы согласились, что это серьезная угроза, — и тут же притихли, переглянулись и снова уставились в экран. Отец поднес к губам бокал.

“Мисс Вселенную” мы с ним смотрели каждый год и всегда оценивали участниц по своей системе, запредельно строгой — такая у нас была игра. В год маминой смерти мы стали еще разборчивей, у каждой выискивали изъяны: у Арубы жирные ляжки, мисс Гибралтар толстуха, Аргентина кривозубая, вдобавок размалеванная, у мисс Гондурас глаза слишком близко посажены. Мисс Багамы еле ноги волочит — ей мешает тяжелый национальный костюм, желтый, с солнечными лучами, на вид самодельный. Почему Финляндия в звериных шкурах, с дохлой лисой на голове? А у мисс Уругвай что за костюм — тореадора? Глядя на экран, мы выкрикивали свои оценки: четыре из десяти! Четыре с половиной!

Лорейн Даунс была в белом платье, с длинной гирляндой цветов кауваи[6] на плече.

— Это уже перебор, — сказал отец.

— А какой вообще у нас национальный костюм? — спросила я.

— Гм... — задумался отец.

Во время дефиле в купальниках мы не щадили никого, замечали бесформенные талии и толстые щиколотки, груди плоские и отвислые. Я уже знала, к чему присматриваться. Три с половиной! Три! Ведущий напомнил, что предварительный отбор в купальниках уже состоялся, в самых жестких условиях — у всех участниц купальники были одной и той же модели. Справедливо, заметили мы, — ничего не спрячешь под зигзагами и рюшечками. Отец плеснул себе еще. Дождь забарабанил с новой силой.

Вскоре отобрали двенадцать полуфиналисток и показали их предварительные баллы семистам миллионам телезрителей по всему земному шару. Самый высокий балл набрала США, и мы закричали: “Нечестно, нечестно!” Она была насквозь фальшивая. Мы ей поставили два из десяти. Во время рекламной паузы со сцены увели шестьдесят восемь проигравших, а потом начались интервью, и, услышав, какой у Лорейн акцент, мы слегка поморщились: неужели и мы так разговариваем? Венесуэла допустила промах: попросила переводчика, но в итоге обошлась без его помощи; она сказала, что хочет преуспеть во всех начинаниях, но лучше бы и вовсе ничего не говорила, лучше бы не раскрывала рта.

— Три! — закричала я.

— Три с половиной! — взревел отец. — Полбалла за красивые ноги!

Он отхлебнул еще.

Финляндия упомянула друга по переписке из Америки, а ведущий предложил: если кто-то из зрителей мечтает переписываться с такой же красоткой, пусть вышлют десять долларов, и он постарается помочь. США сказала, что хочет стать зубным врачом и спроектирует себе клинику в форме подковы, чтобы кресла там стояли полукругом, с видом на сад, а в саду резвились кролики и другие зверюшки.

— Кривляка! — закричали мы. — Кривляка! — Полтора балла, таков был наш вердикт.

Мы внимательно вглядывались в лица судей; им подавай длинноногую, загорелую, подумали мы, с длинными волосами и жемчужной улыбкой. Может быть, вроде Лорейн, говорили мы шепотом... мы все еще делали вид, что не знаем, кто победит. Отставили в сторону нетронутый ужин, отец снова наполнил бокал. Полуфиналистки спускались по широкой лестнице в новых купальниках из фиолетовой лайкры с темной тенью между ног, как будто там мокро. Это из-за освещения, решили мы, но неужели никто не заметил? Неужто не проверяли, не репетировали, чтобы все прошло гладко? Невидимая ведущая объявляла, сколько весит каждая из участниц, и Лорейн оказалась не самая легонькая.

Вдруг отец встрепенулся:

— Слышала?

— Что слышала? — переспросила я. — Дождь?

Отец убавил звук.

— Колокольчик.

Когда мама болела, отец принес из лавки колокольчик и поставил возле ее кровати — красивый, рубинового стекла, с прозрачным хрустальным язычком, — и долгие месяцы мы прислушивались, не нужно ли ей чего, и бежали на звук. Принести перекусить? Помочь умыться? Принести еще колотого льда, чтобы не пересыхало во рту?

— Ничего не слышала, — ответила я.

Отец прислушался, подняв палец, затем залпом осушил бокал. И исчез в спальне, а я смотрела, как участницы в неудачных купальниках в тишине спускаются по лестнице на сцену и занимают места. Лорейн Даунс встала с краю, чуть согнув одно колено, выставив бедро.

Отец все не возвращался, и я пошла следом за ним в спальню — он сидел на кровати, уронив лицо в ладони. Окно было открыто, ветер трепал занавески, колокольчик лежал на боку, весь в каплях дождя.

— Я думал... — проговорил отец. — Думал...

— Это просто ветром его опрокинуло. — Я закрыла подъемное окно, вытерла колокольчик о свитер и вернула на место. Звякнул хрустальный язычок, и отец вздрогнул. В спальне был лютый холод.

— Раньше такие дарили на свадьбу, — сказал отец. — Теперь они редкость, тем более целые.

И точно, когда мама звонила, я всякий раз, заслышав хрустальное эхо, боялась, что он разобьется, ведь он такой хрупкий, а звенит громко.

— Что с ним теперь делать? — спросил отец.

— Отнести обратно в лавку?

Отец уставился на меня.

— Не смогу я его продать.

— Нет, — поправилась я, — то есть нет, прости...

— И продать не могу, и смотреть на него тоже.

— Не знаю, папа.

Под конец она стала такая крохотная, такая невесомая — почти слилась с матрасом, а под одеялом ее не было видно.

Не помню, куда делся потом колокольчик.

В гостиной отец плеснул себе еще, а я вновь прибавила звук. Мы успели как раз вовремя, уже объявляли пять финалисток; США схватила за руку Лорейн Даунс, как лучшую подругу.

— Кривляка, — поморщилась я.

Отец выпил.

Мы затаив дыхание слушали, какие призы достанутся победительнице: девяносто тысяч долларов, контракт с телестудией, авиаперелеты первым классом, драгоценности, обувь, лосьоны и масла для загара, быстроходный катер, фотоаппарат, декоративная косметика, норковая шуба, автомобиль с откидным верхом, вечерние платья, персональный компьютер с особой клавишей “Помощь”. Потом певец Эль Пума брал каждую из финалисток за руку и пел им прямо в лицо: прости, что мало даю любви.

— Посмотри на США, — сказала я. — Воображает, будто уже победила.

Отец хлебнул.

— Шестерку Англии? — спросила я. — Что скажешь? Глаза красивые, а вот нос так себе.

Отец хлебнул еще.

Эль Пума притянул к себе Лорейн. “Виноват, любовь моя”, — пел он, глядя ей в лицо, а она все улыбалась и улыбалась.

— Девять с половиной? — спросила я. — Девять с половиной баллов Лорейн? — Тонкие руки, осиная талия. Вес шестьдесят килограммов семьсот восемьдесят граммов. Интересно, а я сколько вешу?

США встряла, когда Эль Пума пел для Ирландии, — может быть, так было задумано, но выглядело все равно бесцеремонно.

— Это ей минус, — сказала я.

Тут вышла на сцену Мисс Вселенная — 1982, похожая на Чудо-женщину, поднялась на помост и села на серебряный трон. Ведущий объявил, что судьи выставили баллы, компьютер подсчитал, а международная счетная компания проверила, — и вот настало время, настал час, и я держала кулачки за Лорейн, как будто еще не знала, что она победит. Люди в форме вроде военной уводили по одной со сцены проигравших, остались только США и Новая Зеландия, и когда ведущий назвал США первой вице-мисс, крупным планом показали Лорейн. Она заплакала, и я тоже, а она шла по сцене и махала публике в зале, махала семистам миллионам телезрителей, и мне хотелось видеть ее лицо, следить за сменой выражений, но тут побежали титры и заслонили ее — раз, и все закончилось.

— Мы победили, — сказала я отцу.

— Да.

Другие участницы обступили трон, где сидела Лорейн, и пока они ее тискали и целовали, она придерживала корону и пыталась вытирать поцелуи.

— Ну, спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи.

Отец плеснул себе еще.

Глава 11

В субботу позвонила Эми, позвала погулять после обеда с Бонни по тропе вдоль скал.

— Прости, не могу, — отказалась я. — Школьные дела.

— Что за дела?

— С миссис Прайс.

— Не слышала.

— Так, междусобойчик.

— А-а.

— Ага.

— Ну, тогда... увидимся завтра в церкви?

— Может быть.

Вообще-то в церковь я стала ходить все реже и реже. Отец после смерти мамы там почти не показывался, а меня по воскресеньям больше тянуло поваляться в кровати с книжкой. На вопрос отца Линча, почему меня не видно на службе, я ответила, что хожу на дневное богослужение в часовню при больнице, потому что там все напоминает о маме. До чего же легко далась мне эта ложь!

Я чувствовала, что наша дружба с Эми уже не та, что прежде, и было совестно — еще бы! На самом деле хотелось заявиться к ней в гости, играли бы в “Угадай, кто?” и в “Операцию”, расставили бы девчонок по красоте — так все было бы просто, так привычно. Спорили бы, кто будет Барби, а кто Скиппер, кто рабыня, а кто хозяйка; мне не хватало наших игр, пусть Эми частенько перегибала палку: Рабыня, почисти мне виноградину! — Да, госпожа. — Вот тупица! Вынь косточки, да смотри не помни виноградину! — Слушаюсь, госпожа. — Рабыня, станцуй для меня! На одной ноге! Но сначала поймай мне бабочку! — Слушаюсь и повинуюсь, госпожа. И к миссис Прайс мне идти было не в чем — ни комбинезонов, ни джинсов “Ливайс”, ни блузок с рюшами, как у Мелиссы, Селены и Рэчел. Я обшарила весь свой платяной шкаф, все ящики комода — сплошь детская одежда: кофточки со зверюшками, с пуговицами в форме утят, жесткие сарафаны, штаны на лямках. Любимая блузка не сходилась на груди, а о том, чтобы пойти в школьной форме, не могло быть и речи.

Между двумя футболками был припрятан свернутый платок, который я недавно прижимала к ноге миссис Прайс. Пятна крови стали бурые, цвета сухих листьев. Кому придет в голову такое хранить?

Пока отец был в душе, я пробралась в его комнату. У них с мамой были одинаковые антикварные платяные шкафы — для нашего дома, честно говоря, слишком громоздкие, но маме они запали в душу на одном аукционе, и отец купил. В мамин шкаф мы в последний раз заглядывали, когда выбирали, в чем ее хоронить, — отец Линч сказал, что мы сами почувствуем, когда придет время. Я повернула ключ с кисточкой, дверца отворилась — и вот они, все ее вещи, нетронутые. Сарафан с вишнями. Блузка с кружевным воротником, как у принцессы Дианы. Бархатная юбка, которая жала в талии, но мама все не решалась сдать ее в Общество Святого Викентия де Поля. Это все ты виновата — смеялась она, тыча в меня пальцем. Я слышала мамин голос, чувствовала родной запах. Вешалки закачались под моей рукой. Мама знала бы, что мне искать в магазине “У Джеймса Смита”.

В душе все еще шумела вода, но надо было спешить. Я вытаскивала то одно, то другое, прикладывала к себе, прикидывая, подойдет ли: широковато, длинновато, слишком глубокий вырез. Я уже почти отчаялась, но тут попался голубой с золотом костюм из тафты: шаровары и пиджак с подплечниками. Если шаровары прихватить широким поясом и подвернуть, чтобы видна была золотая подкладка, то сойдет, решила я. Когда я возвращала на место вешалки, то заметила что-то на дне шкафа. Невидимый маркер. Крышка надета не на тот конец, как будто им только что писали, а кончик высох. Раздвинув вешалки, я оглядела внутреннюю стенку шкафа — большую, гладкую, скрытую мраком. Из душа долетало пение отца. Я в спешке затолкала костюм из тафты в школьную сумку, сбегала к себе в комнату, достала из-под кровати лампу черного света. Отец выключил воду, скрипнула дверца душевой кабинки.

Мамины надписи я ему никогда не показывала. Уверяла себя, что он только расстроится, узнав, как она бредила ближе к концу. Но при этом мне казалось, что все эти обрывки — мамины послания, предназначенные мне одной. Тайный код, который расскажет, как стать такой, как она.

Я направила в шкаф луч лампы — и вспыхнули на стене мамины строки.

Она сказала: боюсь — а я ей: нет, не боишься. Не смотри на колесо, смотри вперед, на дорогу. Кто вы? Лепестки любимого папиного шиповника — Rosa Mundi, роза мира. Белые с малиновыми прожилками — или наоборот. Больше ставок нет? Кровь у нее из носа все шла и шла, и это я была виновата, и она твердила, что все из-за меня. Назвали в честь Прекрасной Розамунды, любовницы короля, пусть я не знала, что значит любовница. Элизабет Селина Крив. Превосходный ореховый кап, дамы и господа. Такое не каждый день увидишь. Элизабет Селина Крив. Отойди от обрыва. Раз... два... три... продано! Некого винить, кроме себя. Кто вы? Ах, девочка моя! Родная моя, дорогая!

Едва скрипнула дверь ванной, я спрятала лампу в шкаф, повернула ключ и села на кровать.

— А-а, привет, — сказал отец. От него пахло мылом и одеколоном “Олд спайс”.

— Привет, — отозвалась я. — Хотела тебе сказать: к миссис Прайс меня подвозить не надо.

— Миссис Фан подвезет?

— Эми не пойдет. Я на велосипеде поеду.

— Эми что, заболела?

— Ее не звали.

— Нехорошо.

— Звали только тех, кто помогает миссис Прайс. Вроде как в награду.

— Может, заскочишь потом к Эми?

И я могла бы, запросто могла бы.

— Папа, — сказала я, — я не виновата, что меня миссис Прайс позвала, а ее нет. Если зайду к Эми, она заставит играть в те же малышовые игры, что и сто лет назад. Пора бы ей повзрослеть.

Отец вгляделся в меня, потом сказал:

— Как по мне, я бы тебя с радостью подвез. Лучше бы мне знать, куда ты собираешься.

— Я же к учительнице, ничего со мной страшного не случится.

Отец вздохнул:

— Ну ладно, ладно.

— К ужину вернусь. — Я чмокнула его в щеку. “Олд спайс”, мыло. Виски.

К миссис Прайс я решила ехать длинной дорогой, через парк, мимо общественного туалета. Мама строго-настрого запрещала мне туда заходить одной, но никогда не объясняла почему. Я закрылась в кабинке, сумку повесила на крючок, прибитый к щербатой двери. На стенах были телефонные номера, сердечки с именами, надписи — Ники шлюха; У Мишель мандавошки — и рисунки, непонятные, но явно неприличные. Я сняла свитер и вельветовые брюки, стараясь не возить ими по мокрому бетонному полу. И надела голубой с золотом костюм из тафты.

— Джастина, солнышко, заходи! Выглядишь просто сногсшибательно! Все уже в сборе — идем со мной.

За миссис Прайс тянулся шлейф духов, жасмин и еще что-то сладкое, теплое — наверное, жимолость. Светлые волнистые волосы она собрала в хвостик на макушке и была без макияжа. Глаза ее казались другими, не такими большими и выразительными. Дом выглядел куда современнее нашей старенькой виллы: фактурные потолки с блестками, лампы с янтарными абажурами на разной высоте. Мелисса, Селена и Рэчел сидели в гостиной, расположенной чуть ниже прихожей, и пили из высоких бокалов. Окна выходили на задний дворик: опрятный газон с извилистыми мощеными дорожками, белые кованые стулья и стол, большая альпийская горка, где щетинились кактусы. Держа меня за руку, миссис Прайс провела меня в нишу с диванами, устланную коврами.

— Что будешь пить? — спросила она. — “Светофор”? Лимонад с мороженым? Фанту с вишенкой?

— Лимонад с мороженым, пожалуйста.

И миссис Прайс ушла на кухню.

— Классный у тебя костюмчик. — Мелисса коснулась широкой штанины. — Тебя не узнать.

Их тоже было не узнать: взбитые волосы, глаза подведены, губы чуть тронуты блеском.

Заметив, что все разулись, я тоже скинула туфли. Тафта шуршала при каждом движении, подплечники елозили по узким плечам. На кофейном столике стояли блюда с вафельными рожками, шоколадными хлопьями и помадкой, лежали половинки апельсинов, утыканные зубочистками с кусочками сыра и виноградинами. Я села; стена у меня за спиной была обита светло-розовым ковром, мягким и шелковистым, передо мной лежал раскрытый номер австралийского женского еженедельника. Журнал был толще и роскошней новозеландского и дороже. Вспомнилось, как мама, смеясь, говорила подруге: вообще-то наш теперь выходит раз в месяц, но назвать его ежемесячным язык не повернется.

— Держи. — Миссис Прайс протянула мне бокал — высокий, узкий, с перламутровым отливом, внутри шипела кола с шариком ванильного мороженого. Соломинка тоже была стеклянная, с ложечкой на конце, чтобы помешивать коктейль. Такая хрупкая, того и гляди сломается во рту.

Селена стала высасывать из вафельного рожка взбитые сливки, а Рэчел шикнула: что за манеры!

— Здесь все можно, дорогие мои, — сказала миссис Прайс и поставила пластинку, “Дюран Дюран”, — ерунда, сказали бы наши родители. — Ну что, выкладывайте все ваши тайны.

Мы прыснули, переглянулись.

— Какие тайны? — спросила Рэчел.

— Какие угодно. Кто из мальчиков вам нравится?

— Карл, — ответила дружно троица.

— Карл, — кивнула и я.

— Правда ведь, красавчик? — сказала миссис Прайс. — Одни глаза чего стоят! А волосы! Но как вы его делить собрались? На четыре части разрезать?

Мы снова прыснули.

— У Джейсона Моретти тоже глаза красивые, — заметила Селена.

— Но он об этом знает, — отозвалась Мелисса. — А мне нравится, когда не знают.

— А Брэндон? — вставила Рэчел. — У него и глаза красивые, и улыбка милая.

— Пожалуй, — согласилась Селена.

— Доми тоже симпатичный, — сказала я.

— Доминик Фостер?! — фыркнула Мелисса. — Тощий, конопатый! — И сморщила нос.

— И школьный свитер наверняка мама ему вязала, — поддакнула Рэчел. — Не такой, как положено.

— А еще? — спросила миссис Прайс. — Какие еще у вас есть тайны?

Селена призналась, что терпеть не может уроки игры на пианино и с радостью бы бросила, но родители только что выложили за инструмент тысячу долларов. Мелисса рассказала, как однажды среди ночи застукала свою мать на кухне, когда та ела масло большими кусками прямо из упаковки.

— Все мы сотканы из противоречий, — отозвалась миссис Прайс. И сняла зубами виноградинку с зубочистки.

— Ненавижу свои ноги, — пожаловалась Мелисса.

— За что же, милая?

— Только взгляните, брр! Такие волосатые!

— Какая же это тайна? — протянула Селена.

— Зайка моя, это же пушок, как у персика! — Миссис Прайс погладила Мелиссу по ноге. — Ты само совершенство. Каждая из вас совершенство.

И в ту минуту, в уютной розовой гостиной, мы ей поверили.

— А про кражи что скажете? — спросила миссис Прайс. — Кто же у нас вор?

— Я точно знаю, что Эми, — сказала Рэчел.

— Вот как? — отозвалась миссис Прайс. — Откуда же ты знаешь?

— Говорю же, у нее одной ничего не пропало.

— Да, но у нее и взять-то нечего, — возразила Селена.

— И правда нечего, — согласилась Мелисса. — Разве что ртуть из зубного кабинета.

— Вот она и тащит чужое! — прошипела Рэчел. — Ну и врушка! Пошла бы да убилась!

— Джастина, а ты что скажешь? — спросила миссис Прайс.

Я помешала соломинкой в бокале. Кола с растаявшим мороженым напоминала грязноватую водицу.

— Мне нужен лифчик, — брякнула я. — Кажется, они продаются в магазине “У Джеймса Смита”, но я не знаю, что там спрашивать.

Рэчел хихикнула, но миссис Прайс строго глянула на нее.

— Да, солнышко, у Джеймса Смита, — подтвердила она. — Все ты правильно сказала. Свожу тебя как-нибудь после школы, хочешь? В четверг? — Она погладила меня по колену и улыбнулась.

— А где мистер Прайс — ушел куда-то? — спросила Селена. Она, как видно, не знала, что муж и дочь миссис Прайс погибли в аварии.

Миссис Прайс повернулась к ней, по-прежнему улыбаясь.

— Нет никакого мистера Прайса.

— Ой... — спохватилась Селена. — Я просто думала...

— Нет, — мягко сказала миссис Прайс. Наступило молчание, а когда заиграла новая песня, она вскочила: — Моя любимая! — И стала танцевать под “Голоден как волк”.

И мы тоже повскакали с мест, и принялись копировать ее движения, и разошлись не на шутку, и танцевали до упаду, царапая воздух, рыча и скалясь по-волчьи.

Когда песня кончилась, мы, отдуваясь, плюхнулись на мягкий розовый ковер.

— Мне папа не разрешает их слушать, — пожаловалась Рэчел. — Называет их кучкой педиков.

Я ждала, что миссис Прайс ее отчитает за грубое слово — в школе мы никогда так не выражались, — но вспомнила: здесь все можно.

— Вот глупости, — ответила миссис Прайс. — Подумаешь, прически, грим.

— И блузки женские, — добавила Рэчел.

Миссис Прайс выпрямилась.

— А краситься папа тебе разрешает?

Рэчел сжала губы, как будто хотела их спрятать.

— Чуть-чуть не считается, — ответила она, и я поняла, что губы она подкрасила после того, как отец ее сюда привез, а сам уехал.

— Давайте повеселимся, — предложила миссис Прайс. — Пошли. — И она поманила нас вглубь дома.

Никогда в жизни я не видела такой красивой спальни, здесь могла бы спать Лорейн Даунс. Тяжелые атласные шторы, перехваченные золотой тесьмой, двуспальная кровать с изголовьем, обитым темно-розовым велюром, под цвет покрывала, всюду золотистые подушки. В углу тренажер, знакомый мне по рекламе из маминых журналов: средство против толстого живота и других недостатков фигуры. Миссис Прайс подняла крышку туалетного столика, и он раскрылся, как домашний бар, и оказался набит косметикой.

— Кто первый? — спросила миссис Прайс.

И по очереди сделала нам макияж: на щеки — румяна, чтобы подчеркнуть скулы, на веки — тени нежнее цветочной пыльцы. Закрыв глаза, мы чувствовали, как она касается наших век, расцвечивая их малиновым, изумрудно-зеленым, мандариновым, небесно-голубым; потом она красила нам ресницы, и мы старались не шевелиться, не дышать. Последний штрих — помада, перламутровая, розовая, словно клубничное мороженое. Глянув в зеркало, мы себя не узнали.

— А вы? — спросила я, глядя на ее отражение. — Вам тоже сделать макияж?

Миссис Прайс засмеялась, захлопала в ладоши, села на бархатный пуфик.

Мы толком не знали, как надо, но миссис Прайс посвятила нас во все тайны. На подвижное веко тени посветлее, над кромкой ресниц темнее, под бровью с блеском. У внутреннего уголка глаза — серебристые, чтобы глаза казались больше. Растушевываем тщательно-тщательно. Специальным карандашом маскируем изъяны. Наносим румяна под скулы и выше, до висков. Не бойтесь перестараться. Капелька блеска на нижнюю губу, для объема. Мы распустили ей хвостик, взбили волосы и побрызгали лаком, зачесывали их то так, то сяк, делали ей пробор на левую сторону, на правую, смотрели, что ей больше к лицу, — как будто причесывали куклу.

— Но куда вы собираетесь? — спросили мы. — Какой вам нужен макияж? Для ночного клуба? Для кино? Для романтического ужина?

— Для концерта “Дюран Дюран”, — ответила миссис Прайс, хоть в Новую Зеландию они никогда не приезжали, слишком уж далеко.

— А в чем вы пойдете? — спросили мы, а она открыла шкаф и сказала:

— На ваш вкус.

Платяной шкаф был как отдельная комната, как целый магазин одежды, попадались даже вещи с ценниками. Может быть, блузку с рукавами “летучая мышь”, а к ней широкий пояс и карамельно-желтые лосины? Или платье в горошек и парчовый жакет-болеро? А может, полосатые гетры поверх джинсов? Или что-нибудь соблазнительное, струящееся, с открытыми плечами?

— У вас столько всего красивого, — сказали мы, а она в ответ:

— В детстве у меня не было ничего. Ничего.

В итоге мы выбрали открытое золотистое платье без бретелек, колье из фальшивого жемчуга — не фальшивого, а искусственного, поправила миссис Прайс — и черную шляпу с широкими полями. Черные туфли на шпильках не толще мизинца и золотистую сумочку без ручки. Все это мы разложили на кровати, расстегнули крохотное золотое распятие у нее на шее — цепочка была легче волосинки — и, когда она разделась, отвели глаза для виду. Она попросила застегнуть ей сзади молнию на платье и замочек на ожерелье — и предстала перед нами во всей красе, как фотомодель, как девушка с рекламы тренажера.

— Кстати, о волосатых ногах. — И миссис Прайс показала, что у нее тоже пробивается щетина, почти незаметная, мельчайшая россыпь темных точек на золотистой коже, но на ощупь чувствуется. — Саймон Ле Бон не одобрит — правда ведь, девочки? — Миссис Прайс подмигнула нам. И мы отправились в ванную.

Приподняв подол, она присела на краешек ванны, и мы, намылив ей ноги, прошлись по ним бритвой. Мы впервые в жизни держали в руках бритву, было и страшно, и весело. Миссис Прайс прикрыла глаза и протяжно, блаженно вздохнула. Перед уходом она заставила нас смыть макияж — это наш маленький секрет, сказала она.

Дома я застала отца спящим, разбудить не смогла и, укрыв его одеялом, села ужинать одна. Потом достала из маминого шкафа лампу черного света и унесла в гараж.

Даже несмотря на все, что случилось потом, в иные минуты, забывшись, я до сих пор мечтаю вернуться в тот день. В памяти от него осталось сияние: потолки с блестками, переливчатые бокалы, из которых мы пили, как взрослые, блеск косметики, голубая с золотом мамина тафта — и сама миссис Прайс в ореоле золотых волос, подсвеченная сзади лучами из окошка ванной; миссис Прайс в золотом платье, с гладкими смугло-золотистыми ногами.

Глава 12

— Я слышала, ты к ней в гости ходила, — сказала Эми утром в понедельник. — Мне Паула рассказывала.

— Ничего особенного, — отмахнулась я.

— Паула совсем другое говорила.

— Откуда ей знать? Ее там не было.

— От Мелиссы. Знаешь, что мама говорит?

— Ясное дело, нет.

— Мама говорит, что это нечестно со стороны миссис Прайс, звать только избранных.

Я вздохнула.

— Чего ты от меня хочешь, Эми? Чтобы я со всем этим завязывала?

— В общем, да.

К школе подъехал “корвет” миссис Прайс, и мне пришла дикая мысль: кто за рулем, призрак? Тут я сообразила: за рулем миссис Прайс, только руль слева.

— А у меня теперь есть подруга по переписке, — похвасталась Эми. — В женском еженедельнике был ее адрес. Зовут ее Вигга, она из Дании.

— Здорово, — отозвалась я.

— Занимается танцами, гимнастикой, музыкой и пением. Я, может, к ней поеду на майские каникулы. В мае там весна.

Я не поверила, что она собирается в Данию, но Эми глянула на меня, дерзко задрав подбородок — мол, попробуй скажи “не верю”!

— Повезло тебе.

На большой перемене миссис Прайс повела всех девочек нашего класса в заднюю комнату церкви. Там нас поджидала медсестра Антивошь — так мы ее окрестили еще в младших классах, когда она приходила проверять, нет ли у нас вшей, — а в тот день она собралась показать нам фильм про месячные. Она настраивала проектор, пока миссис Прайс отгоняла от окна мальчишек.

— Странно, очень странно. — Миссис Прайс встала подбоченясь. — Шторы пропали.

Мы все обернулись — и точно, штор на окне не было, лишь кольца на карнизе, как костяшки на счетах. Может, в стирку забрали? Или школьное начальство решило их заменить? Как-никак они поизносились, выцвели. Миссис Прайс велела нам поискать в шкафах.

— Вы ведь помните их, девочки? — спросила она. — Кремовые, из плотной ткани, с оранжевыми и коричневыми нитями.

Но штор мы так и не нашли. Без них фильм было не посмотреть — слишком много солнца, вдобавок мальчишки липли к окну. Наконец миссис Прайс нашла старую напрестольную пелену и набросила на карниз для штор. Сквозь ветхую парчу кое-где пробивались тонкие лучики. Вдоль нижнего края было вышито золотом: славься, славься, славься.

В прошлом году с нами уже говорили о месячных — правда, только общими фразами: дескать, мы можем заметить неприятный запах, поэтому особенно важна гигиена. Прошел слух, что у Линн уже начались месячные, но она молчала, а когда Паула пыталась за ней подсмотреть в туалетной кабинке, Линн наступила ей на руку. В фильме мать говорила дочери, что ее ждут физические перемены — увеличится грудь, под мышками и на лобке появятся волосы. Каждый месяц внутри у нее будет нарастать слизистая оболочка и созревать яйцеклетка (“Как яйцо у курицы?” — спросила Селена), и если не наступила беременность, яйцеклетка и слизистая выводятся из организма вместе с кровью.

Словом, заключила Антивошь, бояться тут нечего. Организм знает, что делать, и справится сам.

Нас ее слова насторожили.

Медсестра поинтересовалась, есть ли вопросы.

— Это больно? — спросила Эми. — Когда кровь идет.

Когда порежешь палец, и то больнее, ответила Антивошь. Так природой задумано — а значит, не больно.

Катрина сказала, что у ее матери сильные боли и она каждый месяц пьет таблетки.

У большинства женщин никаких болей нет, возразила Антивошь.

Ванесса сказала, что ее сестре всякий раз больно до слез.

Значит, она из тех немногих, кому не повезло, ответила медсестра — у большинства никаких болей нет.

Натали рассказала, что ее двоюродную сестру однажды увезли на “скорой”, потому что от боли она не могла ходить.

Что ж, исключение подтверждает правило, ответила Антивошь.

Мы переглянулись.

На выходе из церкви нас поджидали мальчишки.

— Что за фильм? — набросились на нас они. — Что-нибудь неприличное? С голыми людьми?

Мы молчали, нам стыдно было рассказывать. Мы шли притихшие, зная, что нас ожидает. Кровь.

— Скучно с вами, девчонки, — буркнул Джейсон Моретти.

— Угу, — поддакнул Карл. — Тоска зеленая. — И, зачерпнув горсть сухих листьев, швырнул в Мелиссу. Та, смахнув их с волос, зашагала дальше.

Наше молчание их только раззадорило, и они запрыгали вокруг нас, гримасничая, добиваясь внимания. Джейсон Асофуа оттянул пальцами веки, сделав страшные глаза. Наконец Эми, не выдержав, схватила пригоршню листьев, швырнула в Карла и убежала. Мальчишки с воплями бросились следом, погнали ее к школе, а Эми лавировала, увертывалась. На краю газона Карл поймал ее за выбившуюся блузку.

— Засада! — взвыл он, и остальные мальчишки сбежались, повалили Эми на землю, стали засовывать листья ей за шиворот, под юбку. Я не могла разобрать, смеется Эми или кричит, но вскоре она вырвалась и с растрепанной косичкой побежала к школе.

Когда я зашла в школу, мальчишки сгрудились в глубине коридора, у дверей первого класса. Брэндон и Грегори держали парту, Джейсон Асофуа — водруженные на нее два стула, а Карл сторожил. Эми, стоя на цыпочках на верхнем стуле, тянулась к статуе Иисуса в нише. И вот, схватившись за гипсовую руку, она развернула ее так, будто Христос делает неприличный жест. Мальчишки заулюлюкали, Эми сделала книксен, стоя на своем шатком пьедестале. Я испугалась: она же упадет! Упадет и расшибется! Я бросилась к ней.

— Эми! — окликнула я. — Эми, ты что там делаешь?

— Кто-то идет? — встревожился Карл.

— Там стоять опасно, — сказала я.

— Отстань, ты мне не мама, — огрызнулась Эми, и мальчишки загоготали.

— “Отстань, ты мне не мама, отстань, ты мне не мама!” — передразнил Грегори.

— Слезай. Скоро звонок. — Я протянула руку, но Эми отмахнулась. Стул зашатался.

— Эй, — Грегори приподнял пальцем юбку Эми, — что у тебя там спрятано — жареный рис?

— Тысячелетние яйца[7], — сказал Брэндон, подняв ей юбку с другой стороны.

Эми шлепала их по рукам, покраснев до ушей.

— Эми, слезай, — повторила я.

— Отвяжись, — рявкнула она.

Тут прозвенел звонок, и мальчишки разбежались. Даже Карл.

— Слезай сама, — бросил он через плечо.

Эми неуклюже спустилась на парту, оттуда на пол и, будто не замечая меня, оттащила стулья обратно в первый класс, пока не пришел никто из взрослых.

И вот что странно: руку Иисуса никто не заметил — никто из учителей. Так она и осталась, вместо благословения посылая нам оскорбления.

В четверг после уроков миссис Прайс повезла меня в магазин “У Джеймса Смита”, как обещала. Девчонки смотрели с завистью, как я садилась в “корвет”, — в этот раз я села с нужной стороны, — и я царственно помахала, когда мы тронулись. Миссис Прайс в дымчатых очках была как кинозвезда.

— Просто пни ее подальше, если мешает. — Миссис Прайс указала на сумочку возле моих ног. — Совершенно непрактичная машина, это да.

На витрине отдела нижнего белья стояли пластиковые торсы в бюстгальтерах, кружевных и простых. Всюду были полки с бельем и манекены в зимних фланелевых ночнушках.

— Добрый день, дамы, — поприветствовала нас продавщица. — Чем вам помочь?

На вид под шестьдесят, крашеные черные волосы собраны в жидкий пучок, щеки густо напудрены. На шее портновский сантиметр.

— Мы ищем бюстгальтер для Джастины, — сказала миссис Прайс. — Первый бюстгальтер.

— Пожалуйста, мадам, — улыбнулась продавщица, как улыбались все при встрече с миссис Прайс. — Пройдите пока с дочкой в примерочную...

Миссис Прайс не стала ее поправлять, как и я.

Продавщица задернула бархатную шторку и велела мне раздеться.

— Только до пояса, детка, — сказала она, когда я стала выпутываться из школьного сарафана. — Все нам видеть ни к чему.

Сзади на стене висело зеркало, а справа еще одно, на шарнире, чтобы рассматривать себя со всех сторон. Продавщица, отступив на шаг, оглядела мою грудь, плечи.

— Как раз пора, — сказала она. — Вовремя подобрать бюстгальтер очень важно для правильного развития. — Сняв с шеи сантиметр, она стала измерять меня под грудью, сантиметр был прохладный и гладкий, как свежая зеленая листва. — Выдохни, пожалуйста, — и она затянула потуже. Потом измерила обхват по высоким точкам груди и предложила принести несколько моделей на пробу. — Какой цвет предпочли бы?

— Пожалуй, белый, — ответила миссис Прайс.

Продавщица одобрительно кивнула и выскользнула из кабинки, задернув за собой шторку поплотней.

Миссис Прайс, поставив на пол сумку, села на скамеечку.

— Рада? — спросила она.

Я кивнула. Я не знала, стоит ли прикрыть грудь, но миссис Прайс, похоже, ничуть не смущалась. Она смотрела на меня в зеркало, склонив голову набок.

Продавщица принесла штук шесть белых лифчиков и развесила в кабинке.

— Сначала бретельки. — Она сняла с вешалки один, трикотажный, и подала мне. Я продела руки в лямки, а она чуть сдвинула чашечки, прежде чем застегнуть. — Наклонись вперед, — велела она, — чтобы он сел правильно. Умница. — И, сунув руки в чашечки, поправила.

Я задохнулась от смущения, но из зеркала на меня посмотрело спокойное лицо миссис Прайс, и я поняла: ничего страшного, обычные женские штучки.

Продавщица, просунув палец под нижний край, проверила, хорошо ли сидит, не жмет ли. Если неправильно подобрать бюстгальтер, сказала она, могут быть последствия. Болезни молочной железы, застой лимфы, перенапряжение грудных мышц. Нарушение осанки, деформация плечевого пояса, следы на коже. Она удлиняла и укорачивала бретельки, недовольно цокая языком, и так с каждым бюстгальтером, что я примеряла, — ни один не прошел проверку. Вторая партия оказалась не лучше.

— Мисс Фокс? — раздался голос по ту сторону занавески. — Не подскажете, где новое поступление “Триумфа”?

— Простите, дамы, оставлю вас ненадолго. — Продавщица снова выскользнула из кабинки.

— Это из-за меня? — спросила я у миссис Прайс. — Со мной что-то не так?

Нет, что ты, ответила она, иногда бывает непросто найти подходящий.

— Хочешь, поищу? — предложила она. — Что-нибудь да присмотрю.

Пока она ходила, я перебирала лифчики. Мне приглянулся один, с крохотным белым бантиком. Может быть, если еще разок примерить... Но, снимая его с вешалки, я сбила на пол три других, и когда наклонилась их подобрать, то увидела сумочку миссис Прайс. Тут же, на полу. Расстегнутую.

Не подумав, заглянула в нее.

Не скрою, за это мне до сих пор стыдно.

Мягкие перегородки из тисненой кожи — под змеиную, под крокодиловую, с немыслимыми зигзагами — подались под моими пальцами. Я раскрыла сумочку пошире: помада, другая, расческа, бумажник. Несколько мятых рецептов на лекарства. Скомканный платок, два тампона. Блокнот с маленьким красным карандашиком, заткнутым в пружину. Коричневый пузырек с мамиными таблетками. В боковом кармане на молнии — зеркало, в бумажнике, в кармашке для фото, — памятка на случай смертельной опасности. Я вытащила ее и прочла на обороте: Господи, прости меня за то, что прогневила Тебя. Каюсь во всех моих грехах...

Тут на дне сумочки, в складках атласа, что-то мелькнуло. Я достала, посмотрела.

Ручка.

Крохотный белый кораблик в прозрачном корпусе поплыл вдоль моего большого пальца, мимо родинки на костяшке.

Зашуршала занавеска, зашла мисс Фокс с новой партией лифчиков.

— Ты была на пароме? — Она кивком указала на ручку.

— Нет. — Я перевернула ручку. — Мама была. — Я засмотрелась на кораблик, не спеша уплывавший на север.

— Все в порядке, лапочка? — спросила мисс Фокс. — Пойду поищу твою красавицу-маму, ладно?

Но вот по ту сторону занавески раздался голос миссис Прайс:

— Джастина? Я не ошиблась кабинкой?

Я сунула ручку обратно в сумочку, а сумочку задвинула под скамейку и впустила миссис Прайс.

— Вот, принесла еще, — сказала она.

Примеряя лифчики, я поглядывала на нее в зеркало. На секунду мне показалось, будто она посмотрела на сумочку, заметила, что ее передвинули, но вряд ли.

Из тех бюстгальтеров, которые принесла миссис Прайс, мисс Фокс оставила два. Спросила, в каком мне удобнее, но я растерялась. Я не чувствовала, удобно мне или нет. Голова стала пустой и гулкой, как перед приступом, но никакого приступа не случилось.

— Дам вам время подумать, хорошо? — И мисс Фокс оставила нас одних.

— Что скажешь? — спросила миссис Прайс.

— Не знаю.

Неужели она опять смотрит на сумочку?

— Атласный — более взрослая модель, но может быть виден под одеждой, — сказала она. — Попробуем-ка с блузкой.

Я сняла трикотажный лифчик, продела руки в лямки атласного. Миссис Прайс застегнула крючок, щекоча мне кожу легкими, словно мотыльки, пальцами.

— Наклонись вперед, — велела она, я наклонилась и при взгляде на сумочку похолодела. Сверху, на самом виду, лежала ручка с парома. А миссис Прайс уже встала передо мной, заглянула в глаза — поняла, наверное, что я рылась в ее вещах, что я нашла ручку. Я подыскивала в уме оправдания — но тут она улыбнулась, просунула руки в чашечки и поправила на мне лифчик.

Я, должно быть, вздрогнула, и миссис Прайс сказала:

— Прости, вечно у меня руки холодные.

Она подала мне блузку, и я долго возилась с пуговицами, такими маленькими, скользкими. Мне было безразлично, хорошо ли сидит на мне лифчик, все равно, какой выбрать. Хотелось поскорей выскользнуть из тесной кабинки, где не спрячешься от зеркал.

— Как по-твоему, не очень просвечивает? — спросила миссис Прайс. — Если даже и просвечивает, ничего страшного.

— Берем этот, — сказала я, хоть лифчик был так тесен, что я едва дышала.

Когда мы шли к машине, я увидела в окне пышечной двух старших сестер Доминика Фостера. Они помахали мне, а на их школьных пиджаках блестели значки — крохотные золотые ножки.

Дома нас ждал отец — в тот день он закрыл лавку пораньше; он бросился с крыльца нам навстречу, к машине.

— Спасибо вам огромное за помощь, Анджела. Может, чашечку кофе? Или хересу?

— Херес — самое то, — отозвалась миссис Прайс. — Только капельку, всего капельку.

Просидела она у нас больше часа — болтала с отцом, смеялась, говорила, какая я способная, какой вырасту потрясающей женщиной. Когда отец предложил второй бокал, она засмеялась:

— Нехорошо будет, нехорошо.

Но отец сказал:

— Вам же недалеко ехать. (Миссис Прайс уже подставляла бокал.)

— Миленький у вас диванчик. — Она погладила сине-белую обивку с рисунком: девушка в старомодном платье на качелях, среди купидонов и бабочек.

— Мама выбирала, — сказала я.

— Да, очень женственно. — Она улыбнулась отцу, а он улыбнулся в ответ, словно шутке, лишь им двоим понятной. — А это что? — Миссис Прайс взяла в руки газету с обведенными в кружок некрологами. — Ищете богатую вдовушку?

— Как вы догадались? — спросил отец.

— Что-то в вас есть такое. Учтивость, обаяние через край.

Отец рассмеялся.

— Что ж, почти угадали — про некрологи то есть. Скупаю на распродажах антиквариат.

— Звучит зловеще.

Отец поморщился:

— Правда?

— Шучу.

По-хорошему, мне стоило бы уйти — оставить их вдвоем, за взрослым разговором, полным намеков и полутонов. Но я все сидела рядом, поглядывая то на него, то на нее, а они, казалось, позабыли о моем присутствии.

— Ух! — сказал отец, когда миссис Прайс наконец ушла. — Она как глоток свежего воздуха, правда?

Я думала, он допьет херес, но он отодвинул бутылку.

Ужинали мы у телевизора, под “Лодку любви”. В той серии Вики, дочь капитана, решила одеться по-взрослому, чтобы понравиться парню, а экстрасенс, который заказал каюту для молодоженов, хотел вызвать духа — утонувшую невесту, что занимала когда-то ту же каюту. Вики в итоге призналась, сколько ей лет, а экстрасенс выяснил, что историю с призраком сочинила его молодая жена — это она изображала привидение, стоя под окном и закутавшись в вуаль. Весь вечер я вспоминала дорогу до дома в машине миссис Прайс, ее сумочку на полу возле моих ног. Как на повороте сумочка скользнула ко мне, ткнулась в ногу по-щенячьи и снова перевалилась к миссис Прайс. Я представила, как в темных атласных глубинах сумочки скользит крохотный кораблик. Держит курс к туманной бухте, где зеленые ветви тянутся к самой воде, словно руки, приветствуя пассажиров. Вперед, в открытый океан, где не видно земли.