Пурпурная яшма: китайская повествовательная проза I—VI веков

В. Сухоруков О китайской повествовательной прозе I–VI веков

В этой книге собраны образцы древнекитайской повествовательной прозы I–VI веков — то есть первых веков ее возникновения и развития.

Как и во многих других литературах мира, проза в Китае появилась позже поэзии; при этом появлению собственно художественной прозы в привычном нам понимании предшествовали века расцвета прозы этико-политической и философской, исторической и «географической». Древняя китайская «беллетристика» возникла — уже сравнительно поздно — из исторических жизнеописаний, из философских диалогов и притч, из описаний всякого рода чудес и диковин, из бытового и исторического анекдота, из народных сказок, легенд и преданий. Эти разнородные следы ее происхождения сохранились в ней надолго, определяя и круг тем, и способы художественной обработки материала. Так, например, весьма стойким и живучим оказалось пристрастие древних авторов и составителей к коллекционированию всевозможных курьезов и небылиц, с собирания и записи которых, собственно, и началась китайская беллетристика. Традиции такого коллекционирования восходят еще к старинной «Книге гор и морей», древнему географическому сочинению, переполненному всякого рода чудесными описаниями гор и рек, животных и растений, племен и народов, которых щедрая фантазия авторов нередко наделяла самыми необыкновенными свойствами. В книге сохранилось немало древних легенд, преданий, поверий и мифов, представляющих ценный материал для изучения древнекитайской идеологии и культуры[2]. Одну из древнейших легенд — о встрече с повелительницей Запада — богиней Сиванму — можно найти в другом старинном памятнике — «Жизнеописании государя Му», содержащем фантастическое описание путешествия древнего императора Мувана (X в. до н. э.) по Поднебесной. Отголоски этой популярной легенды неоднократно встречаются в позднейшей повествовательной прозе.

Влияние историографической прозы — прежде всего таких высокохудожественных, превосходно разработанных образцов ее, как «Исторические записки» великого историка Сыма Цяня (II–I вв. до н. э.) и «История Ранних Ханей» Бань Гу (I в. н. э.) — нетрудно обнаружить в некоторых древних повестях, например, в «Яньском наследнике Дане» или «Старинных историях о ханьском У-ди». Последнее сочинение даже прямо приписывается самому Бань Гу, хотя авторство его вызывает сомнения. Влияние официальной и неофициальной (так называемой «дикой», или «внешней») историографии сказалось и на выборе героев — это чаще всего императоры, князья, крупные чиновники и их ближайшее окружение, а также всякого рода кудесники, маги и чудотворцы, — и на построении их жизнеописаний, и на драматизме изложения. Так, непременным элементом любого сюжета, даже самого фантастического, стало идущее от исторических жизнеописаний обязательное указание в начале рассказа имени (или имен) героя и точное географическое обозначение места происшествия. Такого рода «документальность», надо полагать, считалась дополнительной гарантией подлинности описываемого события. Впоследствии этот прием распространился практически едва ли не на всю сюжетную прозу малых форм, превратившись в один из обязательных формальных штампов. Характерно, однако, что, бережно сохраняя некоторые из привычных формальных особенностей историографической прозы, авторы древних повестей и рассказов в то же время достаточно свободно обращались с самим историческим материалом. Подчас они довольно смело нарушали общепринятые каноны, весьма откровенно повествуя о том, о чем в официальных историях упоминать не полагалось. Не оттого ли столь ярким и жизненно достоверным предстает перед нами в «Старинных историях…» образ ханьского императора У-ди (II–I вв. до н. э.) — жестокого и сластолюбивого, капризного и суеверного тирана, судя по всему, не слишком обременявшего себя государственными делами, зато весьма падкого на всяческие развлечения? А какой острый и неожиданный фон придает драматическим событиям, а равно и образам главных героев «Яньского наследника Даня» бесхитростно-откровенное описание изощренно-варварских нравов, царивших при тогдашних дворах! (Вспомним жестокий эпизод с отрубленными руками красавицы в сцене пира. У Сыма Цяня в принадлежащем ему жизнеописании Цзин Кэ этот эпизод отсутствует.)

От исторической, а также и от философской прозы восприняла ранняя китайская беллетристика и вкус к историческому анекдоту. Короткие рассказы о выдающихся деяниях и достойных запоминания высказываниях, а также и о странностях характера, причудах и чудачествах известных исторических личностей любовно коллекционировались многими авторами. Образцом такой литературы считается сборник «Ходячие толки в новом пересказе», вызвавший многочисленные подражания. Фрагментарность этой книги, лаконизм большинства составляющих ее рассказов и свойственная ей особая любовь к диалогу, к метким, афористическим ответам и суждениям особенно сближают ее с традициями китайских философских сочинений. Недаром в Китае книгу эту принято относить не только к художественной, но и к философской прозе: она, в частности, включена в состав многотомного «Полного собрания всех философов» — наряду с собраниями притч и суждений великих мыслителей древности Конфуция и Мэн-цзы, Лао-цзы и Чжуан-цзы. Причиной тому, помимо формальной близости «Ходячих толков…» к жанру философских сочинений, надо полагать, явилась и особая весомость собранных в них высказываний, принадлежащих, как правило, выдающимся государственным деятелям, известным сановникам и военачальникам, видным поэтам и знаменитым отшельникам.

Наконец, значительное влияние оказало на раннюю повествовательную прозу народное творчество, в частности, волшебная сказка, с ее цветастой и дерзкой фантазией, с ее страстью к небывалым положениям и необычайным приключениям, с ее оптимизмом и юмором. Многие из ранних китайских рассказов несомненно фольклорного происхождения, например, рассказ о ловком Сун Дин-бо, сумевшем одурачить и даже выгодно продать повстречавшееся ему привидение, или рассказ о деве Белых вод — волшебной жене-улитке, ниспосланной бедному и трудолюбивому юноше в награду за добронравие. Во многих повествованиях нетрудно обнаружить некоторые из широко распространенных мотивов мирового сказочного фольклора: женитьбу героя на волшебной деве, одаряющей своего избранника каким-нибудь необыкновенным даром, убийство змея или оборотня, чудесное избавление от недуга, вызванного порчей или наваждением, нисхождение в подводное царство, путешествие в загробный мир… Народная фантазия с ее неистребимой любовью к чудесам наложила на китайскую повествовательную прозу сильнейший и неизгладимый отпечаток, сохранившийся на века и даже ставший со временем одним из непреложных литературных канонов. Будучи в первые века своего существования в какой-то мере народным, демократическим жанром, эта проза во многом оставалась верна народным вкусам и пристрастиям, верованиям и представлениям. К тому же случилось так, что вкусы и представления творцов народных рассказов и сказок в значительной степени совпали, как это, впрочем, не раз бывало в истории китайской литературы, со вкусами и представлениями тех ученых литераторов, которые их собирали и записывали, обрабатывали и создавали на их основе собственные произведения.

Время становления и первых успехов китайской повествовательной прозы было трудной порой в истории страны. I–VI века в истории Китая — это время ослабления и упадка династии Хань, рухнувшей в начале III века в результате народных восстаний и борьбы царедворцев за власть. Началась эпоха Троецарствия, затем — эпоха Южных и Северных династий, в ожесточенной борьбе поделивших между собой некогда единую и могущественную империю. Это было время бесконечных и разорительных междоусобных войн, мятежей, переворотов, опустошительных вторжений кочевых племен, возникновения и падения недолговечных государств и эфемерных царствующих домов. В этих условиях, когда жизнь человеческая стоила дешево, как никогда, никто — начиная от низов и кончая верхами — не мог быть уверен в собственной будущности. Не составляла исключения и чиновная элита, занимавшаяся литературой: многие ее представители безвременно сложили свои головы в эти нелегкие времена, среди прочих и такие известные литераторы, как Кун Жун и Ми Хэн, Цзи Кан и Чжан Хуа, Лу Цзи и Лу Юнь, Лю Кунь и Пань Юэ, Го Пу и Се Лин-юнь. Неудивительно, что среди культурной элиты так популярны стали в те годы идеи ухода от мира с его треволнениями, стремление к отшельническому уединению в сельской глуши, на лоне природы. Не случайно именно в эту беспокойную эпоху родилась знаменитая утопия поэта Тао Юань-мина «Персиковый источник»: тоска по мирному оазису, в котором можно было бы надежно укрыться от всеобщей смуты, стала поистине знамением времени! В обстановке политического хаоса и частой узурпации власти теряли былую привлекательность и на глазах обесценивались конфуцианские идеалы служения государю и государству, зато стремительно росла популярность даосизма и буддизма, который в те годы быстро распространялся и укоренялся в Китае. Возникшее в Индии еще в VI в. до новой эры буддийское учение об иллюзорности всего сущего и об избавлении от мирских пут как цели существования нашло в тогдашнем Китае поистине благодатную почву и быстро завоевывало умы и сердца — как и исконно китайский даосизм Лао-цзы и Чжуан-цзы с его культом природы и естественности, с его осуждением цивилизации и государственности и учением о недеянии.

Наряду с увлечением так называемыми «чистыми беседами» — диалогами на моральные и философские темы — в тогдашних интеллектуальных кругах продолжается начавшееся еще во времена Ханьской династии повальное увлечение магией, алхимией, искусством управления дыханием — с целью достижения сказочного долголетия, широко распространена вера во всяческих кудесников и чудотворцев, способных повелевать стихиями и перевоплощаться в любое существо, заживо возноситься на небо и обретать бессмертие. Вера в чудеса была всеобщей, она охватила и низы и верхи тогдашнего общества, а всевозможные рассказы о чудесах и небылицах, будь то волшебная сказка, быличка, запись необыкновенного происшествия или жизнеописание какого-нибудь чародея, стали едва ли не любимейшей и общераспространеннейшей духовной пищей. Неудивительно, что рассказы о необыкновенном и сверхъестественном заняли господствующее положение в тогдашней повествовательной прозе, и многие из ведущих литераторов эпохи отдали им посильную дань, выступив в роли собирателей, составителей, редакторов и авторов. Традиционно воспитанные прежде всего на конфуцианской этико-философской литературе и на официально признанных ею высоких жанрах словесности, писатели I–VI веков, надо думать, нашли для себя в этих наивных, бесхитростных рассказах долгожданную отдушину — возможность уйти от конфуцианской пресности, сухости и рассудочности в мир чудес и необузданной фантазии. Несомненно, способствовало изменению художественных вкусов и увлечение буддийской и даосской литературой, принявшее к тому времени всеобщий характер.

Уже за первые века существования китайской повествовательной прозы была создана огромная литература: до нас дошло множество названий сборников, большая часть которых, однако, погибла, а значительная часть сохранилась не полностью. Среди наиболее известных — «Рассказы о чудесах» (предполагаемые авторы — император Вэнь-ди из династии Вэй или же литератор Чжан Хуа, живший во времена династии Цзинь); «Всякая всячина» того же Чжан Хуа; «Записи о духах» Гань Бао; «Продолжение „Записей о духах“» (приписывается поэту Тао Юань-мину); «Жизнеописания святых и бессмертных» Га Хуна; «Истории тьмы и света» и «Ходячие толки в новом пересказе» Лю И-цина; «Лес улыбок» Ханьдань Шуня; «Записи, рождающие улыбку» Хоу Бо и др. Немало древних рассказов сохранилось в фундаментальном своде XI века «Обширные записи годов Великого Спокойствия», многое, уже в нашем веке, удалось по крупицам собрать Лу Синю: родоначальник новой китайской литературы был и выдающимся ученым, собирателем, знатоком и исследователем старой китайской прозы, о чем свидетельствуют его известные труды «Краткая история китайской повествовательной прозы» и составленное им ценнейшее собрание «Извлечения из древней повествовательной прозы», куда впервые вошли многие ранее не известные или считавшиеся безвозвратно утраченными тексты. В результате общий фонд дошедших до нас произведений древнекитайской повествовательной прозы, несмотря на серьезные потери, выглядит в целом достаточно внушительно, и то, что отобрано для настоящего сборника, составляет лишь сравнительно малую его часть.

Эта проза разнообразна по содержанию и весьма неравноценна в художественном отношении. Основные ее разновидности — это «рассказы о чудесах», на которые приходится львиная доля дошедших до нас произведений, литературно обработанные исторические и бытовые анекдоты и, наконец, повествования, близкие по форме к историографическим жизнеописаниям. (В настоящем сборнике представлены все эти основные разновидности, что, в частности, нашло свое отражение и в разделении книги на три тематических раздела.)

Излюбленная тема «рассказов о чудесах» — многообразные контакты человека с представителями сверхъестественного и потустороннего мира — бесами, оборотнями и привидениями, духами гор, вод и деревьев. Все эти сверхъестественные существа, как им и положено, полны постоянного, неослабевающего интереса к миру людей, беспрестанно вмешиваются в людские дела, чтобы, в зависимости от своей природы, или помочь людям, или же причинить им вред и даже погубить их. Существа эти большей частью наделены обычными людскими свойствами и страстями: они влюбчивы и мстительны, доверчивы и коварны, щедры и корыстолюбивы, добродушны и раздражительны. И сам потусторонний мир — главное их обиталище — обнаруживает при ближайшем рассмотрении немалое сходство с миром людей: в нем те же порядки и та же строгая социальная иерархия, что и в Поднебесной. Владыки бесов и стихий, разумеется, обитают в роскошных хоромах, окруженные толпами слуг, а потусторонние чиновники, подобно их земным коллегам, весьма охочи до подношений и за взятку готовы выпустить человека хоть с того света…

Особую и весьма распространенную категорию героев «чудесных рассказов» составляют бессмертные праведники и небожители, святые старцы и отшельники, буддийские и даосские монахи, а также всевозможные маги и колдуны, обладающие сверхъестественными знаниями и способностями, умеющие успешно справляться с бесконечно разнообразными происками нечисти и ускользать из-под власти земных владык… В этих героях воплотилась вера древних китайцев во всемогущество духовных и магических сил, способных одолевать и мирское зло, и бесовские козни. А силы требовались и впрямь немалые, ибо нечисть поистине неистощима на всяческие пакости и зловредные выдумки, да и сам мир людей полон жестокости и несправедливости. Может быть, оттого авторы «чудесных рассказов» нередко воспевают, вместе с мудростью и тайными знаниями, еще и такие человеческие качества, как бесстрашие и находчивость, чувство долга и верность в любви: сын безвинно казненного мастера, изготовившего для князя необыкновенные мечи, не колеблясь жертвует жизнью, чтобы отомстить за отца, а любящая жена, не желая отдаться тирану, предпочитает покончить с собой и соединяется с мужем после смерти; порой и самые обыкновенные люди бесстрашно вступают с бесами и духами в единоборство или же оставляют их в дураках… Лучшие из «рассказов о чудесах», при всей невероятности происходящих там событий, не только развлекают, но и поучают — продолжая и развивая одну из незыблемых традиций классической китайской литературы, которой едва ли не во все века ее существования был в высшей степени свойствен пафос учительства.

В отличие от «рассказов о чудесах», в исторических анекдотах запечатлены слова и деяния реальных исторических лиц — от времен Конфуция до первых веков нашей эры включительно. Поступки героев и обстановка, в которой они совершаются, большей частью реалистичны, хотя и здесь подчас отдается щедрая дань фантастике. Наиболее значительным и художественно ценным собранием таких анекдотов считается объемистый сборник Лю И-цина «Ходячие толки в новом пересказе», созданный в V веке. Несмотря на миниатюрность формы, в коротких его рассказах ярко воссозданы политическая и духовная атмосфера, культура и быт Китая первых веков нашей эры. Здесь можно отчетливо ощутить тревожную обстановку тех смутных времен, узнать о духовных ценностях и нравственных идеалах эпохи, прислушаться к тогдашним спорам и суждениям, нередко несущим на себе отпечаток философских «чистых бесед». Весьма характерны для настроений эпохи фигуры некоторых из героев книги — Ван Цзы-ю и Цзи Кана, Чжан Ханя и Чи Чао — людей, не желающих себя связывать «мирскими путами» и светскими условностями, сознательно эпатирующих свое окружение независимостью и нарочитой экстравагантностью поведения. Показательно для тогдашних настроений и то, что, скажем, тот же Ван Цзы-ю может позволить себе процитировать Конфуция в не слишком почтительном контексте, — и рассказывается об этом не только без тени осуждения, но с явной симпатией к герою и восхищением его находчивостью и остроумием. Впрочем, в книге достойно представлены и высказывания лиц из противоположного лагеря — убежденных противников ухода от мира, настойчиво призывавших к решительным действиям в трудные для страны времена.

Иной характер носят истории, собранные в таких сборниках, как «Лес улыбок» или «Записи, рождающие улыбку»: это, главным образом, чисто бытовые комические анекдоты о носителях общераспространенных человеческих пороков — глупцах, невеждах, скрягах…

Что касается произведений более крупной формы, составляющих в настоящем сборнике раздел «Древние повести», то их, к сожалению, сохранилось очень немного. Между тем это едва ли не самый интересный жанр древней повествовательной прозы, заметно выделяющийся и богатством содержания, и литературной отделкой. Последнее можно объяснить прежде всего особой близостью этих повестей к историографической прозе с ее весьма высоким художественным уровнем, о чем уже упоминалось выше.

Среди достоинств этих повестей можно отметить живость и драматизм многих эпизодов, богатство и выразительность описаний, искусство диалога, умение создать обобщенные характеристики главных героев — будь то суровый мститель Цзин Кэ или сластолюбивый деспот У-ди, императрица Чжао, прозванная Летящей ласточкой, или сестра ее Хэ-дэ. Это выгодно отличает «древние повести» от многих и многих «рассказов о чудесах», где действия и сюжета зачастую еще вовсе нет или же они находятся в зачаточном состоянии, где всякого рода диковинные «факты» нередко еще просто регистрируются — без малейшей попытки как-то осмыслить и обработать их художественно. «В те времена, когда Ду Цянь из Луцзяна был начальником в Чжуцзи, к западу от города, под горой, жил бесенок. Росту — без малого три чи, а ходил в красном исподнем платье и такого же цвета штанах, поверх надевал халат на подкладке. Имел обыкновение залезать в траву и, скинув халат, хлопать себя по брюху. Любил также слагать печальные песнопения. Народ ходил на него поглазеть». Вот один из типичных «чудесных рассказов», и подобных ему существует великое множество. Но, конечно же, рядом с ними было и немало рассказов с достаточно развернутым и даже прихотливым сюжетом, с интересными описаниями, в чем читатель, надо полагать, не раз мог убедиться при чтении этой книги. К тому же даже в самых бесхитростных «записях» небылиц, со всей их первозданной наивностью и литературной неумелостью, есть своеобразная прелесть — как в детских рисунках. И не надо забывать, что все это было скромным началом большого потока, который постепенно разрастался, набирая силу, и породил в последующие века новеллу эпохи Тан и сунскую повесть, обогатил содержанием и образностью классическую китайскую драматургию — чтобы достигнуть своего наивысшего совершенства в блистательных новеллах великого писателя XVII века Пу Сун-лина.

Влияние повествовательной прозы I–VI веков на последующую китайскую прозу было глубоким и многосторонним, несмотря на то, что отношение более поздних авторов к одному из важнейших ее элементов — фантастике, естественно, претерпело со временем существенные изменения. И если ранние авторы и составители еще верили в истинность сообщаемых ими невероятных фактов — так, например, Гань Бао в предисловии к «Записям о духах» в основном признавал, хотя и с оговорками, достоверность записанных им историй, — то в последующие эпохи регистрация чудес и курьезов постепенно утрачивает свою «познавательную» функцию и превращается в своего рода освященную вековой традицией литературную игру. А для Пу Сун-лина, который был современником и свидетелем завоевания Китая маньчжурами, фантастические сюжеты его новелл — это уже, скорее всего, удобный и сравнительно безопасный способ поговорить о важных и злободневных делах, не привлекая к себе слишком пристального внимания маньчжурских цензоров. То же самое отчасти можно сказать и о фантастических рассказах крупных новеллистов XVIII века — Юань Мэя и Цзи Юня. Может быть, именно в этом одна из причин поразительной живучести китайских «рассказов о чудесах», прошедших через многие столетия и благополучно доживших до начала нашего века.

Влияние древней прозы продолжало сказываться и в последующие десятилетия, уже во времена новой китайской литературы: свидетельство тому — известный сборник Лу Синя «Старые легенды в новой редакции», одна из лучших новелл которого — «Меч» — представляет собой мастерскую обработку древней легенды о сыне-мстителе из «Записей о духах». Сбылось пожелание Гань Бао, коим он некогда заключил предисловие к своему сборнику: «Буду счастлив, если грядущие добродетельные мужи, выписав отсюда самое существенное, найдут, чем развлечь ум и занять взор, и не отнесутся ко мне с презрением»[3].

Произведения древнекитайской повествовательной прозы (в том числе и некоторые из тех, что вошли в настоящую книгу) отчасти уже известны советскому читателю: они печатались в таких изданиях, как «Поэзия и проза Древнего Востока» из серии «Библиотека всемирной литературы» и «Классическая проза Дальнего Востока» из той же серии, в Восточном альманахе, а также в вышедшем еще в начале 60-х годов сборнике «Волшебное зеркало» (недавно переизданном). Настоящее издание, в котором впервые собраны вместе произведения всех основных жанров китайской повествовательной прозы I–VI веков, можно считать на сегодняшний день наиболее обширным и представительным [4].

Хочется верить, что и нынешние читатели этих старинных повестей, рассказов и анекдотов найдут в них, «чем развлечь ум и занять взор», и с уважением отнесутся к их древним творцам.

В. Сухоруков