Расстрелянные ночи

Судьба зло издевалась над Семёном Резниковым и явно не давала ему жить по-пански. Только он, сын обедневшего помещика где-то с Черниговщины, выбился в офицеры, как случилась революция. Куда только не бросало Резникова: был он и у Деникина, и у Скоропадского, и у Петлюры. Правда, ни на генерала, ни на гетмана, ни на атамана он не возлагал особых надежд. Широкий штык кайзеровского солдата в те опасные для помещиков и всяких богачей времена казался единственной крепкой опорой. Но и кайзеровские солдаты оказались не в состоянии защитить Резникова. Он бросил насиженное место и подался в объятия белого орла к господину Пилсудскому. Зоологическая, нечеловеческая ненависть ко всему, что называлось советским, владела этим проходимцем. Когда Петлюра заключил тайное соглашение с Пилсудским, снова воскресли мысли Резникова о собственном имении, больших полях, на которых бы другие гнули спины, чтобы вернулось счастье их, украинского, а не чужого помещика. Но опять ничего не получилось.

Убегая от народного гнева и расплаты, помещик-офицер оказался аж в Радзивиллове (ныне Красноармейск на Ровенщине). Пилсудчики быстро распознали в нём своего сообщника. К Резникову была проявлена особая симпатия и большое гостеприимство. С первых дней оккупации белополяками Западной Украины его назначили ответственным сотрудником городской управы в Радзивиллове. Это устраивало бывшего помещика, и он всячески выслуживался перед дефензивой, собирая сведения о недовольстве украинских трудящихся панско-польским правительством. Резникову на первых порах удавалось это делать очень ловко: ведь почти никто не знал, что он за птица. Тем временем и дети у него подросли. Не сказки он им рассказывал – воспоминаниями о плодородных черниговских полях, отобранных у него, националистической гнилью начинял детские неразумные головы. В конце концов в воображении Анатолия, сына Резникова, родной отец предстал «мучеником» и за него нужно было «отомстить».

Когда орды одичавших фашистов ворвались на советскую землю, Резниковы решили, что для них пришёл подходящий момент. Куцый автомат гитлеровцев, сеявший смерть на украинской земле, расшевелил, как и когда-то широкий штык кайзеровских солдат, их надежды.

Резников-отец ретиво угождал эсэсовским офицерам. Он строчил в гестапо в Радзивиллове доносы на советских активистов, требуя для них лютой казни.

Гитлеровцы скоро отблагодарили своего холуя: его назначили управляющим у помещика в Ивановке, недалеко от Радзивиллова. Резников не остался в долгу перед фашистами: он отправил в полицию двадцатилетнего сына Анатолия.

В полиции Резников-сын быстро нашёл себе приспешников в лице куркуля Дмитрия Крючка и тупоголового выродка, дезертира из Советской армии Николая Бондаренко.

Нацисты поручили полицаям охрану железнодорожной станции Радзивиллов.

На запад ежедневно мчались эшелоны, набитые юношами и девушками из Украины. Фашисты ходили облавами по сёлам Надднепрянщины, Подолья и Волыни, ловили молодёжь и гнали на запад: «третьему рейху» нужны были рабочие руки, живая сила, которая своим потом и кровью питала бы приходящую в упадок военную экономику Германии.

Эшелоны останавливались на станции. Резников со своими сообщниками неотступно следили за вагонами. Хотя двери вагонов были задвинуты, а узенькие окошечки забиты накрест досками, изгнанники не теряли надежды на спасение. Но достаточно было какому-то опрометчивому парню или девушке выглянуть из окошка, как Анатолий Резников стрелял.

Стоя возле эшелонов с пленниками, молодчики Крючок, Бондаренко и Резников проходили «курс» меткой стрельбы. Бывали случаи, когда после раздачи вонючей бурды, которая должна была сойти для изгнанников за еду, некоторым удавалось убегать. Крючок, тугодумный болван, ошалело гнался за беглецом. Он не любил стрелять, не любил видеть крови. Его мучила «болезнь» – привычка душить людей за горло.

Гитлеровцы не допытывались, кто из пленников убит; их удовлетворял ответ:

– Уничтожены при попытке к бегству.

На фронт летели эшелоны с боеприпасами, обмундированием. Не железнодорожники флажками показывали им путь – полицаи выстрелами прочищали дорогу на восток.

Пока Резников-сын служил в полиции, Резников-отец успел хорошо нажиться на должности управляющего имением. Что ни говори, а прошло два года его властвования. Вот только на фронте не тихо. И помещик сообразил, что сыну следует подыскать другую работу. Но напрасно беспокоился. Молодой Резников, Крючок и Бондаренко уже давно были связаны с ОУН, которой тщательно поставляли оружие.

Однажды трёх самых заядлых полицаев не стало. Они как в воду канули. Управитель фольварка Резников пустил слезу для людских глаз: мол, сын за «партизанскую деятельность» арестован.

Опыт «мокрой» работы, приобретённый Анатолием Резниковым в полиции, как никогда пригодился в банде. Именно такие люди, прошедшие палаческую выучку в гестапо, и нужны были Марцинкевичу. В банде ОУН палача Ясного именовали интеллигентом. Выходец из богачей, он окончил польскую гимназию, учился некоторое время на художника-иконописца в Остроге, но скоро сменил профессию богомаза на ремесло палача. Роль «следователя» и заместителя районного шефа СБ была ему куда больше по вкусу.

На чёрной совести этого душегуба лежало не одно убийство ни в чём не повинных людей. Обычному земледельцу достаточно было сказать одно едкое слово против ОУН, как его ждала смерть. Твари схватили как-то в селе Копанов двоюродных братьев Владимира и Ивана Чуев. Владимира обвинили в том, что он зло насмеялся над станичным, который говорил ему, чтобы готовился служить в УПА. Иван должен был засвидетельствовать, как именно его брат насмеялся. Сохранился безграмотный документ – протокол «признания», который собственноручно составил Марцинкевич-Ясный.

Из него видно, что Владимир Чуй с грубоватым юмором недвусмысленно выразил своё отношение к бандеровцам.

Это было 17 сентября, а через три дня «следователь» доложил, что братья Владимир Чуй и Иван Чуй повешены.

Под руководством изощрённого убийцы Марцинкевича бывшие полицаи нашли широкий простор для удовлетворения своих садистских наклонностей.

Не прошло и нескольких дней, как Резникова назначили комендантом. Именно он обеспечивал бандитов орудиями пыток – туго сплетёнными, крепкими верёвками, удобными дубинками из молоденьких дубков, длинными сапожными ножами. С того времени не было ночи, чтобы эти ублюдки не лили кровь украинских трудящихся.

Как-то Марцинкевича известили, что старик-крестьянин из села Бугаевка Фёдор Фёдорович отказался идти на стражу, когда в село ворвалась банда оуновцев. Старик, которому бандеровцы уже хорошо допекли, отбирая и хлеб, и мясо, и даже шерсть, в сердцах воскликнул:

– Чтобы я караулил для дураков из ОУН? Умру, а не буду!

Резников, Крючок и Бондаренко, вскочив на сани, погнались проучить непослушного. Двое с автоматами наготове караулили во дворе, чтобы старик не сбежал через окно. Как только стемнело, – дверь в дом была открыта.

– Фёдорович Фёдор здесь живет? – поводил пулемётом по женщинам и детям Резников.

– Ну тут, так что? – поднялся старик из-за стола.

– Руки вверх! Марш во двор!

Фёдору Фёдоровичу ничего не оставалось, как подчиниться произволу прихвостня. Уже в сенях крестьянин услышал, как Резников стращал его семью:

– Замолчите! Чтобы я вашего писка не слышал. Если кто-то выглянет на улицу, пулю в лоб!

Бондаренко выкатил на середину двора пенёк, на котором Фёдоровичи рубили дрова. К пеньку и подвели старика.

– Снимай штаны, дядя, – прошипел Крючок.

– Ребята, опомнитесь, что вы надумали? – не понимая, что от него требуют, просился пожилой мужчина. – Вы же мне по летам в сыновья годитесь!

– Не огрызайся, – аж запенился от ярости Бондаренко. Он пригнул старика к пеньку и сел ему на голову.

Резников и Крючок, положив оружие на землю, стали с дубовыми палками по обе стороны от Фёдора Фёдоровича.

Кии засвистели. Считал Бондаренко.

– Раз, два, три, четыре, пять...

– Вот за то, чтобы помнил, как не ходить на караул, – приказывал Крючок.

– Вот за то, чтобы не называл дураками оуновцев, – приказывал Резников.

Удары сыпались немилосердно. Когда Бондаренко насчитал пятьдесят, старик простонал: «Дети, лучше добейте меня». Но его никто не слушал. Палки посвистывали в воздухе. Наконец Фёдор Фёдорович потерял сознание. На него плеснули ведро воды и снова стали пытать. Только совсем запыхавшись, бандиты прекратили пытки. Под их ногами лежало окровавленное тело человека. Изорванная рубашка прилипла к спине.

Не успел Резников доложить предводителю, что его приказ выполнен, как бывших полицаев ждало новое задание. Из города Дубно в Радзивиллов на двух подводах выехало несколько семей поляков.

Чем они провинились? За что их было убивать?

Головорез Крючок отвечает на это очень просто: «Такой приказ был». Кто же давал такие каннибальские приказы? Оккупанты пытались разжечь национальную вражду, чтобы легче было душить каждый народ по отдельности. С этой целью гестапо, СД и организовали уничтожение невинных людей. Наёмники Гитлера, польские фашисты, уничтожали украинцев; его же слуги, бандеровцы, зверски уничтожали поляков. И бандеровцы, и польские фашисты молились единому своему богу – свастике. Ни у одного гитлеровца даже волос с головы не упал от рук бандеровцев или польских фашистов. Они и пальцем не тронули ни одного немца, ведь пёс не кусает хозяина.

Польские семьи, которые выехали из Дубно, спешно погоняли лошадей. Соседи-украинцы предупредили их об опасности. Была зима, и лошади вязли в снегу. А там, где раньше стояли здания поляков, поднимались клубы чёрного дыма.

Чтобы перерезать дорогу беглецам, Резников выпряг коня и помчался вскачь напрямик. Он встретил повозки на полпути к Радзивиллову.

– Заверни назад! – крикнул ошалело и пустил пулемётную очередь над головами.

Заплакали женщины, стали проситься, чтобы отпустил их. Дети цеплялись руками за своих матерей. Но Резникову было всё равно.

Лошади повернули назад.

К каравану, который барахтался в снегу, приблизились Бондаренко, Крючок и другие бандиты во главе с Марцинкевичем.

Полякам приказали ехать в Сестратинский лес. Их было десять. Всех согнали с саней и, заставив раздеться, положили снопами на опушке леса. Дети прятали головы под материнские руки, но Бондаренко вытягивал их за уши и клал рядышком.

– Из автомата их! – вопил Крючок.

Марцинкевич не торопился. Он медленно достал из кобуры пистолет. Вытащил пистолет из-за голенища и Резников. Став вдвоём между беззащитными, они, покуривая, целились в голову и нажимали на спусковые крючки. Марцинкевич медлил со стрельбой. Он присматривался, не трясётся ли случайно рука у Резникова. Но рука не тряслась.

Выстрелы сбили с раскидистых елей серебряный снежок.

По дороге в село один из бандитов спросил Ясного:

– А для чего же я плёл веревки, когда мы их расстреляли?

– Друг Молния, ваш труд не пропадёт даром. Не волнуйтесь.

«Экзаменационный срок» для бывших полицаев закончился. Марцинкевич мог полагаться на них.

Бандиты после ночных разбоев всегда на рассвете сползались в лес. После короткого сна Марк и Ясный будили своих единомышленников на молитву. Душегубы, у которых руки были по локоть в народной крови, смиренно крестили свои лбы, набожно вставали на колени и просили господа бога, чтобы он дал им силы, одарил щедротами своими. Каких только молитв не по выдумывали верховоды ОУН для рядовой черни, чтобы та била поклоны «во здравие» Бандеры и других начальников.

Молитва заканчивалась – тупорылые бандиты сбрасывали овечью шкуру и натягивали волчью.

Сегодняшний выезд был, очевидно, слишком ответственным, потому что не разбивались на группки по несколько человек, а отправились всей стаей.

Незадолго до этого главарь СБ Стодоля, Александр Сухарский, в письме на имя Юрия Марцинкевича сообщил, что на его участке среди населения заметно усилились враждебные ОУН настроения. Он подавал фамилии людей, которые не хотели кормить националистов, не давали им лошадей, выражали возмущение кровавым бандеровским террором. Сухарский писал о недовольных действиями ОУН: «Это самые страшные осы, с которыми следует расправиться немедленно.»

Марцинкевич тогда старательно записал фамилии в специальном блокноте. В эту ночь банда вылезла из своего логова, чтобы кровавой расправой запугать население окрестных сёл.

Солнце как раз спускалось вниз и ласково рассыпало свои лучи над Ивановкой. Но люди боялись, чтобы закат не застал их на улице. Все сидели по домам. Село как будто вымерло. Играли только дети, но, как только они заметили вооружённых бандитов, бросились врассыпную в бегство.

Националисты окружили кузницу, которая принадлежала фольварку, где управляющим был Семён Резников. Здесь работал кузнецом Василий Бречко. Крестьяне знали Василия как трудолюбивого человека, любили и уважали за ум и степенность. При панской Польше он батрачил. В 1939 году, после воссоединения с Советской Украиной, односельчане избрали его председателем сельского Совета. Кузнец Бречко не был коммунистом, но он, как и другие бедняки, всем сердцем любил свою Советскую власть, был с ней душой и телом.

Умелый кузнец, в дни войны он зарабатывал для семьи на хлеб в кузнице.

Когда главарь ОУН Волянюк переступил порог кузницы, Василий Бречко ковал как раз лемеха. Красная сталь выгибалась на наковальне. Тяжело месил мех. В кузнице сидело немало крестьян, которые любили поболтать с кузнецом, чтобы отвести душу.

– Кто здесь хозяин? – спросил Волянюк, не вынимая руки из кармана.

– Я, – отозвался кузнец, вытирая обильный пот со лба. – Вы по делу ко мне?

– Пойдёмте в дом, там поговорим. Я хотел бы, чтобы вы мне молотилку починили.

– Из какой вы деревни?

– Зайдём в дом, там поговорим.

Василий Бречко, выглянув на улицу и увидев, что вокруг кузницы и вокруг дома, который стоял рядом, снуют, хотел вернуться в кузницу, однако дорогу уже загородили. Напуганных односельчан разгоняли по домам.

Только теперь кузнец понял, зачем наведывался в кузницу управляющий имением Семён Резников, прося, чтобы он целый день был дома, никуда не уходил из села и ковал лемеха.

Жена набрала чашку воды, чтобы кузнец умылся, но Волянюк подгонял:

– Быстрее!

Василий Бречко только и успел снять засаленный фартук и накинуть на плечи пиджак.

Жене не позволили выходить из дома.

Резников накинул кузнецу на голову конскую уздечку и привязал её к саням. Так ехали через село аж на другой угол. Здесь остановились перед усадьбой Григория Салийчука.

На завалинке сидел хозяин в обществе соседей и рассказывал, что по сёлам сейчас разъезжают фашистские карательные отряды, забирают хлеб. Со дня на день фашисты могут налететь и на Ивановку.

За Григорием Салийчуком пошли Резников и несколько бандитов. Начальники сидели на подводах. Жена Салийчука Анна сразу узнала Анатолия Резникова. Летом, как только началась жатва, он тоже приходил. Почти безземельные, Салийчуки вынуждены были батрачить на фольварке.

Им полагалась какая-то копа ржи за то, что жали, однако сын управляющего, угрожая пистолетом, запретил забирать эту копу.

– Поехали с нами! – заявил Резников Салийчуку, подойдя к завалинке. – А вы, – ткнул автоматом на крестьян, – разойдитесь!

Анна уверяла бандитов, что заработанную копу ржи с поля фольварка никто не брал, что её муж ни в чём не виноват.

Но его повели.

Григорий Салийчук, бывший будённовец, ходил на костылях. Он потерял ногу ещё в гражданскую войну. Со двора на улицу ему было трудно добраться. Только снежок поднялся вслед за санями, к которым за уздечку был привязан Василий Бречко.

Допрашивали их по одиночке в доме сельского куркуля, который жил на хуторе.

Резников стоял на пороге. За столом разместились Волянюк, Стеблик и Марцинкевич.

Крючок в это время стерёг Григория Салийчука.

– Ты подстрекаешь людей против ОУН? – набросился на Василия Бречко Стеблик, стукнув кулаком по столу, что даже окна зазвенели.

Василий Бречко молчал.

– Мы тебе развяжем язык. – Стеблик высунулся из-за стола и ткнул кузнецу в руки два тоненьких провода. – Держи, а то силой привяжем! – и крикнул в боковую комнату: – Обух, крути!

Крепко тряхнуло Василия Бречко, и он упал на землю.

– Будешь теперь говорить? – наклонился Стеблик над ним, а Марцинкевич приготовился записывать.

До сознания кузнеца дошло лишь одно, – что его пытают электрическим током высокого напряжения. В самом деле, в боковой комнате стояла немалая динамо-машина, которую крутил Обух-Бондаренко.

– Встань! – схватил Василия Бречко Резников за воротник и поставил на ноги.

– Молния, покажи ему, где раки зимуют!

Резников с Бондаренко мигом привязали кузнеца к стулу. Заткнув рот тряпкой, они стали бить его палками. Били до тех пор, пока сквозь одежду не просочилась кровь. Чтобы измученный кузнец пришёл в себя, дали напиться воды.

Бондаренко накинул Василию петлю на шею. Петля сжала горло, но Бондаренко распустил её.

– Если признаешься, кто в Ивановке не любит ОУН, отпустим, – обещал Марцинкевич.

Но Бречко молчал.

Его снова подмяли озверевшие бандеровцы. Они всунули ему в рот тоненькие провода и, когда Василия тряхнуло несколько раз подряд электрическим током, он уже не мог шевельнуть языком.

Опять плеснули воды.

«Следователь» Марцинкевич заговорил лисьим голосом:

– Правда, что ты собирал людей в кузнице?

– Люди сами приходили ко мне. Люди ненавидят вас! – прошептал кузнец.

Его кололи штыками, пекли пятки огнем, но он упрямо молчал.

Яростно пытали и Григория Салийчука. Ему зажимали пальцы между дверями, гвоздодёрами вырывали ногти. Электрический ток пронизывал его тело.

Динамо-машина, которая принесла столько пользы всему человечеству, в руках выродков стала инструментом неслыханных мучений и издевательств над честными людьми.

Волянюк, Стеблин и Марцинкевич вынесли приговор – казнить Василия Бречко и Григория Салийчука.

Родные нашли трупы замученных на огородах за селом. У обоих были выколоты глаза, отрезаны языки...

Утром в Ивановку вступил фашистский уголовный отряд.

Так прочищали оуновские нелюди дорогу фашистам.

Дмитрий Суханов – потомственный рабочий из Радзивиллова. При панской Польше ему пришлось испытать немало горя. Приход Красной армии спас Дмитрия и его семью от голодной смерти. После освобождения он включился в активную общественно-политическую жизнь. В 1939-1940 годах Суханов работал в Радзивилловском ревкоме, был делегатом Учредительного народного собрания, которое провозгласило волю народных масс к воссоединению западноукраинских земель со своей матерью – Советской Украиной.

С приходом фашистов Дмитрию Суханову становилось в родном городе с каждым днём опаснее, и он решил укрыться у своей сестры Татьяны Тушаковской, которая вышла замуж и жила в селе Бугаевка.

Бандеровские душегубы, которые свирепствовали здесь, в первый же день схватили его. Однако им не посчастливилось расправиться с Дмитрием Сухановым. Его вывели из сестринского дома и погнали под конвоем в центр села. Была ночь. Воспользовавшись темнотой, смельчак, которому уже неоднократно приходилось убегать от польских и немецких фашистов, сбил одного бандита с ног и затерялся между домами.

Марцинкевич никак не мог простить своим подручным, что Дмитрий Суханов выскользнул из их рук. Дом Татьяны Тушаковской был взят под надзор. Сюда частенько стали наведываться бандиты. Марцинкевич всё допытывался у Татьяны:

– Когда Дмитрий придёт? Где он скрывается?

Татьяна отвечала:

– Не знаю.

Ей стали угрожать.

– Если ты не скажешь, где твой брат, тебя убьют.

Татьяна Тушаковская сама начала скрываться. Только вечерело, она покидала свой дом и бродила по соседям.

Это обеспокоило бандитов, и Марцинкевич велел разыскать крестьянку. Согласился любой ценой задержать Татьяну и привести на «суд» Дмитрий Крючок, который хорошо знал её как соседку.

Схватить её вечером ему не удалось, и он решил сделать это днём. Встретив Татьяну на улице, Крючок сказал ей, что должен о чём-то важном сообщить, и завёл в собственный сарай. Здесь уже был наготове бандеровец Назарчук. Женщину крепко связали верёвками, бросили на телегу, а чтобы односельчане не видели, кого везут, прикрыли её сеном. Еле добрались до села Сестрятин: дорога раскисла, и лошади устали. Здесь заехали к Масловским, которых националисты убили раньше, а в их доме сделали свою штаб-квартиру. Однако никого не застали. Запрягши ещё одного коня, погнали в село Баранье. Но и здесь Марцинкевича не было. Крючка встретили Резников и Бондаренко. Шёпотом договорившись о чём-то, повезли Татьяну дальше, на хутор Сырнов.

Дорога вилась круто вверх. Из-под сена что-то тяжёлое выскользнуло и упало с телеги. Когда Бондаренко поднял, то Татьяна увидела, что это был топор.

– Митя, куда ты везёшь меня? – всю дорогу просилась женщина. – Пусти, я же тебя с детства знаю.

Но Крючок был глух. Его не пронимали ни женские слёзы, ни рыдания.

Увидев, что в руках убийц поблёскивает топор, Татьяна словно обмерла. Её турнули с телеги и повели на опушку леса, в сосновую посадку.

Бондаренко о чём-то торговался с Крючком, и у Татьяны Тушаковской остался миг, чтобы сказать в глаза соседу-иуде:

– Меня убьёшь, но и ты не избежишь наказания.

Крючок снял винтовку с плеча и выстрелил. Потом снял с убитой коричневое добротное пальто, новые туфли. И вернулся к телеге, глуповато улыбаясь.

Над изголовьем мёртвой Татьяны шумели молоденькие зелёные сосенки.

Чем ближе надвигался фронт, тем больше свирепствовали волчьи стаи оуновцев. Далеко слышны были холодными зимними ночами вопли и плач истязаемых. Зарева пожаров над сёлами рвали глухую тьму. Так измывались сообщники фашистов над простыми людьми лишь за то, что люди эти ожидали возвращения Советской власти, которая бы навсегда защитила мирных тружеников от дикого произвола и кровавых самосудов кучки авантюристов, нарёкших себя «борцами за соборную самостоятельную Украину».

Народ не видел разницы между гестаповцами и оуновцами, понимал, что это одна стая лютых врагов трудящихся Украины. Украинские рабочие и крестьяне поддерживали советских партизан, а не националистических гитлеровских приспешников, никогда не верили лжи жёлто-голубой канальи.

Не верил им и простой крестьянин из села Бугаевка Иван Суханов. Он ждал и не мог дождаться Советской армии-освободительницы. Уже был освобождён Киев, фашистская сволочь бежала на запад, дрожа за свои шкуры. Об освобождении от фашистского ига, о счастливой жизни мечтали крестьяне, собираясь в доме Ивана Суханова, где и просиживали долгими ночами.

Однако Ивану не суждено было дождаться того счастливого и великого дня.

За ним пришли ночью. Он как раз пошёл к соседям по какому-то делу.

Резников приказал, чтобы залегли вокруг избы, а сам решил ждать хозяина, кутаясь на скамье. Он не отпускал никуда из дома Надежду – жену Ивана, которая убаюкивала на руках младенца. Старший сын Борис спрятался в боковой комнате и боялся выглянуть в светлицу.

Сердце у Надежды обливалось кровью, но она никак не могла предупредить своего мужа об опасности.

Едва Иван Суханов ступил на порог, как Резников подскочил к нему:

– Руки вверх! Ты арестован!

Он обыскал крестьянина, но ничего, кроме огнива и губки, не нашёл.

Чуть позже крикнул:

– Пошли с нами.

Зима была тёплой, и на улице разморозило. Вместо сапог у Ивана были стоптанные ботинки, уже не раз залатанные.

– Пусть он хоть сменит портянки, – просила Надежда.

– Ему больше портянки не нужны, – сказал равнодушно Резников.

Надежда громко заплакала. Она поняла, что Ивана живым не выпустят.

– Мужа забираете, так и меня заберите, – хныкала она в отчаянии.

Резников ударил её кулаком в спину, чтобы сидела в доме и не скулила, но Надежда готова была идти за мужем хоть на край света. Она шепнула на ухо Борису: пусть перескажет соседям, чтобы присмотрели за ним и сестричкой, – а сама побежала догонять оуновцев, которые повели Ивана.

Бандеровцы били женщину, но она неотступно шла за ними. Тогда ей скрутили за спиной руки, как уже раньше Ивану.

Из родного села супругов Сухановых привезли в село Безодня. Здесь заставили зайти в дом к какому-то чужому хозяину. Иван с Надеждой узнали в доме своих односельчан – братьев Тимофея и Владимира Демчуков, которых тоже силой привели бандиты.

Крестьян тщательно охраняли. Всю ночь они не спали. Каждый думал о своей судьбе. Говорить было запрещено.

На рассвете оуновцы связали им руки и ноги и бросили под скамьи. Долго лежали так.

Впоследствии наведался Марцинкевич и заявил, чтобы они приготовились к допросу.

Иван Суханов вступился за жену:

– Отпустите её, у неё маленький ребенок.

– Разберёмся, а тогда и выпустим, – расхаживал по дому Ясный, заложив руки в карманы.

Первого повели на допрос Ивана. Потом Демчуков.

В то время, когда Ясный производил допрос, ему передали длинное письмо, которое было адресовано районному предводителю ОУН Волянюку. В нём значилось, что СБ случайно забрала крестьян-бугаевцев Суханова и Демчуков; они честные люди и никогда ничего плохого никому не делали. Под этим письмом-заявлением подписалась половина села. Марцинкевич презрительно порвал письмо на кусочки, бросил под ноги и передал подручным:

– Отпишите идиотам из Бугаевки, что мы им растолкуем, в чём виноваты их односельчане. Мы покажем им, как заступаться за них.

Ивана Суханова яростно мучили, злобно насмехаясь. Его били палками, шомполами и пытали электрическим током.

Устраивая очные ставки с Владимиром и Тимофеем Демчуками, заставляли вылизывать друг у друга раны.

Братьев Демчуков и Суханова обвиняли в том, что они ждут прихода Советской Армии.

Обморочным узникам затыкали рот тряпками, лили через нос воду. Издевательствам не было предела.

Надежда целый день пролежала, скрученная верёвками, под скамьёй. Вечером и её привели на допрос.

Кто-то из озверевших ударил Надежду кулаком в лицо. Синие круги поплыли перед глазами.

Марцинкевич приказал ввести свидетеля, некоего Юрченко. Нездоровый, боязливый человечек, похожий на испуганного котёнка, стал выказывать, что он собственными ушами слышал, как Иван Суханов порицал ОУН, нахваливался, что скоро наступит день освобождения.

Надежда сказала, что она впервые видит Юрченко, что, кроме соседей и знакомых, к ним никто чужой не заходит.

– Где вы дели моего мужа? – спросила она бандитов.

– Если бы у нас была тюрьма, мы бы навечно упрятали туда тебя и твоего мужа, чтобы вы никогда солнца не видели, а так мы просто убили его, – ответил безжалостно Ясный.

Резников рванул Надежду за рукав и потянул за собой. Она заметила, что у него на шее был шарф её мужа.

Дома мать ждал младенец, малолетний сын, но её не отпускали. Морили Надежду голодом, выбрасывали связанную на мороз. Били беспощадно, вырывали волосы. Она уже не плакала по мужу, она думала о своих детях-сиротах.

– Мужа убили, так хоть меня отпустите, – умоляла то Резникова, то Марцинкевича.

Три дня издевались над Надеждой.

На четвёртый день Марцинкевич приказал, чтобы она шла домой. Оуновские вурдалаки надеялись, что «неблагонадёжные» обязательно посетят её.

– Смотри, чтобы никому не проболталась, где была, кого видела. Если ляпнешь хоть одно словечко, повесим! – приказал Марцинкевич.

Надежда не шла – бежала домой. В селе её встретил Григорий Демчук – родной брат Тимофея и Владимира. От него и узнала, что Иван и оба Демчука были застрелены на песках за селом Безодня.

Такие кровавые расправы над мирными людьми, простыми земледельцами, которые стремились быть полноправными хозяевами своей судьбы на родной земле, совершали оуновские душегубы во многих сёлах в последние дни фашистской оккупации, перед своей гибелью.

Но никакие пытки и мучения не могли подорвать большую веру миллионных масс тружеников в лучшее будущее под звездой Советской власти. Оправдались светлые надежды, горячие чаяния украинского народа.

Наступило благословенное время, пришла свобода. Как дыхание ветра весеннего, пробуждающего мёрзлую землю от спячки зимней, как тёплое солнце в небе, дарующее жизнь всему живому на земле, встретили трудящиеся Западной Украины своих братьев-освободителей. И из тысяч уст было сказано:

– Навсегда с советскими братьями!

– Навечно пусть будут свобода и мир!

Свободная, счастливая и радостная жизнь пришла в каждое село, в каждый город на Западной Украине.

Не спасли свои продажные души гитлеровские пособники – все эти волянюки, стеблики, марцинкевичи, резниковы. Предатели народа украинского, отъявленные враги его, они стали перед самым справедливым в мире – народным судом. И народ не простил им. Предательство Родины народ не прощает!