Пурпурная яшма: китайская повествовательная проза I—VI веков

Из сборника Га Хуна «Жизнеописания святых и бессмертных»

Из сборника Гань Бао «Записи о духах»

^{175}

Цзо Цы^{176} родом из Луцзяна, другое имя которого было Юань-фан, в молодости проник в тайны духов. Однажды Цао-гун^{177} устроил пир. С улыбкой оглядев гостей, он сказал:

— Для высокого собрания приготовлены сегодня редкие яства. Не хватает лишь окуня из реки Усун^{178}.

— Достать его легко! — ответил Юань-фан. Наполнив водою медный таз, он взял бамбуковую удочку, принялся удить прямо в тазу и через мгновение вытащил окуня. Собравшиеся изумились. Громко хлопнув в ладони, Цао-гун сказал:

— Всех гостей одной рыбой не попотчуешь, хорошо бы достать еще парочку.

Юань-фан вмиг вытащил еще несколько окуней, манивших своею свежестью, каждый длиною эдак по три чи. Цао-гун тут же сам изрубил рыбу и обнес гостей.

— Рыба у нас есть, — сказал он. — Жаль только, нет свежего имбиря из Шу^{179}.

— Достать его тоже просто, — ответил Юань-фан.

Опасаясь, что Юань-фан приобретет имбирь где-нибудь поблизости, Цао-гун сказал:

— Некоторое время назад я отправил людей в Шу за парчой. Можно приказать кому-нибудь, пусть заодно сообщит моим посланцам, чтобы они купили на два куска больше.

Человек ушел и сразу же вернулся со свежим имбирем.

— Я видел ваших слуг в парчовой лавке и велел им купить еще два куска, — доложил он.

(По прошествии года возвратились послы Цао-гуна и привезли два лишних куска. Они сообщили своему повелителю: «Много времени назад, в такую-то луну, в такой-то день, мы встретили в лавке вашего слугу, он передал нам ваш приказ».)

Потом в сопровождении свиты в сотню человек Цао-гун выехал за город. Юань-фан поднес ему один жбан вина и один кусок мяса, собственноручно наливал из жбана, оделяя всю свиту вином, — и в свите все до одного опьянели и насытились. Цао-гун удивился, откуда у Юань-фана столько вина. Обошли винные лавки — оказалось, что еще накануне там исчезло все вино и все мясо. Разгневанный Цао-гун решил втайне казнить Юань-фана. Хотели схватить его прямо на пиру у Цао-гуна, но Юань-фан вошел в стену и исчез. Объявили повсюду о розыске. Кто-то повстречал Юань-фана на рынке, только хотел его поймать, как все люди на рынке приняли облик Юань-фана.

Спустя некоторое время встретили Юань-фана на горе Янчэн. Стали его преследовать, но он скрылся в стаде баранов. Поняв, что заполучить Юань-фана не удастся, Цао-гун приказал обратиться к нему с такими словами:

— Цао-гун не собирается вас убивать, он хотел только испытать ваше искусство. Ныне вы его доказали, и Цао-гун желает увидеть вас.

Тут один старый баран согнул передние ноги и, став по-человечьи, произнес:

— Спешу на зов!

— Этот баран и есть Юань-фан! — закричали люди и бросились его ловить.

Но тут все стадо в несколько сот голов превратилось в таких же старых баранов. Согнув передние ноги и став по-человечьи, они заблеяли:

— Спешу на зов!

И опять никто не смог поймать Юань-фана.

Лао-цзы говорит: «Я потому испытываю великие страдания, что у меня есть тело. А если бы у меня тела не было, как бы я мог страдать?» А последователи Лао-цзы могли бы сказать еще так: «Сколь далека от нас возможность не иметь тела!»

Сунь Цэ^{180} собирался переправиться через Цзян^{181} и захватить город Сюй. В поход он выступил вместе с Юй Цзи. Стояла сильная засуха, все было выжжено. Сунь Цэ торопил войско скорее начать переправу. Как-то рано утром он вышел проверить, все ли сделано. Увидев, что почти все военачальники толпятся возле Юй Цзи, Сунь Цэ рассердился:

— Выходит, я хуже, чем Юй Цзи! — воскликнул он. — Сначала спешат на поклон к нему! — и велел схватить Юй Цзи и доставить к себе.

— Небо послало засуху, — кричал он, — дождя нет, по дорогам не проехать, переправиться не удается! Я сам поднялся с утра, а вы преспокойно сидите в лодке и разными бесовскими штучками разлагаете мне войско! Теперь-то я с этим покончу!

Юй Цзи связали и бросили на солнцепеке. Сунь Цэ приказал ему вызвать дождь: если сумеет растрогать небо и до полудня пойдет дождь — получит прощение, если нет — будет казнен. И тут же стали подниматься облака испарений, быстро сгустились тучи. Настал полдень, хлынул ливень, переполнились все горные речки. Военачальники и солдаты ликовали: Юй Цзи будет помилован! И отправились поздравить его.

Но Сунь Цэ все-таки казнил Юй Цзи. Все скорбели и спрятали его труп. Пришла ночь. Вдруг появилось облако и накрыло тело. А на следующее утро, когда люди пришли взглянуть на него, тело исчезло неизвестно куда.

После казни, стоило Сунь Цэ остаться одному, ему начинало казаться, что Юй Цзи рядом. Затаив в душе ненависть, он совершенно утратил покой.

Впоследствии Сунь Цэ лечил язвы от ран. Когда они стали заживать, он достал зеркало и стал себя рассматривать. В зеркале увидел Юй Цзи; оглянулся — никого нет. Так повторилось несколько раз. Не выдержав, Сунь Цэ ударил по зеркалу и закричал. Раны все сразу вскрылись, и Сунь Цэ умер.

Юй Цзи был даосом, родом из Ланъе.

Во время царства У жил некий Сюй Гуан. Как-то решил показать на рынке свое магическое искусство. Попросил у одного торговца тыкву, но тот не дал. Тогда Сюй Гуан выпросил у него тыквенное семечко, посохом взрыхлил землю и посадил его. Тыква тут же проросла, протянула стебли, раскрыла цветы, завязала плоды. Сюй Гуан попробовал тыкву сам и угостил всех смотревших. Глядя на чудо, торговцы забыли о своих товарах, и все у них исчезло, как будто после наводнения и засухи.

Проходя мимо ворот старшего полководца Сунь Чэня, Сюй Гуан подобрал полы одежды и поспешил прочь, отплевываясь. Кто-то спросил, почему он так поступает.

— Я не в силах вынести зловоние льющейся крови, — ответил он.

Услыхав об этом, Сунь Чэнь разгневался и отрубил Сюй Гуану голову, но крови не было.

Когда Сунь Чэнь сместил малолетнего государя и возвел на престол Цзин-ди, он сел в повозку, собираясь на поклонение могилам императоров. И тут Сунь Чэнь увидел на сосне Сюй Гуана — тот ударял в ладоши и с насмешкой показывал пальцем на Сунь Чэня. Сунь Чэнь спросил приближенных, видели ли они все это. Оказалось, что никто ничего не заметил.

Вскоре Цзин-ди казнил Сунь Чэня.

При династии Хань^{182} некий Дун Юн, родом из Цянь-чэна, рано потеряв мать, жил с отцом. С утра до вечера работал на своем клочке земли, а отца везде возил в тележке за собой. Отец умер, а похоронить его было не на что. Тогда Дун Юн продал себя в рабство, чтобы на полученные деньги совершить траурный обряд. Узнав об его поступке, хозяин дал Дун Юну десять тысяч монет и отослал его домой. По окончании трехлетнего срока траура^{183} Дун Юн решил вновь стать рабом своего хозяина и отправился к нему. По дороге повстречал женщину.

— Хочу быть вашей женой, — сказала она.

И они отправились вместе.

— Деньги я вам отдал безвозмездно, — сказал хозяин Дун Юну.

— Благодаря вашим милостям я выдержал срок траура и похоронил отца как должно. Хотя я, Юн, и ничтожный человек, но теперь хочу своим трудом отплатить вам за доброту, — ответил Дун Юн.

Хозяин спросил:

— А что умеет делать ваша жена?

— Умеет ткать, — был ответ.

— Быть по-вашему, — согласился хозяин. — Пусть ваша жена соткет мне сто штук шелка.

Жена Дун Юна выполнила урок за десять дней и, выйдя из дома, сказала мужу:

— Я — небесная ткачиха. Зная о вашей сыновней почтительности, Небесный Повелитель приказал мне помочь вам вернуть долг.

Сказала — и растворилась в воздухе. Куда девалась — неизвестно.

Сяхоу Хун, по его собственным словам, видел бесов и разговаривал с ними.

Раз у Се Шана из Чжэньси неожиданно издохла лошадь, на которой он ехал. Его досада была безмерна.

— Если вы сможете заставить мою лошадь ожить, — сказал Се Шан, — я поверю, что вы и вправду видели бесов.

Сяхоу Хун ушел на некоторое время и по возвращении сообщил:

— Ваша лошадь привела в восхищение духа в храме, и он забрал ее себе. Сейчас она оживет.

Се Шан сел возле павшей лошади. Вскоре из ворот стремглав выбежала какая-то лошадь. Возле лошадиного трупа она исчезла, а труп тотчас стал двигаться, и лошадь Се Шана встала.

— У меня нет наследников, — пожаловался Се Шан, — и это несчастие всей моей жизни.

Сяхоу Хун долго ничего не отвечал, потом сказал:

— Тот, кого я только что видел, — дух маленький, он никак не может разобраться, что этому причиной.

Позже он нежданно повстречал некоего демона, восседавшего в новенькой повозке. Сопровождало его человек десять. Одет он был в халат из синего шелкового полотна. Сяхоу Хун вышел вперед и поднял нос вола кверху.

— Почему мне чинят препятствия? — спросил Сяхоу Хуна сидевший в повозке.

— Я хочу задать вопрос, — отвечал Сяхоу Хун. — Почему у полководца Се Шана из Чжэньси нет сыновей? Красота этого благородного человека такова, что люди долго глядят ему вслед. Нельзя, чтобы его род прервался.

Сидевший в повозке покачал головой:

— Тот, о ком вы говорите, на самом деле всего только слуга. В молодости он поклялся служанке из того же дома, что, кроме нее, ни с кем в брак не вступит, но уговор нарушил. Ныне эта служанка умерла и на небесах подала на него жалобу. Вот почему у него нет сыновей.

Сяхоу Хун все это передал Се Шану, и тот признался:

— Такое у меня в молодости и вправду было.

Когда Сяхоу Хун был в Цзянлине, он повстречал большого демона, несшего в руке копье. Его сопровождали бесенята. Сяхоу Хун перепугался, сошел с дороги и притаился. Демона пропустил, а одного из бесенят сгреб и спрашивает:

— Что это у вас за штука такая?

— Копье, чтобы людей убивать, — был ответ. — Метнешь копье в самое сердце, — и любой тут же дух испустит.

— А нет средства от этой напасти? — спросил Сяхоу Хун.

— Есть. Надо черную курицу приложить, и напасти как не бывало.

— А куда вы направляетесь? — спросил Сяхоу Хун.

— Сначала в округ Цзинчжоу пойдем, потом — в Янчжоу, — ответил бес.

Когда вскоре бесы наслали на людей сердечную болезнь, от которой все умирали, Сяхоу Хун научил их прикладывать черных кур, и из десяти заболевших восемь, а то и девять оставались в живых.

До сих пор люди прикладывают черную курицу, если чувствуют боль, и это благодаря Сяхоу Хуну.

Гуань Лу^{184} приехал в Пинъюань и определил по внешнему виду Янь Чао, что тому суждено умереть молодым. Янь-отец стал упрашивать Гуань Лу продлить жизнь сына. Тогда Гуань Лу сказал:

— Ступайте домой, достаньте кувшин очищенного вина и один цзинь оленьего мяса. В день мао^{185} южнее того места, где косят пшеницу, под большим тутовым деревом найдете двух человек, играющих в облавные шашки^{186}. Налейте им вина и поставьте перед ними мясо. Вино все время подливайте. Если они у вас о чем-нибудь спросят, кланяйтесь, но не говорите ни слова. Тогда кто-то из них непременно спасет вашего сына.

Янь отправился, куда было сказано, два человека и в самом деле играли там в шашки. Он сделал все, как посоветовал ему Гуань Лу. Поглощенные игрой, люди ничего не замечали, а лишь пили вино и ели мясо. Но вот сидевший с северной стороны заметил Яня.

— Ты зачем здесь? — спросил он.

Янь только кланялся ему. Сидевший с южной стороны промолвил:

— Мы пили его вино и ели поданное им мясо, неужели же не пожалеем его?

— Записи судеб уже утверждены, — сказал сидевший с севера.

— Дай-ка мне взглянуть на эти записи, — попросил сидевший с юга.

И увидев, что Янь Чао может прожить только девятнадцать лет, взял кисть, поставил птичку и проговорил:

— Жалуем ему девяносто лет жизни^{187}.

Янь-отец поклонился и ушел. А Гуань Лу разъяснил ему:

— Я рад был вам помочь. Это счастье, что ваш сын получил более долгий срок жизни. Сидевший с северной стороны — это дух Северного Ковша, а сидевший с южной — дух Южного Ковша. Южный Ковш ведает жизнью, а Северный Ковш — смертью. Любой человек с момента его зачатия переходит от Южного Ковша к Северному. Все молитвы надо обращать к Северному Ковшу.

Хуа To^{188}, которого звали также Хуа Фу, имел второе имя Юань-хуа, родом он был из области Пэйго.

Лю Сюнь из Ланъе служил правителем Хэнэя, Дочь Лю Сюня, лет двадцати, страдала от язвы на колене левой ноги; нога зудела, но не болела. Язву залечивали, но через месяц-другой она появлялась снова. И так продолжалось лет семь или восемь. Пригласили Хуа То посмотреть язву.

— Излечить ее нетрудно, — сказал он.

Раздобыл собаку, желтую, как рисовая мякина, я двух добрых коней, привязал к шее собаки веревку и, погоняя коня, заставил его тянуть собаку. Уставшего коня сменили другим. Так проскакали около тридцати ли, дальше собака бежать не смогла. Тогда Хуа То приказал людям тащить ее спешившись. И так было пройдено почти пятьдесят ли. Потом Хуа То напоил девушку снадобьем, от которого она слегла без движения и никого не узнавала. Затем большим ножом рассек брюхо собаки перед самыми задними ногами и приблизил разрез к язве — цуня на два, на три. Вскоре из язвы выглянуло что-то, похожее ка змею. Железным шилом Хуа То пронзил ей голову. Некоторое время змея извивалась, но потом затихла. Тогда он вытащил ее. Это была настоящая змея, длиной более трех чи, но глазницы у нее были без глаз, а чешуя расположена в обратном порядке, от хвоста к голове. Хуа То втер в язву сальную крошку, и через семь дней все зажило.

Хуму Бань, второе имя которого было Цзи-ю, родом из округа Тайшань, как-то проходил у склона горы Тайшань^{189}. Неожиданно среди деревьев ему повстречался всадник в пурпурной одежде, который позвал Хуму Баня, добавив:

— По приказу Повелителя округа!

Перепуганный Хуму Бань потоптался в нерешительности и ничего не ответил. Появился другой всадник и тоже позвал его. На этот раз Хуму Бань пошел следом. Через несколько шагов всадник попросил его зажмуриться.

Когда Хуму Бань открыл глаза, он увидел величественный дворец. Войдя в палаты, он поклонился и доложил о себе. Хозяин приветливо встретил его, приготовил изысканное угощение.

— Я пожелал увидеть вас для того, чтобы попросить передать письмо мужу моей дочери, — сказал он.

На вопрос Хуму Баня, где найти его уважаемую дочь, хозяин ответил:

— Моя дочь — жена Владыки реки^{190}.

— Если я и возьму письмо, то все равно не знаю, как его передать, — возразил Хуму Бань.

— Выплывете на стрежень реки, постучите по лодке и позовете служанку. Она сразу же появится и возьмет письмо.

Хуму Бань распрощался. Тот же всадник снова велел ему зажмуриться и вывел на прежнюю дорогу. Хуму Бань отправился на запад и сделал все, как сказал ему хозяин дворца. Служанка и в самом деле вмиг появилась, взяла письмо и погрузилась в воду. Но вскоре вынырнула вновь и сказала:

— Владыка реки желает взглянуть на вас.

Служанка тоже велела ему зажмуриться и привела к Владыке реки.

Владыка реки приготовил обильное угощение, был очень любезен и внимателен.

— Я так тронут! Вы приехали издалека только ради того, чтобы доставить мне письмо. Но у меня нет ничего годного для подарка, — сказал на прощание Владыка реки.

Он тут же приказал приближенным принести его туфли из синего шелка и преподнес их Хуму Баню. Хуму Бань вышел, зажмурился — и снова оказался в лодке.

Он прожил год в Чанъани, а когда возвращался домой, пришел к горе Тайшань, но сам пройти к скрытому в ней дворцу не решался. Постучал по дереву, назвал свою фамилию и имя и сказал, что, возвратившись из Чанъани, хотел бы передать весточку. Тут же появился прежний всадник, ввел Хуму Баня во дворец, и тот вручил письмо. Повелитель снова и снова просил Хуму Баня излагать, что было после того, как они расстались. Тот все подробно рассказывал. Потом вышел по нужде и неожиданно увидел своего отца, на тяжелой работе, в колодках, и с ним еще несколько сот человек. Сын подошел, поклонился и, рыдая, спросил:

— Почему мой почтенный родитель попал сюда?

— Я умер и, к моему несчастью, сослан сюда на три года, сейчас прошло уже два. Муки мои нестерпимы. Слышал я, ты ныне познакомился с тем, кто повелевает этой областью. Можешь ли ты умолить его освободить меня от столь тяжкой повинности? И еще я хотел бы сделаться духом нашего родного алтаря.

С низким поклоном Хуму Бань изложил просьбу Повелителю.

— Пути живых и мертвых различны, их нельзя приблизить друг к другу. А жалости я не знаю, — ответил Повелитель.

Лишь после слезной мольбы Хуму Баня он простил его отца. Хуму Бань откланялся и вышел.

Прошло больше года со времени возвращения Хуму Баня домой. У него один за другим умерли почти все сыновья. Убитый горем, он снова отправился к горе Тайшань, постучал по дереву и попросил свидания с Повелителем. Всадник, как и прежде, провел Хуму Баня во дворец. Хуму Бань покаялся Повелителю в напрасных и глупых своих просьбах и рассказал, что, когда он вернулся домой, все его сыновья стали умирать. Ныне, боясь, что причины несчастий еще не исчезли, он спешит почтительно доложить, что будет счастлив услышать наставления, как спастись от такой напасти. Повелитель засмеялся, хлопнул в ладони и молвил:

— Я же говорил вам, что пути живых и мертвых различны и что их нельзя приблизить друг к другу! В этом и заключается причина всего.

И он повелел вызвать отца Хуму Баня. Тот сразу же явился.

— Ты в тот раз пожелал вернуться к родному алтарю ради счастья своей семьи, почему же все твои внуки стали умирать? — спросил его Повелитель.

— Я долго был разлучен с родной стороной, — ответил тот, — и был счастлив, наконец, возвратиться. У меня появились в изобилии вино и пища. И я все время вспоминал своих внуков и призывал их к себе.

Тут Повелитель отстранил его от должности. Проливая слезы, отец ушел, а Хуму Бань вернулся домой. У него родились еще сыновья, и несчастий с ними уже не бывало.

Чжан Пу, второе имя которого Гун-чжи, а место рождения неизвестно, служил наместником в округе Уцзюнь, а потом был отозван. Путь его пролегал через гору Лушань^{191}. Когда дочь Чжан Пу осматривала храм духа горы, служанка пошутила, указав на статую духа:

— Вот за него и отдадим тебя замуж.

В ту же ночь жена Чжан Пу увидела сон: пришел свататься Владыка горы Лушань.

— Я, невоспитанный мужлан, — сказал он, — растроган тем, что выбор ваш пал на меня, и пользуюсь случаем, чтобы хоть как-нибудь выразить свои чувства.

Женщина проснулась и удивлялась своему сну. Тогда служанка рассказала ей про свою шутку, и это привело мать в ужас. Она стала торопить Чжан Пу выезжать поскорее. Посередине реки их лодка стала неподвижно. Все в лодке задрожали от страха и принялись бросать в воду вещи, но лодка по-прежнему не двигалась. Кто-то произнес:

— Надо бросить девочку, — и лодка тут же слегка стронулась с места.

— Желания духа нам, можно сказать, уже ясны, — заговорили все. — Что же теперь делать? Лучше пожертвовать одной девочкой, чем погибнуть всей семье.

Чжан Пу сказал:

— Смотреть на это я не в силах!

Он поднялся в фэйлюй^{192} и лег, а утопить девочку в реке велел жене. Жена же заменила ее дочерью покойного старшего брата Чжан Пу. На воду положили циновку, девочка села на нее, и лодка получила возможность плыть дальше. Когда Чжан Пу увидел, что его собственная дочь осталась в лодке, он разгневался и сказал:

— С каким лицом я предстану перед людьми! — и бросил туда же еще и свою дочь.

Когда переправа подходила к концу, они еще издали увидели обеих девочек, а внизу, под берегом, стоял чиновник, возвестивший им:

— Я — письмоводитель Владыки горы Лушань. Владыка Лушань благодарит вас, сударь. Но знайте, что демоны и духи не вступают в брак. И вот, в знак уважения к вашей верности данному слову, мы возвращаем вам обеих девочек.

Впоследствии девочек стали расспрашивать, и они рассказали:

— Мы только видели красивый дом, чиновников и стражей, но даже и не почувствовали, что были в воде.

Цзян Цзы-вэнь, родом из Гуанлина, любил вино, увлекался красотками и был беспредельно легкомыслен. Он частенько говорил про себя, что его кости уже очистились^{193}, и после смерти он станет духом.

В конце династии Хань, будучи начальником стражи в Молине, он преследовал разбойников у подножия горы Чжуншань. Разбойники ранили его в лоб. Он перевязал рану, сняв тесьму с печати^{194}. Вскоре умер.

В начале правления первого государя царства У^{195} его приближенные увидели на дороге Цзян Цзы-вэня верхом на белой лошади, с веером из белых перьев в руке. За ним следовала свита — совсем как при жизни. Увидевшие в испуге ринулись прочь, но Цзян Цзы-вэнь догнал их и сказал:

— Если я стану духом этой местности, то осчастливлю здешний народ. Не откажитесь оповестить население, что оно должно установить мне жертвоприношения. Иначе я нашлю беды.

В том же году случился мор, и многие в народе, движимые тайным страхом, стали потихоньку обращать к нему моления. И тут Цзян Цзы-вэнь возвестил через шаманку:

— Я окажу дому Сунь великое покровительство, но пусть он установит мне жертвоприношения. Иначе я нашлю насекомых, залезающих людям в уши.

Вскоре появились насекомые, похожие на запыленных мушек. Все, кому они залезали в уши, умирали, и врачи не могли никого исцелить. Страх простого народа все возрастал, но правитель Сунь все еще ничему не верил. И снова через шаманку было объявлено:

— Если вы не будете поклоняться мне, то я нашлю еще и бедствие от пламени.

В том году возникало множество пожаров: за один день в десятках мест. Огонь подбирался и ко дворцам государя. Советники порешили, что если признать этого злого духа достойным поклонения, то беды не будет, — зато ему придется умиротвориться. И вот послали гонца с пожалованием Цзян Цзы-вэню титула Чжундуского князя^{196}, а его младшему брату Цзы-сюю — титула начальника стражи Чаншуй, и оба они получили по печати с тесьмой. Был установлен храм в честь Цзян Цзы-вэня, а гору Чжуншань переименовали в Цзяншань — гору Цзяна. Это как раз и есть нынешняя гора Цзяншань на северо-восток от Цзянькана^{197}. С этого времени беды и несчастья прекратились. Простой народ высоко почитает Цзян Цзы-вэня.

В уезде Цюаньцзяо округа Хуайнань жила молодая женщина по фамилии Дин. Родом она была из семьи Дин, проживавшей в Даньяне. Когда ей было шестнадцать лет, ее выдали замуж в Цюаньцзяо, в семью Се. Свекровь безжалостно с нею обращалась: задавала ей работу на урок, и если она в срок не укладывалась, избивала ее так, что у нее не стало сил терпеть. И вот в девятый день девятой луны^{198} женщина покончила с собой.

Вскоре слухи об ее святости распространились среди народа. Через шаманку она возвестила:

— Помните, что жены и дочери в ваших домах должны иметь отдых от неустанных трудов. И это сверх девятого дня девятой луны, когда вообще нельзя заставлять их работать.

Потом она появилась в телесном облике, одетая в голубое, в головном уборе синего цвета, в сопровождении служанки. Подойдя к переправе Воловья Отмель^{199}, стала искать, кто перевезет ее на тот берег. Двое парней ловили рыбу, и она попросила их взять ее в лодку. Парни смеялись, заигрывали с ней.

— Согласись стать моей женой, — говорил каждый из двоих, — тогда перевезу.

— Я-то думала, что вы приличные люди, — сказала матушка Дин, — а вы просто невежи. Так вот, если вы люди, то утонете в грязи, а если духи — утонете в воде.

Она поспешно скрылась в зарослях травы. А тут какой-то старик провозил в лодке тростник. Матушка стала просить переправить ее через реку.

— Разве можно переправляться на не оснащенной для этого лодке? — возразил старик. — Боюсь, она не выдержит такого груза.

Но матушка стала уверять его, что беды не будет. Тогда старик, чтобы не перегрузить лодку, снял и сложил на берег чуть не половину тростника, и они спокойно переправились через реку. Выйдя на южный берег, она, перед тем как уйти, открылась старику:

— Я не человек, а бесплотный дух. Переправиться я могла бы и сама, но мне надо было, чтобы о моей переправе пошла молва в народе. Вы же, почтенный, чтобы меня переправить, выбросили свой тростник и этим глубоко меня растрогали. Я вас отблагодарю. Если вы поспешите обратно, то кое-что увидите и кое-что приобретете.

— Смею ли я рассчитывать на благодарность, — отвечал старик, — я ведь всего только заботился, чтобы вас, как говорят, не опалило солнце и не подмочила вода.

Старик возвратился к западному берегу и увидел, как вода накрыла тех двоих парней. Проплыл еще несколько ли — рыбы тысячами стали выпрыгивать из воды, а ветер подогнал его лодку к берегу. Тогда старик выбросил оставшийся тростник и поплыл домой в лодке, нагруженной рыбой.

Матушка Дин тем временем вернулась к себе в Даньян. Жители земель к югу от Цзяна называют ее «тетушкой Дин». С тех пор в девятый день девятой луны женщин не заставляют делать никакой работы, считая, что это — день отдыха. И сегодня еще повсюду поклоняются матушке Дин.

В годы правления Сюань-ди в области между Янь и Дай трое мужчин взяли в жены одну женщину. Родилось четверо детей. И мужчины решили разделить их поровну между собой. Но сделать этого они никак не могли. Тогда они затеяли тяжбу. Главный императорский судья Фань Янь-шоу рассудил:

— Так у людей не водится. Дети должны, как у зверей и пернатых, следовать за матерью, а не за отцом.

И просил государя осудить всех трех мужей, а детей отдать матери. Император Сюань-ди сказал, вздыхая:

— Хотя в древности примеров тому быть никак не могло, но можно сказать, что судья удовлетворил стремления людей, опираясь на истинные принципы.

Фань Янь-шоу достаточно было взглянуть на содеянное, чтобы определить меру наказания. И кто знает, может быть, нечистая сила доставляла ему доказательства для вынесения приговора.

Поскольку царство У было владением, так сказать, «сплетенным из травы» и не полагалось на свою крепость, то все военачальники, ведавшие пограничными поселениями, оставляли своих жен и детей заложниками при дворе, и называли таких заложников «охранителями доверия». Мальчикам, пока они были еще малы, позволяли согласно рангам их родителей играть вместе по десять и более дней подряд.

Во вторую луну третьего года правления Сунь Сю под девизом «Вечное спокойствие»^{200} появился никому не знакомый мальчик, ростом около четырех чи, одетый в синюю одежду, лет на вид шести-семи, и стал играть в толпе детей. Никто из детей его не знал, и они стали спрашивать:

— А ты из какой семьи? Откуда ты взялся?

— Увидел, как вы играете толпой, вот и пришел, — был ответ.

Когда его рассмотрели получше, увидели, что глаза его испускают лучи мерцающего света. Дети испугались и спросили, откуда такое? На это мальчик ответил:

— Зачем вам бояться меня? Ведь я — не человек, а дух звезды Мерцающих огней. А явился я сообщить вам, что Три повелителя смирятся перед домом Сыма^{201}.

Дети были в сильном смятении, и некоторые из них пошли к взрослым и рассказали о нем. Взрослые поспешили взглянуть на мальчика. А мальчик тем временем объявил детям:

— Теперь я вас покину!

Он сжался, подпрыгнул и тут же преобразился: задрав головы, дети смотрели, как словно бы полоса белого шелка протянулась и взвилась в небо. И взрослые тоже увидели, как она, извиваясь, постепенно поднималась, а потом в одно мгновение исчезла.

В это время правление в У было ненадежным и беспокойным, и никто не осмелился сообщить при дворе о происшедшем. Но через четыре года пало царство Шу, через шесть лет было уничтожено царство Вэй, а через двадцать один год покорилось и царство У. И все они подчинились дому Сыма.

В городе Чанъани^{202} столичного округа Цзинчжао жила некая госпожа Чжан, одиноко ютившаяся в небольшом доме. Однажды в дом впорхнула горлица и села возле ее ложа. Госпожа Чжан произнесла заклинание:

— Если ты, горлица, появилась мне на беду, взлети кверху, поднявши пыль; если пришла мне на счастье, заберись ко мне за пазуху.

Горлица влетела ей за пазуху. Госпожа Чжан стала рукою ее искать, но горлица исчезла неизвестно куда, остался только золотой крючок, которым женщина потом очень дорожила.

С того времени дети и внуки госпожи Чжан постепенно стали богатеть. Их богатства умножились в десять тысяч раз.

Купец из Шу прибыл в Чанъань и услыхал об этом. Он щедро одарил служанку госпожи Чжан, и служанка, похитив крючок, отдала его купцу. Как только семья Чжан лишилась своего крючка, она начала мало-помалу разоряться. Но и купец из Шу тоже узнал только бесконечные невзгоды да бедность, не получив для себя никакой выгоды. Некто ему объяснил:

— Силой обрести благоволение Небес невозможно!

И тогда купец отослал крючок обратно госпоже Чжан, после чего семья Чжан снова начала процветать.

Издавна в области Гуаньси рассказывают, как переходил из рук в руки крючок госпожи Чжан.

Чжугэ Кэ^{203} из царства У ходил походом на Хуайнань. Возвратившись, он собирался на ночной пир при дворе. Его дух был чем-то возбужден — весь вечер он не мог уснуть. Приведя себя в порядок, Чжугэ Кэ направился к выходу, и тут его пес стал тянуть его назад за одежду.

— Собака не хочет, чтобы я шел! — сказал Чжугэ Кэ.

Он вышел было из дому, но потом вернулся и сел. Через некоторое время опять поднялся, но пес снова схватил его за одежду. Чжугэ Кэ велел сопровождавшим отогнать его. И в самом деле, Чжугэ Кэ был убит, едва явившись ко двору.

Его жена оставалась дома. Вдруг она говорит служанке:

— Почему это от тебя разит кровью?

— Нет, что вы! — ответила служанка.

Время шло, жена все больше беспокоилась. Опять она спрашивает у служанки:

— Что это твои глаза уставились в одну точку? Что-нибудь не так?

Служанка неожиданно резко подпрыгнула, головой ударилась о потолочную балку, откинула рукава, скрипнула зубами и произнесла:

— Сунь Цзюнь только что убил нашего господина Чжугэ!^{204}

Так все в доме — старые и малые — узнали, что Чжугэ Кэ погиб. А тут еще и солдаты подоспели.

Когда Цзя Чун^{205} отправился походом на У, ставка его была в Сянчэне. Внезапно он пропал, и никто в войске не знал, где он. А под началом у Цзя Чуна был войсковой ревизор Чжоу Цинь. Как раз в это время, днем, он заснул и увидел во сне, как человек сто тянут Цзя Чуна по какой-то тропе. Чжоу Цинь в смятении пробудился, услыхал, что Цзя Чун пропал, и отправился его искать. И вдруг он обнаружил дорожку, которую видел во сне, и пошел по ней, надеясь, что найдет Цзя Чуна. Он и в самом деле увидел Цзя Чуна — тот подходил к зданию какого-то административного управления, переполненного всякой челядью. В управлении лицом на юг восседал повелитель^{206}, грозный видом и голосом, который кричал на Цзя Чуна:

— Это ты вместе с Сюнь Сюем^{207} стремишься внести смуту в дела моего дома! Вам уже удалось ввести в заблуждение моего сына, теперь смущаете моего внука! Однажды был послан Жэнь Кай^{208} — уволить тебя, но ты с должности не ушел; потом был послан Юй Чунь^{209} — увещевать тебя, но ты не переменился. Сейчас пришло время усмирять уских разбойников, а ты подаешь доклад, что надо обезглавить Чжан Хуа^{210}. И все твои глупые тайные замыслы не лучше. Если ты не одумаешься, то в один прекрасный день будешь наказан!

Цзя Чун ударил лбом оземь так, что потекла кровь. После этого повелитель добавил:

— Твои дни и месяцы продлены только потому, что высокое положение, которого ты достиг, подлежит защите моего управления. Но зато кончится все так: твой наследник умрет среди винных чашек, старшая дочь будет убита золотым вином, а младшая пострадает от сухого дерева. Такая же участь ждет и Сюнь Сюя, но — за более весомые добродетели его предков — после тебя. А через несколько поколений и престол в государстве перейдет в другие руки.

Произнеся эти слова, повелитель приказал Цзя Чуну удалиться. И вдруг Цзя Чун опять очутился в лагере. Но вид у него был изможденный, а умственные способности пришли в расстройство. Только через несколько дней к нему вернулся разум.

Прошло время, и сын его Цзя Ми^{211} умер среди винных чашек, императрица Цзя^{212} выпила вино, в которое было накрошено золото, и от этого скончалась, а Цзя У^{213} нашла свою смерть под палками при допросе — все точно так, как было предсказано.

Чжоу Лань-цзэ хотя и был беден, но почитал истинный путь. Как-то он пахал ночью вместе с женой, выбился из сил и прилег отдохнуть. Во сне увидел Небесного повелителя, который, проходя мимо, пожалел Чжоу Лань-цзэ и повелел служителю отдать ему то, что предназначено судьбой. Управляющий судьбами прочел по скрижалям:

«Этому человеку суждена бедность, и этого предела ему не перейти. Только Чжану-Тележнику дано одарить его тысячу раз по десять тысяч. Тележник еще не родился, но можно дать взаймы в счет будущего».

— Прекрасно! — сказал Небесный повелитель.

Проснувшись на рассвете, Чжоу Лань-цзэ рассказал свой сон жене. После этого муж и жена, удвоив силы, днем и ночью добывали хлеб насущный, — и неожиданно их богатство таким путем умножилось в тысячу раз по десять тысяч.

А еще раньше некая тетушка Чжан захаживала в дом Чжоу и нанялась к ним на поденную работу. С кем-то она спозналась, понесла, и когда исполнились должные месяцы, ее отослали прочь из дома. Остановилась она под тележным навесом и родила мальчика. Хозяин пришел посмотреть, сжалился над беззащитным сиротой, сварил кашку, покормил его и спросил:

— Как же нужно называть твоего сына?

— Он рожден сегодня под тележным навесом, — отвечала тетушка, — и Небеса уже объявили мне во сне, что имя ему — Тележник.

— А я когда-то во сне получил деньги от Небес! — сообразил Чжоу Лань-цзэ, — и один из свиты огласил, что даются эти деньги под залог денег Чжана-Тележника. Это, конечно, и есть твой сын. Теперь я должен вернуть ему его достояние.

Потом, по мере того как дней жизни, отведенных Чжоу Лань-цзэ, становилось все меньше, Чжан-Тележник рос — и получил, наконец, все имущество дома Чжоу.

Ганьцзян Mo-се^{214} в государстве Чу делал мечи для чуского вана^{215}. Работа была закончена только через три года. Ван рассердился и хотел его казнить. Мечей же было сделано два: меч-самец и меч-самка. Жена Ганьцзян Mo-се была тяжела и готовилась родить. Муж сказал жене:

— Я делал мечи для вана и закончил их только через три года. Ван сердится и, когда я пойду к нему, непременно меня казнит. Если ты родишь ребенка и это будет мальчик, то, когда он вырастет, объяви ему: «Выйдя из ворот, смотри на южную гору. Сосна на камне, меч у нее в спине»^{216}.

После этого он взял меч-самку и пошел, чтобы свидеться с чуским ваном. Ван разгневался: когда он посылал человека для проверки, мечей было два — самец и самка, — принесена же была только самка, а самец — нет. В гневе ван казнил мастера.

Сын Ганьцзян Mo-се получил имя Чи. Когда он вырос и вошел в полную силу, он спросил свою мать:

— Где сейчас мой отец?

— Твой отец делал мечи для чуского вана, — отвечала мать, — и закончил только через три года. Ван разгневался и казнил его. Когда он уходил из дому, он велел, чтобы я тебе сказала так: «Выйдя из ворот, смотри на южную гору. Сосна на камне, меч у нее в спине».

Сын вышел из ворот, стал лицом на юг, но никакой горы не увидел, а увидал только молельню и перед нею сосновый столб, опирающийся на плоский камень. Он взял топор, расколол ствол с северной стороны и достал меч. С тех пор днем и ночью думал лишь о том, как отомстить чускому вану.

А ван во сне увидал мальчика с переносьем шириной в целый чи, который заявил ему, что мечтает о мести. Тогда ван назначил за него награду в тысячу золотых. Мальчик, услыхав об этом, сбежал и, уйдя в горы, пел по дороге грустную песню. Встретившийся ему незнакомец спросил у него:

— Вы совсем молоды, о чем же вы так горько плачете?

— Я — сын Ганьцзян Мо-се, — отвечал мальчик. — Чуский ван убил моего отца, и я хочу отомстить вану за это.

— Слышно, что ван назначил тысячу золотых за вашу голову, — сказал незнакомец, — отдайте мне вашу голову и меч, и я отомщу за вас.

Мальчик тут же обезглавил самого себя и обеими руками преподнес незнакомцу голову и меч, а сам продолжал стоять.

— Я не обману вас, — сказал незнакомец, и тут только труп упал ничком.

Незнакомец с головой в руках отправился на свидание к чускому вану. Ван чрезвычайно обрадовался.

— Это — голова отважного человека, — сказал незнакомец, — нужно сварить ее в котле.

Ван по его совету начал варить голову. Не разварившись за три дня и три ночи, голова все выпрыгивала из кипятка, и выпученные глаза ее были полны гнева.

— Голова этого мальчика никак не сварится, — сказал незнакомец, — желательно, чтобы ван сам приблизился и взглянул на нее, тогда она разварится непременно.

Когда ван приблизился к котлу, незнакомец наставил на него меч, и голова вана упала в кипяток. А потом незнакомец приложил меч к собственной голове, и его голова тоже очутилась в кипятке. Три головы так разварились, что нельзя уже было разобрать, где какая, так что похоронили мясную массу, отцедив от нее отвар. Вот почему захоронение это все называют «могила Трех голов». Оно находится в нынешнем уезде Ичунь на северо-востоке округа Жунань.

Покойный Ян Бо-юн, человек из уезда Лоян^{217}, занимался перекупкой. Он искренне почитал родителей. Когда отец и мать умерли, он схоронил их на горе Учжун и сам перебрался туда. Подъем на гору был длиною в восемьдесят ли, и наверху не было воды. Он таскал воду для поминальной бражки вверх по склону горы, и любой прохожий мог ее испить.

Прошло три года^{218}, и один из напоенных им людей, преподнеся ему целый доу каменных зерен, велел ему отправиться на высокую равнину с хорошей землей и посеять зерна там, где есть камни. При этом он заявил:

— Яшма должна расти среди камней, — а так как покойный Ян тогда не был женат, добавил еще: — Ты после этого найдешь себе хорошую жену.

После этих слов он исчез. Ян тогда же посеял эти камушки, потом несколько лет все ходил и глядел — и увидел, наконец, как на камнях проросли зернышки нефрита. Но об этом не знал никто из людей.

Жила там некая Сюй, рожденная в знаменитой семье из Правого Бэйпина^{219}, очень недурная собой. Многие к ней сватались, но она все не соглашалась. Ныне Ян тоже пробовал посвататься к Сюй, но та только посмеялась, не сошел ли он с ума, и добавила в шутку:

— Принесешь мне пару кругов из белого нефрита^{220} — соглашусь выйти за тебя.

Он пошел на свое поле, где был посеян нефрит, и нашел там целых пять белых нефритовых кругов. Он принес их как свадебный подарок. Семейство Сюй пришло в изумление и отдало дочь в жены Яну.

Сын Неба услыхал, удивился и пожаловал Яну титул дайфу^{221}. А по четырем углам поля, где был посеян нефрит, поставил большие каменные столбы, каждый высотою в чжан. Участок земли между ними был назван Нефритовое поле — Юйтянь.

Хань Пин, приближенный сунского Кан-вана^{222}, взял в жены красавицу по имени Хэ. Кан-ван забрал ее себе. Хань Пин высказал вану обиду и угодил в тюрьму. Приговорили его к работам на строительстве крепостных стен^{223}. Жена тайно передала Хань Пину письмо, где прощалась с ним в таких словах: «Этот дождь будет затяжным. Река велика, воды глубоки. Уход солнца овладел сердцем». Потом это письмо попало в руки вана. Ван показал его приближенным, но никто из них не понял смысла написанного. И только сановник по имени Су Хэ дал такой ответ:

— «Этот дождь будет затяжным» означает тоску в разлуке; «Река велика, воды глубоки» — что они не смогут больше встретиться; «Уход солнца овладел сердцем» — что в сердце ее решение умереть.

Вскоре Хань Пин покончил с собой. Тогда его жена тайком сгноила свою одежду. Однажды ван позволил ей подняться на башню, и она бросилась оттуда вниз. Окружающие пытались схватить ее, но одежда ее не удержалась в их руках, и она погибла. В ее поясе нашли письмо, где было сказано: «Для вана лучше иметь живую, для его служанки лучше быть мертвой. Пусть ван соблаговолит схоронить мои останки рядом с Хань Пином».

Ван разгневался, не хотел ничего слушать и велел людям их общины похоронить обоих так, чтобы от одной могилы можно было видеть другую.

— Эти муж и жена любили друг друга бесконечной любовью, — сказал ван, — и я не буду препятствовать, если они сумеют сами соединить свои могилы.

И вот за одну только ночь возле каждой из могил выросло по большому дереву, а еще через десять дней деревья изогнулись, обняв все пространство между могилами, и соединились друг с другом: корни сплелись под землею, ветви сомкнулись сверху. И еще появились две утки-неразлучницы, самец и самочка, неподвижно уселись на дереве, не улетали ни днем ни ночью и, грустно крякая, терлись шеями друг о друга. Голоса их трогали людей. Жители области Сун жалели уток и называли деревья «деревьями разлуки» — отсюда их наименование и пошло. На юге люди считают, что в этих птиц вселились души Хань Пина и его жены. Доныне в Суйяне есть стена, которую строил Хань Пин. И песню о нем поют еще и сейчас.

Во времена династии Цинь^{224} в южных краях обитал народ Падающие головы. Головы их могли летать. Племена этого народа поклонялись духу, имя которого было «Тварь падающая», и назван он был так по той же причине.

Во время царства У полководец Чжу Хуань^{225} заполучил одну служанку. Каждую ночь, едва она ложилась, голова у нее улетала, выбираясь наружу и забираясь обратно внутрь либо через собачий лаз, либо через дымоход в крыше. Крыльями ей служили уши. К рассвету возвращалась обратно.

Так было много раз. Все кругом удивлялись этому. Как-то ночью осветили служанку — и увидели только тело, без головы. Тело было чуть теплым, а дыхание почти незаметным. Тогда накинули на тело покрывало. Подошел рассвет, голова вернулась, но приладиться никак не могла — мешало покрывало. После двух-трех попыток упала на землю и жалобно зарыдала, а тело задышало чрезвычайно часто, казалось, что вот-вот умрет. Тогда покрывало откинули, голова взлетела, приложилась к шее, и через некоторое время все затихло.

Чжу Хуань решил, что это — страшный оборотень, испугался, что не сумеет с ним совладать, и отослал служанку из своего дома. И только когда разобрался получше, понял, что таковы были природные свойства ее племени.

В те времена полководцы, ходившие походами на юг, частенько захватывали людей из этого племени. Однажды так же накрыли тело, но на этот раз медным тазом. Голова не смогла пролезть внутрь и вскоре погибла.

На высоких горах в юго-западной части Шу живут существа, сходные с обезьянами, ростом в семь чи. Могут подражать действиям людей. Отлично ходят, перегоняя человека. Называются они цзяго, или махуа, или еще цзюэюань. Подкарауливают проходящих по дорогам женщин покрасивее, нападают на них и уносят, куда — никто не знает. Если возле женщины кто-нибудь есть, они утаскивают ее длинной веревкой, так что ей все равно не спастись. Эти существа различают мужчин и женщин по запаху, потому забирают только женщин, а мужчин не берут.

Поймав человеческих дочерей, составляют с ними семью. Тем из женщин, что остаются бездетными, не разрешают вернуться до конца жизни. По прошествии десяти лет женщины по облику совершенно уподобляются им, разум мутнеет, и о возвращении они больше не помышляют.

Если женщина родит сына, ее тут же вместе с младенцем отсылают домой. Рожденные сыновья по виду совсем как люди. Если не кормить ребенка, мать вскоре погибает. Поэтому не кормить дитя ни одна не осмеливается под страхом смерти. Вырастая, дети уж и вовсе ничем от людей не отличаются, и все получают фамилию Ян. Вот почему ныне на западе Шу так много Янов. Все они потомки тех, кто происходил от цзяго, или махуа.

Обнаженные вершины гор Куньлунь — это головы земли. Здесь размещается нижняя столица царственных предков^{226}. Вот почему горы эти отрезаны от внешнего мира глубинами Слабых вод^{227}. А они, в свою очередь, окружены Пламенными горами. На этих горах есть и птицы, и звери, и деревья, и травы, но все они и рождаются, и вскармливаются, и взрастают, и крепчают в пламени.

В древности встречалось «полотно, отбеленное огнем», которое было изготовлено если не из волокон и коры трав и деревьев Пламенных гор, то из перьев и шерсти тамошних птиц и зверей. В эпоху Хань это полотно издавна поступало из Западного края в качестве дани.

После эпохи Хань поступление этой дани надолго прекратилось. Когда наступило время царства Вэй^{228}, люди уже сомневались, что такой товар вообще бывает. Император Вэнь-ди^{229}, полагая, что стихия огня губительна и не таит в себе жизненного духа, написал «Рассуждение об установленном»^{230}, где доказывал, что такого вообще быть не может и что это все слухи для тех, кто обделен мудростью.

Когда император Мин-ди^{231} вступил на трон, он призвал трех высших сановников и провозгласил:

— Некогда наш царственный предок написал «Рассуждение об установленном», нетленные образцовые слова которого мы повелеваем вырезать на камне, дабы сочинение это, наравне с «Основами на камне»^{232}, вечно наставляло грядущие поколения.

Но как раз в это время послы из Западного края привезли как дань кашаю^{233} из «полотна, отбеленного огнем». После чего выбитый на камне текст «Рассуждений» уничтожили, а вся Поднебесная над этим потешалась.

В царских дворцах у правителя Гао-синя^{234} жила старая женщина. У нее заболело ухо. Лекарь долгое время ковырялся в ухе и извлек оттуда круглого червя размером в шелковичный кокон. Женщина унесла его, положила на тыквенной бахче и накрыла плошкой. И вдруг этот круглый червь превратился в пса с цветными разводами по бокам. Назвала она его Пань-ху — Тыква под плошкой — и выкормила.

В то время в полную силу вошел Жун-у, он не раз вторгался в пределы страны. Посылали военачальников в карательные походы, но они не смогли его ни пленить, ни разбить. Тогда оповестили всю Поднебесную: кто сумеет добыть голову полководца Жун-у, будет награжден тысячью цзиней золота, получит во владение город в десять тысяч дворов и, кроме того, будет пожалован младшей дочерью государя. После этого Пань-ху принес в пасти голову, о чем было доложено вану. Ван осмотрел ее и удостоверился, что это — голова Жун-у. Что оставалось делать? Сановники говорили в один голос:

— Ведь Пань-ху — животное. Он не может занимать государственные должности и жениться тоже не может. Хотя заслуги у него и есть, но жаловать его нельзя.

Услыхала это младшая дочь и обратилась к вану с такими словами:

— Великий ван перед всей Поднебесной обещал меня в награду. Когда Пань-ху принес голову, он избавил страну от беды. В этом ясно видно повеление Неба — может ли собака обладать такой премудростью? Ван должен дорожить своим словом, как бо^{235} должен дорожить своей верностью. Невозможно ради ничтожной особы вашей дочери нарушить условие, объявленное по всей Поднебесной. Это принесет стране несчастья.

Испугавшись, ван послушался ее совета и велел младшей дочери следовать за Пань-ху. Пань-ху повел ее в Южные горы, где густо разрослись травы и деревья и не было следов человека. А дочь тогда же сняла с себя одежды, завязала волосы в узел, как мальчик-слуга, надела набедренную повязку и вслед за Пань-ху поднялась в горы и сошла в долину. Там они поселились в пещере.

Года этак через три родилось у них шесть мальчиков и шесть девочек. Когда же Пань-ху умер, его потомки разделились попарно и стали жить как мужья и жены. Они пряли волокна из коры деревьев, окрашивая их семенами трав. Любили они многоцветные одежды, скроенные так, чтобы получалось что-то вроде хвоста. Впоследствии их мать вернулась домой и рассказала все вану. Ван послал гонца с приглашением их всех к себе — мужчин и женщин. Но они не жили согласно с Небом: одежда у них была плетеная, речь невнятная, ели и пили они на корточках, любили свои горы и ненавидели столицу.

Ван посчитался с их устремлениями, пожаловал им прославленные горы и обширные низины и дал им прозванье маньи^{236}. Эти маньи выглядели глупыми, но про себя были умны, жили покойно на своих землях и почитали старину. Поскольку их обычаи по духу расходились с волей Небес, то и установления их были необычными: они обрабатывали поля и занимались торговлей, но не было у них ни застав, ни таможен, ни поручительства, ни налогов. Были у них города, и старейшин жаловали печатью с тесьмой. На шапки они брали шкуры выдры, подстерегая ее в воде на ее кочевых кормовьях.

Нынешние области Лянци, Башу, Улин, Чанша, Луцзян — это все земли маньи. Они смешивают рассыпчатый рис с рыбой и мясом, бьют по кормушке и взывают к Пань-ху — так они ему поклоняются. Этот обычай сохранился и посейчас. Вот по каким причинам их и в наше время называют «голозадыми», «короткими юбками» и «потомками Пань-ху».

В царстве Вэй в годы «Желтого начала»^{237} матушка Сун Ши-цзуна из Цинхэ в летний день мылась в бане и, приказав выйти всем домочадцам, старым и молодым, осталась в бане одна. Через некоторое время домочадцы, не зная, что она задумала, просверлили дыру в стене и стали за ней подглядывать. Но ничего похожего на человека они не увидели, а только большую черепаху, плававшую в лохани.

И вот, открыв дверь, старые и малые все ввалились внутрь. Она же так и не приняла человеческого облика, только серебряная шпилька, которую она раньше носила, все еще торчала на голове. Стали ее по очереди охранять, плакали и не знали, что же делать дальше. А она все порывалась уйти, никак не хотела оставаться. Так наблюдали за ней много дней, понемногу внимание ослабело, и она, воспользовавшись этим, ушла за дверь. Удалялась она весьма стремительно, догнать ее не смогли, и она скрылась в воде. Прошло несколько дней, и вдруг она вернулась. Обошла все помещения в доме, как делала это всю жизнь, ничего не сказала и снова ушла.

Тогда люди стали говорить Сун Ши-цзуну, что он должен приготовить одежду для траурного обряда. Однако Сун Ши-цзун, полагая, что хотя облик его матушки и изменился, но она еще жива, траурного обряда по ней так и не совершил.

Нечто похожее было и с матушкой Хуан из Цзянся.

Во время циньского императора Ши-хуана^{238} жил некий Ван Дао-пин родом из округа Чанъань. Еще в детстве он и очаровательная дочь его односельчанина Тан Шу-се, детское имя которой было Фу-юй, дали клятву стать мужем и женой. Но случилось так, что Ван Дао-пина взяли в армию и отправили в поход. Он затерялся в южных странах и не возвращался девять лет. Отец и мать, видя, что дочь выросла, обещали ее в жены Лю Сяну. Но девушка дала нерушимую клятву Ван Дао-пину и не соглашалась изменить данному слову. И только по принуждению родителей ей пришлось выйти за Лю Сяна.

Прошло три года. Она все грустила, не зная радости, все думала о Дао-пине. И так глубока была ее печаль, что она умерла от тоски. Через три года после ее смерти Дао-пин вернулся домой и стал допытываться у соседа, где сейчас эта девушка. Сосед сказал:

— Мысли этой девушки были с вами, но, принуждаемая отцом и матерью, она вышла замуж за Лю Сяна. Сейчас она уже умерла.

Ван Дао-пин спросил, где ее могила, и сосед привел его туда. Скорбно стеная, Дао-пин трижды позвал девушку по имени, полный горя, обошел могилу вокруг. Не в силах сдержаться, Дао-пин произнес заклинание:

— Мы с тобой поклялись Небом и Землей хранить нашу верность до конца жизни. Могли ли мы знать, что меня заберут чиновники и что мы разлучимся? Отец и мать принудили тебя выйти за Лю Сяна и не посчитались с твоими первоначальными желаниями. Живые и мертвые расстаются навеки, но если у тебя есть бессмертная душа^{239}, дай мне увидеть твое лицо, как при жизни! Если же бессмертной души нет, значит, мы никогда не увидимся.

Кончив, он снова заплакал, не в силах уйти. Тогда душа девушки поднялась из могилы и спросила у Ван Дао-пина:

— Откуда вы пришли? По прежнему условию мы с вами поклялись быть мужем и женой, соединиться до конца жизни. Но отец и мать принудили меня выйти за Лю Сяна. Целых три года я думала о вас днем и ночью и умерла от тоски. Дальняя дорога легла между нами, но я все вспоминала вас, не могла забыть, хотела снова вас приласкать. Тело мое еще не истлело, я могу воскреснуть, и мы станем мужем и женой. Поскорее откройте склеп, разбейте гроб. Выпустите меня, и я оживу.

Ван Дао-пин поверил ее словам, тут же открыл двери склепа и вгляделся. Женщина в самом деле ожила и, связав волосы, вместе с Ван Дао-пином вернулась домой. Муж ее Лю Сян услыхал об этом, изумился и подал жалобу местным властям. Пробовали решить дело по закону — не нашли статьи. Тогда послали доклад вану. Ван постановил отдать ее в жены Ван Дао-пину. Дожили они до ста тридцати лет.

Воистину, вот до какой степени может растрогать Небо и Землю настоящая верность!

При династии Цзинь во времена императора У-ди^{240} юноша и девушка в округе Хэцзянь предавались тайным радостям и обещали друг другу вступить в брак. Вскоре юноша ушел на войну и не возвращался много лет. Семья хотела выдать девушку за другого, но та не пожелала. Стали понуждать ее отец и мать, и ей ничего больше не оставалось, как подчиниться. А потом она заболела и умерла.

Этот юноша возвратился из пограничных походов и спросил, где она теперь. Семья рассказала все как было. Он отправился на могилу — хотел только оплакать женщину, высказать свою скорбь, но не сумел сдержать себя, раскопал могилу, раскрыл гроб… И женщина вернулась к жизни. Он тут же отнес ее домой, покормил несколько дней — и стала она совершенно такой же, как и прежде.

Впоследствии услышал об этом муж, явился и потребовал вернуть жену. Но тот, другой, не отдал.

— Ваша супруга давно умерла, — сказал он. — Слышал ли кто-нибудь в Поднебесной, чтобы мертвый мог снова ожить? Но мне Небеса ниспослали такую награду, и это совсем не ваша жена.

Так возникла между ними тяжба, которую не смогли разрешить ни в уезде, ни в округе. Когда передали дело на решение двора, секретарь государя Ван Дао подал доклад, гласивший:

«Неслыханные чистота и искренность тронули Небеса и Землю, и потому умершая вновь ожила. Дело это необыкновенное, и обычным путем его разрешить невозможно. Поэтому прошу отдать женщину тому, кто вскрыл могилу».

И государев двор последовал его совету.

Во время правления ханьского императора Сянь-ди под девизом «Установление спокойствия»^{241} некий Цзя Оу из Наньяна, второе имя которого было Вэнь-хэ, заболел и скончался. Тут же появился служитель, доставивший его к Управляющему судьбами на горе Тайшань. Тот, посмотрев записи, сказал служителю:

— Ты должен был вытребовать Вэнь-хэ из такого-то округа, а с этим человеком мне делать нечего. Можешь сразу же отослать его обратно.

День в это время уже склонился к вечеру, и Вэнь-хэ остановился под деревом за стенами города. Вдруг он увидел одиноко идущую молодую девушку.

— Почему вы, в такой одежде и головном уборе, идете пешком? — спросил у нее Вэнь-хэ. — Как ваши фамилия и имя?

— Я — такая-то, родом из Саньхэ, — отвечала девушка, — отец мой ныне удостоен назначения правителем Ияна. Вчера я была вытребована на гору Тайшань, а сегодня мне позволили вернуться. Но вот меня застал вечер, и я боюсь, не заподозрили бы меня, как говорится, «в недобрых замыслах на бахче и под сливой»^{242}. Судя по вашему облику, вы должны быть мудрым человеком. Поэтому я остановлюсь здесь, во всем полагаясь на вас.

— Ваши мысли для меня отрадны, — сказал Вэнь-хэ, — вы желали бы нынешней ночью насладиться со мной?

Но девушка возразила:

— Любая дочь слышала от родителей, что девица прославляет себя строгостью, а ценится за чистоту, — и как ни поворачивал Вэнь-хэ беседу с ней, ее решимости он так и не поколебал.

Небо просветлело, и они разошлись.

Тем временем пошла вторая ночь после смерти Вэнь-хэ, его оплакали и собирались обряжать, как вдруг увидели на его лице румянец. Пощупали под сердцем — есть немного тепла. А вскоре он и совсем пришел в себя.

Впоследствии Вэнь-хэ решил проверить, правда ли все случившееся. Он отправился в Иян, испросил у правителя разрешения посетить его и задал ему вопрос:

— Не умирала ли ваша дочь и не приходила ли потом в себя? — и описал подробно ее внешность, цвет одежды, манеру говорить.

Выслушав всю историю от начала до конца, правитель вошел во внутренние покои, расспросил дочь, и все сказанное ею совпало со словами Вэнь-хэ. Правитель был до крайности поражен и в конце концов выдал девушку замуж за Вэнь-хэ.

Сун Дин-бо из Наньяна в молодые годы как-то отправился ночью в дорогу. Встретил оборотня и поинтересовался, кто он. Тот ответил:

— Я — дух умершего, — и потом, в свою очередь, спросил: — А ты кто?

Сун Дин-бо решил слукавить и сказал:

— Я тоже дух умершего.

Оборотень осведомился, куда Дин-бо держит путь, и тот сообщил:

— Направляюсь на рынок в Вань.

— Я тоже на рынок в Вань, — заявил оборотень.

Прошли несколько ли, оборотень и говорит:

— Ты слишком медленно шагаешь. Что, если мы попеременно будем нести друг друга?

— Ладно, — ответил Сун Дин-бо.

Оборотень первым взвалил Дин-бо на себя, пронес несколько ли и говорит:

— Что-то ты больно тяжел. Ты, верно, не дух.

— Я — дух недавно умершего, — отвечает Дин-бо, — потому еще тяжел.

Потом понес на себе оборотня Сун Дин-бо — в нем почти не было весу. Так переменились раза два-три, Дин-бо опять говорит:

— Я — дух еще молодой, не знаю, чего мне нужно бояться.

— Скверно, если на тебя кто-нибудь плюнет, — отвечает оборотень.

Так шли они вместе, и встретилась им река. Сун Дин-бо сказал, чтобы оборотень переходил ее первым, прислушался — не слышно ни звука. Потом Дин-бо стал переходить реку сам и сильно нашумел на глубоком и быстром месте. Оборотень снова спрашивает:

— Что это от тебя так много шуму?

— Я недавно умер, — отвечает Сун Дин-бо, — не привык еще переходить реки, не удивляйся.

Когда подходили к Ваньскому рынку, Сун Дин-бо, несший оборотня на своих плечах, крепко его схватил. Оборотень закричал громким голосом, требовал отпустить, но Дин-бо его уже не слушал. Спустил его на землю, лишь дойдя до рынка. Оборотень превратился в барана, и Сун Дин-бо продал его. Боясь, что он еще в кого-нибудь превратится, Сун Дин-бо плюнул на него, получил за него тысячу пятьсот монет и ушел.

Вот как сказал об этом его современник Ши Чун:^{243}

Во время Ханьской династии жил студент по фамилии Тань. В сорок лет он еще не был женат, и всегдашним его счастьем и отрадой было чтение «Книги песен».

Как-то в полночь перед ним появилась девушка лет пятнадцати — шестнадцати. Ни по прелести лица, ни по изукрашенности одежд равной ей не найдешь в Поднебесной. Вскоре по ее приходе студент завел с ней разговор о том, чтобы стать мужем и женой.

— Но только я не как все люди, — предупредила она, — меня нельзя освещать огнем. Можно же будет осветить, только когда пройдет три года.

Так она стала ему женой и родила сына. На исходе двух лет студент не утерпел и ночью, дождавшись, когда она уснет, осветил ее и увидел, что выше пояса у нее живая плоть, как у всех людей, а ниже пояса — одни сухие кости. Женщина проснулась.

— Вы провинились передо мной, — сказала она ему, — раз уж я снизошла до вас, так почему бы вам не потерпеть еще год, а там, пожалуйста, освещайте!

Студент, проливая слезы, просил у нее прощения, но удержать ее было уже нельзя.

— Хотя наш с вами союз расторгнут навеки, — заявила она, — но я помню о нашем сыне. Вдруг по бедности вы не сможете его прокормить! Пойдемте со мною, я кое-что вам оставлю.

Студент пошел следом. Они вошли в узорные покои, уставленные необычной утварью. Она дала ему халат жемчужный со словами:

— Этим вы сможете себя обеспечить.

Оторвала полу одежды студента, спрятала ее и удалилась. Потом студент понес халат на рынок. Купил его человек из дома Цзюйянского вана, и получено было за него тысяча раз по десять тысяч монет. Ван сразу узнал халат:

— Это же халат моей дочери! Как он попал на рынок? Ясно: была вскрыта могила! — и, схватив студента, допросил его.

Студент рассказал все, как было, но ван все не мог поверить и пошел, чтобы осмотреть могилу дочери, — могила оставалась нетронутой. Когда ее вскрыли, то в самом деле под крышкой гроба обнаружили полу одежды студента. Ван велел привести ее сына — и увидел мальчика, очень похожего на дочь. Тут только ван всему поверил, приказал призвать студента Таня, вернул подаренное и признал своим зятем А мальчика представили к должности ланчжуна.

Чжан Хань-чжи из области Чэнь поехал в Наньяи изучать «Комментарий Цзо»^{244} у правителя столичного округа, Янь Шу-цзяня. Через несколько месяцев после его отъезда к его младшей сестре привязалось привидение, сообщившее:

— Я заболел и умер, погребен на меже и все время страдаю от холода и голода^{245}. Своими руками я повесил на бумажной шелковице позади дома несколько пар туфель-«недарилок»^{246}. Чжуань Цзы-фан подарил мне пятьсот монет, были они под северной стенкой. Я все их забрал без остатка и потом купил у Ли Ю корову — купчая лежит в книжном коробе.

Пошли проверять — все оказалось точно так. Лишь жена ничего не знала: сестра ее супруга только что приехала из дома своего мужа и до нее не успела еще дойти. Другие же домашние горько плакали, совершенно уверившись в правде сказанного. Отец и мать, младшие братья в ветхой дерюжке отправились на совершение погребального обряда.

Отойдя от дома на несколько ли, они вдруг повстречали Чжан Хань-чжи и с ним добрый десяток студентов. Хань-чжи оглянулся, увидел домашних и удивился, почему они в таком виде. А домашние, узрев Хань-чжи, решили, что это привидение, и долго пребывали в замешательстве. Наконец, Чжан Хань-чжи вышел с поклоном вперед и попросил отца рассказать, в чем дело. Слушая, он не знал — смеяться или плакать: среди всего, что ему доводилось видеть и слышать, невозможно было найти ничего похожего.

Тут все поняли, что это проделки оборотней.

В царстве Вэй в годы «Желтого начала» некто ехал верхом на коне по области Дуньцю и увидал на дороге какую-то тварь: величиной с зайца, а глазищи — как бронзовые зеркала. Чудище прыгало перед конем, не давая ему продвигаться вперед. С перепугу человек свалился с коня, а оборотень тут же его сгреб. От страху тот упал замертво, но через некоторое время пришел в себя. Он пришел в себя, а оборотень исчез — непонятно, куда девался.

Вновь вскочив на коня, он поехал дальше. Через несколько ли встретил путника. Расспросил его о новостях и сам поведал ему, какое чудо с ним только что произошло и как он рад обрести теперь попутчика.

— Я иду один, — отвечал путник, — и даже выразить не могу, какая радость для меня путешествовать вместе с вами. Вы поезжайте вперед — ведь ваш конь проворнее меня, — а я пойду вслед за вами.

Так двигаются они вдвоем, задний и говорит:

— А каким было то прежнее чудище? Чем оно так вас перепугало?

— Тело у него — как у зайца, глаза — как два зеркала, — был ответ. — И вид уж очень мерзкий.

— Оглянись-ка, — говорит попутчик, — взгляни на меня.

Тот оглянулся — а это опять оно! Тут оборотень вскочил на коня, а человек с коня свалился и от страху помер.

Домочадцы удивились, когда конь пришел домой один, отправились разыскивать седока и нашли его возле дороги. Через некоторое время он очнулся и все рассказал — от начала до конца.

В Лутине уезда Луншу округа Люйцзян на берегу реки у самой воды росло большое дерево высотою в несколько десятков чжанов, и всегда на нем тысячами гнездились желтые птицы.

Было время великой засухи. Старейшины посовещались между собой и решили так:

— Это дерево все время как в желтом мареве. Верно, наделено чудотворными силами, и к нему можно обращать моления о дожде.

И они направились в Лутин с вином и мясом. Случилось, что вдова по имени Ли Сянь встала этой ночью и вдруг увидела в доме какую-то женщину, облаченную в вышитые одежды.

— Я — покровительница дерева по имени Хуан-цзу — Желтый предок, — сказала она, — и могу вызывать тучи и дождь. За чистоту твоего нрава я помогу тебе стать предсказательницей. Утром сюда придут старики совершить моление о дожде. Я уже испросила его у Владыки, и завтра в середине дня будет ливень.

Настало указанное время — дождь и в самом деле пошел. В честь этого был установлен жертвенник. Ли Сянь сказала:

— Раз вы, почтенные, оказались здесь, то я, живущая возле воды, должна угостить вас парой карпов.

Едва она это произнесла, как десятки карпов прилетели и сгрудились возле молельни. И не было среди собравшихся ни одного, кто бы не изумился.

Прошло больше года. Покровительница дерева говорит:

— Скоро будет большая война, а сейчас я должна проститься с тобою, — и оставила яшмовое кольцо, добавив: — С этой вещью ты можешь спастись от бед.

Впоследствии, когда сражались между собою Лю Бяо и Юань Шу^{247}, всех жителей Луншу увели на чужбину, и только деревню, где жила Ли Сянь, война не затронула.

При династии Поздняя Хань в годы «Установления спокойствия» уроженец области Пэйго, Чэнь Сянь, был военным наместником в Сихае. Начальник одного из его отрядов Ван Лин-сяо по неизвестной причине сбежал. Чэнь Сянь собирался его казнить. Через некоторое время Ван Лин-сяо сбежал вторично. Долго Чэнь Сянь не мог его найти и заключил поэтому в тюрьму его жену. Но когда жена без утайки ответила на все вопросы, Чэнь Сянь понял:

— Совершенно ясно, что его увела нечистая сила. Нужно его найти.

И вот наместник с несколькими десятками пеших и конных, раздобыв охотничьих собак, стал рыскать за стенами города, выслеживая беглеца. Ван Лин-сяо и в самом деле был обнаружен в пустом могильном склепе. Бывший там же оборотень скрылся, едва услыхал голоса людей и лай собак. Люди, присланные Чэнь Сянем, привели Лин-сяо назад. Обликом он совсем уподобился лисицам, человеческого в нем почти ничего не осталось. Мог только бормотать: «А-цзы!» (А-цзы — это кличка лисы). Дней через десять он постепенно начал приходить в разум и тогда рассказал:

— В первый раз лисица пришла так: в дальнем углу дома, между куриных насестов, появилась красивая собой женщина. Назвавшись А-цзы, она стала манить меня к себе. И так было не один раз, пока я, сам того не ожидая, исполнил ее волю. Тут же она стала моей женой, и в тот же вечер мы оказались в ее доме. Что говорил при встрече с собаками — не помню, но рад был как никогда.

— Это горная нечисть, — заявил даосский маг.

Однако в «Записках о прославленных горах»^{248} говорится: «Лиса. В глубокой древности жила развратная женщина по имени А-цзы. Потом она превратилась в лисицу».

Вот почему оборотни этого рода по большей части называют себя А-цзы.

Ди Си, человек из Чжуншани, умел делать тысячедневное вино: выпивший пьянел на тысячу дней. Жил тогда в том же округе некто по фамилии Лю, по имени Сюань-ши, большой любитель выпить. Попросил он у Ди Си вина. Ди Си сказал:

— Мое вино еще не перебродило, не смею вас поить.

Сюань-ши в ответ:

— Хотя оно еще и не готово, но одну-то чарку можно дать, верно?

Слыша такие речи, Ди Си согласился и дал ему вина, а тот сразу же потребовал:

— Чудесно! Дайте-ка еще!

— Сейчас не надо, — возразил Ди Си, — приходите-ка в другой раз. Ведь от одной только этой чарки можно заснуть на тысячу дней.

Сюань-ши пошел прочь, красный, словно от стыда. Едва добрался до дома — упал пьяный, как умер. Домашние, нисколько в смерти не усомнившись, оплакали и схоронили его.

Когда прошло три года, Ди Си сказал себе:

— Сюань-ши должен уже протрезвиться, нужно сходить, узнать, что и как.

— Уже подходит срок снятия траурных одежд после смерти Сюань-ши, — сообщили ему удивленные домочадцы.

— У меня отличное вино, — перепугался Ди Си, — захмелевший от него спит тысячу дней. Сегодня Сюань-ши пора проснуться.

И он велел домочадцам раскопать могилу, вскрыть гроб и проверить, так ли это. От могилы поднимались испарения до самого неба. Когда по приказу Ди Си раскопали ее, то увидели, как Сюань-ши раскрыл глаза. Потом он звучно зевнул и промолвил:

— Как я опьянел! — после чего спросил у Ди Си: — Что за штуку ты изготовил? От одной чарки я так захмелел — только сегодня проснулся.

Солнце было уже высоко. Люди, пришедшие на могилу, стали насмехаться над Сюань-ши. Винный дух, исходивший от Сюань-ши, ударил им в нос, и все они провалялись пьяными три месяца.

В государстве У некий Дун Чжао-чжи из уезда Фуян как-то переправился через Цяньтанцзян. На самой середине залива он увидел муравья, плывшего на коротенькой тростинке. Гонимый страхом, муравей добегал до одного конца, а потом поворачивал к другому. Дун Чжао-чжи промолвил: «Он тоже боится смерти!» — и хотел взять муравья в лодку. Но другой человек, плывший вместе с ним, стал браниться:

— Нечего разводить жгучих и ядовитых тварей! А этого я растопчу!

Дун Чжао-чжи пожалел муравья и привязал шнурком тростинку к лодке. Лодка достигла берега, и муравей получил свободу. Той же ночью Чжао-чжи увидел во сне мужчину в черных одеждах, со свитой человек в сто, который сказал с поклоном:

— Ваш слуга — царь среди муравьев — упал, не остерегшись, в реку и теперь благодарит вас за спасение. Если вы окажетесь в какой-нибудь крайности, вам нужно будет только сообщить об этом мне.

Прошло лет десять. В этих мостах завелись разбойники. Дун Чжао-чжи был ложно обвинен, что он — их главарь, и заключен в тюрьму в Юйхане. И тут Чжао-чжи вспомнил вдруг свой сон о муравьином царе и подумал, что надо сообщить ему о беде. Но где он сейчас и как это сделать? На этом его раздумья были прерваны. Соузник спросил, что с ним такое, и Дун Чжао-чжи поведал все без утайки.

— Для этого нужно только поймать двух-трех муравьев, посадить на ладонь и сказать, что нужно, — посоветовал тот.

Дун Чжао-чжи поступил, как было сказано. Ночью ему и в самом деле явился во сне человек в черных одеждах.

— Надо спешно укрыться в горах Юйханшань, — сказал он, — раз в Поднебесной смуты, значит, вскоре будет указ об амнистии.

После этого Дун Чжао-чжи пробудился. Муравьи успели уже совсем изгрызть его колодки, и он смог убежать из тюрьмы. Перейдя реку, он скрылся в горах Юйханшань. Вскоре вышла амнистия, и он оказался вне опасности.

В Хайяне, что в области Уцзюнь, на почтовой станции северной волости жил один солдат, звали которого Чэнь Старший; родом он был из Сянэя. Во времена Юань-ди^{249}, императора династии Цзинь, он остановился на ночлег в Хуатине. Как-то охотился в диких полях на восток от города и вдруг увидел огромного змея, длиной в шесть-семь чжанов, а толщиной с лодку измещением в сто ху^{250}. Весь в черных и желтых разводах, змей спал у подножия холма. Чэнь пустил стрелу и убил его, но никому не решился рассказать про это.

Прошло три года. Он опять охотился — были с ним еще и другие люди. Добравшись до места, где в тот раз увидел змея, он объявил своим спутникам:

— Вот тут я некогда убил огромного змея!

В ту же ночь ему во сне явился человек в темно-синей одежде и черной головной повязке, который пришел к нему в дом, учинил ему допрос, после чего сказал:

— Я в тот раз напился до помрачения, а ты, по неотесанности своей, убил меня. Я был тогда пьян и лица твоего не запомнил, потому за три года не смог тебя опознать. Но сегодня пришла пора предать тебя смерти.

Солдат в страхе пробудился. На следующий день у него заболел живот, и он умер.

Из сборника «Продолжение „Записей о духах“», приписываемого Тао Юань-мину

^{251}

К северу от горы Сунгаошань есть большая пещера. Глубина ее безмерна. Люди издавна ходили в те места гулять. Во времена Цзинь один человек не остерегся и упал в пещеру. Люди бросили в яму еду, на случай, если он не убился насмерть. Человек подобрал еду и пошел искать выход. На десятый день, по его счету, увидал он свет, а вскоре и хижину под камышовой крышей, в которой двое играли в облавные шашки. Подле доски с шашками стояла чаша с белым напитком. Тот человек пожаловался на жажду. Игроки сказали:

— Можешь выпить.

Отведал он питье, и силы его удесятерились.

Игроки спросили:

— Не желаешь ли здесь остаться?

Человек остаться не захотел. Тогда игроки посоветовали:

— Иди на запад, отыщи небесный колодец, во множестве водятся в нем драконы и змеи. Через колодец ты выйдешь на белый свет. Будешь голодать — бери, что найдешь в колодце, и ешь.

Человек так и сделал. Примерно через полгода он вышел из подземелья где-то в дальних землях Шу. Вернулся в столицу и обратился с расспросами к всезнающему Чжан Хуа^{252}. Тот ответил:

— Вы побывали в обители бессмертных; то, что пили, был яшмовый сок, ели же сердцевину камней в пещере дракона.

Наньянский Лю Линь-чжи по прозванию Цзы-цзи любил бродить по горам и рекам. Как-то собирая лекарственные травы, дошел до горы Хэншань, забрел далеко и, что пора возвращаться, забыл. В ущелье увидал он поток и к югу от него два круглых каменных амбара: один — приоткрыт, другой — затворен. Поток был глубок и широк — не перейти. Хотел вернуться, но потерял дорогу. По счастью, повстречал дровосека и расспросил о дороге, только тогда смог воротиться домой. Говорили, что в тех амбарах чудесные снадобья бессмертных и многое еще другое. Однажды Лю Линь-чжи захотел снова отыскать те места, но не нашел.

Юань Сян и Гэнь Шо, оба уроженцы Яньсяня, что в Хуэйцзи, как-то пошли на охоту. Углубились в горы. Среди громоздившихся во множестве хребтов увидали они стадо горных козлов, голов в шесть-семь, и погнали его. Стадо прошло по необычайно узкому каменному мосту и скрылось. Гэнь с приятелем тоже взошли на мост, переправились через ущелье и оказались перед отвесной скалой. Скала была цветом красная и напоминала крепостную стену, за что жители Яньсяня дали ей название Красная крепость. Со скалы низвергался поток, был он не шире и не уже, а ровно как штука холста, почему назвали его Бурлящий холст. Тропинка привела охотников к пролому наподобие ворот, там было просторно, и они вошли. Взору их открылась долина с душистыми травами и деревьями. Был там невысокий дом, в нем жили две девы: лет им ровно по пятнадцать, обликом красавицы, обе в темных платьях. Одна прозывалась Ин-чжу, другая…^{253} Девы увидали охотников, обрадовались и сказали им:

— Давно вас ждем.

Охотники тут же взяли их в жены. Однажды девы собрались уходить, сказали охотникам:

— У нашей подруги сегодня свадьба. Пойдем поздравлять ее.

Быстро поднялись они на отвесную скалу, звук их шагов был подобен звону нефрита. Охотники захотели вернуться домой и тайком пошли той же дорогой. Девы настигли их, но, узнав о желании, отпустили. На прощанье дали охотникам кошель, что обычно привязывают к руке, и предупредили:

— Не открывайте.

Охотники вернулись домой. Недолго спустя Гэнь Шо куда-то отлучился. Домашние развернули кошель и увидали в нем цветок, походивший на нераспустившийся бутон лотоса. Опал один слой лепестков — за ним открылся другой, а опал пятый слой — из сердцевины выпорхнула темная птица. Гэнь Шо воротился, узнал о случившемся и очень опечалился. Однажды он ушел пахать. Родные, как обычно, понесли ему обед в поле, но Гэнь Шо не нашли. Лишь приглядевшись, заметили на земле скинутую кожицу цикады^{254}

Один ученый из царства Пэй по фамилии Чжоу, по имени Тун, имел трех сыновей. По годам им как раз надевать шапку жогуань^{255}, а они только мычат, слова сказать не умеют. Как-то мимо дома Чжоу проходил странник. Попросил напиться, услыхал, как мычат сыновья Чжоу, и спросил:

— Что за звуки?

— То мои сыновья. От рожденья не умеют говорить, — ответил Чжоу.

Странник опять спросил:

— Уж не возмездие ли это за некогда свершенные грехи?

Чжоу подивился его словам и понял, что перед ним не простой человек.

— Не припомню, чтобы совершил я какой-нибудь проступок, — ответил Чжоу.

Странник сказал:

— Попытайтесь припомнить дни юности.

Вошли гость и хозяин во внутренние покои, сели за трапезу. Тут хозяин и сказал гостю:

— Помню, в детстве над моей кроватью было ласточкино гнездо с тремя птенцами. Ласточка приносила птенцам пищу, а они высовывались из гнезда и брали. Однажды я сунул в гнездо палец — птенцы тотчас принялись клевать его. Тогда я сорвал три стебелька красного розана и дал им — все три птенца погибли. Ласточка вернулась, не нашла птенцов, горестно стенала и улетела. Вот что натворил я в юные годы и в том раскаиваюсь.

Странник выслушал его, принял облик даоса.

— Вы познали раскаяние и будете избавлены от кары, — сказал и сразу стал невидим.

В тот же миг Чжоу услыхал речь сыновей, была она связной и чистой.

В доме Гао-ли завелась нечисть: слышались слова и выкрики, что-то падало, передвигалась утварь, то там, то тут вдруг вспыхивал огонь. Однако ни в доме, ни снаружи — никого. Сколько молений свершили заклинательницы! Однако избавить от напасти не могли. Случилось в тех местах оказаться Син Лину. Обратились к нему. Он подошел к воротам, увидал во множестве вервие и всякие обереги от вредных чар, сорвал и сжег. Всего только посидел недолго на террасе и ушел. С того вечера нечисть исчезла.

Си Чао из Гаопина по прозванию Цзя-бинь тяжко занемог. Лет ему было едва за двадцать. Ду Бу-цянь из Луцзяна еще в молодые годы от своего деда Го Пу постиг искусство гадания по «Книге перемен»^{256}. Си Чао попросил Ду Бу-цяня погадать по триграммам^{257}.

— Согласно триграммам, — сказал Ду Бу-цянь, — есть средство излечить ваш недуг. В тридцати ли на северо-востоке живет некий Шангуань. У него есть фазан. Посадите фазана в плетенку под восточной стрехой своего дома. В день «цзинъу», — то будет день девятый, — прилетит к нему лесная фазаночка. Птицы спарятся, и, если улетят вместе, не пройдет и двадцати дней, как вы избавитесь от недуга. Еще было предзнаменование: жить вам до восьмидесяти лет и достичь высоких чинов. Но если улетит фазаночка, а самец останется — болезнь минует вас только через год, срок жизни укоротится вдвое, да и высокий чин упустите.

В то время Си Чао был слаб и быстро угасал. «Одна мне судьба — умереть», — подумал он. Улыбнулся и сказал:

— Если придется на мою долю и половина от восьмидесяти, хватит с лихвой, ибо долог год болезни.

Си Чао не поверил Ду Бу-цяню, но все же решил поступить согласно предсказанию и попросил людей принести фазана. В день «цзинъу» Си Чао лежал на южной галерее и ждал. В полдень появилась фазаночка и вошла в клетку. Птицы спарились, и она улетела. Фазан же не шелохнулся. Си Чао вздохнул и произнес:

— Как не воздать хвалу редкостному искусству Гуань Ло^{258} и Го Пу!

Си Чао болел год, затем поправился. Он умер сорока лет, дослужившись до скромного чина второго шулана^{259}.

Когда Юань Чжэнь^{260} жил в Юйчжоу, он отослал в Цзянлин в подарок Хуань Вэню^{261} троих местных певичек: Маленькую Сюэ, Малютку Го и Ма. Как пришел у девиц срок месячных очищений, все три вышли из дому. При свете луны разглядели они во дворе бронзовый чан, полный до краев водой. Потом увидали, как с ночного неба прямо в чан упала звезда. Девицы изумились и возрадовались. Подошли к чану, заглянули и впрямь увидали звезду, она сияла на дне, точно огненная жемчужина в два цуня поперек. Девицы решили:

— Это хорошее предзнаменование. Но кому из нас выпало счастье?

Сюэ и Го хотели выловить звезду ковшом, да не сумели. Только зачерпнула Ма воды, звезда сразу же оказалась в ее ковше. Выпила она воду и сомлела, будто слилась с небесным духом. В сей же миг она зачала Хуань Сюаня^{262}. Впоследствии Хуань Сюань захватил трон, хотя и недолго был государем, все же несколько лет пробыл на вершине знатности.

В год, когда Вэй Цюань из Шанъюя поселился с семьей неподалеку от уездного города, пришел к нему человек. Был он в траурном платье, черной высокой шапке, рот прикрыт платком. Сказал так:

— У господина будут деньги, тысячекратно по десять тысяч монет, будет и бронзовая утварь. Подите к большой иве — найдете под ней серебро. Как достанете серебро, явлюсь и я, но день тот будет для вас великим несчастьем.

Еще добавил:

— Берусь добыть для вас этот клад.

Сказал и тотчас ушел.

Минуло тридцать лет, тот человек не возвращался. Вэй Цюань не стал выкапывать серебро, что было под ивой.

Жил в прежние времена один человек. Вдруг он одновременно со своим рабом занемог. Пробовали лечить, ничего не помогало. Раб вскорости умер. Когда разрезали покойнику живот, увидали в чреве белую черепаху с красными глазами. Глаза у твари были на редкость ясные. Пробовали окропить черепаху ядовитым отваром — не дохнет, лили в рот лечебное снадобье — не шевелится. Положили черепаху подле ложа больного.

Случилось в тот день прибыть гостю. Был он на белом коне. Конь помочился и обрызгал черепаху. Черепаха зашевелилась и поползла в сторону. Тогда черепаху связали, и она сразу съежилась, вобрав под панцирь голову, ноги и шею. Больной осмотрел ее.

— Кажется, есть средство исцелить мой недуг, — сказал он и велел окропить черепаху мочой от белого коня. В единый миг она истаяла, осталась от нее лишь лужа. Тогда тот человек взял мочи от белого коня чуть более шэна и разом выпил. Тотчас почувствовал облегчение.

Когда Си Цзянь по прозванию Дао-хуэй был еще в чине тайвэя, он охранял Даньян. Однажды отправился он на охоту вместе со своими воинами. То как раз было время второй луны. Папоротник-орляк только пошел в рост. Один воин сорвал стебелек папоротника и съел. Тотчас почувствовал в сердце холод, казалось, вот-вот стошнит. Воин воротился домой. С полгода не оставляла его боль в сердце. Однажды его сильно вырвало, и он отрыгнул живую змею в чи длиной. Воин подвесил ее на карнизе дома. Стала змея исходить ядом — начала постепенно усыхать. Пришел как-то воин поглядеть на змею — а перед ним стебелек орляка, вроде того, что он прежде съел. В тот же миг оправился он от болезни.

У полковника Хуань Вэня служил один военачальник. Некогда он перенес прилипчивую болезнь, но, исцелившись, долго еще чувствовал в себе жар и сильную жажду. Выпивал двенадцать доу чая двойной крепости и только тогда насыщался. Стоило выпить меньше на один шэн или хотя бы гэ^{263}, как еще хотелось пить. И дня не мог прожить без чая. По этой причине семья его обеднела. Однажды пришел к нему гость. Военачальник как раз пил свой двойной чай. Гость прежде слыхал про подобную болезнь и велел больному выпить ровно пять шэнов чая. У военачальника началась рвота. С блевотиной вышло какое-то неведомое существо со ртом, видом и очертаниями оно походило на сморщенный бычий желудок. Гость велел положить ту тварь в таз и полить двенадцатью доу крепчайшего чайного настоя. Тварь втянула в себя всю жидкость без остатка и основательно раздулась. Тогда подлили в таз еще пять шэнов. Существо до того разбухло, что у него изо рта хлынула вода, и оно издохло. Военачальник в мгновение исцелился.

— Что за болезнь была у меня? — поинтересовался он.

— Зовется ваша болезнь «недуг на двенадцать доу чая», — ответил ему гость.

Когда Хуань Чжэ по прозванию Мин-ци жил в Юйчжане, правителем тех мест был Мэй Сюань-лун. Однажды Мэй Сюань-лун заболел, и Хуань Чжэ пришел навестить его. Хуань Чжэ сказал Мэй Сюань-луну:

— Прошлой ночью во сне был я посланцем подземного царства, встретил вас, а вы будто бы глава Тайшаньской управы^{264}.

Мэй Сюань-лун испугался.

— Мне снился такой же сон, — сказал он. — Вы были воином и в траурном платье вышли встретить меня.

Минуло несколько дней, и вновь обоим приснился один и тот же сон. Во сне было им велено:

— На двадцать восьмой день этой луны вам надлежит вступить в должность.

Наступил двадцать седьмой день. К вечеру Хуань Чжэ занемог, почувствовал боль в животе и пошел к Мэй Сюань-луну испросить пилюли с мускусом. Мэй Сюань-лун узнал о его недомогании и немедля велел готовиться к своим похоронам. Двадцать седьмого дня умер Хуань Чжэ, а двадцать восьмого опочил Мэй Сюань-лун.

Во времена Сун^{265} жил один человек. Запамятовал его фамилию и какого роду. Вот спал он как-то с женой. На рассвете жена поднялась и вышла. Муж увидел, что жены рядом нет, и тоже вышел. Жена воротилась и видит, что муж ее спит под одеялом. Тут как раз вошел мальчик-слуга и сказал ей:

— Господин ищет зеркало.

Жена подумала, что мальчик что-то перепутал, и показала ему на кровать. Но слуга сказал:

— Меня послал к вам сам господин, потому я и пришел.

Жена со всех ног бросилась к мужу. Он был в великом страхе и вместе с женой пошел в спальню поглядеть: и впрямь на высоком изголовье под одеялом спокойно спал человек, по облику и в самом деле он, не отличишь. Посчитав, что это душа^{266}, супруги не осмелились тревожить и беспокоить. Но когда случайно коснулись ложа, тот второй незаметно стал уходить в циновку и без следа исчез. С той поры супруги пребывали в безмерном смятении. А недолго спустя муж занемог: повредился в рассудке и чувствах. Так до конца своих дней и не оправился.

Дун Шоу-чжи казнили, а его семья о беде еще не знала.

В ночь казни жена Дун Шоу-чжи вдруг увидела его у себя в комнате. Он громко стенал. Она удивилась:

— Как смогли вы воротиться домой ночью?

Дун Шоу-чжи не ответил. Через некоторое время вышел он за дверь. Обошел вокруг клети с курами. Куры всполошились и испуганно закудахтали. Жена посчитала это странным, взяла светильник и вышла во двор поглядеть. Нигде не было Дун Шоу-чжи, только на земле увидела лужу крови. Тотчас сказала свекрови. Всякий в доме, большой и малый, зарыдал в голос, ибо поняли, что Дун Шоу-чжи умер. А наутро и вправду получили печальную весть.

В годы правленья дома Сун некий студент уехал учиться в дальние края. Как-то вечером его родители зажгли светильник и занялись домашним делом. Вдруг предстал перед ними их сын, вздохнул и сказал:

— С сего дня моя душа покинула тело, и впредь не суждено мне родиться человеком.

Отец с матерью стали его расспрашивать. Сын сказал:

— В начале этой луны я занемог, а в такой-то день и час опочил. Пока что пребываю в доме Жэнь Цзы-чжэна в Ланъе, а завтра меня похоронят, и не увижу я отца с матерью.

Родители сказали ему:

— Ты ведь за тысячу ли, хоть кубарем катись, разве поспеем?

Сын сказал им:

— За воротами вас ждет запряженная повозка, садитесь и приезжайте.

Отец с матерью последовали его совету и сели в повозку. И будто на них нашел сон: едва пропели петухи, а они уже в Ланъе. Глядят, их упряжка — похоронные дроги с деревянными лошадками. Отыскали дом Жэнь Цзы-чжэна, бросились к телу сына и горько зарыдали. А когда расспросили хозяина о недуге сына, все оказалось так, как сказал им призрак.

Великий историограф Гань Бао по прозванию Лин Шэн был родом из Синьцая. Рассказывают, что отец Гань Бао по имени Ин имел наложницу, и жена Ина питала к ней ревность. Когда Ин умер и его хоронили, она столкнула наложницу в могилу и велела засыпать. Дети Ина — Гань Бао и его братья — были молоды годами, они не стали спрашивать, куда подевалась наложница. Через десять лет, когда умерла жена Ина, открыли склеп и в нем нашли наложницу. Она в полном одеянии лежала распростертой на крышке гроба и казалась спящей. Потрогали — вроде бы теплая, едва-едва теплилось в ней дыхание жизни. Положили женщину на повозку и привезли домой. Истек день, наложница ожила и сказала:

— Господин часто приносил мне еду и питье, дарил любовью и, как при жизни, был ласков.

Она предсказывала семье радость и горе. Слова ее не раз проверяли — все сбывалось. Она прожила еще несколько лет, потом умерла. Однажды старший сын Ина занемог и умер, но его тело не холодело несколько дней. Вдруг, словно пробудившись ото сна, он произнес:

— Узрел всех добрых и злых духов, какие есть меж небесами и землей.

Поистине не верилось, что он мертв!

Сяньянский Ли Чу умер во время мора. Его супруга бдела подле покойника. Как наступила третья стража, Ли Чу неожиданно поднялся и стал торопливо снимать с запястья жены золотой браслет. Жена хотела помочь ему и дотронулась до Ли Чу рукой, глядит — а он опять мертвый. Стала она наблюдать за покойником. К рассвету сердце Ли Чу потеплело, и он стал постепенно возвращаться к жизни. А как совсем ожил, рассказал жене:

— Когда покойников, подобных мне, набралось изрядно, служка собрался нас увести. Я заметил, что тем, у кого при себе добро или драгоценности, удается миновать дорогу в обитель мрака. Тогда я пообещал служке золотой браслет. Я воротился, взял браслет и отдал ему. Тут же он меня отпустил. Своими глазами видел, как он с браслетом уходил.

Минуло несколько дней, и неизвестно как тот браслет оказался в вещах жены. Она не решилась вновь надеть его и, помня о недавнем происшествии, сотворила заклинание и зарыла браслет в землю.

Во времена Цзинь правителем области Уду был Ли Чжун-вэнь. Когда его дочь умерла, он, не имея возможности похоронить ее должным образом, временно зарыл гроб у городской стены^{267}. Некто Чжан Ши-чжи сменил Ли Чжун-вэня в должности. Сыну Чжан Ши-чжи, носившему прозвание Цзы-чжан, было уже за двадцать, а он с прислугой все еще спал в конюшне. Как-то во сне явилась ему девушка лет семнадцати, красоты необычайной. Сказала, что она дочь прежнего правителя, к несчастью, рано умерла, но ныне может вернуться в мир людей, и что сердце ее преисполнено к Цзы-чжану любовью, оттого и пришла. Этот сон снился ему пять-шесть ночей кряду. И вот однажды утром он узрел деву в одеждах, душистых от дивных благовоний. Тотчас, подобно супругам, они возлегли. После ее платье было запятнано, словно у невинной девицы. Недолго спустя Ли Чжун-вэнь послал служанку проведать могилу дочери. По дороге служанка встретила супругу Чжан Ши-чжи и от нее узнала все события. Вошла в конюшню и под кроватью Цзы-чжана увидела туфельку молодой барышни. Она подняла ее, залилась слезами и сказала, что могилу надо разрыть. Пошла показать туфельку Ли Чжун-вэню. Его охватил страх. Он послал спросить у Чжан Ши-чжи, откуда взялась у Цзы-чжана туфелька его усопшей дочери. Чжан Ши-чжи призвал сына, и тот все рассказал от начала до конца. И Ли и Чжан, оба посчитали событие удивительным и раскрыли гроб. Увидали, что телом и лицом девушка была как прежде. На ее правой ножке была туфелька, а на левой — нет. Недолго спустя она явилась Цзы-чжану:

— Скоро плоть моя станет тлеть, и я не смогу возродиться к жизни. Какими словами можно утешить сердце, тысячекратно истерзанное печалью?

Сказала и залилась слезами.

Во времена Вэй на севере уезда Сюньян в горах жили люди племени мань^{268}. Владели они искусством принимать облик тигра, притом шерстью, мастью, когтями и клыками ничем не отличаясь от настоящих зверей. Некий человек из тех же мест по имени Чжоу Чжэнь имел раба. Послал он его однажды за хворостом. Вместе с ним пошли его жена и сестра. Зашли они в глухие горы, а раб и говорит им:

— Полезайте на высокое дерево и глядите, что я буду делать.

Женщины так и сделали. Залез раб в траву — и в сей же миг оборотился в огромного полосатого тигра. С грозным рыком тигр выскочил из травы и умчался. Женщины перепугались. Вскоре тигр снова скрылся в траве, а недолго спустя из травы вышел раб. Он попросил женщин:

— Придем домой, не проговоритесь.

По возвращении женщины тут же все рассказали подругам. Слух дошел до Чжоу Чжэня. Он поднес рабу крепкого вина, напоил допьяна, а после приказал слугам снять с раба платье и внимательно осмотреть, нет ли чего у того на теле. Но слуги ничего странного не увидали. Только в волосах, завязанных пучком, нашли бумажку, на которой был изображен тигр и написаны какие-то слова… Чжоу Чжэнь тайком переписал их. Когда раб протрезвел и пришел в себя, Чжоу пристал к нему с расспросами. Поняв, что уже ничего не скроешь, раб признался:

— В прежние годы я скупал зерно у племени мань. Их вождь говорил, что знает искусство превращений. Я дал вождю три штуки холста, несколько мер риса, красного петуха и шэн вина, и он передал мне секрет.

Во времена Цзинь при государе Ань-ди^{270} жил один человек по имени Се Дуань родом из Хоугуани. Он рано осиротел, не было у него ни близкой, ни дальней родни, и вскормил его сосед. Се Дуань отличался послушанием и умел властвовать над своей волей, ни в чем не нарушал установлений. Хотя ему уже минуло семнадцать, он не был женат и жил одиноко. Соседи сокрушались и жалели его. Пытались подыскать ему невесту, да все не находили.

Се Дуань ложился затемно, вставал на рассвете, не различая ни дня, ни ночи трудился в поле. Как-то неподалеку от деревни нашел он улитку величиной с чайник на три шэна. Он почел ее за чудо, поднял, принес домой и спрятал в большой глиняный чан. С той поры по возвращении с поля всякий раз находил на очаге горячими еду и питье, словно ему кто-то готовил. Се Дуань посчитал то заботой соседа и через несколько дней пришел его благодарить. Сосед сказал:

— Ничего я для вас не делал, за что благодарите?

Се Дуань решил, что тот не понял, о чем речь. Не прошло и нескольких дней, как Се Дуань опять пришел к соседу. Тот рассмеялся:

— Похоже, что вы подыскали себе жену и прячете ее в доме. Наверно, она разводит очаг и готовит вам еду. Зачем же говорите, будто это делаю я?

Ничего не ответил ему Се Дуань. Почудилось ему что-то неладное. И вот однажды, только прокричал на рассвете петух, Се Дуань ушел в поле, а средь бела дня тайком воротился. Заглянул украдкой через забор и увидал молоденькую девушку. Она вылезла из глиняного чана, подошла к очагу и принялась разводить огонь. Се Дуань, как вошел в дом, прямиком направился к чану, заглянул — улитки в чане не было. Тогда он подошел к девушке и спросил:

— Из каких мест прибыла ко мне молодая жена?

Девушка смутилась донельзя, перепугалась, хотела было воротиться в чан, да поздно. Тогда сказала:

— Я дева Белых вод с Небесной реки^{271}. Владыка Неба был опечален, что вы рано осиротели, а поскольку вы человек почтительный и скромный, он послал меня смотреть за вашим домом, разводить огонь в очаге и готовить еду. Не прошло бы и десяти лет, как вы разбогатели бы и женились, а я воротилась бы на небеса. Но, тайно заглянув через забор, вы застали меня врасплох и узрели мой истинный облик. По этой причине не могу более оставаться у вас. Отныне будете жить при малом достатке и добывать пропитание, работая в поле, ловя рыбу, собирая коренья. Оставляю вам свою раковину, держите в ней рис и просо — не будет переводу.

Дуань просил деву остаться, но она не согласилась. Неожиданно налетел ветер с дождем, в одно мгновение дева исчезла.

Се Дуань соорудил жертвенный стол и в положенные дни совершал в честь девы жертвоприношения. Вскоре соседи подыскали ему невесту. Се Дуань жил в достатке и дослужился до уездного начальника, но большое богатство так и не пришло к нему. И поныне в тех местах стоит храм девы Белых вод.

В годы «Великого процветания»^{273} правления дома Цзинь некий юноша из рода Се принял постриг, монашеское имя его было Чжу Тань-суй. Лицом светел, вида чинного, нрава строгого, — ему едва минуло двадцать. Всякий раз как шел мимо храма Синего потока, заходил в него помолиться. Однажды приснился ему сон, будто пришла к нему женщина и сказала:

— Быть господину божеством в моем храме, ждать уж недолго осталось.

Тань-суй спросил:

— Кто вы?

Женщина ответила:

— Богиня храма Синего потока!

Прошел месяц с небольшим, и Тань-суй занемог. Перед смертью сказал он юношам, бывшим с ним в монашестве:

— Не совершил я доброго дела, нет на мне и великого греха. После смерти стану я богом храма Синего потока. Будете в тех местах, навестите.

Когда он умер, пришли они, выполняя его наказ, в храм и тотчас услыхали глас божества:

— Благодарствуйте.

Голос был точно Чжу Тань-суя. Перед тем как монахам уйти, божество попросило их:

— Исполните божественное песнопение. Давно не слыхал.

Среди пришедших был некий Хуэй Цзинь, исполнил он песнопение, а закончив его, пропел еще цзань:^{274}

Кончил и зарыдал, не в силах сдержать себя. И не было среди пришедших ни одного монаха, кто не пролил бы слез.

Сына Ван Дао звали Юэ, он был чжуншуланом. Как-то увидел Ван Дао во сне человека, который предложил ему тысячекратно по десять тысяч монет за сына. Ван Дао тайно сотворил жертвоприношение. А потом взял, что нужно, и пошел искать деньги. В одном месте копнул землю и нашел деньги, точно, сколько было исчислено во сне. Движимый зломыслием, Ван Дао припрятал деньги. А недолго спустя его сын Юэ занемог. Печальные думы одолели Ван Дао, много дней он не притрагивался к еде. Вдруг предстал перед ним человек: видом величествен, одет в латы и при мече. Ван Дао спросил его:

— Кем будете?

Тот ответил:

— Слугой князя. Злосчастная судьба у вашего сына. Хотите, чтоб продлили ему срок жизни, — просите.

Ван Дао сел вместе с ним за трапезу. Выпили вина несколько шэнов. Когда еда кончилась, тот человек сказал Ван Дао:

— Истек срок жизни вашего сына. Нельзя его спасти.

Сказал и сразу стал невидим. В тот самый миг Юэ умер.

В пустынных краях на востоке уезда Юньсянь, что в Гуйцзи, жила одна женщина из рода У. Сына ее звали Ван-цзы. Как-то на дороге увидал Ван-цзы знатного человека: держится величественно, по виду не иначе как полководец или князь. Поднес ему Ван-цзы два мандарина. Глядь, а те мандарины опять в руках у Ван-цзы. Так Ван-цзы был вознагражден за свою щедрость. С той поры, чего бы он ни пожелал, все само собой появлялось. Раз захотелось ему рыбного фаршу, так пара карпов тут как тут.

В годы «Великого начала»^{276} правления дома Цзинь выходец из северных земель Чэнь Лян и его добрый друг Лю Шу из Пэй сообща вели торговые дела с неким Цзи Янем. Как-то были все трое при большом барыше, Цзи Янь позарился на чужое и убил Чэнь Ляна. А через десять дней после убийства покойник ожил. Пришел домой и рассказал, что в царстве мертвых повстречал он своего друга Лю Шу, который сказал ему так:

— В прошлом году в день весеннего жертвоприношения^{277}, когда положено торжественно и чинно совершать поклонение предкам, в моем доме ругались и дрались. Я пришел в ярость, принял облик носорога и в таком виде предстал пред своими домашними. Вернитесь домой и скажите об этом моим родным.

Воротился Чэнь Лян домой и известил семью Лю Шу. Носорог в доме Лю Шу больше не появлялся. Потом Чэнь пошел к чиновнику и поведал о Цзи Яне, и тот повинился в убийстве.

В годы «Вечного согласия»^{278} человек из Исина по фамилии Чжоу с двумя слугами верхом выехал из столицы. Стало смеркаться, а путники еще не достигли ближайшей деревни. У дороги они увидали невысокий дом, крытый свежей травой. Из ворот вышла девушка лет шестнадцати — семнадцати, вида чинного, в опрятном, чистом платье. Увидала подъезжающего к дому Чжоу и сказала:

— День уж клонится к вечеру, до деревни далеко, а до Линьхэ тем более не доехать^{279}.

Чжоу попросился на ночлег. Девушка разожгла очаг и приготовила ему поесть. После первой стражи снаружи послышался детский голос:

— А-сян!

Девушка откликнулась:

— Здесь я.

Тот же голос продолжал:

— Повелитель зовет тебя помочь сдвинуть колесницу грома!^{280}

Девушка поначалу отнекивалась:

— Не могу, я занята.

Но потом все-таки пошла. Ночью разразилась сильная гроза. К рассвету девушка воротилась. Сев на коня, Чжоу обернулся: не увидел дома, где провел ночь. Перед ним была свежая могила, подле — лужа конской мочи и недоеденная трава. Его охватил страх. Прошло пять лет, и он стал правителем Линьхэ.

Лю Гуан, человек из Юйчжана, был молод и не женат. Как-то пришел он в поле, увидел в шалаше девушку. Девушка сказала:

— Я дочь военачальника Хэ. Умерла четырнадцати лет и воспитывалась у Сиванму, владычицы Запада. Ныне послана на землю к людям.

Тут же слюбилась она с Лю Гуаном и крепко к нему привязалась. В тот день домашние Лю Гуана из-под циновки достали платок, в нем был петушиный язык. Платок благоухал дивно. Мать Гуана взяла платок и подожгла. Но платок не загорелся — то была неопалимая ткань.

Великий полководец Хуань Вэнь, возвращаясь из южных земель в столицу, совершил поклонение пред могилой государя Цзянь-вэнь-ди^{281}. Приближенным показалось это странным. Садясь в колесницу, полководец сказал:

— Недолго то время, когда покойный государь явит нам свой лик.

Однако не стал рассказывать, что Цзянь-вэнь-ди говорил ему. Правда, все слышали, что, совершая поклон, Хуань Вэнь пробормотал:

— Ваш подданный не смеет.

Еще рассказывают, что Хуань Вэнь выспрашивал людей, каков с виду был покойный. Некто сказал ему:

— Ростом мал и толст, лицом черен, собой неописуемо мерзостен.

Тогда Хуань Вэнь сказал:

— Только что видел его подле нашего государя^{282}. Облик именно таков.

Так он злоумыслил против царствующего Сына Неба. Но не успел, сам вскорости занемог и умер.

Во времена Хань один человек из Цзюйчжана, что в Гунцзи, отправился на восток. Ехал полем. В пути его застигли сумерки, и он не смог вернуться домой. У дороги увидал невысокий дом и в нем огонь. Он попросился на ночлег. Молоденькая девушка, что жила в доме, не захотела быть с мужчиной наедине и позвала подругу. Всю ночь обе девицы перебирали струны кунхоу^{283}. Тот человек спросил ее об имени и роде. Она тронула струны и запела:

Потом спросила:

— Желаете знать мое имя и род? Зовут меня А-дэн из рода Чэнь.

Назавтра путник добрался до города. В предместье на базаре за восточной стеной одна женщина торговала съестным. Тот человек зашел к ней и стал рассказывать, что вчера с ним приключилось. Торговка услыхала имя А-дэн и испуганно сказала:

— Так ведь это моя дочь, недавно умерла и схоронена за городской стеной.

Во времена Хань жил в уезде Чжуцзи один мелкий чиновник, имя его было У Сян. Сказавшись больным, он решил уклониться от повинностей и укрыться в горах. Дошел до потока. Солнце клонилось к закату, когда увидал он молоденькую девушку. Платье на ней было до чрезвычайности опрятно. Она сказала:

— Живу я одна, без соседей. Лишь шагах в десяти дом одинокой вдовы.

У Сян услыхал, обрадовался и пошел за ней. Через ли с небольшим достигли они дома девицы. Убранство внутри было до крайности скудным. Принялась она готовить У Сяну еду. Наступила первая стража, и снаружи женский голос позвал:

— Барышня Чжан!

Девица ответила:

— Здесь я.

У Сян спросил:

— Кто это?

Та ответила:

— Вдова, о которой я говорила.

Легли они вместе почивать. А когда на рассвете закричал петух, У Сян стал прощаться. И У Сян и девушка воспылали друг к другу любовными чувствами. Она подарила ему пурпурный платочек, У Сян поднес ей полотенце из простого холста. Опять дошел он до того места, где вчера хотел перейти поток. Но за ночь воды непомерно возросли, поток стал глубоким, не перейти. Тогда У Сян решил вернуться. Воротился, но не узнал прежних мест. Увидал лишь могилу.

Есть на реке Луцзян место, называемое «берег Гуслей и флейт». Возле берега кверху днищем лежит корабль. Говорят, это корабль полководца Цао Цао. Однажды некий рыбак привязал лодку к кораблю и устроился на ночлег. Вдруг среди ночи послышались ему звуки гуслей, флейт, дудок и струн, почудилось дивное благоухание. И приснилось, будто какой-то чиновник гонит его прочь и говорит:

— Не приближайся к царскому кораблю.

От страха рыбак проснулся и отвел лодку. Рассказывают, что некогда Цао Цао посадил на этот корабль певичек, а потом нарочно опрокинул его. Корабль тот будто в целости и поныне.

Как-то на охоте Ли Чун увидал сайгу, подранил ее стрелой и погнал. Сам не заметил, что ушел далеко. Неожиданно оказался перед большими воротами, словно бы в усадьбе. Спросил стража у ворот, чей дом, и в ответ услыхал:

— Усадьба Цуя-шаофу.

Ли Чун вошел в усадьбу и увидел самого шаофу. Тот сказал ему:

— Почтенный хозяин этой усадьбы ищет жениха для младшей дочери, вот отчего довелось нам встретиться.

Через три дня после свадьбы заложили повозку и отвезли Ли Чуна домой. Мать спросила его, где он был, и он все ей рассказал. Четыре года прошло, как расстался Ли Чун с девицей Цуй. Однажды, то был третий день третьей луны, Ли Чун гулял по берегу реки. Вдруг увидал он вдалеке у самой воды повозку, запряженную бычками. Подошел, открыл дверцу — а в ней дочь Цуя с трехгодовалым ребенком. Оба, как прежде, питали друг к другу любовные чувства. Она прижала к себе ребенка, а потом отдала Ли Чуну. Еще оставила ему золотой браслет. Так и расстались.

Ван Бо-ян жил в Цзинкоу. Неподалеку от его дома была могила. Будто советника Лу Су. Когда умерла супруга Ван Бо-яна, что приходилась племянницей полководцу Чи Цзяню, Ван Бо-ян сровнял могильный холм и на том месте похоронил жену. Через несколько лет прямо в присутствие вдруг явился к Ван Бо-яну в сопровождении слуг и конников в железных шапках какой-то знатный господин. Вошел в залу, сел и спросил Ван Бо-яна:

— Двести лет стоял здесь мой склеп, что за надобность была его разрушать?

Потом обратился к своим приближенным:

— Чего не пускаете в ход кулаки?

Тут же его слуги стащили Ван Бо-яна с циновки и стали бить. И только нанеся не одну сотню ударов рукоятями мечей, ушли. Когда Ван Бо-яна подняли, казалось, жизнь в нем иссякла. Долго он не приходил в себя. Места, где били, покрылись гнойниками. Гной растекся, и Ван Бо-ян умер. Еще рассказывают, что после смерти Ван Бо-яна его сын взялся соорудить для отца могилу. Выкопал чей-то лакированный гроб и захоронил его вновь южнее холма. Ночью явился ему во сне Лу Су и гневно сказал:

— Твоего отца надлежит убить.

На другую ночь привиделся ему Ван Бо-ян.

— Лу Су спорит со мной из-за могилы. Не одолею его — не вернусь, — сказал он сыну.

А некоторое время спустя на циновке подле алтаря, где приносили жертвы душе Ван Бо-яна, и вправду увидали кровь. Все же усомнились, что пролилась она из-за ссоры с Лу Су.

Могила Лу Су и поныне на восток от моста Чан-гуянцяо, не далее одного ли.

Чэн Цзянь, житель Дунгуани, как-то захворал и умер. Похоронили его в родных местах. Через десять лет явился он во сне правителю уезда и сказал:

— Я — ныне покойный житель вашего уезда по имени Чэн Цзянь. Завтра мою могилу ограбят, прошу вас не медлить с помощью.

Тотчас же был отдан приказ снарядиться всем, кто находился в управе и вне ее. Едва взошло солнце, отряд в сто конников направился к могиле. Нежданно-негаданно опустился столь густой туман, что ничего нельзя было разглядеть. Только из могилы слышался треск, видимо, взламывали гроб, и еще увидали двоих наблюдателей, что стояли на вершине холма. Из-за тумана воры не заметили приближающихся к могиле людей. Едва подъехал сам правитель, все сто воинов с громким криком бросились к могиле и захватили грабителей. Те двое, что были на холме, сбежали. Разбойники не успели ограбить могилу, и правитель прислал людей привести ее в порядок. Той же ночью во сне правителю опять явился Чэн Цзянь и сказал:

— Хотя два разбойника удрали, люди хорошо их знают. У одного на лице родимое пятно, у другого сломаны два передних зуба. По этим приметам воров легко опознать.

Правитель последовал его совету и послал людей в погоню. Тех двоих вскоре схватили.

Когда Инь Чжун-кань, нынешний правитель Цзинчжоу, носил еще холщовое платье^{286}, он жил в Даньту. Однажды привиделся ему во сне человек. Он назвал себя уроженцем Шанъюя и сказал, что гроб с его телом сброшен в реку и ныне плывет по Янцзы, а назавтра, должно быть, достигнет Даньту.

— Господин известен своим милосердием и готовностью спасти всякое существо^{287}, — сказал покойник. — Не можете ли вы, обнаружив мой гроб, перенести его на высокое и сухое место?

И добавил:

— Это будет великим благодеянием для моих истлевших костей.

На другой день Инь Чжун-кань взял людей и пришел на берег. И вправду увидали они плывущий по течению гроб. Мерно колыхаясь по волнам, гроб подплыл к тому месту, где стоял Инь Чжун-кань. Тот велел подтащить гроб к берегу и увидал на нем надпись — слово в слово, как было ему сказано во сне. Тотчас велел он перевезти гроб на высокий холм. Потом принес вино, рис и совершил жертвоприношение душе усопшего. Той же ночью покойник явился ему во сне и поблагодарил.

Сюйчжоуский Со Сюнь, что был правителем в годы «Возвышения и спокойствия»^{288} при династии Цзинь, как-то отправился по реке в Цзиньлин. Выехал в сумерках. Проплыл несколько ли, вдруг какой-то человек на берегу стал просить Со Сюня подвезти его, говоря так:

— Живу я недалеко от могилы Ханя. Подвезите меня — ноги болят, нет мочи идти.

К четвертой страже добрался Со Сюнь до могилы Ханя, и путник тотчас сошел на берег. Со Сюнь велел ехать дальше, но люди не могли снять лодку с мели. Сколько ни старались — лодка ни с места. Тут Со Сюнь возьми и выбрани путника:

— Вез я тебя, вез, а ты, как приехал, тотчас ушел, не захотел помочь столкнуть лодку. Боишься, видно, руки натрудить.

Путник вмиг воротился и, словно бы не прилагая усилия, снял лодку с мели и ушел в направлении могильных холмов. Со Сюнь усомнился, не оборотень ли, пошел следом. Видит: путник то мелькнет среди могил, то исчезнет из виду. Наконец, остановился у одной из могил и позвал:

— Господин Цай!

На его зов из могилы кто-то вышел. Путник обратился к нему:

— Я только что прибыл на чужой лодке. Не стал вместе со всеми снимать лодку с мели, и слуги правителя захотели побить меня. Собираюсь воздать им по заслугам. Могу ли на время взять у вас ганьло?^{289}

Цай ответил:

— Увы! Ведь ганьло нельзя трогать.

На что человек ему сказал:

— Не беспокойтесь. Я умею с ним обращаться…

Со Сюнь подслушал их разговор и немедля вернулся на лодку. В тот же миг на берегу появилось странное существо красного цвета, по объему стократно по десять полных доу, а в высоту — много больше двух чжанов. Странное существо тут же устремилось к лодке. Со Сюнь что есть силы закричал:

— Тебя, подлого раба, я посадил на лодку, а ты не стал вместе с моими людьми стаскивать ее с мели — боялся натрудить руки. А теперь взял у Цая ганьло и хочешь отомстить. Сейчас я вдребезги разнесу это твое ганьло!

Не успел он договорить, как ганьло исчезло. А Со Сюнь спокойно поплыл дальше.

В годы «Истоки благоденствия»^{290} правления дома Цзинь некий Фын Шу из Шандана служил под началом первого министра. Уйдя на покой, решил он переселиться в Хулао. По дороге в Хулао нежданно-негаданно повстречались ему четыре молодца, у каждого в руках палка с веревкой. Направились прямо к Фын Шу. Фын Шу подхлестнул жеребца, чтоб уйти от них, но тот с места не сдвинулся. Тем временем те четверо подняли коня за ноги и потащили вместе с всадником к реке. Спросили Фын Шу:

— Хочешь переправиться на ту сторону?

Фын Шу ответил:

— Воды глубоки, не измерены, нет у меня лодки с веслом, как смогу переправиться? Вы наверняка хотите меня убить.

Те сказали:

— Убивать не собираемся, а велено препроводить тебя в обитель Мрака.

Снова ухватили коня за ноги, вошли в реку и вынесли коня с всадником прямо на северный берег^{291}. До слуха Фын Шу донесся плеск волн, не заметил он, чтоб те четверо входили в воду. Вышли на берег и стали совещаться:

— Человек этот не чист, запятнан мирской скверной, как быть?

В тот миг в траурном платье появился младший брат Фын Шу. Те четверо перепугались и тут же выпустили Фын Шу. А ведь ему была уготована гибель в водах реки Жошуй! Подхлестнул Фын Шу своего жеребца, и тот одним махом вынес его на противоположный берег. Фын Шу простился с братом и сказал ему:

— Вы оказали мне милость и благодеяние. Не смею более утруждать вас!

Прозвание аньфынского князя Ван Жуна^{292} — Цюань-чжун, сам он из Линьи, что в округе Ланъе. Как-то пошел он на похороны. Саркофаг был уже готов, а обряд оплакивания еще не кончили. Пока говорили слова скорби и утешения, Ван Жун прилег в своей колеснице. Вдруг какое-то странное существо, схожее с птицей, появилось в небе. Князь присмотрелся и через какое-то время разглядел коня, красную колесницу, и на ней человека. Человек тот был в красном платье и таком же головном платке, в руках держал топор. Как достиг он земли, сошел с колесницы — и прямиком к Ван Жуну. Обошел его выезд и в смущении сказал:

— Пред вами, что просветлен духом и сияет чистотой, ни одна живая тварь не может утаить чувств. Одно дело привело меня к вам: если непременно хотите идти на кладбище хоронить покойного, идите скорее, ибо промедлите — упустите случай возвыситься. Но коль сейчас сядете в мою колесницу и прикажете вознице-рабу, тому, что с бородой, запрячь белого коня, — успеете свершить моление об отвращении бед.

Сказал также, что быть Ван Жуну одним из трех князей-наместников. Долго они разговаривали. За это время саркофаг внесли в залу, и началась церемония положения покойника во внутренний гроб^{293}. В залу вошли все прибывшие на похороны. Вошел с ними и человек в красном и с топором в руках стал подле гроба. Только один из родственников приблизился к усопшему проститься, тот в красном хватил его топором по лбу. Родственник рухнул наземь, и его вынесли. Тут же человек в красном вскочил на гроб, посмотрел на Ван Жуна и засмеялся. Тогда и стал он зрим тем, кто был в зале. И все поняли, что это черт. Но в сей же миг вместе со своим топором черт стал невидим.

Смолоду Ли Цзы-юй был искусен во врачевании, за что и снискал себе славу Проникающего в тайны. В год, когда Сюй Юн был правителем в Юнчжоу и охранял Лиян, занемог его младший брат. У него объявился недуг в сердце и животе. Проболел он десять лет, и все полагали, что он уже не жилец на этом свете. Как-то ночью услыхал он разговор двух чертей: один сидел за ширмой, другой — у него в животе. Тот, что был за ширмой, сказал другому:

— Почему не спешишь убить его? Скоро здесь появится Ли Цзы-юй, накормит он тебя красной пилюлей, и настанет твой черед подыхать.

— А я его не боюсь, — ответил черт из живота.

Едва рассвело, Сюй Юн велел людям найти Ли Цзы-юя и привести его к больному. Едва лекарь появился в дверях, больной услыхал стенания и плач, исходящие из глубины его нутра. Ли Цзы-юй осмотрел больного и сказал:

— Ваша болезнь от беса.

Достал из ящичка восемь красных пилюль с ядом и велел разом проглотить. В тот же миг в утробе больного будто загрохотал гром, начало распирать живот, а потом его здорово пронесло. Так излечился брат Сюй Юна от болезни. А способ тот и поныне зовется «восемь пилюль с ядом».

В годы правления дома Цзинь некий Ху Мао-хуэй из Хуэйнани обладал редким даром — мог видеть чертей. Хотя и небольшое удовольствие — лицезреть подобные твари, да ничего Ху Мао-хуэй поделать с собой не мог. Как-то ездил он в Янчжоу, а на обратном пути решил побывать в Лияне. Здесь в восточной части города стоял храм Духов. Местный люд ходил к тамошнему настоятелю приносить жертвы. Подошел Ху Мао-хуэй к храму и сразу узрел чертей. С криком «высокие чиновники прибыли» они толпой высыпали из храма и разбежались. Ху Мао-хуэй обернулся и увидал, что к храму подходят два буддийских монаха. Бесы попрятались где придется и следили за монахами. Как увидали святых людей, затряслись со страху. Только когда монахи покинули храм, бесы посмели вернуться. С того раза Ху Мао-хуэй уверовал в учение Будды и стал ревностно служить ему.

В те времена, когда Ду Цянь из Луцзяна был начальником в Чжуцзи, к западу от города, под горой жил бесенок. Росту — без малого три чи, а ходил в красном исподнем платье и такого же цвета штанах, поверх надевал халат на подкладке. Имел обыкновение залезать в траву и, скинув халат, хлопать себя по брюху. Любил также слагать печальные песнопения. Народ ходил на него поглазеть.

В бытность свою командующим войсками в Аньси Ся Хоу-цзун часто встречал бесов. По всем дорогам разъезжали верхами и от людей совершенно ничем не отличались. Как-то Ся Хоу-цзун ехал в колеснице с приближенным. Увидел у дороги мальчишку и, показав на него, сказал своему спутнику:

— Вот увидите, этого мальчишку непременно поразит жестокий недуг.

Ребенок и правда скоро занемог и был близок к смерти. Мать ребенка, прослышав о предсказании, пристала к Ся Хоу-цзуну, чтоб раскрыл ей причину недуга сына. И он сказал ей:

— Вот в чем дело: твой мальчишка швырял на дорогу глину и грязь и нечаянно забрызгал ноги одному бесу. Бес разозлился и наслал на него болезнь. Ты достань вина, риса и поставь ему угощение. Увидишь, хворь пройдет.

Женщина так и поступила. И правда — ребенок выздоровел.

Когда Лю Чи-гоу жил в Сякоу, поселился в его доме черт. Нечистый не являл облика — лишь по вечерам в сумраке были едва различимы его холщовые портки. Понравилось черту красть съестное. Поначалу Лю Чи-гоу не почел это за большую беду, хотя иной раз все же слегка порицал его, но выговаривать или бранить не смел. Некий Цзи И-цзы, нрава заносчивого и гордого, не верил в чертей. Пришел он как-то в дом Лю Чи-гоу.

— Где же этот ваш черт? Позовите, я с ним поговорю.

Не успел сказать, как на балках послышался шум и с потолка посыпалась штукатурка. Подняли головы гость и хозяин, а с балок что-то бросили, да так метко, что прямо гостю в лицо. Платье хозяев тоже было запачкано и осквернено. Гость и хозяева весело рассмеялись и превратили все в шутку. Цзи И-цзы омыл лицо и ушел. Так он был посрамлен.

Один человек посоветовал Лю Чи-гоу:

— Коль скоро черт крадет у вас съестное, отравите его. Выставьте ему какую-нибудь посудину с едой, но прежде влейте в чашку ядовитого зелья.

Лю Чи-гоу пошел к тому человеку, сварил у него два шэна сока ядовитого растения егэ и тайно принес зелье домой. Вечером на всю семью приготовили рисовую кашу, съели, а что осталось, сложили в чашку и подлили в чашку яду. Затем закрыли чашку тазиком и оставили на столе… Только люди угомонились, вошел черт. Снял тазик и начал жрать. А как доел, бросил чашку на пол и ушел. Через мгновение на крыше черт начал блевать, непристойно и гневно ругаться, а потом бить по крыше палкой. Лю Чи-гоу готов был защищаться и даже драться, но выйти из дому все же не посмел. После четвертой стражи все стихло.

Когда Чэнь Цзи из Бацю, что в округе Лулин, стал служить в городской управе, его жена, урожденная Цинь, осталась дома одна. Стал ходить к ней какой-то человек. Росту в нем много более чжана, собой видный и чинный. Халат его переливался всеми цветами радуги — от бирюзы до вишни. Сияние его красоты и великолепие платья было ослепляющим. Впервые Цинь повстречала его у горного потока. Только подошли они к месту, удаленному от людских троп, почувствовали друг к другу влечение и сблизились. Тот человек ходил к Цинь несколько лет. Соседи с северной стороны не раз видели, что подойдет Цинь к потоку — на небе тотчас радуга. Однажды вместе с тем человеком Цинь появилась у потока. Он зачерпнул золотым кувшином воды, и они ее выпили. Вскоре Цинь понесла и родила. Ребенок по виду был обычный, только крупный. Наконец, Чэнь Цзи воротился на побывку. Цинь испугалась, что муж увидит ребенка, и посадила его в глиняный чан. В тот же день поднялся ветер, пошел дождь, небеса потемнели. Соседи видели, что над домом Цинь спустилась радуга и приняла облик человека. Тот человек дал ей золотой кувшин, мешок вишневого цвета и велел прикрыть ребенка.

— Сын мал, не могу взять с собой. Не одевай его, пока за ним не приду. Сам его одену, — сказал и велел в положенное время кормить грудью.

Вскоре тот человек пришел за сыном. Опять поднялся ветер, опять пошел дождь, и опять небеса потемнели. Но уже две радуги поднялись в небо из дома Цинь.

Через несколько лет сын пришел повидать мать. Цинь шла по полю, увидала у потока две радуги и испугалась. В тот же миг предстали перед ней оба — отец и сын — и сказали:

— Это мы, не бойся.

Больше ни он, ни сын не приходили.

Как-то спозаранку Шэи И из Куйцзи вышел на дорогу. Прохожих не было. Вдруг на иве за воротами увидал он человечка: росту два чи, не более, платье ярко-красное, а на голове убор царский. Человечек язычком слизывал с листьев росу. Довольно долго предавался он своему занятию. А когда заметил Шэн И, смутился и тотчас сделался невидим.

В третьем году правления династии Сун под девизом «Вечное начало» служанка наньканского князя Се^{294} шла по дороге. Повстречался ей черный пес и сказал:

— Посмотри, кто идет за мной!

Служанка подняла голову и увидала верзилу в чжан и три чи росту, был он о двух головах. Служанка перепугалась и кинулась домой. Пес и тот двухголовый припустились следом. Едва служанка вбежала в ворота, крикнула домашним, чтоб попрятались.

Спросила пса:

— Зачем пришли?

Пес ответил:

— Есть хотим.

Приготовила им поесть. Принялись они за еду, а как доели, двухголовый вышел. Служанка сказала псу:

— Твой приятель ушел.

Пес ответил:

— Нет, он здесь, скоро воротится.

Долго пес и двухголовый не уходили, а потом исчезли, будто в воду канули. Служанка еще не знала, что семья и домашние, укрывшиеся в задних покоях, все до одного умерли.

При правлении династии Сун жил в Сянчэне некий Ли И. Про его отца рассказывали такую историю. Был в тех местах дом, который считался несчастливым, ибо всякий, кто в нем селился, непременно умирал. Отец Ли И не верил в оборотней и нечисть, он купил тот дом и благополучно и счастливо прожил в нем немало лет. Дети и внуки его процветали, а сам он получил должность правителя области с жалованьем в две тысячи даней риса в год. Собрался он ехать к месту новой службы, а перед самым отъездом пригласил на пир всю близкую и дальнюю родню. Принялись гости за вино и яства. Тут отец Ли И возьми и скажи:

— Не знаю, есть ли в Поднебесной бесовское лихо? Вот дом этот прежде пользовался недоброй славой, а я счастливо и спокойно прожил в нем долгие годы, а ныне даже утвержден в высокой должности правителя. Где же черти и оборотни? Отныне этот дом — счастливое место. Каждый, кто в нем поселится, сможет жить спокойно, и ничто не будет тому препятствовать.

Сказал и направился в отхожее место. В тот же миг на стене появилось некое существо по величине с циновку, в высоту пять чи и белизны необычайной. Воротился отец Ли, выхватил меч и рассек ту тварь надвое. Тварь вмиг превратилась в двух оборотней. Он снес тем двоим головы, но вместо двух стало их уже четверо. Выхватили оборотни мечи и зарубили старшего Ли. Потом с мечами вошли в комнаты и убили всех сыновей и младших братьев Ли. Всякий, кто носил фамилию Ли, встретил здесь свой конец. Людей из других родов не трогали. Только Ли И, в ту пору еще младенца, кормилица спрятала за пазуху, вынесла через заднюю дверь и укрыла у чужих людей. Один он и сумел избегнуть кары. Ли И носил прозвание Цзинь-чжэнь. В чинах дошел до правителя области Сяндун.

В годы правления династии Сун некто Ван Чжун-вэнь служил в Хэнаньской управе писцом. Жил он к северу от Коуши. Как-то возвращался домой берегом озера. Вдруг видит, что за его повозкой бежит белый пес. Ван Чжун-вэнь пожалел пса и хотел взять его с собой. Но тот вдруг изменил облик и стал походить на Фан-сяна:^{295} глаза красные, словно огонь, белые зубы гладкие, будто отполированы, меж зубов язык вываливается. Ну, просто страшилище! На Ван Чжун-вэня напал страх. Стал он вместе с рабом бить пса, да не одолели его — удрал поганый. Ван Чжун-вэнь рассказал об оборотне домашним, те пошли поглядеть на пса, но не нашли. Через месяц или более того Ван Чжун-вэнь опять повстречал белого пса. Кинулись вместе с рабом бежать, да неподалеку от дома оба споткнулись и тут же умерли.

Случилось это в годы «Справедливости и процветания»^{296} правления дома Цзинь. Некий Гэ Хуай-фу из Ушана остановился на ночлег в доме родни своей жены. В третью стражу какие-то двое с факелами подошли к ступеням дома. Гэ Хуай-фу подумал, не злодеи ли, и вышел прогнать. Только замахнулся палкой, как те оборотились мотыльками и вспорхнули. Потом вдруг ринулись на него с размаху, угодив ему прямо под мышки. Гэ Хуай-фу упал и тут же умер.

Случилась с Чжугэ Чан-минем в пору его богатства и знатности одна история: в первую луну десять ночей кряду он в испуге вскакивал и принимался размахивать руками, будто дрался. Однажды Мао Сю-чжи ночевал у него, увидел его таким, перепугался и спросил, с чего это тот мечется. Чжугэ Чан-минь ответил:

— Привиделась мне какая-то тварь. Черная, в волосах, ног не различишь. В ней столько силы, что никто, кроме меня, не может ее одолеть.

После того случая он сменил не одно место, но теперь на опорных столбах и балках чудились ему змеи. Приказывал он своим людям рубить их мечами. Только заносили меч — змеи исчезали, но потом опять вылезали. В другой раз Чжугэ Чан-минь велел прибить одну из них вальком. Змея заговорила по-человечески, да слов разобрать не сумели. В тот день на стене еще выступила огромная рука: в длину поболее восьми чи, толщиной не в один обхват. Чжугэ Чан-минь велел людям рубить ее. Вмиг рука стала невидима. А в скором времени Чжугэ Чан-миня казнили.

Матушка Юй Цзиня из Синъе занемогла. Трое ее сыновей прислуживали больной. Как-то средь бела дня зажгли огонь и увидали, что завязки на ее пологе то сами собой завяжутся, то развяжутся. Так было три, а то и четыре раза. Потом под кроватью забрехал пес, но как-то необычно. Всем домом искали пса, не нашли. Зато на полу увидали мертвую голову: волосы торчком, глаза выпучены. Мерзость! Домашние были в страхе. Не прикасаясь к голове руками, вынесли ее за дверь и зарыли в саду. На следующий день пошли поглядеть — а оба глаза торчат из-под земли. Вновь закопали — а голова опять вылезла. Тогда зарыли поглубже и холмик обложили кирпичом. Больше голова не вылезала, но на следующий день опочила матушка Юй Цзиня.

На пятом году под девизом «Вечное благополучие»^{298} правления династии Цзинь некий Гао Жун с отрядом оборонял Гаопин. То как раз было время, когда бандиты Цао И мутили народ^{299}. Для защиты от разбойников местные жители строили укрепления. Вот как-то увидали они в горах огонь. Вначале поднялся столб пыли, а потом занялось пламя, не менее чем чжанов десять в высоту. Огонь палил верхушки деревьев, грохот сотрясал горы и долину, был слышен топот коней и звон мечей. Защитники Гаопина были в смятении. Гао Жун посчитал, что пришел Цао И, принял решение сразиться с ним и повел отряд в горы. Но ни в горах, ни в долине никого не встретил. Воины вернулись. На другой день пришли на прежнее место — никаких следов пепелища. Только на склоне горы лежали ровно сто скелетов.

У Не-ю по прозванию Вэнь-ти, уроженец уезда Синьгань, что в Юйчжане, в молодые годы был беден. Часто ходил он на охоту. Вот как-то ночью вышел он из дому и при свете факелов увидал белого оленя. Спустил стрелу и подранил. Наутро пошел по следу крови, но оленя не нашел. Притомился от голода и лег под катальпу. Посмотрел ненароком вверх и увидал на дереве среди ветвей стрелу. Пригляделся — его стрела. Подивился и пошел домой. На другой день запасся провиантом и привел всех домашних с топорами, чтобы срубить катальпу. Стали рубить, а из дерева — кровь. У Не-ю сделал из катальпы две доски и положил их вместо мостков над ручьем. Доски были точно живые, то погружались в воду, то всплывали. Если всплывали, в доме У Не-ю случалась радость. Как-то У Не-ю ждал гостя и сам вышел на мостки, но на середине потока доски вдруг стали погружаться, и гость сильно перепугался. У Не-ю прикрикнул на доски, и те послушно всплыли. С той поры, как У Не-ю срубил катальпу, исполнялось всякое его желание: хотел получить новую должность — получал. Так дослужился он до правителя области Даньян. Пробыл на новой службе год, и мостки вдруг сами приплыли к нему в уезд Шитоу. Тамошние служители доложили:

— По волнам приплыли какие-то доски и вошли в Шитоускую гавань.

— Наверняка не случайно, — изумился У Не-ю и немедля отказался от должности. Сел в лодку, запер двери каюты и поехал домой. Доски захватили лодку с бортов и за один день домчали его до Юйчжана, а потом уплыли против течения. У Не-ю посчитал то за дурной знак. И действительно, в тот год в его семье было много несчастий.

По сей день в двадцати ли к северу от города Синь-гань у потока Фынси стоят сваи. Говорят, те самые, что были вырублены У Не-ю из катальпы. Волны прибили доски как раз к тому месту, где некогда У Не-ю срубил дерево, из них выросла новая катальпа. Вот только ветви у нее свисают.

Некий человек из Даньяна по имени Шэнь Цзун жил в уездном городе и промышлял гаданием. В год под девизом «Справедливость и процветание» левый полководец^{300} князь Тан охранял Гушу. Он любил охоту и был мастер ставить ловушки на тигров. Как-то к Шэнь Цзуну явились двое. Один был на коне и в кожаных штанах, другой пеший и тоже в кожаных штанах. Отдали они Шэнь Цзуну десяток с небольшим монет, завернутые в бумажку, и попросили погадать: «Ждет ли их удача, если идти на запад, или лучше идти на восток?»

Шэнь Цзун раскинул триграммы, и они сложились так, что он сказал им:

— Счастье на востоке. Пойдете на запад — не будет добра.

Те двое попросили воды. Как потянулись губами к чашке, стали походить на зверей. Тут же пошли на восток. А через сотню шагов и тот, что был на коне, и тот, что шел пешим, вдруг оборотились тиграми.

Впоследствии тигры стали свирепы необычайно.

В годы правления дома Цзинь под девизом «Возвышение и спокойствие» один человек ушел в горы стрелять оленей и провалился в глубокую яму. В яме жили медвежата. Когда в берлогу пришла медведица, она долго в упор разглядывала его. Охотник решил, что зверь непременно его загрызет. Но медведица раскопала припрятанные плоды, дала каждому медвежонку равную долю, а то, что осталось, положила перед охотником. Тот был голоден и, хотя до смерти испуган, начал есть. Медведица и человек привыкли друг к другу. Каждое утро медведица отправлялась на поиски еды, а воротившись, кормила медвежат и охотника. Оттого он не умер с голоду. Скоро медвежата выросли. Медведица посадила каждого на спину и вынесла из ямы. Охотник решил, что придется ему, видно, умереть в этой яме, ибо сам не мог из нее выбраться. Но медведица вернулась в берлогу и села перед охотником. Человек разгадал ее намерения. Он обхватил руками медведицу, и она прыгнула наверх. Так, благодаря зверю, спасся охотник.

В годы «Великого начала» правления дома Цзинь у вождя племени динлин^{301} по имени Чжай Чжао в женских покоях жила макака. Покои были как раз против дома с певичками. Случилось всем певичкам разом забеременеть, причем каждая родила тройню. Едва младенцы вышли из чрева, давай сразу прыгать да плясать. Тут только Чжай Чжао уразумел, что это не иначе как проделки его макаки. Убил обезьяну и ее детенышей. Певички принялись лить слезы. Учинил им Чжай Чжао допрос.

— Был здесь один в тонком желтом платье и белой круглой шапке из шелка. Собой на редкость пригож, а смеялся и разговаривал совсем как человек, — сознались они.

Чжан Жань был родом из уезда Цзюйчжан, что в Куйцзи. Он отбывал в столице повинность и долгое время не был дома, где у него оставалась молодая бездетная жена и раб, который смотрел за хозяйством. Раб спознался с женой хозяина. В столице у Чжан Жаня был пес по кличке Улун — Черный дракон, резвый необыкновенно. Улун всюду следовал за своим хозяином. Как пришло время Чжан Жаню возвращаться домой, жена сговорилась с рабом его убить. Вот приехал Чжан Жань домой, принялась жена ему еду готовить. Только сели вместе есть, она и говорит:

— Великая разлука ждет нас, вы ешьте, ешьте.

Сказала так и засмеялась.

Не успел Чжан Жань взяться за палочки, как в дверях появился раб с луком и стрелой, уже вынутой из колчана. Изготовился и стал ждать, пока Чжан Жань поест. Чжан Жань заплакал и есть не стал. Бросил собаке мясо и сказал с мольбой:

— Не один год кормил тебя. Сейчас я умру. Можешь меня спасти?

Пес понюхал мясо, но есть не стал, а облизываясь, недвижно уставился на раба. Чжан Жань понял своего пса. Когда раб, торопя Чжан Жаня, на мгновение отвернулся, Чжан Жань хлопнул себя по колену и громко приказал:

— Улун! Взять его!

Повинуясь приказу, пес вцепился в раба и прокусил рабу потайное место. Тот выронил лук и упал. Чжан Жань выхватил нож и убил раба, а жену отправил в уездную управу, где ее казнили.

Когда Ван из Тайшу женился во второй раз, он взял в жены девицу из рода Юй. Она была молода и пригожа собой, а Вану шел шестой десяток. Он не любил ночевать дома, и это глубоко печалило его жену. Как-то ночью Ван неожиданно вернулся и начал с женой любезничать. А наступило утро, сел с ней завтракать. Тут как раз с улицы вошел раб, увидал их вместе, перепугался и пошел доложить настоящему Вану. Ван поспешил домой. Самозваный муж как раз собрался уходить. Оба Вана встретились в средней зале. Оба были в белых платьях и схожи собой — не отличишь. Настоящий Ван первым схватился за посох и стал бить самозванца. Тот в свой черед тоже начал колотить Вана. Оба кликнули сыновей и приказали пустить в ход кулаки. Сын Вана выскочил вперед и что было силы ударил самозванца. Глядит — а то рыжий пес. Тут же забили пса насмерть. В то время Ван служил помощником правителя округа Куйцзи. Стражники рассказали ему потом:

— Мы часто видели этого пса, он прибегал с востока.

Жена Вана от непомерного стыда занемогла и умерла.

Однажды некий Ду, человек из Цяньтана, плыл на лодке. День сменился сумерками, пошел сильный снег. Вдруг на берегу Ду увидал девицу в холщовом платье. Ду сказал ей:

— Почему бы не сесть тебе в мою лодку?

Тут же начал с ней блудить. Долго пребывала девица на лодке Ду, потом вдруг обернулась белой цаплей и улетела. Ду преисполнился отвращения, занемог и вскорости умер.

Некогда под горой Линьлюйшань стояло подворье. Всякий путник, что проходил в тех местах и останавливался на ночлег, непременно заболевал и умирал. Рассказывали, будто по временам на подворье появлялись мужчины и женщины в белом, числом не менее десяти, играли в кости и веселились. Вот как-то Чжи Бо-и остановился там на ночлег. Засветил свечу, сел и принялся читать нараспев священный канон. Ровно в полночь вдруг появились эти десять в белом, уселись подле и стали играть в кости. Чжи Бо-и украдкой осветил их — то была стая псов. Он встал и ненароком поджег свечой чье-то платье. Запахло паленым. Чжи Бо-и выхватил нож и пырнул наугад. Кто-то завопил человечьим голосом, но тут оборотился псом и издох. Остальные удрали.

Гу Чжань, что был родом из области У, как-то отправился на охоту. Дошел до холма и услыхал чей-то голос:

— Эх! Эх! До чего же я одряхлел!

Стал Гу Чжань с охотниками осматривать холм. На самой вершине разыскали они яму, где в стародавние времена, видно, была могила, и увидали в яме старого лиса — оборотня. Лис сидел на задних лапах, перед собой держал книгу, одну из тех, в которые обычно записывают счета, и, водя лапой по строчкам, что-то исчислял. Охотники спустили собак, и собаки затравили лиса. Когда взяли книгу и поглядели, оказалось, что это список женских имен. Против тех, с коими лис блудил, киноварью была поставлена метка. В списке было записано сто и еще несколько десятков женщин. Была среди них и дочь Гу Чжаня.

Во времена дома Сун всякий правитель, что заступал на должность в округе Цзюцюань, вскорости умирал. Случилось эту должность получить Чэнь Пэю из Бохая. Он был испуган, и новый чин его не радовал. Чэнь Пэй пошел к гадателю узнать, что ждет его — беда или удача. Гадатель сказал:

— Отдалите чжухоу, отпустите боцю — сумеете избежать беды. Сделайте так и не печальтесь.

Чэнь Пэй не уразумел смысла предсказания.

— Приедете к месту службы и все поймете, — сказал ему на прощанье гадатель.

Прибыл Чэнь Пэй к месту службы и узнал, что имя окружного лекаря Чжан Хоу, лекаря присутствия — Ван Хоу, а из охранников одного зовут Ши Хоу, а имя другого — Дун Хоу. Тут понял он, наконец, что «чжухоу» означало в предсказании «всех Хоу». Чэнь Пэй немедленно удалил этих людей.

Настала ночь, лег Чэнь Пэй на ложе и принялся размышлять над смыслом слов «отпусти боцю», ибо не знал он, что это. В самую полночь явилась к нему какая-то тварь и легла рядом. Чэнь Пэй набросил на нее одеяло, схватил. Тварь стала вырываться и оглушительно визжать. Люди, коим случилось быть подле, услыхали шум и с факелами бросились к правителю на помощь. Собрались уже убить, но тварь взмолилась:

— Поистине не было у меня дурных намерений, хотел лишь испытать нового правителя. Помилуйте меня, и за снисхождение отплачу вам глубокой благодарностью.

Чэнь Пэй тогда спросил:

— Что ты за существо? Почему бесцеремонно нарушаешь покой правителя?

Тварь ответила:

— Я по природе своей лис, мне уж за тысячу лет. Ныне принял облик черта, желая проявить свое волшебство, да пришлось узнать гнев и силу правителя, вот и попался. Прозвание мое Бо-цю. Случится у господина какая неприятность, кликните меня, в любой беде помогу.

Чэнь Пэй возрадовался:

— Так вот что означало в предсказании «отпусти боцю».

Немедля решил он выпустить Бо-цю. Только чуть приоткрыл одеяло, как что-то схожее с молнией и сияющее красным светом метнулось к двери и выскочило.

На другую ночь кто-то постучал в ворота. Чэнь Пэй спросил:

— Кто там?

Ответили:

— Бо-цю.

Спросил опять:

— Зачем пришел?

Ответили:

— Доложить о деле.

Опять спросил:

— О каком деле?

Услыхал ответ:

— На севере объявились злоумышленники.

Чэнь Пэй тут же послал на север своего человека и потом в соответствии с его докладом принял меры против разбойников. О всяком происшествии Бо-цю говорил Чэнь Пэю заранее. Вскоре в пределах его области были искоренены даже самые мелкие преступления, и люди стали именовать Чэнь Пэя «совершенномудрым». Прошло около месяца, и некий чжубо^{302} по имени Ли Инь спознался со служанкой правителя. Боясь, что Бо-цю выдаст его, Ли Инь замыслил убить Чэнь Пэя. Выждав, когда подле правителя никого не было, Ли Инь и все Хоу — Чжан, Ван, Ши и Дун — с палками ворвались к правителю, намереваясь его прикончить. Чэнь Пэй сильно испугался и завопил:

— Бо-цю! Спаси меня!

В тот же миг с устрашающим рычанием появилось неведомое существо. Оно крутилось, словно рулон красного шелка. Ли Инь и с ним все Хоу попадали на землю и лишились памяти. Их тут же связали. Учинили допрос. Все Хоу сознались в преступлении:

— Правитель Чэнь Пэй еще не прибыл, а Ли Инь уже опасался, что лишится чина. Он и подговорил нас убить правителя. Но тот нас изгнал, и дело не вышло.

Чэнь Пэй казнил Ли Иня и остальных. Бо-цю явился к Чэнь Пэю с извинением:

— Хотел сам прийти, доложить о развратных делах Ли Иня, да не успел. Пришлось правителю звать меня. Раскаяние и стыд снедают меня, хотя кое-чем я и помог господину.

Еще через месяц он пришел проститься:

— Ныне надлежит мне вознестись на небеса. Не смогу больше служить господину.

Тут же ушел, и с той поры его не видели.

В годы «Великого начала» правления дома Цзинь жил один ученый муж. Обещал он свою дочь в супружество некоему человеку из соседней деревни. Пришел срок невесте идти в дом жениха. Приготовили родители свадебный выезд и велели кормилице проводить девушку. Пришли они и увидали множество построек и ворот, словно то был княжеский чертог. На галерее встретил их румяный отрок с факелом. Он строго охранял женские покои, где были дивной красоты пологи и занавески. Как наступила ночь, обняла девушка кормилицу, слова вымолвить не может, только из глаз льются слезы. Кормилица потихоньку запустила руку за полог, а там змей, что столб в несколько обхватов. С ног до головы обвил змей девушку. Кормилица перепугалась — и бежать. Пригляделась к отроку, что охранял покои, — змееныш. Глянула на факел, а то — змеиное око.

В годы «Всеобщего благополучия»^{303} правления дома Цзинь Мао Бао исправлял должность правителя в округе Юйчжоу и держал оборону Чжучэна. Однажды его воин увидал на учанском базаре черепаху не более пяти цуней и совершенно белую. Он сжалился над ней, купил у торговца, принес домой и посадил в глиняный чан. Семь дней кормил ее, черепаха росла, росла и достигла едва ли не целого чи. Будучи милосердлив, воин принес ее на берег реки и бросил в воду. Поглядел ей вслед, пока не уплыла. Когда к Чжучэну подошли войска Ши Цзи-луна^{304} и город сдался, Мао Бао бежал из Юйчжоу. Путь ему преградила река. Всякий, кто пытался через нее переправиться, погибал. Мао Бао и его воин в латах и при мечах вошли в воду. Как погрузились в поток, почудилось им, будто ступили на каменную плиту, ибо вода доходила им только до пояса. Глянули вниз — под ногами белая черепаха. Та самая, которую некогда отпустил воин. Перевезла она воинов на противоположный берег. Потом высунула голову из воды, поглядела на них и быстро ушла на середину реки. Еще раз обернулась, опять поглядела и только тогда скрылась под водой.

В годы под девизом «Истоки процветания»^{305} правления дома Сун человек из Фуяна, некто Ван, поставил в стоячей воде бамбуковую вершу на крабов. На другой день пришел поглядеть, но увидал в верше только суковатую лесину в два чи от комля до сучка. В ловушке не осталось ни одного краба, все ушли через прореху. Ван починил вершу, а лесину выкинул. Назавтра опять пришел поглядеть, опять лесина в верше, опять верша разодрана. Ван еще раз починил вершу и снова выбросил корягу. На следующее утро все повторилось. Ван подумал, может то нечисть, оборотившаяся в лесину. Крепко обвязал он лесину под самый сук и положил в плетенку для крабов. Сказал при этом:

— Приду домой, изрублю и сожгу.

Не дошел он двух-трех ли до дому, как услышал в корзине шум, словно была в ней не одна коряга, а все сто. Пригляделся, а это некая тварь — лицо человечье, тело обезьяны и при одной ноге. Тварь заговорила с Ваном:

— Натура моя такова, что люблю я крабов. День за днем я портил твою снасть, влезал в вершу и съедал крабов. Виноват я перед тобой. Надеюсь, что простишь, откроешь плетенку и выпустишь на волю. Я ведь горный дух. Стану тебе помогать, отныне будут в твоей верше самые крупные крабы.

Ван сказал:

— Такие, как ты, если даже и сотворят единожды добро, все равно приносят зла больше — такова уж ваша природа.

Дух опять попросил выпустить его. Ван шел и не отвечал. Дух спросил:

— Как имя господина и какого он роду? Хотелось бы узнать.

Не переставая, спрашивал горный дух Вана, а Ван же шел и не отвечал. У самого дома дух сказал:

— Раз не отпускаешь меня и не называешь имя и род, то мне остается только умереть.

Ван пришел домой, развел в очаге огонь и сжег духа. Сразу стало тихо, ни звука. Местные люди называли ту тварь «одноногим лешим». Говорили, что, узнав имя и род человека, леший наслал бы на него порчу. Вот почему он так приставал к Вану с расспросами, ибо хотел погубить его и удрать.

На первом году правления самозваного государя Лю Цуна под девизом «Установление династии»^{306} в первую же луну случилось в Пиньяне землетрясение. Даосский монастырь Чунмингуань ушел под землю, и на том месте образовался пруд с водой, алой, будто кровь. Его красные испарения достигли небес, и тогда из пруда прямо в небо взмыл красный дракон, формой напоминавший угря, потом сияние озарило землю, и от созвездия Волопаса оторвалась летучая звезда и вошла в созвездие Цзывэй. Звезда упала в десяти ли от Пиньяна. Подошли к тому месту, а это не звезда, а кусок мяса в длину шагов тридцать, а в ширину — двадцать семь, от него вонью разило до самого Пиньяна. Не умолкая ни днем, ни ночью, в тех местах слышались плач и стенания. Через несколько дней государыня Цун-хоу, урожденная Лю, родила змееныша и неведомую зверюшку. Твари покусали людей и исчезли. Сколько их ни искали, не нашли. Однажды они появились около вонючего мяса, и в тот же миг умерла государыня Лю. Плач и рыдания, что были слышны в округе, тотчас прекратились.

Из сборника Лю И-цина «Истории тьмы и света»

^{307}

Чуский царь Вэнь-ван в юности питал пристрастие к охоте. И вот кто-то преподнес ему сокола. Вэнь-ван взглянул на того: когти и шпоры божественно великолепны, стати редкой, ничего общего с заурядною птицей.

На озере Облачных грез — Юньмэн для охоты расставили сети, дым подожженной травы заволок небо из края в край, стаи ловчих птиц наперебой хватали добычу. А тот сокол лишь шею вытянул, уставился глазом в небо и даже не думал бросаться на дичь.

Царь сказал:

— Мои-то соколы добыли уже более сотни птиц, а твой даже крыльев расправить не хочет. Уж не обманул ли ты меня?

Даритель же отвечал:

— Если б он годен был только на зайцев да на фазанов, разве ваш слуга посмел бы вам его поднести?!

Вдруг у кромки туч показалось некое существо — ослепительно белое, странных очертаний. Тут на соколе перья поднялись дыбом, и он взлетел — молнией вонзился в небо. Мгновение — и, словно снег, посыпались перья, кровь полилась вниз дождем, огромная птица пала на землю. Измерили ей крылья — несколько десятков ли в ширину. Никто из толпы не знал, что это за чудо.

Был в те времена благородный муж обширных познаний, он сказал:

— Это птенец птицы Пэн — гигантского феникса.

Тут царь Вэнь-ван со щедростью наградил того, кто преподнес ему сокола.

Однажды ханьский государь У-ди пировал с приближенными в Ночном дворце. Только отведали мясного отвара с просом, как до государева слуха донеслось: «Престарелый чиновник рискует жизнью, дабы высказать обиду». Государь поднял голову, однако в зале, кроме приближенных, никого не было. Долго искали слуги, наконец, на стропилах узрели старичка. Росту в нем не более девяти цуней, глаза красные, лицо в морщинах, волосы и борода совершенно белые. Старец был дряхл, едва держался на ногах и опирался на посох. Государь спросил:

— Как ваше имя и чьего вы роду, почтенный? Где ваше жилище? Что за невзгоды вы претерпели? На что пришли жаловаться?

Карлик с трудом спустился по колонне, отбросил посох, совершил поклон, но ни слова не сказал. Затем выпрямился, обвел взглядом залу, указал перстом на государевы стопы и неожиданно стал невидим.

Государь был изумлен и напуган. Не зная, что и подумать, решил про себя: «Дунфан Шо непременно знает старца». Тотчас повелел призвать Дунфан Шо, дабы тот все ему разъяснил. Дунфан Шо сказал:

— Имя старца Цзао Цзянь. Он дух стихий дерева и воды, летом обитает в укромных кущах, зимой — в реке. Ныне вы приказали соорудить дворец в тех местах, где его жилье. Видно, не хочет, чтоб возводили новый дворец.

Государь подивился, остановил топоры, а вскоре соблаговолил уменьшить повинности, взимаемые на сооружение дворцов и опочивален государыни.

Однажды У-ди прибыл на берег реки Хуцзыхэ. Из речной глубины до его слуха донеслись нежные песни и редкой красоты мелодии, они рождали в его душе умиротворение и покой. Вдруг пред государем возник тот самый старичок, которого нашли на стропилах, и с ним несколько юношей, тоже карликов. Все в одеждах цвета вишни и при кушаках из некрашеного шелка, а кисти на шапках и подвески на редкость изящны. Заклокотала река, и пред государем появился еще один человечек ростом побольше, чем остальные. Как ни странно, но его платье было сухо; под мышкой он нес какой-то музыкальный инструмент. Государь как раз ел, он прервал трапезу, велел посадить гостей пред своим столиком и вопросил:

— Не в мою ли честь эта музыка?

Старец молвил:

— Да, государь. Когда ваш престарелый подданный, презрев опасность, осмелился высказать обиду, он удостоился вашей милости, что простерлась меж высью небесной и твердью земной. Вы остановили топоры и тем сохранили в целости мое жилище. Вот почему решил я усладить вас музыкой!

Государь поинтересовался:

— А можно ли исполнить что-нибудь еще?

Старец ответил:

— Музыканты явились, отчего бы не исполнить?

В тот же миг человечек, что был повыше других, коснулся струи и запел песню. Чистые звуки, то высокие, то низкие, кружили среди стропил; они не отличались от тех, что можно услышать в мире людей. Тут еще два человечка задули в свои свирельки, сопровождая первого, и в лад полилась песня. Государь был восхищен, он поднял чашу с вином и произнес:

— Когда сам не добродетелен, разве удостоишься столь изысканного подарка, как эта музыка!

Тут старец и другие человечки поднялись и совершили положенные обрядом поклоны. Каждый из них выпил по нескольку шэнов вина, однако никто не опьянел. Государю поднесли пурпурную раковину; раскрыв створки, он обнаружил вещество, напоминающее говяжий жир. Государь молвил:

— Никогда не слыхал про такое.

Ему сказали:

— Дунфан Шо знает.

Государь попросил:

— А нельзя ли взглянуть и на жемчужину?

Старец тотчас повелел принести жемчужину под названием «Драгоценность из пещеры». По его приказу один из человечков погрузился на дно реки, вмиг вернулся и подал государю крупную жемчужину в несколько цуней в поперечнике. Сияние ее достигало самых дальних уголков Поднебесной. Государю она понравилась несказанно, и он залюбовался ею.

Тут старец и прочие человечки исчезли. Государь вопросил Дунфан Шо:

— Что же внутри этой раковины?

Дунфан ответил:

— Драконий мозг. Намажешь лицо — станешь краше. Женщинам еще и роды облегчает.

Как раз у одной дворцовой наложницы были трудные роды. Испытали средство — поистине чудодейственное. Государь взял немного жира, намазал лицо и пришел в восторг. Затем спросил:

— А почему жемчужина называется «Драгоценность из пещеры»?

Дунфан Шо сказал:

— На дне реки есть пещера, уходящая в глубину на несколько сот чжанов, в пещере обитает красная устрица, что родила эту жемчужину. Отсюда и название.

Государь был в глубоком восхищении от всех происшествий и покорен удивительными познаниями своего сановника.

В правление государя ханьской династии Мин-ди, в пятый год под девизом «Вечное спокойствие»^{308} жители Яньского уезда Лю Чэнь и Юань Чжао отправились за корой бумажного дерева в горы, именуемые Тяньтай — Небесные террасы. Заблудились и не могли отыскать дороги назад. Прошло тринадцать дней, их припасы иссякли, от голода они изнемогали, над ними нависла смерть. Вдруг вдалеке на горе заметили персиковое дерево со множеством плодов. Путь к нему преграждали отвесные скалы и глубокий горный ноток. Цепляясь за лианы и сплетения ползучих трав, кое-как вскарабкались они наверх. Каждый съел по нескольку персиков, и голод утих, силы восстановились. Потом, захватив чашки, они спустились с горы за водой, желая омыть руки и прополоскать рот. Смотрят на воду и видят: листок репы выплыл откуда-то из самой утробы гор, совсем свежий, только что сорванный. Стали лить на руки воду из чашки, а в ней — вареное кунжутное семечко.

— Оказывается, люди где-то совсем близко! — воскликнули они в один голос.

Тотчас же вошли в воду, двинулись против течения. Через два-три ли обогнули гору. Показался широкий ручей.

На берегу стояли две девы прелести необычайной. Увидали, как вышли те двое со своими чашками в руках, засмеялись и говорят:

— Молодые господа Лю и Юань поймали в чашку то, что мы сейчас потеряли!

Лю Чэнь и Юань Чжао никак не могли их признать. Но раз уж девы назвали их по фамилии, похоже — были когда-то знакомы. Обрадованные, приблизились к девам. А те говорят:

— Что же вы так поздно?

И, не мешкая, повели их к себе. Жилище дев вместо черепицы было крыто рублеными стволами бамбука. Под южной и восточной стеной стояло по широкому ложу. Над каждым висел темно-красный прозрачный полог. По углам полога свисали колокольчики, золотая и серебряная бахрома. Возле каждого ложа стояло по десять прислужниц. Девы распорядились:

— Поскорее готовьте еду! Господа Лю и Юань прошли через горные кручи, наверное, устали и голодны, хоть и отведали драгоценных плодов.

Угощались кунжутной кашей, вяленым мясом горного козла, говядиной — все было прекрасно, отменно вкусно. Когда угощение закончилось, стали пить вино. Появилась стайка девушек с персиками в руках.

— Поздравляю с прибытием жениха! — с улыбкой говорила каждая.

В хмельном угаре затеяли музыку, песни, но в душе у Лю и Юаня веселье то и дело сменялось страхом…

На закате велено было каждому идти отдыхать под свой полог. Девы пришли к молодым людям, слились, нежные девичьи голоса и учтивые речи отогнали печаль…

Через десять дней Лю Чэнь и Юань Чжао выразили желание вернуться домой.

— То, что вы попали сюда, — это счастливая доля, уготованная вам в прежней жизни, — отвечали им девы. — К чему возвращаться назад?

Молодые люди задержались еще на полгода. Но вот воздух, деревья и травы возвестили приход весны, сотни птиц запели, защебетали, на душе Лю и Юаня стало тягостно, с отчаянием они запросились домой.

Девы ответили:

— Грешное влечет вас к себе — что тут поделаешь?!

Затем кликнули уже являвшихся прежде девиц. Было их около сорока. Собрались все вместе, пели, играли, устроили проводы Лю и Юаня, указали обратный путь.

Когда Лю и Юань спустились с гор, их родные и приятели давно уж скончались, строения в городке стали другими, выглядели непривычно. Никто не знал пришельцев, и они никого не знали. Расспросили людей — разыскали потомков в седьмом колене. Тем доводилось слышать, что дальние их предки отправились в горы, сбились с пути и не вернулись.

А в восьмом году под девизом «Великое начало»^{309}, в правление династии Цзинь, Лю Чэнь и Юань Чжао внезапно ушли — неизвестно куда…

В ханьское время у некоего Юань Аня скончался отец. Мать велела Юаню взять курицу, вино и сходить к гадальщику, посоветоваться, где устроить могилу. По дороге повстречались ему три книжника, спросили Юаня, куда он идет. Тот им все рассказал. И сказали ему книжники:

— Мы знаем, где для могилы благоприятное место.

Стал Юань потчевать их вином, курятиной. Откушав, то дали Юань Аню совет:

— Хоронить надо здесь — тогда будут у вас вельможи из рода в род.

На этом и распрощались. Пройдя несколько шагов, Юань глянул назад — никого уж не видно. Тут только догадался, что то были духи. Отца он похоронил на том самом месте, где посоветовали книжники, и вскоре возвысился до звания первого министра, дети и внуки его благоденствовали, процветали. Говорят, пять князей было в его роду.

У Чэнь Цин-суня из Иньчуани за домом росло священное дерево. Многие обращались к нему с мольбами о счастье. Потом поставили храм и нарекли его «храмом Небесного духа». У Чэня был черный вол. И вот как-то раз услышал Чэнь голос с высоты:

— Мне, небесному духу, полюбился твой вол. Если не отдашь его мне — в двадцатый день грядущей луны придется убить твоего сына!

Чэнь отвечал:

— Жизнь человеческая предопределена, а предопределенное от тебя не зависит!

Настал двадцатый день, и сын Чэня умер.

Вскоре опять услыхал он голос:

— Если не дашь мне вола, в пятой луне убью твою жену!

И опять Чэнь Цин-сунь не отдал вола. В назначенное время его жена умерла.

В третий раз до него донеслись слова:

— Не отдашь вола — осенью убью тебя самого!

И опять он не отдал вола.

Настала осень, а он все не умирал. Неожиданно дух явился с повинной.

— Вы, господин, человек несгибаемый, — говорит, — во всем обретете великое счастье. Но прошу вас — молчите о том, что случилось. Если на земле и на небе узнают об этом, не избежать мне кары. Я — мелкий бес, которому довелось служить повелителю Судеб, сопровождая отлетевшие души^{310}. Я подсмотрел срок кончины вашей, господин, супруги и сына. Воспользовался этим, думая обмануть вас и выманить кое-что себе на пропитанье. И только! Надеюсь на ваше глубокое снисхождение. В книге жизни лет ваших — восемь десятков и три, в доме все будет согласно вашим желаниям. Бесы и духи — помощники вам и защита. Я тоже готов вам служить как раб и слуга. — И слышно стало, как дух отбивает земные поклоны…

Люй Цю с Восточной равнины, человек богатый и красивый собой, отправился как-то в лодке на Кривое озеро — Цюйэху. Вдруг поднялся ветер, плыть стало нельзя, он укрылся в зарослях болотной цицании. Видит — какая-то юная дева плавает в челноке, собирает водяные орехи, а платье на ней из листьев лотоса. Он спросил:

— Если ты, девушка, не бес, скажи, где раздобыла такую одежду?

Девица несколько смутившись, ответила:

— Разве господин не слыхал стихов:

Все еще сохраняя смущенный вид, она развернула челнок, поправила весло и, немного помешкав, поплыла прочь. Люй Цю пустил стрелу из лука ей вслед, видит: подбил выдру. Челнок же, на котором она плыла, весь оказался сплетенным из листочков ряски и водорослей…

Глядь — у высокого берега мать-старушка стоит, словно бы ждет кого-то. Заметив плывущую мимо лодку, спросила:

— Не видали ли вы, господин, девицу, что собирает водяные орехи?

Люй Ци отвечал:

— А вот она у меня за спиной! — И выстрелил снова. На этот раз убил старую выдру.

Живущие у озер или бывавшие там в один голос твердят: на озерах частенько встречаются девы, что собирают водяные орехи. Красоты, обаянья они неземного. Бывает — являются к мужчинам в дом, и многие вступают с ними в любовную связь.

Чан Чоу-ну из Восточного поречья, поселившись в уезде Чжанъань, зарабатывал на жизнь заготовкой камыша. Рвал камыш на берегу озера вместе с каким-то пареньком, а когда начинало смеркаться, оставался ночевать в шалаше на заброшенном поле. Как-то раз, когда солнце клонилось к закату, увидел некую деву. Лицом и сложением — редкая красавица, плывет себе в маленьком челноке по дорожке между водяными мальвами.

Забралась к Чану в шалаш и не собирается уходить. Чан стал с ней шутить. Загасили огонь, улеглись вместе. Чувствует: какой-то смрадный запах, да и пальцы слишком короткие. В ужасе догадался, что это оборотень. А женщина уже узнала, о чем человек подумал, заметалась, выскочила за дверь и там обернулась выдрой.

Ху Фу-чжи, живший в области Цяо, взял жену из рода Ли. Десять лет с лишним они не имели детей, и вот жена умерла. Убитый горем, плача, он произнес:

— Не оставить после себя живой плоти, которая бы о тебе скорбела, — что может быть хуже такого несчастья?!

Внезапно жена поднялась и села на смертном одре.

— Я так растрогана вашими, господин, страданьями и печалью, — промолвила она, — что тела моего до сих пор не коснулось тленье. Можете приблизиться ко мне, не зажигая фонаря или свечи, и, как поступали всю жизнь, соединить мужское и женское. Тогда я рожу для вас сына.

Закончив речь, она снова легла.

Фу-чжи, как ему было сказано, зажмурившись, впотьмах приблизился к умершей и совокупился с нею. Потом же со вздохом сказал:

— У мертвых все не так, как у живых. Сделаю-ка я ей отдельное жилище, и пусть лежит. Подожду сполна десять лун. А после предам земле.

Постепенно стал замечать, что тело жены теплеет. Словно бы и не умирала совсем. А по прошествии десяти лун действительно родился мальчик. Мальчика назвали Лин-чань — «Чудесно рожденный».

Тяо Ню из уезда Сян было десять лет с лишним, когда его отца убил местный житель. Одну за другой Тяо Ню стал продавать носильные вещи, купил на базаре нож и копье с трезубцем, строя планы, как отомстить за отца. Однажды встретил перед самой уездной управой убийцу, лезвием ножа настиг в толпе. Стражники схватили Тяо Ню. Уездный начальник, глубоко тронутый его чистыми сыновними побуждениями, пытался затянуть дело, подвести под помилование, дабы мальчик избежал наказанья. Ходатайствовал за него также в области, в округе. В конце концов добился, что дело прекратили совсем.

Впоследствии уездный начальник отправился на охоту. Преследуя оленя, углубился в заросли. А там было много старых, глубоких волчьих ям. И конь устремился к ним. Вдруг показался какой-то старик. Поднял палку, ударил коня. Конь в страхе отпрянул, олень умчался. Начальник рассвирепел, натянул лук, собираясь застрелить наглеца.

Старик же промолвил:

— Здесь волчьи ямы. Я побоялся как бы вы, господин, не разбились.

— Кто ты такой? — вскричал начальник.

Старец, преклонив колени, ответил:

— Селянин, отец Тяо Ню. Был растроган тем, что вы, господин, оставили сына в живых, и явился поблагодарить вас за милость! — сказал и исчез.

Начальник всю жизнь помнил этот таинственный случай. Оставаясь на службе несколько лет, много сделал доброго для простого народа.

На границе округа Дай стояла одинокая беседка, в которой то и дело появлялась всякая нечисть. Нельзя было ни зайти в нее, ни, тем более, остановиться на ночлег. Но вот как-то раз забрел в беседку, напевая песенку, некий чжушэн^{311} и пожелал остаться там на всю ночь. Сторож пытался было его отговорить, но чжушэн ответил:

— Ступай! Обойдусь без тебя!

Сказал и, устроившись поудобнее, принялся за свой ужин.

Настала ночь. Послышались звуки музыки — то бес играл на свирели с пятью ладами. Но он был однорук, и справиться со свирелью ему никак не удавалось. Чжушэн не выдержал, прыснул со смеху и сказал:

— Ведь у тебя же только одна рука, где тебе совладать со свирелью? Дай лучше я сыграю.

— Вы что же, почтенный, полагаете, что у меня пальцев мало? — спросил бес. Тут он вытянул руку — и тотчас десятки пальцев полезли из нее.

Чжушэн смекнул, что сейчас самое время ударить. Выхватил меч и рубанул по руке. Смотрит — а перед ним старый петух в окружении кур и цыплят…

Военачальник области Сюньян увидел во сне женщину, стоявшую перед ним на коленях. Не дожидаясь его вопроса, она заговорила первая:

— Когда-то я была похоронена возле реки, теперь же мою могилу совсем затопило. О, если бы мне обрести спасенье! Не в моих силах дарить богатство и знатность, но я могу сделать так, что вы, господин, избежите несчастья…

Тогда военачальник задал вопрос:

— А как узнать, где могила?

Женщина отвечала:

— У края песчаной косы вы найдете заколку для волос в виде рыбы. Я похоронена там.

На следующее утро военачальник пустился на розыски. Наконец, заметил разрушенный могильный курган, на нем — заколку для волос. Перенес останки усопшей на сухое, высокое место, похоронил. А через десять с чем-то дней, когда военачальник подъезжал к Восточному мосту, быки понесли прямо в реку. Повозка нависла уже над обрывом, как вдруг быки попятились назад, — и беды не случилось.

У Косого холма жил человек, имя и фамилию которого я позабыл. Однажды возвращался он из столицы домой. Вот-вот уже солнце зайдет, а до дома еще не добрался. Пошел дождь, он укрылся в каком-то вместительном строении. Когда дождь прекратился и засияла луна, вдали заметил девушку, которая приблизилась к дому, где он ночевал, и стала под самым карнизом. Со скорбным вздохом распустила шнур, завязанный вокруг талии, привязала его к стрехе крыши и удавилась. И показалось ему, что над карнизом кто-то стоит и тянет за шнур. Тогда, подкравшись, обрубил он ножом петлю и ударил того, на крыше. Видит — в западную сторону побежал бес… Лишь на рассвете дыхание вернулось к девушке, и она сумела вымолвить:

— Мой дом там, впереди!

Опираясь на своего спасителя, вернулась к себе домой, рассказала родителям о том, что с нею произошло. Те подумали: «Быть может, случилось так по предопределению Неба?» И отдали дочь в жены ее спасителю.

В Хуннуне, в доме Сюй Цзяня остановился на ночлег путник, прибывший издалека. Была у него лошадь. Среди ночи испугалась чего-то, стала брыкаться. Путник забеспокоился, оседлал лошадь и съехал со двора. Что-то неясное длиною в чжан с лишком все время следовало за лошадью по пятам. Путник выстрелил в преследователя из лука. Послышался такой звук, словно бы он попал во что-то деревянное. Когда рассвело, отыскал это место и видит: валяется толкушка для риса, пронзенная его стрелой…

Однажды Лю Сун увидел у себя дома беса. Выхватил меч и ударил его. Бес побежал, Лю Сун пустился в погоню. Наконец, настиг его высоко в горах. Бес лежал на скалистом уступе в окружении своих собратьев. Лю Сун — к нему, стал теснить его к краю, стараясь пронзить мечом. Вся бесовская стая бросилась наутек. Кинули и ступку и пест, в которой толкли для раненого беса лекарство. Лю Сун все захватил с собой и вернулся домой. Когда он готовил потом для кого-нибудь снадобье, то обязательно брал щепотку из этой ступки. И не было случая, чтобы оно не помогло.

Ма Чжун-шу и Ван Чжи-ду, оба из Ляодуна, знали друг друга очень близко. Ма умер первым. На второй год призрак его неожиданно явился Ван Чжи-ду и сказал:

— Я, по несчастию умер рано, но постоянно думал о вас. Вспомнил, что у вас, уважаемый, нет жены, и решил ее для вас раздобыть. В двадцатый день одиннадцатой луны приведу ее в ваш почтенный дом. Вы же только подметите, приберите, постелите постель и ожидайте.

В назначенный день Ван Чжи-ду, таясь от домашних, прибрал в доме, все приготовил. Внезапно поднялся ураган. Среди белого дня начало смеркаться. На закате ветер утих. А в спальном покое вдруг откуда ни возьмись повис красный полог. Открыли его, заглянули внутрь, а на постели — женщина, красивая, благородного вида. Лежит — дыхание едва заметно. У всех в душе и на лицах смятенье и испуг, не смеют приблизиться. Ван Чжи-ду выступил вперед, и женщина тотчас очнулась от обморока, села.

— Кто вы? — спросил Ван Чжи-ду.

Женщина отвечала:

— Я из Хэнани — Южного заречья, отец мой — правитель области Цинхэ. Только что должна была состояться моя свадьба, но неведомо почему я вдруг оказалась здесь.

Ван Чжи-ду рассказал ей все без утайки.

— Значит, Небо приказывает мне быть вашей женой, господин, — ответила на это женщина.

Так они стали мужем и женой. Когда отправились навестить родных женщины, те несказанно обрадовались и, тоже решив, что само Небо предназначило молодых друг для друга, дали согласие на брак. А вскоре у них родился мальчик, который впоследствии сделался правителем Южной области — Наньцзюнь.