Расскажу тебе о Севере

А теперь в Билибино

Самолет уходил утром, а после обеда я уже сидел в диспетчерской автобазы Зеленый мыс и ждал попутную машину на Билибино.

Зеленый мыс я выбрал не случайно. Именно сюда корабли, пройдя Арктику, доставляют горючее, продовольствие, бульдозеры и прочую технику для золотых приисков полуострова. А уж с этих берегов и начинается путь грузов в глубинные районы Чукотки. Шоферы с октября до мая перебрасывают зимником почти двести тысяч тонн, Здесь эта цифра звучит. А если еще вдуматься, куда и как перебрасывают, тогда сердцем поймешь, что труд этот — настоящий подвиг. Вот там же, в диспетчерской, водитель Федор Красиков звал с собой:

— Пойдем на Певек. Трасса люкс. Трещины в бухте — метров пять — семь, не больше. Ты когда-нибудь строил мосты на льдинах? Нет? Ну поедем! Научу. Может, пригодится.

А сам смеялся, как смеются люди с чистым сердцем и влюбленные в жизнь, хоть нередко приходится смотреть смерти в лицо на трассах, что пересекают Ледовитый океан, и где трещины «пять — семь метров, не больше». Мне стыдно было отказываться пройти с ним этой дорогой, но я отказался. Мой путь лежал в Билибино, и только в Билибино.

Вскоре нашелся и попутчик — Иван Урсуляк, который уже семь лет крутит баранку под небом Чукотки. Парень веселый, общительный. В кабине от тряски разговаривать почти невозможно, но к десятому километру он уже успел рассказать мне почти всю летопись своей жизни. Работал и в шахте, и на заводе, был и на юге, и на востоке, и детей спасал из горящих домов — медаль имеет,— а вот здесь застрял...

— Черт его знает, что за край такой, будто в сопках магниты какие зарыты. Тянет, понимаешь? Отец недавно написал: у нас уже пчелы зашевелились, благодать. И чего ты еще хочешь увидеть на своей Чукотке? — Вздыхает: — Батя угадал, именно на своей. Я, конечно, не дурак, понимаю, что такое пчелы и прочие розовые вишни. Даже совсем неплохо! Но как объяснить людям, что и на этой земле кое-что есть интересное. Только вот трудно рассказать.

Эх, Ваня, я представляю, действительно не каждый поймет, что значит здесь уходить в рейс, когда на трассе немыслимой силы мороз и как несколько суток посреди тундры ждать бульдозеры, чтобы откопали, как это было с тобой у прииска Алискерова. Обидно, что в отпуске расспрашивают не о Чукотке, не о твоем Зеленом мысе, а лишь о заработках, а ты, угостив материковых друзей пивом, среди лета вдруг затоскуешь по трассе, где на каждом километре тебя ждут знакомые лиственницы, ждут верно и преданно.

И ничуть они не хуже тех вишен в майской метели цветов. Понимаешь, не хуже!

А дорога наша уходит от реки Колымы все дальше и дальше. Как ножом разрезала она надвое белую тундру, навсегда разрезала вековую тишину. И все уже привычно: и эти ревущие машины, и высокие опоры ЛЭП, которая в этих широтах, прямо скажем, не простая линия. А ведь люди пришли сюда совсем недавно. Да, все-таки есть у человека прекрасный талант — всюду приносить с собой тепло. И всюду оно приживается. Даже тут, на вечной мерзлоте. И почувствоваться эту удивительную теплоту чаще всего помогают какие-то мелочи. Вот встретишь на трассе плакат, прибитый к дереву: «Товарищ, не спи!» И улыбнешься чьей-то заботе. А на пятьдесят шестом километре — «ресторан». Простой навес, под которым всегда найдешь банку консервов и пачку чая, оставленные тебе неизвестным другом. И остановишься, и заваришь кружечку. Но нам надо торопиться.

В семь вечера кто-то рассыпал в снегу горсть огней. Это Погондино — крошечный поселок, выстроенный специально для шоферов. Живет он только зимой, вместе с дорогой. А летом вокруг болота и болота.

Машин у столовой как в Лужниках в день футбольного матча. Только там белые: «Волги», здесь — черные, прокаленные морозами грузовики.

Быстро проглотили горячий суп, налили чаю в термос под пробку, послушали радио — что там новенького в Париже? — и снова на трассу.

Идем всю ночь, и всю ночь по тундре плавают прожектора машин. Никто не спит, все спешат. Ведь зимник скоро закроется, а грузов еще так много...

В Билибино нас встречают мальчишки. Это уже традиция. Целыми днями они вертятся у диспетчерской местной автобазы. И ни за что не отпустят шофера, пока не узнают, откуда машина, какой марки и что сильней: «Татра» или «Краз»?

Мой Иван для них старый знакомый. Мы только открыли дверцы, а они уже кричат:

— Здравствуй, дядя Ваня!

— Здоровы, щеглы!

— А что такое щеглы?

Милые, милые ребята! И вправду. Откуда же вам, родившимся в этих белых снегах и не видевшим настоящего леса, знать, что такое щеглы!

Помню, на Камчатке у одного мальчика спросили:

— Сережа, ты видел, как цветут яблони?

— Нет. А как цветут яблони?

Был май. И так хотелось взять за руку этого маленького северянина и показать ему сад, где белым-бело не от снега, а потому что яблони цветут...

Но ничего, ребята, придут когда-нибудь и к вам белые яблони. Ведь у человека есть прекрасный талант — всюду с собой приносить тепло. Сейчас белые яблони для вас скорее всего сказка. Но ведь и в сказке таится правда.

Признаться, раньше я тоже слова эти считал милой фразой из нашего детства. И даже снисходительно улыбался, когда вот здесь же, в Билибино, пять лет назад слушал неторопливую речь геолога Игоря Краснова.

— Ты понимаешь, я не просто живу на этой мерзлой земле. Я верю в нее, как верил Юрий Билибин — великий труженик и ученый, когда шагал по болотам из долины в долину, упрямо искал здесь золото. Он прошагал дорогу длиною в несколько лет, но все-таки отыскал громадную золотую долину. Запомни, мир еще услышит о Билибино.

А потом засмеялся:

— Мы такое здесь отгрохаем — закачаются сады Семирамиды....

А я подумал: ну какие еще сады здесь, где мороз как в гигантском холодильнике, где солнце как редкий праздник, здесь, где трепещут на ледяном ветру синие палатки строителей будущего города.

Я снисходительно улыбался, потому что тогда еще не верил, что в сказке таится правда...

Годы прошли, и вот снова я в Билибино. Но вернулся уже не затем, чтоб переночевать в романтичной палатке, усыпанной мохнатыми звездами, а утром снова, как прежде, уйти бесконечной долиной и вместе с геологами слушать тишину в белом снежном море.

Я вернулся сюда с одной лишь целью: самому увидеть ту правду, что пряталась в сказке. Ее люди одели в бетон и гранит и дали обычное имя — атомная станция.

Через час я уже стоял рядом с ней.

...Главный корпус на горной трассе кажется легким и прозрачным. А на самом деле это громадина. Представьте себе бетонный куб длиной сто метров, ширина которого восемьдесят метров. Да и высота тринадцать этажей. Стоит у сопки окруженное древними лиственницами здание, и такое ощущение, будто появилось оно тут по крайней мере лет сто назад. А ведь совсем недавно была здесь просто тайга. Помню, как вздрогнули сопки от первого взрыва, и тысячи лиственниц, сбросив снежные шапки, поклонились черному великану, поднявшемуся высоко в небо. А потом взрывы гремели несколько месяцев подряд.

Вместе с главным инженером строительства атомной станции Евгением Кулышевым карабкаемся на террасу, прыгаем по огромным кускам мерзлой земли, вырванным из сопки. Под ногами среди камней поблескивают прожилки вечного льда.

— Из-за этих вот жилок и терзали землю. Иначе нельзя,

Да, иначе нельзя. Из-за них и та сенсация, которую вызвало во всем мире строительство билибинской атомной. Здесь, за Полярным кругом, где земля вот уже миллионы лет не знает, что такое тепло, где сама земля скорее всего просто лед, лишь прикрытый тонким слоем бурого мха, сооружение это и подвиг науки и подвиг строителей северян.

Знаменитые академики, известные профессора, молодые ученые, сотни специалистов долго и кропотливо решали — как строить? Сперва хотели реакторный корпус поставить на сваи — так делаются почти все северные дома. Но то простые здания, где миллиметры не играют особой роли. А тут — атом. Надежность прежде всего. После тщательных исследований решили под здание положить железобетонную плиту весом двадцать пять тысяч тонн! Но такую махину не бросишь прямо в снег. Сперва надо было добраться до коренных пород, до гранита. Только тогда плита не сдвинется, будет лежать вечно. А до гранита оказалось пятнадцать метров камня и льда. Вот и рвали день и ночь мерзлую землю. Только под главный корпус выбрали восемьсот тысяч кубометров.

Сейчас Билибино знают и в Чехословакии, и в Венгрии, во Франции и Канаде. Специалисты многих стран участвовали в монтаже оборудования.

А начиналась стройка, как и заведено, с первого колышка. Только здесь кроме колышка нужно было поставить и первую опору для будущей линии электропередач, и первый дом — для будущих строителей. Я сижу на четвертом этаже в квартире бригадира монтажников Николая Усимова. Это ребята из его бригады ставили первые брезентовые палатки, в пургу били траншеи для теплоцентрали, а весной по горло в воде переходили бурную горную речку, которая ночью смыла единственный мост. Они переходили, потому что ждать было нельзя. Двадцать шесть заводов страны поставляли на Чукотку оборудование. Где-то в пути находились и основные кадры строителей. К их приезду на площадке должны быть энергия и дома. Вот почему ребята-комсомольцы покидали террасу, лишь когда над тайгой угасало солнце да догорал последний костер.

— Что вас заставляло работать так самоотверженно? — спрашиваю я бригадира. Может, вам приказывали, может, прельщали деньги?

— Некому было приказывать, — отвечает бригадир, — в тайге мы были одни. И за начальника и за контролера распоряжалась наша совесть.

Совесть и долг первопроходца помогали строить и этот дом, где мы беседуем с бригадиром. Он был первым пятиэтажным домом в Билибино. Его начали строить зимой в шестидесятиградусный мороз, когда над тундрой стояла полярная ночь. Фундамент копали буквально по сантиметрам. Ледяную землю амонитом не возьмешь! А ребята били ее обыкновенными ломами, потому что компрессорные молотки отскакивали словно барабанные палочки. Вдоль траншей разжигали костры, которые хоть чуть-чуть согревали землю. Мороз, отнимая кислород, глушил пламя. Но ребята все равно били мерзлую землю. К вечеру лопалась сталь, не выдерживала. А строители, забыв усталость, не уходили в свои палатки. Они помнили, что весной приедут специалисты, приедут с детьми, вот для них-то и надо закончить новый дом. Работу в жестокий мороз можно бросить, никто за это и не упрекнет, наоборот — заставляют бросать. Но ее не бросали.

И мерзлота отступала.

— Но для чего столько мужества? — спрашивают иные.— Неужели нельзя подождать теплых дней и сделать столько, сколько успеешь?

Нельзя!

Край такой! Недаром здесь сложены строки: «Надо мерзлой земле покориться или надо ее покорить».

Третьего не дано.

Но есть и еще одна причина, которая торопила время. И причину эту знал каждый строитель. Он знал, что за его работой следит вся Чукотка, которой как воздух нужен мирный атом.

Гигантскими темпами развивается промышленность полуострова. Там, где еще вчера были долины непуганых птиц, где лишь раз в год проходили стада оленей, сегодня раскинулись шумные полигоны приисков, прорезали тундру дороги, расчертили ее линии электропередач.

— На Чукотке есть вся таблица Менделеева, — говорил мне лауреат Ленинской премии геолог Николай Аникеев,— земля легендарно богата. Мало лишь энергии. Энергия — ключ к богатству.

Вот почему люди так спешили обогнать время, вот почему даже сейчас, когда строительство атомной почти закончено, сюда по-прежнему потоком идут письма строителей с единственной просьбой — можно ли приехать в Билибино?

Писем — мешок, я взял наугад лишь два конверта. И прочитал.

«Мы — это семь парней в возрасте от 20 до 25 лет. Мы умеем все. И варить суп, и монтировать котлы высокого давления, и водить бульдозеры. Все закончили техникум. Скажете — прямо ангелы? Но мы действительно серьезные. И если вы разрешите приехать в Билибино, то убедитесь в этом».

«Работаю инженером. Оканчиваю институт по специальности автоматика и телемеханика. Умею плотничать, слесарить. Пока не обрюзг, не оброс мохом, хочу поехать к вам с женой и сыном шести лет. Ответьте, пожалуйста, можно ли приехать даже за свой счет»...

Люди эти знают жизнь. Они прекрасно представляют, что такое Билибино, знают, что будет трудно. Но зато как почетно быть участником невиданного эксперимента, своими руками одевать в бетон и гранит ту правду, что раньше таилась в сказке. И чувствовать себя просто волшебником. Ведь атомная станция на Чукотке принесет великие изменения. Посудите сами. Для нынешней дизельной станции на год нужно почти двадцать тысяч тонн горючего, которое везут пароходами с Черного моря. А для атомной горючее доставит один самолет. И прилетать он будет лишь раз в четыре года.

— Да мы очень ждем энергию атомной,— говорил мне директор крупнейшего комбината Андрей Степанович Бессонов, когда мы ездили вместе с ним от участка к участку, шагали штреками шахт, где золотые самородки буквально видны на глаз.

— Чего-чего, а металла у нас хватает,— улыбался директор, дотрагиваясь рукой до шершавой стенки забоя.— Как говорят горняки, хоть ложкой ешь. А ведь это только начало. Видели, проезжали две громадные сопки. Представьте, разведка показала, что они от макушки до подножия полны золота. Вот где будет работенка — и нам и атомной. Без нее мы то золото не возьмем... А вот вместе с ней будет по плечу...

Это истина, это правда. Атомная станция принесет на Чукотку великие изменения. Ее энергия даст жизнь новым рудникам, громадным горнопромышленным комплексам. И это еще не все. Резко изменятся города и поселки Чукотки: горячая вода пойдет в дома, в теплицах смогут выращивать круглый год помидоры, огурцы, цветы, горячая вода заплещется в зимних бассейнах: за окном пурга, мороз, а маленькие северяне плавают, будто за тысячи километров к ним перенесли кусочек Черного моря.

И это уже не сказка, не далекая мечта.

...Я улетал из Билибино с единственной мыслью: снова вернуться сюда, чтобы все это увидеть своими глазами, все пережить самому. Ведь я видел здесь еще первые синие палатки...

После трудных зимних дорог мне дали отпуск. Уже прилетел в Москву, уже взял билет в Сочи, думал погреться, а оказался... у Ледовитого океана. Что ж, в жизни часто так случается, может, в этом и есть одна из многих ее прелестей. А во всем виновата крохотная газетная информация.