Расстрелянные ночи

Злодейство за злодейством

Село Городец в 25 километрах от Владимирца. Поэтому охранник Владимирецкого спиртзавода Ефим Кукла в местечке никогда не ночевал. Жилось ему хорошо. Имел, как говорят, хлеб и к хлебу. Дети ходили в школу.

Однако оуновцам не нравилось, что Ефиму живётся неплохо, что он забыл, как это батрачить на чужом поле, как это трудно работать на богачей.

Возвращался охранник с работы, а женщина втихаря пересказывала, что она снова нашла в сенях подброшенную кем-то бумажку, в которой Ефиму угрожали расправой за то, что работает в местечке.

Так было и январским вечером 1945 года. Как только переступил охранник порог родного дома, Одарка позвала его в сени, чтобы при матери не рассказывать. Зачем пугать старуху?

– Опять кто-то бумажку подбросил. Видно, поперёк горла кому-то наше счастье!

Ефим развернул бумажку. В ней, как и раньше, бандиты угрожали: если Ефим Кукла не откажется работать на спиртзаводе, ему не миновать кары.

– Брось работу, – уговаривала Одарка мужа.

– Разве я украл или убил кого-то, что я должен бояться? Пусть они трепещут за свои шкуры.

Ужин на этот раз не был вкусным. Все ели как-то понуро, молча.

Стали укладываться спать, как постучали в дверь.

– Хозяин, выходи!

– Миша, это ты? – узнала Одарка соседа, кстати, ещё и однофамильца. Все знали, что он прячется по лесам. Но раз сосед наведался, то, чего же его бояться?

– Открывай! – требовал Михаил. – Узнала меня, то больше не узнаешь.

Ефим подпёр чем-то дверь в сени. Что угодно пусть делают, но он их в дом не пустит.

Ночь была ясная, лунная. Через окно Ефим узнал Оверка Белобородого, Василия Купчишина. Как ни били они в дверь, но открыть не могли. Тогда Оверк высадил прикладом окно и вскочил в горницу. Ефим с Одаркой спрятались в сенях. Оверк бросился туда и открыл дверь.

Ночные гости начали искать хозяев. Одарка воспользовалась суматохой и раздетая стремглав бросилась во двор. Она бежала к соседу – Михаилу Кукле.

– Тётушка, – умоляла под окном у Михайловой матери, – встаньте живенько. Это же по Ефимову душу пришли. И ваш Михаил с ними. Может быть, вы уговорили бы его, чтобы ничего плохого с мужем не сделали.

Михайлова мать долго собиралась, долго одевалась, но вышла-таки к Одарке. Уже пустились они вдвоём идти, как раздался трескучий выстрел.

– Теперь поздно, – сказала мать бандита.

Одарка и не опомнилась, как оказалась перед своими воротами.

Вооружённые автоматами, винтовками и обрезами оуновцы выносили из дома сумки с одеждой, мешки с мукой и складывали на фуру.

Одарка притаилась за домом. Добро забирают – беда с ним. Но ведь выстрел!

Сани тронулись со двора, и она рванулась в дом. В сенях в луже крови лежал её Ефим. Рубашка на нём была порвана. На груди краснела вырезанная ножом пятиконечная звезда.

Свекровь с детьми лежала за печкой. Она хотела спасать сына, но Купчишин загнал её с внуками и оглушил тяжёлым прикладом. И дети лежали, как без сознания.

Обмыли Ефима, а одеть было не во что: бандеровцы ободрали семью Куклы до нитки. У соседей выпросила Одарка белое рядно, чтобы закрыть погибшему глаза.

На похороны сошлось мало людей. Боялись. Один Василий Саливоник не боялся. Он и гроб выстругал, и помог его нести на кладбище.

Рыдала мать по сыну, жена по мужу, а дети по отцу.

За что душегубы осиротили их?

– Будьте вы трижды прокляты, звери хищные! – не смог сдержаться Василий Саливоник, – Упадёт кара и на ваши головы.

Нашлась подлая душа и донесла об этом Белобородому. Он подстерёг Василия Саливоника да и погнал в лес.

Потрескивал сильный мороз. Оуновцы заставили Саливоника носить дрова на поляну. Он рубил и носил, но ему всё говорили, что мало.

Белобородому наконец-то надоела работа Саливоника.

– Ребята, а ну подожгите кучу. Погреемся, – приказал он.

Дрова шипели, но, разгоревшись, вспыхнули большим пламенем и осветили лесную поляну.

– Расскажи-ка, как ты нас проклинал, – вызверился на Василия Белобородый.

– Я вам и в глаза скажу: разве такое слыхано, чтобы невинного человека забить, – по душевной простоте своей сказал Василий.

Белобородый задрожал, услышав ответ Саливоника.

– Ты, должно быть, советский агент! – крикнул он.

– Смилуйтесь, кроме плуга и орала, я ничего не знаю.

– Ребята, возьмите его на «станок».

Бандеровцы набросились, как раздражённые осы, на Василия Саливоника. Через минуту он висел на грабовой хворостине, повешенный на раскосах двух деревьев.

– Признавайся, – резало Василию уши.

Но в чём он был виноват, в чём должен был признаться? В том, что похоронил как положено соседа и односельчанина Ефима Куклу? Так он же не скрывался ни перед кем.

Свистели палки и шомпола.

Костёр пылал посреди поляны. Языки пламени скакали высоко вверх и лизали верхушки деревьев.

Палачи с размаху швырнули Василия Саливоника в огонь.

Посыпались искры. Красное пламя вспыхнуло ещё сильнее, осветив поляну кровавым заревом.