Пурпурная яшма: китайская повествовательная проза I—VI веков

Из сборника Инь Юня «Короткие рассказы»

^{312}

Янь Юань и Цзы-лу^{313}, ученики Конфуция, сидели у ворот. Вдруг перед ними появился призрак и пожелал увидеть Конфуция. Его глаза сияли, будто два солнца, облик был исполнен величия. У Цзы-лу сознание помутилось, уста словно сковало. Янь Юань же надел туфли, выхватил меч и бросился на призрака, крепко ухватив его поперек живота. Призрак тут же оборотился змеей, и тогда Янь Юань разрубил ее. Конфуций вышел поглядеть и сказал со вздохом:

— Храбрый не знает страха, мудрый не ведает сомнений, тот, кто человеколюбив, непременно бесстрашен, но храбрый не всегда гуманен.

Как-то Конфуций бродил по горам. Цзы-лу, которого он послал за водой, у источника столкнулся с тигром и вступил с ним в борьбу. Он ухватил тигра за хвост, оторвал его и спрятал за пазуху.

Набрав воды, Цзы-лу вернулся к Конфуцию и спросил его:

— Как убивает тигра муж наивысшей храбрости?

Учитель ответил:

— Муж наивысшей храбрости хватает тигра за голову.

— Как убивает тигра муж средней храбрости?

— Муж средней храбрости хватает тигра за ухо.

— А как убивает тигра муж наименьшей храбрости? — спросил тогда Цзы-лу.

— Муж наименьшей храбрости хватает тигра за хвост.

Цзы-лу вынул из-за пазухи хвост, швырнул наземь и в гневе сказал Конфуцию:

— Учитель ведь знал, что к источнику ходят тигры, и все же послал меня туда, значит, он хотел моей смерти!

Затаив злобу на учителя, Цзы-лу сунул за пазуху камень. Потом он спросил учителя:

— Как убивает человека муж наивысшей храбрости?

— Муж наивысшей храбрости убивает человека кончиком кисти.

Цзы-лу опять спросил:

— Как убивает человека муж средней храбрости?

— Муж средней храбрости убивает человека языком.

Цзы-лу вновь спросил:

— Как убивает человека муж наименьшей храбрости?

— Муж наименьшей храбрости убивает его камнем, который держит за пазухой, — ответил мудрец.

Тогда Цзы-лу выбросил камень и с той поры всем сердцем стал почитать учителя.

Царевич Цяо был погребен близ столицы на кургане Маолин. Во время смуты какой-то вор разрыл могилу, но ничего там не нашел. Один лишь меч висел прямо в воздухе. Вор только протянул к нему руку, как меч завыл, словно дракон, и зарычал, будто тигр. Вор не посмел дотронуться до него, и меч взмыл в небеса. В «Книге небожителей» сказано: «Когда бессмертный покидает этот мир, то чаще всего меч заменяет его на земле. Пройдет пятьсот лет, и с мечом начнут происходить всякие чудеса». Так и случилось.

Император Цинь Ши-хуан мечтал увидеть то место за морем, откуда восходит солнце, и повелел он построить через море каменный мост… Говорят, правда, что не люди его строили, будто бы опоры моста поставил сам Повелитель моря. Цинь Ши-хуан, преисполненный благодарности к Повелителю, стал почтительно молить его о свидании. Дух ответил:

— Облик мой невзрачен. Если обещаете не рисовать меня, встречусь с вами.

Император поехал по каменному мосту и через тридцать ли встретился с духом. Один ловкач из государевой свиты украдкой начал рисовать ногой Повелителя моря. Тот в гневе закричал:

— Сейчас же убирайтесь!

Тотчас повернули коней. Передние копыта их еще ступали по мосту, а под задними он уже рушился. Но все же смогли добраться до берега.

Во времена правления Цинь Ши-хуана появилась такая песенка:

Когда Цинь Ши-хуан сжег конфуцианские книги и живьем закопал в землю ученых-конфуцианцев, он открыл могилу Конфуция, желая изъять из нее классические книги и комментарии к ним. Вскрыв могилу, увидели, что на стене склепа выцарапаны слова этой песенки. Государь был в великом гневе.

Однажды Цинь Ши-хуан отправился путешествовать на восток. Он поехал кружным путем, чтобы оставить в стороне местность Шацю — Песчаный холм. Видит — целая орава мальчишек сгребает песок в горку. Спросил, во что они играют, и те ответили:

— Делаем шацю — песчаный холм.

Вскоре после того Цинь Ши-хуан занемог, а немного спустя умер.

А еще рассказывают, будто Конфуций написал перед смертью: «Не ведаю, что за мужлан явится в мир, знаю только, что назовет он себя Первым Циньским государем — Ши-хуаном, ворвется в мой дом, захватит мое ложе, разбросает платья, но найдет свою гибель подле Песчаного холма»

Во времена династии Хань при государе У-ди некий Цзя Юн из Цанъу стал правителем округа Юйчжан. И знал он волшебные искусства. Как-то он пошел войной на соседние племена. Варвары убили его и обезглавили. Однако Цзя Юн тут же вскочил на коня и вернулся в лагерь. Все бросились к нему. Вдруг откуда-то из его нутра раздался голос:

— Не повезло мне в сражении — я ранен. Поглядите на меня и скажите: при голове я был пригож или красивее без головы?

Подчиненные залились слезами и молвили:

— При голове вы были пригожи.

Цзя Юн возразил:

— Нет. И без головы я хорош собой.

Сказал, — и тут же испустил дух.

Однажды ханьский император У-ди ехал на коне во дворец Сладкого источника. По дороге попались ему какие-то красные букашки: голова, глаза, челюсти — все, как полагается, а не понять, что за твари. Государь велел Дунфан Шо поглядеть. Тот поглядел и доложил:

— Тварей называют «обида». Во времена Цинь людей хватали и бросали в тюрьмы без счету. Они горестно стонали, глядя на небо, и все время повторяли слово «обида». Небо услышало их стенания и в гневе породило то, чему название «обида». Должно быть, в этом месте при Цинях стояла темница.

Сверились с чертежами циньских земель — и верно, в том месте как раз была темница. Спросил государь:

— Есть ли способ избавиться от этих тварей?

Дунфан Шо ответил:

— Всякая обида исчезает от вина. Окропите их винной влагой.

Послали людей собрать насекомых, а потом кинули их в вино — и те в один миг растаяли.

Или еще рассказывают по-другому.

Однажды император У-ди увидел в земле нечто походившее на печень вола. Оно торчало из земли и не шевелилось. Государь стал расспрашивать Дунфан Шо. Тот ответил:

— Здесь сгустился дух вашей печали. Лишь вином можно избыть печаль. Окропите место винной влагой, и все исчезнет.

Как-то, гуляя по лесу, император У-ди увидел могучее дерево и спросил у Дунфан Шо, как оно называется. Тот ответил:

— Имя ему — цветение.

Государь тайно велел срубить дерево, а через несколько лет снова спросил Дунфан Шо о дереве. Тот ответил:

— Имя ему — увядание.

Государь сказал:

— Как долго ты будешь лукавить? По-разному называешь одно и то же дерево.

Дунфан Шо ответил:

— Взрослый конь — конь, а малый — жеребенок, взрослый петух — петух, а молодой — цыпленок, большой вол — вол, а малый — теленок. Человек рождается малым ребенком, взрослеет, а потом становится стариком. Что прежде было цветением, ныне обратилось в дряхлость. Старое погибает — молодое рождается. Вся бездна вещей погибает и рождается вновь. Как можно тут говорить о вечном постоянстве?

Однажды государь У-ди тайно отправился странствовать и зашел в один дом. У хозяина дома была редкой красоты служанка. Она приглянулась государю, он решил остаться там и ночью возлег с ней на ложе. Случилось одному студенту-книжнику заночевать в том же доме. Он был изрядно сведущ в небесных знаках. Увидел, что звезда какого-то пришельца вот-вот закроет звезду государева трона. Книжник не мог сдержать крика — так велик был его страх. И в этот миг увидел: какой-то мужчина с мечом в руке пробирается во внутренние покои. Услышав крик, незнакомец поспешил заверить студента, что он здесь по своим делам, и скрылся. Звезда пришельца тотчас же отдалилась от звезды государя, потом снова приблизилась. Так повторилось несколько раз. Государь проснулся от шума и спросил удивленно, что случилось. Книжник все рассказал ему. Тогда снизошло на государя У-ди великое прозрение:

— Тот человек, наверно, был муж служанки и намеревался меня убить.

Тут же позвал государь начальника личной охраны, а хозяину сказал:

— Я — Сын Неба.

Незнакомца тут же схватили, он сознался и был казнен. У-ди в восхищении сказал:

— Само Небо открыло студенту истину, поручив ему заботу о моей жизни.

И признательный государь щедро одарил юношу.

Каждый раз, когда Жуань Дэ-жу порывался уйти в отшельники, домашние протягивали бечевку поперек ворот, чтобы удержать его. Шуань Дэ-жу натыкался на нее и возвращался. Люди считали знаменитого ученого чудаком.

Однажды Жуань Дэ-жу увидел в отхожем месте беса. Огромного роста — более чжана, тело черное, глазищи навыкате, одет в белое тонкое платье, на голове — повязка. Хотя бес был рядом, Жуань Дэ-жу оставался спокоен и тверд духом. Снисходительно улыбнувшись, он сказал бесу:

— Правду говорят, что бесы омерзительны. Так оно и есть.

Бес устыдился и пропал из виду.

Вэйский Гуань Ло однажды ночью увидел какого-то зверька. В лапках держит уголек, поднесет его ко рту и раздувает — того и гляди, дом подожжет. Гуань Ло велел своим ученикам взять ножи и, ничего не страшась, уничтожить тварь. Разрубили зверька пополам, глядь — а это лисица. С той поры в деревне не случалось пожаров.

Когда Гу Шао был назначен правителем области Юйчжан, он запретил жертвоприношения духам, как недостойные, и приказал разрушить храмы. Дошла очередь и до храма горы Лушань. Тогда всей округой принялись увещевать Гу Шао, но он не хотел и слушать. Той же ночью у дома правителя появился какой-то человек, открыл боковую дверь и вошел внутрь. Обликом он походил на мага. Незнакомец назвался хозяином горы Лушань. Гу Шао пригласил гостя войти, усадил и пустился с ним в рассуждения о «Веснах и Осенях» Конфуция. Когда огонь в лампе потух, подожгли «Комментарий Цзо» и продолжали беседу. Потом дух решил напугать Гу Шао, но тот оставался невозмутим. Тогда дух прикинулся смиренным и стал умолять Гу Шао восстановить храм. Тот улыбнулся, но ничего не ответил. Дух разгневался и сказал Гу Шао:

— Через три года станешь немощным, и тогда я отомщу тебе.

В предсказанный срок Гу Шао и впрямь занемог. Опять все принялись уговаривать его восстановить храм, но Гу Шао сказал:

— Разве под силу нечисти победить истинный дух?

Он не внял совету ближних и вскоре скончался.

Как-то среди ночи Кун Вэнь-цзюй внезапно занемог. Велел ученику высечь огонь. Ночь была непроглядно темна, и ученик заворчал:

— Вот задали нелегкую задачу, на дворе темень, что черный лак. Нет чтобы посветить мне и помочь найти огниво и трут, а потом уж требовать огня.

В ответ Кун Вэнь-цзюй сказал:

— Ну что ж, раз уж затруднил другого — придется приноравливаться к его требованиям.

Из сборника Ханьдань Шуня «Лес улыбок»

^{314}

Одному человеку из царства Лу надо было пройти через городские ворота. А в руках у него был длинный бамбуковый шест. Попробовал держать шест вертикально — не проходит, поперек — тоже не пролезает. Сколько ни ломал голову, не мог ничего придумать. Тут подошел к нему старик и говорит:

— Я хотя и не мудрец, однако немало повидал на своем веку. Переломи шест пополам — и пройдешь.

Прохожий внял его совету — и вошел в город.

Один человек питался только овощами. Но однажды он поел баранины. Во сне ему явился дух внутренностей и сказал:

— Баран-то истоптал весь твой огород.

Во времена Хань жил один человек. Он был уже в преклонных годах, но не имел детей. При своем богатстве он отличался скупостью: ходил в отрепьях, кормился одними кореньями. Чуть забрезжит — он уже на ногах, ложится — когда ночь опустится. Все, что наживал, копил, не зная меры, и ничего не тратил. Однажды сосед попросил у него денег в долг. Старик вошел в дом, взял десять медяков, но пока шел к воротам, припрятывал одну монетку за другой. Зажмурив глаза, он дал просителю всего пять монет и сказал со злостью:

— Я разорил свой дом, чтобы помочь тебе. Смотри не говори никому, а то еще кто-нибудь следом за тобой придет!

Внезапно старик умер. Поля и строения отошли в казну, а все добро досталось родне жены.

В царстве У жил некто Чэнь Хэн. Был у него младший брат по имени Цзюнь, по прозванию Шу-шань, человек известный, но от природы жадный, скупой. Когда сановник Чжан Вэнь был назначен послом в Шу, он зашел к Чэнь Цзюню проститься. Чэнь Цзюнь прошел во внутренние покои и долго не возвращался. Потом вышел и сказал Чжан Вэню:

— Хотел вам подарить на прощание кусок ткани, да не нашел грубой.

Чжан Вэнь восхитился его скупостью и даже пожалел, что не обладает таким качеством.

Яо Бяо и Чжан Вэнь отправились вместе по реке в Учан. В Цзянду они повстречали Чэнь Хэна из Усина. Его лодка стояла там в ожидании попутного ветра. У Чэнь Хэна вышла вся соль, и он послал к Яо Бяо слугу с письмом, прося одолжить сто мер, Яо Бяо от природы был резок и груб. Когда принесли письмо, он как раз беседовал с Чжан Вэнем и не ответил на просьбу. Прошло много времени. Наконец, Яо Бяо приказал слугам высыпать сто мер соли в реку и сказал при этом Чжан Вэню:

— Не жалко соли, жаль отдать ее другому.

Двое подрались, и один откусил другому нос. Пострадавший потащил обидчика в суд. Обидчик стал уверять, что тот сам себе откусил нос. Судья возразил:

— Ведь нос расположен выше рта, как же можно самому откусить его?

— Так ведь он встал на скамейку и откусил, — ответил обидчик.

Чжао Бо-гу был тучен и толст. Как-то летом лежал он на земле пьяный, и дети играли у него на животе. Один озорник стал совать ему в пуп сливы и вогнал штук восемь. Чжао проснулся, но ничего не заметил. Через несколько дней почувствовал боль: сливы сгнили, потек сок. Увидев, как течет из пупка, Чжао испугался и подумал, что умирает. Он велел жене и детям поделить между собой имущество и, рыдая, сказал домашним:

— Кишки мои сгнили, скоро помру.

На другой день из пупка вышли сливовые косточки. Тогда всем стало ясно, что это ребячьи проказы.

Младшая сестра Чжао Бо-гу была еще толще. Ее выдали замуж за некоего господина Вана, но тому ее полнота не пришлась по вкусу. Сославшись на то, что у нее нет женского естества, он отправил ее обратно к родителям. Потом она вышла замуж за Ли и тотчас понесла. И тогда людям стало ясно, что первый муж ее оклеветал.

Один человек варил бульон. Зачерпнул половником, попробовал — не соленый. Добавил соли. Попробовал из того же половника — опять не соленый. Так он добавлял соль несколько раз и высыпал в бульон шэн с лишком. Но солил-то он в котле, а пробовал из половника. Потому бульон и казался ему несоленым.

Человек из царства Чу нес на коромысле клетку с фазаном. Прохожий полюбопытствовал:

— Что это за птица?

Чусец решил над ним подшутить и ответил:

— Феникс.

Прохожий обрадовался:

— Давно слыхал про фениксов, и вот, наконец, довелось увидеть. Не продашь ли?

— Можно, — ответил тот.

Прохожий выложил тысячу лянов^{315} серебра, но чусец не отдал. В конце концов он уступил птицу за двойную цену. Купивший собирался поднести птицу чускому князю, но она к утру сдохла. Бедняге не так было жаль потраченного серебра, как взяла досада, что не смог сделать подарок князю. Слух об этом прошел по всему царству. Все думали, что феникс был настоящий и притом необычайно дорогой. О благом намерении чусца прослышал и сам князь. Он был польщен тем, что именно ему хотели поднести редчайшую птицу. Князь призвал к себе того человека и щедро одарил — дав в десять раз больше, чем стоил фазан.

В Пиньюани жил человек, который искусно врачевал горбатых. Он сам говаривал:

— Только одного из ста не могу вылечить.

Пришел к нему раз человек. Горб у него вбок — восемь чи, вверх — шесть чи. Принес лекарю щедрые дары и стал молить об исцелении. Тот приказал:

— Ложись!

Вскочил ему на спину и давай топтать горб. Горбун завопил:

— Ты меня убьешь!

— Важно вправить горб, а останешься ли жив — не моя забота.

Некто из царства Хань попал на юг в царство У. Тамошние жители угостили его вкусным блюдом из ростков бамбука. Ханец спросил:

— Что это?

Ему ответили:

— Бамбук.

Человек вернулся домой и принялся варить бамбуковую циновку, на которой спал. А та не разваривается.

— Проходимцы они, эти усцы, так обмануть меня, — пожаловался он жене.

Ху Юн из царства У был охоч до женской ласки. Взял в жены урожденную Чжан, лелеял ее и никогда с ней не разлучался. Вскоре, однако, она умерла. Вслед за ней почил и Ху Юн. Гробы с их телами домашние поставили в саду позади усадьбы, а через три года захоронили. И могильный холм очертаниями стал напоминать двух влюбленных. Людям казалось, будто это обнимающиеся на ложе супруги, и, глядя на холм, все улыбались.

Один человек из царства Ци отправился в царство Чжао, чтобы выучиться играть на гуслях сэ. Он усердно подражал учителю, но научился только передвигать колки, с тем и вернулся домой. За три года не сочинил ни одной мелодии. Земляки дивились. А пришелец из Чжао, узнав об этом, догадался, что тот просто туп.

Некий человек из царства У приехал в столицу. В его честь приготовили угощенье. Подали на стол сыр. Усец не знал, что это такое, и не стал есть, но его уговорили попробовать. Вернулся домой — начало рвать, почувствовал себя совсем разбитым и наказал сыновьям:

— Пусть уж я умру, как последний дурак, нечего досадовать, но вы, смотрите, будьте осторожнее, не ешьте что попало.

В доме одного тайюаньца ночью случился пожар. Начали вытаскивать вещи. Хозяин хотел вынести бронзовый котел-треножник, да по ошибке схватил утюг. Страшно изумился и закричал сыну:

— Чудеса! Огонь еще не лизнул котел, а ножки уже сгорели.

Юноша носил траур по отцу. Один добрый человек решил выразить ему соболезнование и спросил у людей:

— Что можно принести?

Люди ответили:

— Деньги, холст, зерно, шелк — что у вас есть.

Добряк принес меру бобов и поставил перед юношей.

— Другого нет ничего, — сказал он. — Хоть мерой бобов помогу вам.

Юноша зарыдал:

— Что мне делать?

Тот человек, решив, что речь о бобах, ответил:

— Можно сварить кашу.

Почтительный сын зарыдал еще сильнее. Тогда добряк сказал:

— Раз уж вы так бедны, принесу еще одну меру.

Один южанин отправился в столицу. А перед тем ему наказывали:

— Увидишь что — не спрашивай, как называется, а сразу ешь.

Пригласили его в один дом, только вошел в ворота, увидал во дворе конский навоз, поднес ко рту — отвратительная вонь. Не захотел идти в дом. Потом увидел на дороге выброшенные старые соломенные сандалии, решил попробовать — не лезут в рот. Обернулся к слуге и говорит:

— Хватит! Не всему, видно, верь, что люди говорят.

Вскоре он оказался в гостях у знатного чиновника, и в его честь подали пирожки на пару. Южанин взглянул на них и сказал:

— Не хотел бы обидеть вас, но я не ем то, что вижу впервые.

Один бедняк из земель Чу принялся как-то читать сочинения Хуайнаньского князя^{316}. Прочитал: «Богомол, подстерегая цикаду, прикрывается листком и делается невидимым». Тотчас же бросился к дереву и, задрав голову, стал высматривать листок с богомолом. И увидел-таки богомола, который, прикрывшись листком, подстерегал свою жертву. Чусец сорвал тот листок, но уронил его. На земле под деревом лежали опавшие листья, и он не знал, какой из них держал богомол. Человек сгреб листья в кучу и, захватив целую охапку, вернулся домой. Затем стал брать лист за листом и, прикрыв лицо, спрашивал жену:

— Ты меня видишь?

Жена сперва отвечала:

— Вижу.

Но через несколько дней ей это надоело, и она притворилась:

— Не вижу!

Муж возликовал. Пошел с листом на базар и, прикрывшись им, на глазах у всех стал хватать чужое добро. Стражники связали его и доставили в уездную управу. Начальник принялся разбирать жалобу. Чусец рассказал все по порядку. Чиновник расхохотался и не стал его наказывать.

Некто, собираясь нанести визит уездному начальнику, осведомился у его подчиненных:

— Что более всего любит читать ваш начальник?

Кто-то сказал:

— «Комментарий Гуньяна» к летописи «Весны и Осени»^{317}.

— Какие книги вы читаете? — поинтересовался начальник уезда, когда он явился к нему.

— Я изучаю «Комментарий Гуньяна», — ответил гость.

Тогда чиновник спросил его, кто убил Чэнь То^{318}. Посетитель долго молчал, а потом ответил:

— Честное слово, я не убивал Чэнь То.

Потешаясь над его невежеством, начальник спросил:

— Ну, а если не господин убил Чэнь То, то, позвольте узнать, кто же?

Посетитель страшно перепугался и, теряя туфли, бросился вон. Люди спросили, что случилось.

— Угодил я к господину начальнику на допрос — спрашивал меня по делу об убийстве. А я испугался, не знал, что и отвечать, еле вымолил прощение и удрал.

Один человек понес на рынок кусок мяса. По дороге зашел в отхожее место, а мясо повесил у входа. Вор схватил мясо, да убежать не успел. Торговец вышел и стал искать пропажу. Хитрый вор взял кусок в зубы и сказал:

— Что тут удивляться, коли ты повесил его на дверях? Вот если бы подвесил ко рту, как я, и держал зубами, так не пропало бы твое мясо.

Несколько односельчан взялись совершить траурный обряд, хотя и не знали ритуала. Один из них, что был побойчее, сказал своим землякам:

— Что я буду делать, то и вы делайте.

Пришли они на похороны. Первый простерся ниц на циновке, остальные за его спиной сделали то же самое. Тогда он пнул ногой того, что был ближе всех к нему, и сказал ему:

— Дурак!

Все остальные, решив, что так положено по обряду, пнули друг друга ногой и повторили:

— Дурак!

Самый последний оказался рядом с сыном покойного, он пнул его и тоже сказал:

— Дурак!

Жил глупый человек. У него умер тесть, и жена послала его в родительский дом выразить соболезнование. Дошел он до речушки и собрался ее вброд перейти. Снял один носок с ноги да загляделся на горлицу на дереве. Она кричит: «Бо-гу! Бо-гу!», и он стал повторять за ней. А про траурный обряд и позабыл. Пришел в дом тестя. Стоит, босую ногу под себя поджимает и бубнит: «Бо-гу! Бо-гу!» Смешно стало сыновьям покойного, а он им:

— Нечего смеяться! А ежели кто носок подобрал — пусть назад вернет.

Из сборника Лю И-цина «Ходячие толки в новом пересказе»

^{319}

У Сюнь Цзюй-бо заболел друг. Сюнь долго за ним ухаживал. И случилось так, что в самую эту пору в те места вторглись разбойничьи орды^{321}.

— Уезжайте! — сказал больной. — Мне ведь нынче все равно умирать.

— Я приехал издалека, чтоб повидать вас, — ответил ему Сюнь, — а вы понуждаете меня бежать. Забыть о долге, чтобы спасти свою жизнь, — да разве может Сюнь Цзюй-бо так поступить!

И вот явились разбойники.

— Пришло великое наше войско, — сказали они Сюню, — и весь этот край опустел. Как же это ты, единственный из мужчин, решил остаться?

— Друг мой захворал, — ответил им Сюнь, — и я не могу его покинуть. А если вам нужна его жизнь, возьмите взамен мою.

И тогда разбойники сказали друг другу:

— Мы, не почитающие долга, вторглись в страну, где его чтут!

И, повернув войска, убрались восвояси. А во всем том краю с той поры стало спокойно.

Хуа Синь и Ван Лан, спасаясь от смуты, решили бежать в одной лодке. Некий человек стал проситься к ним в попутчики, но Хуа Синь поначалу воспротивился.

— Да отчего же не взять его? — удивился Ван Лан. — Ведь места у нас достаточно.

Когда же мятежники стали их нагонять, Ван Лан потребовал высадить спутника.

— Я предвидел это — оттого и колебался, — сказал Хуа Синь. — Но мы его взяли, и он нам доверился — так как же теперь, в трудную минуту, бросить его?!

И оставил человека в лодке. А современники узнали после этого случая истинные достоинства Хуа Синя и подлинную цену Ван Лану.

У Юй Ляна был злой, норовистый конь. Ему советовали продать коня, но Юй Лян возражал:

— Если продам, значит, кто-то другой его купит, — и с конем будет мучиться новый хозяин. Но разве подобает беду свою перекладывать на других! Когда-то, в давние времена, Сунь Шу-ао убил змею о двух головах^{324}, тревожась за тех, что могли с нею встретиться после него. А не в том ли и суть прекрасных старинных преданий — чтоб учиться на них?!

В ту пору, когда Жуань Юй поселился в горах Яньшань^{325}, была у него превосходная повозка, которую давал он всякому, кто ни попросит. Однажды кто-то из соседей хоронил мать и хотел одолжить у Жуаня повозку, но попросить не решился. Узнав об этом, Жуань вздохнул:

— Держу у себя повозку, а люди ее и попросить не смеют. На что же она тогда нужна?

И велел ее сжечь.

Инь Чжун-кань был правителем в Цзинчжоу, когда из-за разлива вод случился там неурожай. И вот за трапезою Инь обходился всего лишь пятью чашечками риса, воздерживаясь от каких-либо закусок и приправ. А если, бывало, из блюда упадет на циновку какая крупинка — он и ее подберет. Правитель тем самым желал наставить других в бережливости, а вместе с тем и следовал природной простоте и скромности в еде. Детям же и подчиненным не уставал внушать:

— Не думайте, что, получив под свое начало эту округу, я оставил прежние привычки. Я и теперь, став управителем, ни в чем не переменился. И запомните хорошенько: бедность привычна для ученого. И негоже ему, как говорится, «вскарабкавшись на сук, забывать о корнях»!

Когда Ван Гун вернулся из Гуйцзи, Ван Да^{328} пришел его навестить и, увидев, что хозяин сидит на тонкой циновке в пол дюжины чи шириною, сказал ему так:

— Вы только что с востока, и у вас, конечно, есть еще такие — не подарите ли одну?

Ван Гун промолчал. А когда Ван Да удалился, взял ту, на которой сидел, и велел отослать гостю. Сам же — так как других циновок в доме не было — уселся на простой подстилке.

Узнав об этом после, Ван Да сказал в великом смущении:

— Я-то думал — у вас их много, оттого и попросил.

— Вы, почтеннейший, плохо меня знаете, — ответил ему Ван Гун. — Я у себя лишних вещей не держу.

Те, что бежали за Янцзы^{329}, каждый погожий денек собирались, бывало, в Синьтине и пировали там, рассевшись прямо на траве.

Как-то раз Чжоу И, пировавший с другими, заметил, вздыхая:

— Вид — совсем как у нас, да только река и горы — не те.

И все, переглянувшись, разрыдались.

А Ван Дао^{330} воскликнул, вскипая от гнева:

— Вам бы всем встать, как один, за царский дом да отвоевать страну у врага. А вы — словно в плен угодили: только сидите да хнычете!

Как-то раз, когда военачальник Ван Си-чжи и великий наставник Се Ань прогуливались вместе по Ечэну, Се Ань поведал спутнику о давнем своем желании уйти от мира.

— Великий Юй^{332}, — сказал ему Ван Си-чжи, — был настолько усерден в делах управления, что руки и ноги его задубели от мозолей. Вэнь-ван^{333}, не оставляя досугу и дня, нередко забывал о пище. Ныне же, когда повсюду, куда ни глянь, следы вражеских становищ, должно, чтоб каждый отдал стране без остатка все свои силы. А праздные речи да пустые писания^{334} — только вредят и мешают. Не это нам сегодня нужно.

— Циньский дом, — ответил ему Се Ань, — взял на службу Шан Яна и погиб уже при втором государе^{335}. Неужто и его сгубило «празднословие»?!

Однажды Ван Мэн, Лю Тань и монах Дао-линь^{337} явились к Хэ Чуну с визитом. А тот, зарывшись в книги, даже не обернулся.

— Мы, — сказал Ван Мэн, — нарочно пришли к вам сегодня и привели Дао-линя — в надежде, что вы, отложив дела, разъясните нам темные речения мудрецов^{338}. Зачем же вы уткнулись в книги?

— А не читай я их, — ответил Хэ Чун, — зачем бы вы ко мне пожаловали?

И все нашли, что ответ превосходен.

Когда Цзо Сы сочинил свою «Оду о трех столицах», современники принялись поначалу всячески хулить ее и поносить. Огорченный Цзо Сы показал ее Чжан Хуа^{340}.

— Ваши «Три столицы», — сказал тот, — можно поставить рядом с чжанхэновыми двумя^{341}, но мир еще попросту не оценил вашего сочинения: надо представить его на суд знаменитому литератору.

И тогда Цзо Сы обратился к самому Хуанфу Ми^{342}. А тот, читая, только вздыхал от восхищения и тут же написал предисловие к оде. Вот тогда-то все те, кто отрицал да сомневался, подобрали, как говорится, полы и сами кинулись превозносить и подражать!

Юй Чань, сочинив «Оду о славной столице», преподнес ее Юй Ляну. А тот, движимый родственными чувствами, стал безмерно ее восхвалять, уверяя, что новую оду можно смело поставить рядом с «Двумя столицами» Чжан Хэна и «Тремя» — Цзо Сы. После чего все так и ринулись сочинять оды, а в столице по этой причине даже подорожала бумага.

Но великий наставник Се Ань сказал так:

— Ничего у него не получилось, и все это напрасный труд. Нахватал сколько мог у других — да только от собственной бесталанности и ограниченности так никуда и не ушел!

Как-то ночью великий наставник Сыма сидел с Се Цзин-чжуном в своих покоях. Небеса и луна были ясны и чисты — без единого пятнышка.

— Какая красота! — сказал Сыма и вздохнул в восхищении.

— А по мне, — возразил Се Цзин-чжун^{345}, — куда красивей кружева из мелких облаков.

На что наставник заметил шутливо:

— Видать, на душе у вас не все чисто — если хочется запятнать такую великую чистоту!

Ван Янь избегал панибратских отношений с Юй Гуем, тот же неизменно обращался к нему на «ты».

— Зачем вы так делаете? — спросил Ван Янь.

— Можешь обращаться ко мне на «вы», — ответил ему Юй Гуй, — а я с тобой буду на «ты»: ты делай по-своему, а я буду делать — по-моему!

Жуань Сюань-цзы любил рассуждать о том, существуют ли духи и привидения. И если кто-то утверждал, что души усопших могут являться перед живыми, он всякий раз возражал.

— Те, кто «встречался» с привидениями, — говорил Жуань, — уверяют, будто они одеты, как при жизни. Выходит, не только у мертвеца есть душа, но и у платья — тоже?!

Ван Хань, управляя Луцзянскою областью, снискал дурную славу алчностью своей и развратом. Однако Ван Дунь, желая выгородить брата, нарочно восхвалял его при народе^{348}.

— Старший мой брат, — говорил он, — творит в своей провинции много добра, луцзянцы его обожают.

Среди присутствующих оказался и Хэ Чун, в ту пору ведавший у Ван Дуня расчетными книгами.

— Вот я как раз луцзянец, — сказал он Ван Дуню, — и то, что довелось мне слышать, расходится с вашими речами.

Ван Дунь промолчал, очевидцы смутились. Один Хэ Чун остался, как и был, спокоен и невозмутим.

Как-то раз, когда было Ван Жуну всего лишь семь лет, повели его вместе с другими детьми на прогулку. Возле дороги увидели они сливу, ветки которой прямо ломились от плодов. Все так и кинулись к дереву, и только Ван Жун не двинулся с места. Когда же его спросили, отчего он не бежит вместе со всеми, Ван Жун ответил так:

— Дерево-то стоит у самой дороги, а слив на нем полно, — видать, они кислые.

Попробовали — так и оказалось.

Цзу Юэ дорожил своим богатством, а Жуань Фу — деревянными сандалиями. Оба сами вели хозяйство, в равной мере неся бремя домашних забот, и трудно было рассудить, кто хозяйничает умнее.

Пришел однажды кто-то к Цзу Юэ и застал его за разборкой вещей. Застигнутый врасплох приходом гостя, хозяин не успел прибраться: остались еще две корзинки с вещами. Цзу Юэ сунул их за спину да еще и пригнулся — чтобы лучше прикрыть. Вид у него был смущенный и недовольный.

А в другой раз пришли к Жуань Фу и видят: хозяин, вздув огонь, вощит свои шлепанцы. И говорит при этом:

— А я вот даже знать не знаю, сколько пар положено сносить за жизнь!

И вид у него — безмятежно-счастливый.

Тут-то и поняли — кто мудрее.

Когда Хуань Вэнь собрался в поход на Шу, все полагали, что придется ему нелегко: шуский правитель Ли Ши прочно сидел на троне, на котором сменилось уже несколько поколений его предков. К тому же путь войскам преграждали три ущелья в верхнем течении Янцзы.

И только Лю Тань сказал так:

— Он покорит Шу. Вы только взгляните, как он играет в кости: если в себе не уверен — не сядет играть.

Чи Чао и Се Сюань пребывали в плохих отношениях. А между тем Фу Цзянь, замыслив овладеть цзиньскими треножниками^{352}, захватил уже Лянскую область и горы Цишань и зарился на земли, что к югу от реки Хуай. Тогда-то двор и решил послать Се Сюаня в поход на Север, что вызвало немало разноречивых толков. И только Чи Чао сказал так:

— Он непременно добьется успеха. Когда-то я служил с ним вместе у Хуань Вэня и знаю, насколько он способен и усерден. Если дать ему развернуться, он непременно совершит нечто выдающееся.

И когда поход завершился великим успехом, все пришли в восхищение от этого предвидения и хвалили Чи Чао за то, что он, поступившись личной враждою, не стал умалять чужих достоинств.

Ван Мэн говорил, восхваляя Инь Хао:

— Он превосходит прочих не только своими достоинствами, но и тем, как он к своим достоинствам относится.

Юй Дао-цзи говорил:

— Лянь По и Линь Сян-жу^{355} уж тысяча лет как в могиле, а все как живые: вспомнишь — и сердце затрепещет. А Цао Чу с Ли Чжи^{356}, хоть и живут, — да те же мертвецы: будто заживо прозябают у Девяти истоков. Будь все такими, как они, — и никаких хлопот не надо: правь себе, завязывая узелки на веревках^{357}, как в первозданные времена. Да ведь, боюсь, тогда нас даже лисы с барсуками заедят!

Чжоу Чу из Исина в юные свои годы немало досаждал землякам озорством и лихим молодечеством. Да вдобавок еще в тамошней реке объявился дракон, а в горах — белолобый тигр. Все трое бесчинствовали и насильничали, как хотели: исинцы так и прозвали их «тремя напастями», а Чу почитали злейшей из всех.

И тут подговорил его кто-то убить дракона с тигром, втайне надеясь, что из трех бед останется лишь одна. Чу с маху прикончил тигра и, бросившись в воду, накинулся на дракона. А тот пустился наутек, проплыв, ныряя и всплывая, десятки ли, — но Чу преследовал его неотступно. Так прошло три дня и три ночи. Земляки сочли озорника погибшим и оттого возликовали еще пуще, — но Чу, управившись с драконом, вылез, наконец, из воды.

И вот, услыхав крики ликующих, он понял вдруг, как все его боялись, — и проникся раскаянием. Он отправился в У, к братьям Лу^{359}. Пинъюаньского Лу он уже не застал и свиделся только с Лу Юном, правителем Цинхэ. Чу рассказал ему все без утайки, добавив, что намерен исправиться, да только годы уже упущены и вряд ли он теперь чего-нибудь добьется.

— От древних, — сказал ему правитель, — остался нам завет: «Утром дознался до истины — и можно умирать хоть в тот же вечер». Перед вами же впереди долгий путь. Людей печалит лишь то, что устремления ваши еще не направлены в должную сторону, — о славе же вам беспокоиться нечего!

И Чжоу Чу, ревностно взявшись за исправление, стал под конец верным подданным и почтительным сыном.

Однажды Ван Жун, в ту пору уже главный цензор, разодетый в парадное платье, проезжал в своей легкой коляске мимо винной лавки старого Хуана. И, обернувшись к тем, кто ехал следом, сказал им так:

— Когда-то мы с Цзи Каном и Жуань Цзи^{360} кутили в этом кабачке и вместе бродили в бамбуковой роще. Но с той поры, как Цзи и Жуаня не стало, я угодил в мирские сети. Гляжу теперь на этот кабачок — рукой подать, а кажется, будто меж нами — горы и реки!

Братья Ван Цзы-ю и Ван Цзы-цзин тяжко занедужили, и первый умер Ван Цзы-цзин. Узнав об этом от прислуги, Ван Цзы-ю сказал спокойно:

— Так вот почему нет от него вестей. Он умер!

После чего потребовал коляску и поспешил на похороны брата, не проронив за всю дорогу ни слезинки.

Ван Цзы-цзин любил играть на цитре. И Ван Цзы-ю, пройдя к постели умершего, сел, взял в руки его цитру и заиграл. Но струны были расстроены, и Ван Цзы-ю, отбросив инструмент, воскликнул:

— Ах, Цзы-цзин, Цзы-цзин! Не стало тебя — не стало и цитры!

И, разрыдавшись, долго убивался по брату. А через месяц и сам умер.

Полководец Хуань не любил ходить в новом. Однажды после купания жена нарочно велела подать ему новое платье. Хуань вспылил и приказал немедля отослать платье обратно. А жена велела снова подать его мужу и передать на словах:

— Если в новом не походите, как же оно износится?

И Хуань, рассмеявшись, переоделся.

Проспавшись как-то раз и желая опохмелиться, Лю Лин спросил у жены вина^{363}. А та выплеснула вино на землю, разбила посудину и, залившись слезами, принялась попрекать мужа:

— Пьете, не зная удержу, только жизнь свою губите! Пора бы и перестать!

— Ну что ж, отлично! — сказал Лю Лин. — Да только самому-то мне трудно будет отвыкнуть: надо бы прежде помолиться богам и духам и дать перед ними обет воздержания. Но для этого нужны вино и мясо.

— Спешу исполнить повеление, — ответила жена и, расставив на алтаре, перед богами, вино и мясо, попросила мужа хорошенько помолиться и дать крепкий обет.

И Лю Лин, преклонив колени, стал молиться:

— О Небо, ты меня породило, ты же меня через вино прославило: в один присест могу выпить целую меру да сверх того еще полмеры — чтобы опохмелиться. А на речи жены — не обращай внимания!

После чего выпил вино, закусил мясом — и свалился мертвецки пьяный.

Жуань Сянь и дядя его Жуань Цзи проживали в южной части округи, а другие Жуани — в северной. Северные Жуани были богачами, а южные жили в бедности.

В седьмой день седьмой луны^{364} богатые Жуани вынесли на солнце, для просушки, целые вороха одежды — из тонких и узорных тканей, из парчи и кисеи. А Жуань Сянь вывесил во дворе, на шесте, свои холщовые штаны. Когда же вздумали его стыдить, отвечал так:

— Пускай хоть штаны повисят: не могу ж я нарушить обычай!

За безудержные чудачества современники прозвали Чжан Ханя вторым Жуань Цзи^{365}. Кто-то однажды сказал ему:

— Не век же тебе дурить — подумал бы лучше, как бы оставить после себя добрую славу.

— Чем прельщать посмертной славой, — отвечал Чжан Хань, — поднес бы лучше чарку вина — теперь!

Когда Су Цзюнь учинил свой мятеж, министр Юй Лян и трое его братьев бежали все вместе на юг^{366}. А пятому брату, Юй Бину, который губернаторствовал в У, пришлось спасаться в одиночку. Народ и чиновники оставили его, и только слуга не покинул Юй Бина: усадил его в лодку, укрыл циновками и вывез из города. Тем временем Су Цзюнь объявил за поимку Юй Бина вознаграждение — и того уже всюду усердно разыскивали.

Как-то раз слуга оставил лодку у островка неподалеку от города. А после, вернувшись под хмельком, ткнул в ее сторону веслом и сказал:

— Ищете губернатора, a он — тут.

Юй Бин так и обмер от страха. Но чиновник, ведавший розыском, видя, что лодка мала и плотно загружена, решил, что слуга просто врет спьяну, и даже проверять не стал. Так они проплыли по Чжицзяну и, добравшись до Шаньиня, остановились в доме семьи Вэй, где обрели приют.

Когда мятеж был усмирен, Юй Бин стал предлагать слуге любую награду, какую тот только пожелает.

— Я человек маленький, — сказал слуга, — не надо мне ни чинов, ни отличий. С малых лет всякий мною помыкал, а я даже ни разу не мог себе позволить как следует напиться с горя. Прикажите, чтоб до конца моих дней было б у меня вдоволь вина, — и ничего мне больше не надо. Вот все мое пожелание.

И губернатор велел построить для слуги просторный дом, накупил ему слуг и служанок и наказал, чтобы в доме — покуда жив хозяин — всегда держали сто мер вина. И все порешили, что слуга этот не просто расторопен и находчив, но и мудр.

Ван Цзы-ю, поселившись однажды в чьем-то на время оставленном доме, тут же велел посадить бамбук. Кто-то сказал ему:

— Ведь вы поселились здесь временно — так стоит ли утруждать себя подобными хлопотами?

Вместо ответа Ван долго насвистывал что-то и напевал. А потом указал на бамбук и промолвил:

— Разве можно хоть день прожить без друга!

Как-то ночью, в ту пору, когда Ван Цзы-ю жил в Шаньине, случился сильный снегопад. Ван Цзы-ю пробудился от сна, отворил двери, и велел подать вина. Вокруг все побелело. Он вышел побродить, читая нараспев стихи Цзо Сы о радостях отшельнической жизни. И, вспомнив о Дай Ань-дао^{367}, что жил у Шаньского ручья, тут же, немедля, отправился к другу на лодке. Добрался лишь под утро, дошел до ворот — и повернул обратно. Когда же спросили его, зачем он так сделал, ответил:

— Я был в настроении — оттого и отправился в путь. Настроение прошло — и я возвращаюсь обратно. Зачем же мне теперь встречаться с Даем?

Чжун Хуэй, человек большого ума и таланта, не был знаком с Цзи Каном. И вот однажды несколько тогдашних знаменитостей, собравшись навестить Цзи Кана, пригласили с собой и Чжун Хуэя.

Расположившись под могучим деревом, Цзи Кан ковал железо, а Сян Цзы-ци^{369} раздувал ему мехи. Хозяин усердно работал молотом, не обращая на гостей ни малейшего внимания, и за все время не перемолвился с ними ни словечком. Чжун Хуэй встал, чтобы уйти.

— Что ж ты такого слыхал про меня, если пришел? — спросил его Цзи Кан. — И что же такого увидел, если уходишь?

— Что слыхал, то слыхал, — ответил Чжун Хуэй, — оттого и пришел. А что видел, то видел, — оттого и ухожу.

Ван Цзы-ю служил у полководца Хуань Чуна в кавалерийском управлении.

— В каком ведомстве служишь? — спросил его однажды Хуань Чун.

— Не знаю, — отвечал Ван Цзы-ю. — Вижу иногда, как прогуливают лошадей, — похоже, что в лошадином.

Хуань полюбопытствовал, сколько лошадей находится в ведении Вана.

— «Лошадьми не интересуюсь», — ответил Ван, — откуда же мне знать — сколько?

Хуань спросил, много ли коней дохнет.

— «Про живых-то не знаю, — ответил ему Ван, — где уж мне знать про дохлых?»^{370}

Се Ань мечтал когда-то укрыться от мира в Восточных горах, но судьба не благоприятствовала желаниям: строгие повеления двора приходили одно за другим, — и пришлось ему, оставив помышления об отшельничестве, пойти на службу начальником приказа при полководце Хуань Вэне.

Однажды кто-то преподнес в дар Хуань Вэню целебные травы. Среди них оказалась и травка, именуемая «высокими помыслами». Хуань Вэнь показал ее Се Аню и заметил:

— Это зелье прозвали еще «мелкой травкой». К чему бы это у одной травы — сразу два названия?

Се Ань затруднился ответить. Зато Хэ Лун, находившийся рядом, откликнулся тут же.

— Это так просто, — сказал он. — Покуда ты в горах — у тебя и «помыслы высокие», а как покинешь горы — вот тут-то и станешь «мелкой травкой»!

Се Ань побагровел от стыда. А Хуань Вэнь, взглянув на него, рассмеялся:

— Хэ Лун, конечно же, не метил лично в вас. Но шуточка его весьма остра!

Хуань Вэнь, взяв Лоян, перешел через реки Сы и Хуай, дошел до северных окраин и поднялся со свитой на Пинчэнскую башню. И, обозрев Срединную равнину — Чжуньюань, промолвил с горечью:

— В том, что священный этот край захвачен был врагом и вот уже сотню лет лежит в руинах, повинны Ван И-фу^{373} и иже с ним!

На что Юань Ху опрометчиво возразил:

— Судьба сама созидает и рушит — и разве люди в том виною?

Хуань Вэнь нахмурился и, оглядев сидевших вкруг него, сказал так:

— Слыхали вы о Лю Цзин-шэне?^{374} Имел он здоровенную корову, в тысячу цзиней весом. Бобов и сена скотина эта сжирала вдесятеро больше, чем простая; когда же нужно было кладь отвезти куда-нибудь подальше — была слабее тощей коровенки. И когда вэйский У-ди^{375}, взяв Цзинчжоу, велел сварить эту корову и накормить солдат, все были только рады.

Он намекал на Юань Ху. Всем сделалось не по себе. А Юань Ху переменился в лице.

У Вэнь Цзяо умерла жена. А двоюродная его тетка из дома Лю во время смуты растеряла всю семью — осталась только дочь, весьма собою недурная и смышленая. Тетка просила Вэнь Цзяо приискать дочери жениха. Вэнь, сам втайне помышляя о женитьбе, ответил ей так:

— Хорошего зятя сыскать непросто; вот разве только такого — вроде меня. Что бы вы на это сказали?

— После всех этих смут и смертей, — ответила тетка, — хоть как-то прожить — и то уже было бы мне утешением на старости лет. А о том, что удастся найти такого, как ты, я и думать не смею.

Прошло немного дней, и Вэнь доложил тетке:

— Подыскал жениха: семья довольно родовитая, а сам жених в чинах ничуть не уступает мне.

И вручил ей подарок для невесты — нефритовое зеркальце с подставкой^{377}. Тетка была в восторге.

Совершили брачный обряд, обменялись подарками — и тут молодая, отбросив свой веер, хлопнула в ладоши и сказала с улыбкой:

— Я была уверена, что сватаетесь — вы. Так оно и оказалось.

А зеркальце это Вэнь Цзяо раздобыл в походе на северных кочевников, когда состоял старшим чиновником при Лю Куне.

Чи Цзянь накопил кучу денег — десятки миллионов монет. Сын же его Чи Чао в устремлениях своих был совсем не похож на отца.

Как-то утром явился он к родителю справиться о здоровье. В семействе Чи было заведено: младшие не смели сидеть в присутствии старших, и Чао говорил стоя. А затем перешел к денежным делам.

— Только это тебе от меня и нужно, — сказал Чи Цзянь. И, отворив двери сокровищницы, разрешил сыну брать оттуда в течение дня сколько захочет — полагая, что потеряет на этом какой-нибудь миллион-другой. А Чи Чао в один день ухитрился раздать родным, знакомым и друзьям почти все без остатка.

Когда Чи Цзянь узнал об этом, изумлению его и ужасу не было предела!

Ши Чун с Ван Каем^{379}, соперничая в роскоши, не знали меры в пышности одежд и колесниц, доходя в изощренности до пределов возможного. А цзиньский государь У-ди, доводившийся Ван Каю племянником, постоянно в этом ему содействовал.

Как-то раз пожаловал он Вану коралловый куст в два с лишком чи высотою и с ветвями такой густоты, какую в мире редко и увидишь. Ван Кай показал подарок Ши Чуну. А тот, полюбовавшись, ударил по кораллу железной палочкой и разбил его в дребезги. Ван Кай был крайне раздосадован. Он решил, что Ши Чун сделал это из зависти, — и лицо его стало суровым, а голос резким.

— Не стоит огорчаться, — сказал Ши Чун, — я незамедлительно возмещу вам убыток.

И приказал слугам принести все кораллы, что были в доме. Средь них оказалось штук шесть или семь высотою в три и в четыре чи, с невиданными в мире стволами и побегами таких расцветок и оттенков, что разбегались глаза. Ну, а кустов, подобных только что разбитому, нашлось превеликое множество.

И Ван Кай принужден был с досадой признать свое поражение.

Ван Лань-тянь был по природе вспыльчив. Собравшись как-то съесть яйцо, он не смог разбить палочкой скорлупу. Лань-тянь вспылил и швырнул яйцо на пол. А оно завертелось, как юла. Лань-тянь вскочил и стал топтать его ногами — но раздавить не смог. Тогда, совсем уж выйдя из себя, схватил яйцо, засунул в рот, раздавил и выплюнул.

Ван Си-чжи, прослышав об этом, долго смеялся и сказал так:

— У отца его Ань-ци^{381} нрав такой, что ничем его не вразумишь. А что же тогда сказать про Лань-тяня!

Хань Шоу был очень хорош собой. Он состоял на службе у Цзя Чуна^{383}, и всякий раз, когда Цзя собирал в своем доме чиновников, дочка его, укрывшись за решетчатым окном, засматривалась на красавца. Он полюбился ей — и чувства ее и желания сами собою излились в стихах, которые она целыми днями читала нараспев. В конце концов ее служанка отправилась к Хань Шоу на дом и рассказала ему все как есть, добавив к этому, что девушка на редкость хороша. При этой вести сердце Ханя учащенно забилось, и он немедля попросил служанку снести девице тайное послание. А сам, дождавшись той поры, когда все отошли ко сну, с неслыханною ловкостью перелез через стену и пробрался в дом Цзя Чуна. Никто ничего не заметил.

И только Цзя стал вскоре примечать, что дочь его как-то необычно расцвела и повеселела. А собрав однажды чиновников, вдруг обратил внимание, что от одежд Хань Шоу исходит дивный аромат чудесных благовоний, присланных в дань государю из чужеземных стран. Стоило раз надушиться — и запах не выдыхался месяцами. Цзя Чун припомнил, что государь одарил этими благовониями лишь его да Чэнь Цяня, военного министра, — и никого больше. И заподозрил, что Хань Шоу сошелся с его дочерью. Но стены в доме были крепкие, ворота и двери — под строгим призором: как же он смог к ней проникнуть?

И Цзя, сославшись на то, что в городе орудуют грабители, велел починить наружную стену. А слуги, осмотревши ее, вернулись с докладом:

— Везде все в порядке. Вот только в северо-восточном углу — вроде бы человечьи следы. Да только стена такая высокая, что человеку ее не одолеть.

Тогда Цзя Чун допросил служанок дочери, а те и выложили все как было. И Цзя, повелев держать случившееся в тайне, отдал дочь за Хань Шоу.

Из сборника Хоу Бо «Записи, рождающие улыбку»

^{384}

Ю-чжань, шут императора Цинь Ши-хуана, был мудрый острослов. Когда Цинь Ши-хуан надумал разбить преогромный парк, чтобы на востоке он простирался до заставы Ханьгу, а на западе — до уезда Чэнь-цан, Ю-чжань воскликнул:

— Прекрасно! Сколько там будет птиц и зверей! А коли явятся разбойники, прикажите оленям и лосям забодать их, и все дела!

Выслушал его государь и отказался от своей затеи.

Когда на престол взошел сын Цинь Ши-хуана, Эр-ши-хуан, он вознамерился покрыть лаком стену, ограждавшую страну.

— Прекрасно! — воскликнул Ю-чжань. — Пусть народ еще больше страдает от поборов, зато какая красивая будет стена, такая гладкая, что ни одному разбойнику не взобраться. Только вот задача: как построить над ней навес, чтобы лак от солнца не потрескался?

Эр-ши-хуан рассмеялся и отказался от своей затеи.

Некий житель уезда Хусянь взял деньги и отправился на базар. Какой-то мошенник, увидев его, смекнул, что хусянец глуповат. Заметив, что у него выдается подбородок, он схватил простака за руку и закричал:

— Ты зачем украл луку от моего седла? Вот она, вижу — приспособил заместо нижней челюсти?

И сделал вид, будто хочет потащить его в управу. Простак испугался и отдал ему деньги, лишь бы тот его отпустил. Вернулся домой с пустыми руками. Жена кинулась с расспросами, и он рассказал все как было. Жена удивилась:

— Что это за штука такая у седла, что годится заместо челюсти? В управе, верно уж, разобрались бы да и отпустили бы тебя. Зачем зазря деньги отдал?

— Дура! — возмутился муж. — А если бы чиновник захотел поглядеть на челюсть и потребовал отломать ее? Неужто тебе деньги дороже моей челюсти?!

Чэньский двор отправил посла со свадебными дарами к суйскому правителю. Тот ничего не знал о красноречии посла и велел мудрому Хоу Бо^{386} встретить его в старой одежде, прикинувшись человеком низкого звания. Посол принял Хоу Бо за бедняка и отнесся к нему крайне неуважительно: говорил с ним лежа, повернувшись спиной и испуская дурной дух. Хоу Бо вознегодовал в душе. Посол спросил:

— А что, дороги ли у вас кони?

Хоу Бо, желая ему отомстить, ответил:

— Кони бывают разные, и цены на них не одинаковы. К примеру, резвый, статный скакун с сильными ногами может стоить тридцать связок монет, а то и больше. Если конь на вид неказист, но годится для верховой езды, за него дают связок двадцать. Ежели тяжел, тучен, неуклюж, но годен возить поклажу, стоит четыре-пять связок. А уж если хвост дугой, копыта корявые и резвости никакой — лежит себе на боку да еще скверный дух испускает, — за такого и медной монеты не дадут.

Посол изумился до чрезвычайности и спросил у оборванца, как его зовут. Узнав, что перед ним сам Хоу Бо, он устыдился и попросил прощения.

В уезде Хусянь, в деревне Дунцзышанцунь, жили сплошь дураки. Один тамошний старик послал своего сына купить раба на базаре в Чанъани, сказав ему при этом:

— Слыхал я, в Чанъани торговцы прячут раба, если хотят продать его, чтобы он заранее не догадался. Ты там поищи раба получше, да поторгуйся.

Сын пришел на базар и стал прохаживаться по зеркальному ряду. Глянул в зеркало — а там мужчина, хотя и невысокий, но крепкого сложения. И решил парень, что торговец прячет там раба. Ткнул пальцем в зеркало и говорит:

— Сколько за этого хочешь?

Смекнул торговец, что перед ним дурак, и решил поживиться.

— Плати десять связок по тысяче монет.

Заплатил парень деньги, сунул зеркало за пазуху и пошел домой. Встречает его у ворот отец и спрашивает:

— А где раб?

Отвечает:

— За пазухой.

— Покажи, хорош ли.

Взял отец зеркало, глянул — брови и усы белые, у глаз морщины. Рассердился:

— Неужто старик стоит десять тысяч монет?

Замахнулся он посохом, хотел побить сына. Тот испугался и закричал. Прибежала мать с дочкой на руках, говорит:

— Дай-ка взглянуть.

Посмотрела и давай бранить мужа:

— Старый дурак! Всего за десять связок сын тебе двух служанок купил — мать и дочь, а ты еще недоволен, кричишь — дорого!

Старик обрадовался, не стал бить сына. А рабов все не видать. Решили старик с женой узнать, чего рабам надобно, почему они выходить из зеркала не хотят.

А по соседству с ними жила шаманка-прорицательница. В деревне все ходили к ней за советами. Пошел и старик.

— Ни ты, ни жена твоя не делаете подношений чертям и духам, богатства за всю жизнь не скопили, вот раб и не хочет к вам выходить. Надо выбрать счастливый день и приготовить побольше еды, тогда и просить раба выйти, — сказала шаманка.

Старик устроил богатое угощение с вином и позвал шаманку. Та пришла. Повесили зеркало на воротах и принялись петь и танцевать. Вся деревня собралась. Каждый украдкой заглядывал в зеркало и говорил: «Вот повезло, какого хорошего раба купили». В конце концов зеркало упало и раскололось пополам. Шаманка подняла осколки и в каждой половинке увидела свое отражение. В великой радости она воскликнула:

— Духи услышали молитвы и ниспослали удачу, смотрите, вместо одного раба — две служанки.

И она запела: