Расстрелянные ночи

За что?

Село облетела весть: Ивана Черуху возле колодца расстреляли; он шлёпнулся вниз – лишь вода плеснула, но со временем вскарабкался по срубу... Не взяла пуля Ивана. ...Было это уже в конце войны. Бои шли где-то на подступах Восточной Пруссии, а здесь лишь пожарища и руины были немыми свидетелями прошлых боёв. На фронт Иван не пошёл. Он был в банде ОУН, но явился с повинной, и Советская власть простила его. Теперь работал плотником в Остроге. Семья жила в селе Милятин. Вот и решил навестить семью.

Под вечер он добрался домой из Острога. Сыну, двухлетнему Коленьке, принёс конфеты; сестре, подростку Анне – белый платок.

Отец Ивана, старик Александр Черуха, как никто обрадовался сыну. Вдвоём нанесли они ночью картошку с огорода, хорошо накрыли небольшой стожок ржи. На дворе стояла осень, и со дня на день мог пойти дождь.

Поздно справились отец с сыном по хозяйству, поздно и спать легли.

Коля так и не дождался, чтобы отец посадил его на колени и покачал. Заснул малыш.

Ночь закрыла окна чёрным платком. Лишь ясень шумел у ворот, видимо, его тоже убаюкивал сон.

Иванова мать Химка, уже немолодая женщина, прислонилась к печи. Старый Александр и Ганя примостились в боковой комнате. Сын с невесткой Надеждой улеглись в светлице. К Ивану тесно прижался Николка. Надежда спала, положив руку на колыбель, в которой дремала пятимесячная Вера.

Первым услышал стук в окно старый Александр. Он украдкой вышел в светлицу и выглянул во двор.

– Кто там? – спросил приглядываясь.

– Открывай. Разве не видишь, свои!

– Свои ночью не ходят.

– Открывай! – загремели сразу в два окна.

Старый Черуха возражал:

– Если свои, то приходите утром!

– Прикуси язык, а то беду накличешь! – нацелили дула винтовок те, что толклись под домом. Кто-то из них выругался грубо: кого там, мол, просить. Под навесом лежали хорошие чурки, которые Черуха заготовил на дрова.

– Эй, хозяин, если не откроешь, чурками дверь разобьём!

Старый Александр взглянул на сына, на внучат. Из темноты он отчётливо увидел испуганное лицо своей Химки, выхода не было. Шлёпая босыми ногами по холодному полу, он пошёл в сени. Только успел открыть защёлку, как дверь распахнулась настежь и трое вооружённых людей застучали коваными сапогами.

Химка попыталась зажечь ночник, но ей не разрешили. Среди вооружённых не было односельчан, иначе бы их узнали.

– Иван Черуха дома? – спросил заросший мужчина с автоматом в руках.

– Я и есть Черуха Иван, – ответил плотник.

– Собирайся и пошли с нами. Белья бери две пары и оденься в праздничное!

– Куда вы его? – спросила, ломая руки, мать.

Надежда заплакала, а за ней и дети заголосили.

– Тихо! – топнул ногой. – Не съедим мы его, вашего Ивана. Хватит ему деньги зарабатывать. Пусть с нами послужит.

Старый Александр хотел провести сына, но оуновцы приказали, чтобы он и носа из дома не высовывал, потому что получит пулю в лоб.

Невестка и отец заметили только, что Ивана повели через поля в урочище Миливщина. Они не видели, как ему скрутили руки, а чтобы не убежал, накинули петлю на шею.

Качались высокие деревья ночью, роняли жёлтые листья наземь. Из-под кустов вышли навстречу три фигуры. Иван узнал Петра Кузьминчука, Игната Медвидя и Фёдора Лавренюка. Все они были его односельчане и почти ровесники.

– Поймали, друг Мыкола? – обратился Пётр Кузьминчук к заросшему мужчине с автоматом. Под кличкой Мыкола скрывался Ткачук – подрайонный главарь ОУН из соседнего села Мощаница.

– Поймали, – сказал тот. – Начинайте «разработку».

Иван надеялся, что Кузьминчук, с которым в детстве они скот пасли, в школу вместе ходили, поможет вырваться. Но Кузьминчук толкнул Ивана прикладом и приказал раздеться, Иван не спешил, и поэтому Медвидь с Лавренюком силой стянули с него всё, до голого тела.

– В город на работу ходишь! Продался? – вызверился Кузьминчук и со всей силы ударил рукояткой нагана молодого Черуху в лицо.

– Ложись! – крикнул Медвидь.

Иван пробовал защищаться, но его снова ударили чем-то тупым в висок.

– Его отец в сороковом году первым в колхоз вступил! – выл Лавренюк.

– Это правда? – допытывался шеф ОУН.

– Правда, – произнёс Иван. Он не чувствовал больше, как его били дубинками, как кололи штыками. Когда пришёл в себя, попросил тихо:

– Дайте воды.

– Сейчас напьёшься вволю! – насмехался Кузьминчук. Бандиты поволокли Ивана к развалившемуся колодцу. Сам главарь выстрелил ему в голову.

– С семьёй мы сами справимся, – заверил Кузьминчук Ткачука.

– Смотрите, не проморгайте! – приказал тот и, подхватив убогий клубочек Ивановой одежды, двинулся в лес.

...Прошло около двух часов, но Черухи не спали. Старик уговаривал:

– Убегаем, потому что за нашими душами придут.

Надежда печально наклонялась то над колыбелью, то над кроватью, где спал Николай, и отказывала:

– Если Ивана нет, то и меня не надо.

Старик правду говорил; видимо, сердце его предвещало что-то нехорошее. Опять постучали.

– Это я, ваш сосед, Пётр. Откройте.

– Что ты хочешь?

– Я должен вам кое-что сказать. Разве вы мне не верите? Мы же с вами родственники какие-то. Ваша, дядя Александр, бабушка за моим дедушкой замужем была.

Однако Черуха не открывал.

– Про Ивана хочу вам сказать, – просился Кузьминчук.

Надежда выбежала в сени.

Оуновцы держали винтовки наготове. Приказали зажечь свет.

– Я вот записку напишу, а ты отнесёшь, – обратился к Надежде Кузьминчук.

– Никуда она никакой записки не понесёт, – отрезал старый Черуха.

– Молчи, это тебе не колхозы организовывать, – щёлкнули затворы винтовок. Игнат и Фёдор подскочили к старику. Но он схватил руками дула винтовок и отвёл их от себя.

– Дети, жена! Спасайтесь!

Почти одновременно грянули выстрелы, но старый Александр не выпускал горячие дула из оцепеневших рук.

Надежда бросилась к детям, но Кузьминчук перегородил ей дорогу очередью из автомата. Тогда она повернулась к двери. И Ганя, Иванова сестра, побежала за ней. Кузьминчук схватил за плечи Химу.

За невесткой и дочерью во двор выпрыгнул отец. Надежда помчалась в одну сторону, Анечка в другую. Старый Черуха запетлял между стожком и стодолом. За ним гнались неистовые бандиты. Выстрелили, он упал. Снова вскочил.

– Пётр, лови женщин! – позвал Кузьминчука Медвидь.

Кузьминчук ещё раз выстрелил, но старик уже успел прилечь в борозду. Он не слышал выстрелов; думая, что невестке и дочери удалось убежать, немного успокоился: Химку и внуков бандиты не тронут!

Как начало сереть, старик решил идти домой. Он осторожно ступал по вязкой пашне, осторожно перелез через оградку в садик. Выглянув из-за угла избы, так и застыл на месте: перед ним зашелестела кукуруза на огороде. Из-за густой ботвы показался Иван. Он был весь окровавленный, стоял перед отцом в чём родился. Молча сошлись отец с сыном на тропинке и молча ступили во двор.

Дверь в дом была открыта. На пороге лежало тело старой матери. Руки были отрублены и валялись в сенях.

В доме – кровь, что и ступить негде. Надежда распластала руки: наверное, деток хотела обнять, но упала от удара обухом в голову посреди светлицы.

Иван наклонился над колыбелью. Доченька как будто спала. Румянец ещё не сошёл с лица. Он шевельнул свою Верусю, которая ещё не умела говорить ни «папа», ни «мама», но девочка не отозвалась. Она подплыла кровью. Иван накрыл ей пелёнкой глаза.

Николка сжимал кулачками шерстяное покрывало. Казалось, что и он спит. Только ротик его был раскрыт как-то неестественно и губки посинели. Кто-то из бандитов выстрелил ему в рот.

Старый Черуха склонил сизую голову. Тяжело раненый Иван подхватил отца, чтобы тот не упал.