Расскажу тебе о Севере

Срочно на помощь!

Володя Громов взял меня с полярки, как потом оказалось, почти в самую последнюю минуту. Отложи он полет хотя бы до утра, тогда я еще долго не смог бы попасть на «Ленинград». Потому что именно тем утром и началось главное событие навигации. Еще не было и пяти, когда в рубку вызвали капитана. Певек сообщал «Ленинграду» предельно коротко: «У острова Айон получил тяжелое повреждение ледокол «Адмирал Лазарев». Срочно идите на помощь».

Что делать? У нас в кильватере танкер «Москальво» — хрупкий и нежный. Разве его бросишь вот так просто во льдах. Опасно. Капитан наш медлит: как поступить?

Работает радио «Москальво». Там уже знают, вот и вызывают «Ленинград».

— Вадим Иванович! Чего тут раздумывать — вам надо торопиться, а за нас не беспокойтесь, как-нибудь продержимся.

— Добро.

Разворачиваемся на запад. Все машины работают — полный вперед. Через каждый час в рубку приносят радиограммы.

Радирует капитан «Адмирала Лазарева» Садчиков:

«Ночью западнее острова Айон получил ледовое повреждение в районе первой и второй кочегарки. Принимаем все меры к спасению судна».

Проходит полчаса, и снова в эфире «Адмирал Лазарев».

«Первая и вторая кочегарки затоплены».

Работает рация штаба в Певеке. Адрес телеграммы: ледоколу «Адмирал Лазарев».

«Вам на помощь вышли дизель-электроход «Амгуэма», ледокол «Семен Дежнев», буксир «Донец»».

А наши машины по-прежнему на полный вперед. Вот уже позади остров Шалаурова. Скорость 15 узлов. Мы идем как курьерский, только огромные льдины ударяют в борт.

Новая радиограмма с «Адмирала Лазарева».

«Вода топит третью кочегарку».

Эту радиограмму встречают с особой тревогой. Наш главный механик, работавший на ледоколе «Адмирал Лазарев», тихо замечает:

— У них осталась последняя, четвертая, если переборка не выдержит, тогда беда.

Скорость максимальная. Мы выжимаем из машины все возможное, хотя во льдах это и опасно. Но иначе нельзя: там за десятки миль моряки борются с океаном. Силы неравные, им нужна помощь.

Снова в эфире штаб.

«Ледоколу «Адмирал Лазарев». К вам вышел вертолет с водолазами».

Днем новая радиограмма капитана Садчикова:

«Вода появилась в четвертой кочегарке. Затоплены угольные бункера. Все работают на своих постах. Ждем помощи. Повторяем наши координаты».

Медленно угасает бесконечный северный день. Молчаливы берега. На сотни миль белая тишина. Но это только кажется. В Арктике сейчас неспокойно. В Арктике не умолкая стучит морзянка, готовы вылететь самолеты, синоптики тщательно следят за погодой, и на всех корабельных картах штурманы уже высчитали расстояние до маленькой точки, где сейчас ждет помощи ледокол «Адмирал Лазарев». На берегу и в море не уснут сегодня полярники.

Наш «Ленинград» спешит. Он уже близко. Осталось миль шесть. Я смотрю на часы. 21.30. За какие-то полчаса стало темней. Это снег бьет в стекло. Августовский снег красит белым цветом палубу.

Корабль где-то здесь рядом.

«Ленинград» гасит скорость. Тишина. После рева 26 тысяч «лошадей» ощущение такое, будто идем на веслах. Даже слышно, как плещет легкая волна.

Наконец-то прямо по курсу видна черная точка. Это они. Беру бинокль. У ледокола «Адмирал Лазарев» одни трубы торчат. Нос по самые клювы в воде. И льдины плавают почти вровень с палубой.

У нас на мостике моряки не верят своим глазам. Впервые за историю Великого Северного пути тонет в океане линейный ледокол. Тонет «Адмирал Лазарев», с чьим именем связана молодость многих полярных капитанов. Ведь корабль уже с 38-го года рубит лед. Арктики. Но в нынешнюю навигацию победил Ледовитый.

А случилось вот что. Ночью впереди корабля неожиданно выросли две огромных льдины. Ночью, да еще в тумане, увидеть их было почти невозможно. Первый удар корабль выдержал. Вторая же льдина, как огромной пилой, полоснула по днищу. И сразу в кочегарки, бункеры хлынули тонны воды.

...Это произошло в половине четвертого ночи. Вода выдавливала железные переборки, заливая все новые отсеки. Попробуй ее откачай, когда она врывается с глубины в громадную трещину.

И тогда капитан принял единственное решение: вести корабль на мелководье. Через четыре часа ледокол «Адмирал Лазарев» сел на грунт. От палубы до воды оставалось двадцать сантиметров. Но эти сантиметры, наверно, не решили бы судьбу, если б не было в Арктике святого закона о дружбе.

Подходим совсем близко. Работает радио. С борта «Адмирала Лазарева» говорит капитан — Федор Терентьевич Садчиков.

— Пока держимся. Затоплены три кочегарки. Вода поступает в четвертую. Под водой кают-компания, все носовые помещения. Команда борется.

Это все. А лед уже готов перебраться через борт. Смотрю в бинокль: туман. Чуть видны пять огней на мостике ледокола. Тишина и чайки равнодушно летают вокруг, будто ничего не случилось, будто нет замолчавшего корабля, нет сейчас внизу кочегаров, что по пояс в воде кидают черный уголь в котлы. А вода прибывает, вода давит переборку соседней, уже затопленной кочегарки. Оглянется парнишка на железную решетку трапа, что убегает наверх. Только разве все бросишь, если рядом, не оглядываясь, кидает и кидает уголек седой стармех. Но хочется, очень хочется парню жить.

Августовский снег разбивается о стекло. Чайки летают в тумане. А кругом тишина. И мало кто в ту минуту знал, что вот здесь, в Арктике, тонет ледокол «Адмирал Лазарев».

На нашем «Ленинграде» вертолёт готов к вылету. Вон и Володя Громов уже в своей неизменной серой лыжной шапочке. Сейчас от его искусства зависит многое. Удастся ли посадить машину на «Лазарев»? Видимости почти никакой, а тут еще корабль уткнулся носом в воду.

Вертолет, шаря прожектором по льдинам, уходит в туман. Все волнуются и ждут.

С Володей улетел на «Лазарев» инженер Юрий Кудрявцев. Корабельный доктор — так называют этого совсем молодого парня в клетчатой ковбойке. Доктор, наверно, единственный человек в Арктике, который не знает за обедом, где он будет ужинать.

А сейчас улетел на «Лазарев». Сойдет на палубу и через пять минут будет знать уже многое. Подумает и отдаст приказ. И сразу уйдут под воду ассистенты доктора — водолазы, огромные улыбчивые ребята.

Точно! Это уже за ними вернулся вертолет. И снова прожектор шарит по льдинам, и снова посадка на корабль, где кочегары внизу, по пояс в воде, кидают в котлы черный уголь. А совсем рядом льется с переборок холодная темная вода.

Ветер норд. Тихо наплывают с севера ледяные поля. Туман проглатывает огни. Зачем-то летают по ночам чайки. И августовский снег красит в белое палубу. В Арктике лето.

…Мне удалось перебраться на «Лазарев» только утром. Вместе с капитаном ледокола «Адмирал Лазарев» Виктором Терентьевичем Садчиковым прыгаем на огромную льдину, прижавшуюся к борту, и уходим далеко от корабля. Оба ищем выгодную точку, чтобы сделать фотографии на память. Правда, в памяти этой, наверно, больше всего сохранится печали.

Мы идем с капитаном рядом. Молчим. Лишь чайки о чем-то кричат над головой, да белое солнце плавает в крохотных пресных озерах, что голубыми стеклами разбросаны по всей льдине. Грустно, конечно, сейчас капитану смотреть на свой корабль. Ведь совсем недавно не было этой тишины, не было этой печали. Еще несколько дней назад, когда вели караван, «Адмирал Лазарев», разбрасывая шлейф дыма и ломая лед, шел впереди. И я сам с вертолета слышал уверенный голос капитана:

— Все отлично. На борту порядок.

А вот теперь иллюминаторы печально уткнулись в воду. Каково смотреть на это капитану, человеку, водившему в атаку сотни людей под Кенигсбергом и не раз, не два побеждавшему здесь, в Арктике. Но внешне он спокоен; лишь курит много и трет глаза, даже когда говорит:

— Чертовски хочется спать. Третьи сутки не снимаю сапоги. Я-то бездельничаю, а каково кочегарам? Пойдите взгляните.

Все на корабле напоминало о недавней борьбе с океаном. Еще стучали красные насосы, еще валялись мешки с цементом. Видно, готовили пластырь на пробоину. И в коридорах еще плескалась вода, и рояль в кают-компании купался в воде. Но уже торопились девушки-уборщицы, собирая разбросанные вещи, и пекарь месил тесто для нового хлеба, и корабельный котенок мирно спал на диване.

Единственную кочегарку, которую отстояли моряки, мне показывал старший механик Всеволод Владимирович Бонишко. Седой высокий и крепкий старик. В Арктике плавает лет тридцать. Слава богу бывал и не в таких авариях. Говорит он солидно:

— Из третьей кочегарки мы выбирались уже вплавь. А четвертую не могли отдать. Нельзя. Самое главное — без паники. Пришлось и самому тряхнуть стариной, — улыбается Всеволод Владимирович, — покидать уголек.

Я протискиваюсь в узкий коридор меж котлами четвертой кочегарки и трогаю холодную переборку, за которой стоит вода. Кое-где она все-таки просачивается и монотонно падает на железный пол, будто отсчитывает время. Но ничего, недолго ей еще осталось теребить нервы. Потом идем к водолазам.

Только что из воды на борт поднялся Алексей Николаевич Болтунов.

— Сейчас отлично. Вот ночью было плохо. Темно, ничего не видать.

Инженер Юрий Кудрявцев так и не уходил из комнаты дежурного штурмана на палубе. Отодвинув чайник и зеленые кружки, он что-то чертит и объясняет водолазам. Увидев нас, говорит:

— Самое интересное под водой. Шесть метров дыра. Суток за трое сделаем.

Инженер, наверно, и сам рад, что чуточку ошибся. Уже на следующий день пробоину закрыл длинный лист железа. Включили насосы. Сотни тонн воды полетели за борт. А через час в иллюминаторы корабля снова заглянул свет мягкого северного дня...

...В вахтенном журнале ледокола «Ленинград» на всю жизнь корабля останется запись: «18 августа, 16-45. Взяли после аварии на буксир ледокол «Адмирал Лазарев». Курс — порт Певек».

Вечером перед входом в бухту прощаемся. Отдаем буксир. И спасенный «Адмирал Лазарев», разбрасывая шлейф дыма, сам идет к причалу. Мы долго смотрим ему вслед и молчим. Я знаю, откуда вдруг нахлынувшая грусть. Ведь «Лазарев» — это история Арктики, молодость многих полярных капитанов. И теперь всем стало понятно: молодость прошла.

А на самом краешке мыса Шелагский горит новая заря. Она зовет нас на восток.

...После аварии с «Лазаревым» лето сразу будто отвернулось от нас. Раньше выходили на палубу в одной рубашке, а теперь дикий холод. В первое же утро — мороз и белое матовое солнце. В иллюминаторе узнаю знакомый Шелагский. Только сейчас серебристый туман прикрыл его черные скалы и рыжие пятна. Скоро на траверзе полярная станция Валькаркай. Моя станция! Беру бинокль. Быстро нахожу маленький дом, под крышей которого провел почти неделю. А вон и озеро, куда ходили с ведрами за водой, радиорубка, где долгими вечерами звали корабли. Берег зовет, будто бросил там что-то родное. А в общем-то так оно и есть: вся жизнь разбросана неделями, месяцами по разным уголкам земли. Попробуй собери ее. Нельзя. Пройдут годы. Сопки будут те же, и озеро то же: а наше время не вернется, и уже другой радист назовет другие корабли. Каждому, кто много бродит по свету, и радостно и больно разглядывать карту. Только так замечаешь, что годы бегут. А наш «Ленинград», подминая лед, снова шел тогда на восток, к терпеливым кораблям, что ждут его за проливом Лонга.

Все на мостике, и штурман, и матрос ищут впереди черную полоску. Ведь темное небо — это просто зеркало воды. Но горизонт сегодня чист — значит кругом сплошной лед. А впрочем, чему удивляться: иным пролив Лонга бывает редко. Сюда как в мясорубку ветер пригоняет огромные поля из Центрального бассейна Арктики. Здесь их и пашут ледоколы. Трудно. А что делать?

— Курс 90. Прямо держать, — командует капитан.

Всю ночь лазили между льдин, старых и серых. А позади оставили лишь пять миль. Утром вышли на чистую воду. Хорошо и удивительно идти по открытой воде. Вскоре впереди по курсу показался мыс Биллингса. Туман не на самих скалах, а посередине. И впечатление такое, будто между морем и вершиной течет белая река. Течет медленно, так же медленно стареют скалы. Я часто спрашивал себя, почему быстро стареет человек и почему молоды скалы? Наверно, потому, что нам всегда некогда, мы всегда среди шума, в движении. Лучшая наша мечта — это спокойно подумать, посмотреть на себя и свои дела со стороны. Но не удается: время нас все торопит вперед. А вот скалы вечно молчат. Их молодость — от тишины, которая как щит бережет их от старости. Но именно сейчас, когда человек силен и громаден, он не может позволить себе отдыха. Он посреди мощного течения, которое сам создал и которое не может покинуть. В стремительном темпе жизнь ставит человеку тысячи, миллионы вопросов, на которые надо тут же дать ответы. А те ответы породят новые вопросы. И все это развивается в сверхгеометрической прогрессии, за которой трудно уследить и которую трудно охватить даже пространством и временем. Ну а если тебе страшно, если тебе хочется отдохнуть на берегу, попроси у моря, у скал хоть кусочек тишины. Вон, смотри, сколько ее у них. Они поделятся! Они даже могут подарить тебе и вечную молодость, но за это тогда твоим единственным миром будет молчание. Выбирай! Только подожди, я лишь скажу тебе: нет ничего в мире удивительней, чем дорога, если даже где-то далеко она оборвется навсегда. Поверь мне.

А машина корабля стучит, а винты разбивают чистую воду — ледокол идет к мысу Биллингса, где между морем и вершиной утеса течет белая лента тумана, словно белая река. Тишина как губка впитывает время — скалы вечно молоды. Только где они найдут завистника?

Целый день идем вперед. Дорога наша своеобразна: по чистой воде ровно через каждую милю расставлены ледовые барьеры. И нам приходится то бежать, то плестись еле-еле. А вечером снова чудесная заря вышла из облаков. Заря дарит всем нам хорошее настроение. Ну как тут возразить против известной истины: падает частица красоты и на того, кто стоит рядом с ней. Это правильно, многое в нас будит окружающий мир. Вот недавно долго смотрел, как за кормой висели чайки. Невеселые мысли приносят они на своих черных крыльях. Кажется, это уставшие призраки навязчиво преследуют и корабль и людей. Режут слух и гортанные крики черных чаек. Хотел пойти в каюту. И вдруг взглянул на лед, а там — ветка, бог весть как и откуда попавшая в Арктику. Обыкновенная ветка с несколькими увядшими листьями. А сколько сразу мыслей: о далеких лесах, о тепле, полянах. Может, и сегодня встречу свою ветку.

Но ветки нет. Рядом «Москва». Она только что подошла к нам. Вместе вытаскиваем из тисков танкер. Попробовали провести корабль одни — не повезло. Впереди попалась громадная стамуха. Нам ее не расколоть, хоть и весим почти двадцать тысяч тонн, лишь врезались в лед метров на пять... и повисли.

Теперь выручает «Москва». Уже целый час монотонно обкалывает ледяху, будто откусывает по кусочку. Разбежится, заберется неуклюже, как тюлень на льдину, и падает вниз вместе с куском грязного льда. А мы стоим и ничем не можем помочь. В ночных сумерках мы только видим цепочку бортовых огней, то уплывающих вперед, то словно волна, убегающая назад, в море.

Вместе с капитаном смотрю на эти огни. И вдруг он сказал:

— Печаль всюду одна, очень схожа, и ее поймут, если поделишься. А вот радости полярников иным кажутся просто странными. Ну, например, кто из южан поймет, какое это счастье — посидеть сейчас где-нибудь за кружечкой доброго пива, а потом пройтись шумной улицей, а навстречу люди, люди. Сколько лиц. С кем-то заговорить, у кого-то прикурить, кому-то улыбнуться. Чтобы над головой шумела зеленая листва. Кажется все просто, да? А иные ведь засмеются, услышав такое. Для нас же и для людей, что живут вот за теми огнями — это и будет та радость, которую на юге не понять.

Капитан закуривает. Он, наверно, чуточку ругает себя за нахлынувшую откровенность, которую кто-то может принять за слабость. Не надо, капитан! Даже самый сильный человек имеет право грустить, когда на горизонте в белом океане горит алая черта заката. И что это за люди, которые не знают грусти. Не надо, все поймут, что даже такого морского волка тянет берег.

Тридцать шесть лет нашему капитану, и тринадцать из них отданы Арктике. Годы бегут: еще совсем недавно был самым молодым в мире ледовым кэпом, а сейчас — уже ветеран. Только океан неизменен, и неизменна грусть моряка о земных берегах. Может, потому, что мы всегда любим то, что покидаем.

Помню, Юлий Филичев говорил мне:

— Проклинаешь эту Арктику, эти льды на чем свет стоит. А если ты далеко, если даже отдыхаешь на юге, то каждый день ищешь в газетах хоть строчку, как там у нас, хоть слово о Севере. Почему такое?

А кто его знает!

Я скажу только одно: ничуть не жалею, что бросил березы и синее небо, что простился с теплом и летом, иначе бы так и не узнал ни этой белой страны, ни этих сильных людей.

И не просто узнал...

Конечно, я буду тосковать и по этим проклятым льдам, и по этим туманам, и по этой алой заре, что выходит из облаков и догорает в океане. И снова захочется постоять на мостике рядом с друзьями и попросить у них сигарету. Но ведь тоску эту, если даже она глубока, не назовешь несчастьем. Наоборот, где тоска, там и сердце и думы твои. Как бы я хотел и эту последнюю строчку написать в своей недавней каюте, где по утрам меня будили льды да в иллюминаторы заглядывали чайки.

***

Вот и закончено наше путешествие трудными и далекими дорогами Севера. Не знаю, какие чувства они вызвали в вашем сердце, я же эти дороги вижу до сих пор. Но все написано не ради воспоминаний, я писал ради Севера, во имя Севера. Я хочу, чтоб эта книга позвала вас в дорогу, чтоб на северных просторах появились новые тысячи энтузиастов, тысячи новоселов, влюбленных в холодную, но таящую несметные богатства землю. А место для подвига здесь найдется каждому. Даже по самым скромным подсчетам известно: чтобы выполнить намеченные партией нынешние грандиозные планы ускоренного развития Севера, потребуется вдвое больше рабочих и специалистов, чем живет их там сейчас. Причем специалистов и рабочих, великолепно знающих свое дело. Ведь не секрет, что наш Север вступил в качественно новый этап развития. Теперь чаще всего тут создаются не отдельные мощные предприятия, а вырастают гигантские территориально-производственные комплексы, оборудованные по последнему слову современной техники. Ресурсы некоторых таких комплексов побольше, чем у иного государства. Так что есть где приложить и разум и руки свои. А прогнозы, утверждающие, что всюду и всех заменит техника, — наивны. На Севере главным свершителем был, есть и останется человек.

Север ждет!

А быть на севере в наше время — это значит быть на переднем крае сегодняшней пятилетки.