Расскажу тебе о Севере

Валькаркай

Вот так неожиданно и быстро решилась моя поездка на полярную станцию Валькаркай, что приютилась на самом краешке Шелагского мыса. От Певека это действительно недалеко, всего пятьдесят километров. Но на Чукотке расстояния измеряют не километрами, а временем года. Иной раз проехать тысячу километров — пустяк, а в другой — будешь сидеть в десяти от поселка и все равно не попадешь. Так развезет тундру, что и шагу ступить нельзя. А на Шелагский проскочить вообще считается счастьем. Зимой неустанно крутит пурга, а на собаках идти через перевал опасно. Весной все топит. Лучшее время именно сейчас, в августе, когда тундра притихла в ожидании первой пурги, а долгое солнце подсушило болота.

Правда, нашему вездеходу, в котором четыреста пятнадцать лошадиных сил, не страшны и болота. Мы идем по рыжей целине, оставляя позади две черные изорванные борозды. Потом борозды становятся все глубже и глубже... Нас начинает покачивать, будто под гусеницами туго натянутая резина... Водитель Витя Задирако настораживается: значит, где-то рядом трясина. Резкий поворот, скорей к морю. Выскакиваем на серую гальку пляжа. Здесь привольно и сухо. Теперь так и пойдем вдоль берега.

Вечернее солнце подкрашивает волны. Но впечатление такое, словно свет бьет из глубины. В бронзовых волнах качаются бронзовые утки, их здесь так много, что считать совершенно напрасно...

В чукотский поселок Янранай приходим поздно вечером. Десятка два домиков вытянулись аккуратной цепочкой. Желтые огни ложатся на сырую землю. И, как где-нибудь под Рязанью, в темноте грустит гармонь.

Мы отдаем свежие газеты, несколько посылок с пахучими южными яблоками. И скорей, скорей вперед. С востока идет пурга. Наш путь через сопки, только так можно выйти на берег океана, к полярной станции.

На полярке не спят. По рации им передали, что идет вездеход, да еще с чем: двадцать мешков отличной картошки лежат в кузове. Той картошки, что привезли наши корабли. С шутками-прибаутками перетаскивают мешки в дом. И я уверен: скажи ребятам, что это апельсины, все тут же умолкнут и никто не скроет своего огорчения. Но, к счастью, это самая настоящая картошка. И повар Валюша уже кричит:

— Ребята, как — чистить или в мундирах?

— В мундирах, в мундирах!

Потом мы сидим в салоне вокруг солидной кастрюли и, обжигая пальцы, наслаждаемся картошкой.

— А сейчас, — хитровато улыбается Витя Задирако,— царский подарок господам полярникам от друзей из Певека. Свеженькое, самолетиком из Магадана.

— Да — вздыхают ребята,— вот это вещь!

— Слушай, Витя, а может, ты еще и раков привез?

— Чего нет, того нет. А может, у вас морж найдется?

— Есть. На днях убили.

— Давай моржа к пиву.

Сидим мы почти до утра. Вопросы, вопросы. Все для меня ново, все интересно. Только никак не могу привыкнуть, что Ледовитый лежит рядом, в трех шагах от порога. Ровно тридцать лет назад к мысу Шелагскому подошел пароход «Смоленск» и высадил первых полярников. Много воды с той поры утекло, а океан не стареет. И не расстался Шелагский утес со своей туманной шапкой. И по-прежнему ветер свистит, и по-прежнему камни в ледяных кристаллах словно невянущие ледяные цветы.

Утром смотрю на океан. Он мне нравится. Отсюда, с берега, он огромный и холодный. Солнцу нужно совсем утонуть в океане, чтобы растопить его льды.

А может, не надо, чтобы исчезал Ледовитый? Может, не стоит будущее нашей земли представлять как павильон ботанического сада, где в тепле и уюте растут легкие пальмы. Пусть сбудутся самые большие мечты. Но я уверен, людям нужен будет и Ледовитый таким, какой он сейчас, потому что и в Ледовитом рождался характер наших предков — русский характер.

Есть на свете такая сила — северное притяжение. И никуда от него не денешься, никуда не скроешься. В мучительную, изнуряющую душу пургу полярники клянут порой свою жизнь, грозятся, что вот кончится зима, будет навигация, и бросят они все к чертовой матери и уедут куда-нибудь под Краснодар есть арбузы. И никогда, никогда не вернутся: хватит, дураков нет. И самое интересное — они даже верят, что так будет.

Но затихнет пурга, и земля спросит морзянкой: «Ну, как дела, чего опаздываете с сеансом?» И недавний «дурак» очень серьезно отстучит: «Шлите в навигацию новый передатчик, а то нам в следующую зимовку вообще туго придется...» И даже не заметит, как скажет: «Нам, в следующую зимовку».

Значит, и этим летом арбузы под Краснодаром будут есть без него. Эх, Ледовитый, сколько людей в твоем белом плену!

Вообще-то мне повезло: я приехал на полярку в хлопотливое время. Сюда из Певека должен был прийти корабль, который здесь ждали еще с начала навигации.

И вот именно сегодня, когда я стоял на берегу и смотрел, как кулики качаются на волнах, прибежал Игорь Межерецкий и закричал:

— Идет!

Ну я, конечно, сразу понял, кто идет. И только спросил:

— Далеко?

— Нет. Возле Шелагского. Сейчас обогнет мыс и у нас будет.

Ребята стояли на берегу как почетный караул. И семь пар глаз пытались пробиться сквозь пепельную завесу тумана и скорей, скорей увидеть корабль, выплывающий из-за Шелагского.

Но океан коварен. За какие-нибудь десять минут льды приплыли к самому берегу. И закрылась полоска воды, будто медленно опустили ледяной занавес. Я взглянул на ребят. Растерянные, они не понимали, что же делать. И были сейчас похожи на детей, которым кто-то зло перепутал самые прекрасные планы.

«Значит, корабль не придет?»

«Значит, корабль не придет?»

Семь человек думали об одном. Я угадывал эту мысль и в застывших глазах, и в судорожно переплетенных пальцах рук, и в словах Виктора Спиридонова, которые он ужасно путал и которых все равно никто не слышал. Если б я мог что-нибудь сделать тогда, я бы забыл обо всем, я бы обязательно сделал. Только бы вновь отступил океан и вновь улыбнулись ребята.

Океан, наверное, и сам догадался, что поступил слишком жестоко. Скоро ветер вспахал ледяное поле, и открылась вода. А потом из туманной шапки Шелагского выплыл пароход. Он дошел до нашего домика и остановился на рейде, разбросав как якоря длинные зыбкие огни.

И сразу же возле борта повисли две баржонки.

Потом покачались на свинцовой воде, как бы разминаясь, и побежали к берегу. Они шли быстро, раздвигая тупым носом волны, словно это были кусты. Стук мотора все ближе и ближе. Наконец баржа ткнулась днищем в берег, матрос в черном бушлате и серых огромных рукавицах закричал: «Привет!» И, не дожидаясь ответа, позвал: «Кто тут начальник? Давай на борт. К капитану».

Мы и не заметили, как на берег полетел последний ящик. Баржа теперь, всплыв, терлась о гальку и гудела как пустая банка. На корме хлопнул выстрел, другой — это заработал мотор. И снова, раздвигая волны словно кусты, тупоносая пошла к кораблю.

Эта ночь была не для нас. В эту ночь челноками сновали тупоносые баржи: пароход — берег, берег — пароход, пароход — берег. А мы как заведенные хватали белевшие в темноте ящики и тащили их подальше от воды.

«Дальше, быстрей!» — подгоняло нас собственное сердце.

«Дальше, быстрей!» — подгоняли мы друг друга.

«Дальше, быстрей!» — торопил нас океан.

И только Боря Викторов, выплывая на очередной барже из темноты, кричал:

— Отлично, ребята. Зюйд-вест!

О, зюйд-вест! Ты тогда был нашим лучшим другом. И хотелось запросто хлопнуть тебя по плечу и сказать:

— Спасибо, старина, выручил.

А потом наступила другая ночь. Баржи все шли и шли, будто их было не две, а двадцать, и все они вертелись в заколдованном круге между пароходом и берегом. Мы в темноте видели только белую гряду ящиков и полоску прибойной черты. Когда же прожектор «Комсомольца», разрезая ночь, хлестал нас по лицам, минут пять приходилось лазить по сыпучей звонкой гальке вслепую, натыкаться друг на друга и слышать отчаянный крик Бориса Викторова:

— Давай, ребята! Будем живы, не помрем...

Боря эту ночь с нами. Он не мог уйти, хоть его и звали на корабль что-то там проверять. Но он только отмахивался и говорил матросу:

— Потом, следующим рейсом.

Но и потом он таскал белые ящики и ругался на всех виртуозно и весело. И никто не обижался, потому что все видели, как он хватал самые тяжелые ящики и кричал:

— Вот подлецы, наверно, камней наложили.

А ему отвечали из темноты:

— Путаешь, Боря, это коньяк.

— Коньяк,— сразу подхватил шутку Боря, — что-то маловато, украли, черти, половину.

И тащил ящик к прибойной черте, согнувшись и цепляясь свободной рукой за сыпучую гальку.

А когда рассвело, я заметил, что Борька сейчас похож на стивенсоновского капитана: голубые брюки, черные сапоги с желтыми отворотами, меховая куртка и белая, пушистая шапка. И только чудесная утренняя улыбка после бессонных ночей говорила всем нам, что он русский, русский до самого кончика своего курносого носа. И весел, и упрям как черт. И каждый из нас до сих пор не знает, смог бы работать вторую ночь, если бы не было рядом Борькиной белой шапки, Борькиных шуток и Борькиного упрямства и вот этой утренней улыбки.

А потом все-таки пришла последняя баржа. И матрос вместо белых ящиков кинул на берег рукавицу.

— Прощайте, полярнички! С вами в расчете. До весны.

И каждый из нас крепко пожал ему руку. А матрос сказал Борису: .

— Пойдем, тебя капитан ждет, бумаги подпишешь.

— Ага, сейчас,— ответил Борис и предложил мне: — Хочешь вместе? Увидишь капитана, который боится льдов, как мышь кошку.

— Хорошо вам здесь, на берегу — обиделся матрос.

— Может, поменяемся? — улыбнулся Борис.

— Нет, благодарю.

— Ну, тогда пошли.

И мы поплыли к пароходу. А океан уже снова прислал льды. И баржа теперь лавировала меж белых островков, как лыжник на крутом и извилистом спуске.

Капитан встретил хмуро и невесело. Видно, тоже не спал эти ночи. Даже и сейчас, разговаривая с нами, косился в океан, где матово поблескивали ледяные поля.

— Вот видите. Опять идут.

— А что же? Веревкой их к полюсу не привяжешь.

— Это точно, — вздохнул капитан. Вот бумаги на груз. Вроде все выбросили.

— Нет, не все, капитан.

— Чего-нибудь не хватает?

— Скажите, капитан, вам в Ленинграде не передавали для нас... елку. Знаете, такую зеленую, и чтобы пахла, как живая.

Капитан искренне удивился:

— Нет, не помню.

— Опять забыли. Третий раз просим — и все впустую. Для них это, конечно, мелочь.

Борис сразу расстроился, закурил и, не глядя, подписал какие-то бумаги. Потом наскоро поблагодарил капитана и, шаркая по палубе, прошел к борту, где качалась баржа. Вслед за ним поплелся и я. Я тоже расстроился, будто вместе с полярниками три года ждал елку, которая пахнет, как живая. Мы уже были у штормтрапа, когда капитан крикнул:

— Викторов, одну минуточку.

Оглянулись оба… Капитан подошел к Борису, покрутил пуговицу на его куртке, — я заметил, что он годится нам с Борисом в отцы,— и сказал:

— Хочешь, я дам манильский канат?

Борис только вытаращил глаза, а капитан, уже догадавшись, что тот ровным счетом ничего не понимает, закричал:

— Боцман, принеси манильский канат.

— Так вот, из этой шутки можно сплести отличную елку. Верь старику, сам крутил в тропиках.— И капитан, растрепав канат, начал показывать, как это делается.

— Капитан — подошел вахтенный штурман — ветер меняется, норд-ост. Льды близко.

— Сейчас, сейчас, — не поднимая головы, ответил капитан и снова к Борису: — Ну вот, видишь, как просто.

А Борька только повторял:

— Спасибо, спасибо — и улыбался, как тогда, утром.

— Боцман, — вновь крикнул капитан — где эта?

— Эта? — почему-то переспросил боцман и сам себе сразу ответил: — Здесь! — Он протянул какой-то сверток.

— Викторов, — сказал капитан, — тебя, кажется, Борькой зовут? Так вот «эта» полярникам твоим к елочке. На Новый год вспомните про мышей, которые льдов как кошек боятся.

И, потрепав Борьку за плечи, протянул бутылку грузинского коньяку.

Боря покраснел как мальчишка.

А потом мы все семеро стояли на берегу и смотрели, как «Комсомольск» быстро выбирает якоря. Теперь до следующего лета сюда уж никто не придет.

Кают-компания на полярке уютна. Смотришь на темно-вишневый резной шкаф и удивляешься, как попал он сюда, за тридевять земель. И вообще обстановка такая, будто дом наш не в Арктике на берегу океана, а где-нибудь в старинном селе под Тулой.

А сколько в доме книг! Самая большая стена — сплошной стеллаж. Здесь Чехов и Стендаль, Маршак и Твардовский Ибсен, Лермонтов, Симонов.

Моряки плавают месяцами, а полярники, бывает, и целый год не видят нового человека. Может, поэтому среди самых первых книг маленький томик — дневник железного Феликса Дзержинского. Именно с этих страниц они в минуты усталости слышат призыв к мужеству.

Теперь, побывав в Арктике, я могу смело сказать: каждый день у полярников полон работы и еще раз работы. А вечером, собравшись как одна семья, ребята жалуются друг другу: сегодня чего-то не смогли, чего-то не успели, хоть и заняты были по горло.

И только ленивые, слабые люди представляют зимовку как сладкое безделье: мол, смотри кино, катай биллиард и слушай изредка Большую землю.

Уверяю, если жить именно так, то даже самый заядлый тунеядец через неделю зачахнет от хандры.

Кто читал «Ледовую книгу» Юхана Смуула, тот, наверно, помнит четверку славных ребят со станции Комсомольская... Они совершенно оторваны от внешнего мира, им не хватает кислорода, но они работают как черти и еще шутят над собой: мол, на Большой земле нам места не хватило.

Таких ребят трудно забыть, но трудно забыть и то, как австралийский писатель Еджин Ламберс, выслушав рассказ Смуула, посоветовал ему написать книгу о том, как четверо людей остаются одни среди вечных льдов, как постепенно в их душе зарождается тяжелая злоба и взаимная ненависть, как они превращают собственную жизнь в ад...

Поэтому не будем утверждать, что Арктика для всех страна дружбы.

Утром на семейном совете решили: сегодня я целый день работаю вместе с Игорем. У нас дежурство в радиорубке.

За белой полоской льда, как раз на траверзе нашей полярки, идут корабли. «Ленинград» вызывает нас по рации и просит пеленг. Кораблей не видно, но чувство такое, будто они совсем рядом, и даже хочется встать на цыпочки и заглянуть за белую кромку льда и увидеть: какие они там?

Здесь, на полярке, ребята мне рассказали, что самый памятный день зимовки — это день, когда появляется первый караван, когда корабли идут по чистой воде солидно, не торопясь, и отчаянно дымят, будто машут полярникам черными платками. А с берега им по рации отвечают: «Здравствуйте! Доброго пути вам!»

Сейчас же как символ дружбы летит наш пеленг.

Потом длинная тишина. Молчит Игорь. Молчу и я. Смотрим в океан. Только теперь там ничего не увидишь, если даже станешь на цыпочки.

Игорь смотрит на часы: без минуты четыре. Это наше время, а в Москве семь утра. Нам пора идти на площадку.

Для всех полярников в каждых сутках четыре священных момента. Это часы, когда берут климатические сроки. Тогда хоть страшный мороз, хоть ураган, все равно ты ровно в час ночи, в семь утра, в час дня и в семь вечера по московскому времени иди на площадку, снимай данные приборов. Это святая святых! А потом твои цифры полетят в Москву, и там, в институте прогнозов, составят карту, которая расскажет людям, как дышит планета.

Игорь записывает влажность воздуха, проверяет термометры, лежащие на снегу.

Метеоплощадка ребятам знакома как родная улица. С каждым уголком связано немало событий и историй. Иногда смешных, иногда грустных. Как-то Николай Виноградов спокойно рассматривал термометры, даже песенку насвистывал, а оглянулся — рядом медведь стоит и слушает.

— Я, конечно, не стал ждать его аплодисментов, — рассказывал потом Николай,— я быстренько убрался...

Правда, он не любит уточнять — куда именно. Но ребята его еле уговорили слезть с мачты. Целый час висел Николай на гладком шесте, а медведь лежал рядом и, наверное, ждал новой песенки.

Кто-то здорово смеялся после этой истории, а кто-то потом без ружья из дому ни на шаг.

А вот в этом углу площадки... Впрочем, не будем сегодня листать страницы экзотических рассказов, которыми полна будничная жизнь полярников. Мне кажется, что чуть заметная и на первый взгляд совсем обычная деталь может раскрыть характер значительно ярче и глубже, чем длинный остросюжетный рассказ. Это мое личное мнение. Но я вряд ли ему изменю. Вот и сейчас, когда над поляркой не одна пурга прошумела, я до сих пор вижу, как Игорь снимает с гелиографа узкую ленту и пишет, торопясь и волнуясь, автограф солнца... А автограф — еле заметные черточки, будто солнце говорит с ребятами На понятном только им языке: «Я ухожу. Прощайте, друзья. Завтра я еще загляну к вам, но ненадолго».

Завтра солнце еще придет! Но близок уже день, когда Игорь напрасно будет вертеть и рассматривать идеально ровный шар гелиографа и думать о разных случайностях. И только тогда, когда каждый из ребят убедится: лента чиста, они поверят, что солнце уже не придет.

С дежурства мы возвращаемся поздно. И застаем необычную картину: в гостиной собралось все население полярки, только на обеденном столе вместо жирных уток, которыми мы мечтали полакомиться, лежит манильский канат, тот самый, что подарил капитан. Все ясно. Сегодня делаем новогоднюю елку.

Мы с Игорем быстро ужинаем на кухне, потом присоединяемся к ребятам. Руководит операцией, конечно, Боря. С видом профессионала, будто он всю жизнь тем и занимался, что делал новогодние елки из манильского каната, Боря показывает отдельные операции. А народ здесь смышленый. Через полчаса уже все ловко крутят елочные ветки. Потом их лишь чуточку подкрасить, и получится славная елка, будто из леса только что привезли.

Часы пробили два ночи, а мы все плетем и плетем. Сегодня что-то никому не хочется спать. Так и сидим мы за столом до рассвета. И елка почти готова. Только вот до Нового года далеко, а так бы вспомнили и про другой подарок капитана.

…Я как чувствовал, что это моя последняя ночь на полярке. Перед обедом у горизонта показалась крохотная точка. Она все ближе и ближе.

— Вертолет! — сказал Боря Викторов.— По рации передали, это за тобой.

Быстро собираю свои нехитрые вещички. А ребята стоят рядом и молчат. Я понимаю, что дело скорей всего не во мне. Просто грустно им провожать гостя. Ведь теперь сюда до весны никому не пробиться.

— Вы писать о полярке будете? — спрашивает меня Людмила — супруга Бориса.

— Наверное, буду,— отвечаю я.

— Тогда не надо ничего про романтику. Жизнь, сами видели, обычная, и места, как всюду.

Хорошо, Люда, я не буду писать про романтику. Только, помнишь, ты показывала мне фотографии: домик, до крыши засыпанный снегом, и ребята откапывают окна; зеркальное озеро и купающееся в нем солнце; хрупкие цветы, так похожие на тюльпаны, и совсем рядом ледяной козырек; и дымные караваны кораблей за белой кромкой... Помнишь, как ты говорила, что все это — ваша полярка, что такое бывает только на вашей полярке и нигде больше, но другим это все равно не понять, даже не представить.

Люда, я не буду писать про романтику, но о фотографиях тех обязательно расскажу.

— И еще просьба: не делай из нас героев и, если захочешь, приезжай, — сказал Борис и на прощание тряхнул руку.

Выполню, Боря, и твою просьбу. А вообще я и не собирался петь вам высокие гимны, и только коротко повторю о вас рассказы других. Они-то помнят, как Николай Виноградов в страшный ураган полз пятьдесят метров до радиорубки полтора часа и больше всего боялся опоздать на дежурство. Помнят эти другие, как Виктор Спиридонов восемь суток пропадал в океане. Льды отрезали от берега. И тогда ему некогда было философствовать, тогда сквозь ледяной барьер приходилось пробиваться обыкновенным топором. Огромный, холодный океан — и Витя Спиридонов. Маленький человек на бескрайнем белом ринге. И каждые сутки как последний раунд. А сколько таких боев Витя выиграл на полярных станциях острова Врангеля и Раучуа. Разве забыть, как вез он в интернат с острова Айон маленькую девочку-чукчанку и как на обратном пути отказал мотор. И как ночью волны захлестывали лодку, а Витя откачивал воду. Течение все-таки выбросило лодку на берег, и Витя добрался до станции с почерневшими руками.

А ты, Боря, разве сам не помнишь, как на станции неожиданно заболел механик. Тогда перевалы. были наглухо закрыты пургой, оставался один путь — океан. И вы на катере трое суток прорывались в Певек. И трое суток никто не знал, где вы. Разве ты не помнишь об этом?

— Ну что же, ребята, прощайте. Может, еще и увидимся!

Вертолет сделал круг над поляркой, и мы ушли в океан, где меня ждал «Ленинград».