Расстрелянные ночи

Волки кусаются

Как-то старые Яким и Мотря Фридрихи наотрез отказались отдать бандеровцам откормленного кабана. Шевчук сразу же доложил об этом своему предводителю.

Зимней ночью бандиты окружили дом Фридрихов. Старики уже спали, спал и их сын-подросток Роман.

– Слышишь, в окно стучат, – разбудила Мотря мужа.

Со двора со всей силы били в дверь.

– Хозяин, – кричал Турчин, – Встань и покажи дорогу на Мизоч.

– Не открывай им, – не пускала Мотря Якима, – может, постучат и уйдут.

Бандеровцы нажали плечами на дверь, и они соскочили с петель.

– Одевайтесь! – подняли на стариков автоматы.

Роман выглянул из-за печи и узнал Шевчука, который о чём-то говорил с Турчином. Когда родителей повели на улицу, парень побежал за ними, но его завернули.

– Марш в дом, а то убью! – угрожал Шевчук.

Роман убежал за соседскую стодолу. Он слышал, как во дворе били отца и мать, а потом погнали куда-то. Ещё и солнце не взошло, парень наведался в дом. Возле дровяника на земле лежала отцовская фуражка. На снегу краснели капли крови. Те капли повели Романа на огород и дальше к Верховскому лесу. В обрывах следы терялись: глубокие рвы, засыпанные снегом, кусты и деревья прятали тайну гибели его родителей. Облазив дебри поблизости и не найдя трупов, сын надеялся, что, возможно, отец и мать живы. Однако, зайдя как-то глубже в лес, он наткнулся в канаве на тела убитых. На шее матери сын заметил скрученный платок. Этим платком Шевчук задушил её, крепко закрутив палкой. Голова у отца была разбита какой-то железкой, руки выкручены. Он защищался, видимо, но не смог вырваться из когтей убийц.

Добежав до села, Роман выпросил у соседей лошадей, чтобы забрать тела родителей и похоронить их на кладбище.

Поехал в лес. С трудом дошагал по снегу. Но ещё не добрался до той канавы, где лежали трупы родителей, как его встретил Шевчук.

– Куда едешь? – покосился он из-под лба.

– Дядя, позвольте забрать папу и маму.

– Убирайся, а то будет тебе то же, что и им!

Шевчук сбросил автомат с плеч и приставил парню к носу.

– Понюхай, чем пахнет, – насмехался он.

– Неужели вы и мёртвых боитесь? – спросил, не испугавшись, Роман.

Удары градом посыпались на голову парня. Шевчук сам завернул лошадей и прогнал Романа из леса.

Той же ночью Василий Шевчук в сопровождении других бандитов ещё раз ворвался к Фридрихам. Роман дома не ночевал, и его не смогли найти. Разъярённые оуновцы закололи свинью, порезали овец и потащили на Турецкую гору.

Лишь через две недели Роману с родными своих родителей удалось похитить почерневшие трупы, которые всё ещё лежали в канаве в Верховском лесу.

Выродки

Венедикт Дрозд не любил сам работать, он предпочитал, чтобы на него другие работали и его кормили. Когда немецкие фашисты оккупировали Дермань, этот куркульский выродок поднял голову; раздобыв винтовку, носился с ней за плечами, как с люшней, именуя себя «повстанцем» УПА.

Начал Венедикт Дрозд с того, что заставлял бедных соседей пахать даром его поле, жать рожь, вывозить навоз. Однако этого ему было мало.

В сентябрьский день в село забежала женщина, которая чудом сбежала от немцев с двумя детками: девочкой и мальчиком. Видно, издалека – может, с Киевщины, а может, с Винничины была украинская мать. Заключённых гнали по этапу. В лесу ей удалось с детьми затеряться между деревьями. И надо же такому случиться – зашла она именно к Венедикту Дрозду.

– Покажи, человек добрый, дорогу на восток, – стала расспрашивать у него, а детишки малые всё прижимались к ней, когда рассказывала, какие страдания перенести пришлось.

– Покажу. Почему не показать? – согласился Венедикт, но двинулся почему-то в дом. Через минуту-две он уже стоял на пороге с винтовкой. – Пошли! - пробормотал он.

– Куда вы ведёте меня, невинную? – сопротивлялась женщина, но Венедикт торопил её, чтобы быстрее шла, подгонял деток.

Он вывел их на соседский огород. Женщина унижалась перед изувером, целовала его грязные сапоги, детки целовали ему поганые руки, просились:

– Дядя, не убивайте нас.

Дрозд оттолкнул всех троих от себя. Раздались три выстрела. И соседи услышали, как оборвались три жизни.

Убийца подхватил маленький клубочек, который несла с собой женщина, и пошёл в дом.

Да, он был падок на чужое добро. Поэтому всегда охотно забирал у крестьян пшеницу, коров, овец, свиней для обжор из УПА. Из награбленного какая-то лепта падала и в карман куркуля.

Однако эта нить дохода скоро оборвалась. Фашистов выгнали прочь и Дрозду теперь стало опасно среди белого дня бродить по селу с винтовкой. Он якшался в штольнях Турецкой горы с бандитами Турчина, сам находясь на легальном положении. Глумиться над односельчанами Турчин посылал по ночам Дрозда вместе с его сверстником Василием Кальчуком. Последний во время оккупации помогал поддерживать связь между районными руководителями ОУН, впоследствии фабриковал лживые антисоветские листовки. Вместе с другими он некоторое время отсиживался в «самостоятельной дыре» в Турецкой горе.

Дрозд и Кальчук стали друзьями, которых и водой не разольёшь. Как-то Василева мать поехала в городок Мизоч на базар. Она встретилась там с соседкой Кучерук. Вернувшись из Мизоча, рассказала сыну, что та продала муку и купила хорошие ботинки своему мужу.

«Эти ботинки будут мои», - стукнуло Венедикту в голову.

Задумано – сделано. В обществе с Василием Венедикт подстерёг Кучерук в саду.

– Ты значишься Кучерук? – спросил женщину понуро Дрозд, будто впервые её увидел.

– Венедикт, разве ты меня не знаешь?

– Она помнит, как меня зовут! – ругнулся Дрозд. – Мы тебе покажем, как кормить большевиков. А ну, ложись на землю!

– Бесстыдники! – плюнула женщина к ногам бандеровцам и хотела уходить.

Дрозд догнал её и бросил на землю. Кальчук сел ей верхом на голову, чтобы не убежала, а его товарищ отсчитывал удары, посвистывая шомполом. Он спрашивал:

– Отдашь ботинки или нет?

– Так бы сразу сказал, – едко сказала Кучерук.

У Дрозда в конце концов выработался инстинкт: он не мог спокойно наблюдать, становился сам не свой, если у кого-то из соседей заводилось какое-то подходящее имущество, или кувыркался откормленный поросёнок.

Семья Трофимчуков жила обычной трудовой жизнью. Как соседи, Трофимчуки когда-то приятельствовали с Дроздами. Венедикт даже был кумом у Трофимчука, но с тех пор, как он запродался жёлто-голубой нечисти, Трофимчуки его возненавидели. Даже говорили об этом Венедикту в глаза. Когда через Дермань пролегал фронт, семья Трофимчуков с любовью встречала бойцов Советской армии. То был великий день в Дермани. Не только Трофимчуки, всё село охотно принимало и угощало освободителей. Трофимчук на радостях зарезал кабанчика в знак того, что произвол и издевательства фашистской военщины уже никогда не вернутся.

Дермань праздновала.

Дрозд не забыл этого Трофимчукам. И когда они первыми вступили в колхоз, наведался к ним. Он был без автомата. Зашёл вместе с Кальчуком будто бы поиграть в карты.

Когда же поздним вечером вся семья собралась, тогда он воскликнул:

– Хватит валять дурака. Руки вверх! – и выхватил из-за пазухи наган.

В это время распахнулась дверь и в дом влетело ещё несколько вооружённых. Они связали всю семью.

Дрозд не стрелял: остерегался, чтобы на углу не услышали выстрелов. Приставив острое лезвие к горлу Трофимчуку, нажал на заступ ногой. Убивая, он как будто копал картошку. Не остановился и перед крестницей, которую когда-то носил в церковь.

А на следующий день Дрозд шёл в траурной процессии, которая провожала Трофимчуков в последний путь. Этот душегуб, потерявший всякое чувство человечности, осмелился появиться на людские глаза.

Поп кадил кадильницей, напевая: «Вечная память», а Дрозд вытирал крокодиловы слёзы и говорил: «Как мне жаль крестницу.»