Расстрелянные ночи

Восемнадцатилетний

Печалью веет осенний Верховский лес. Теряют одеяния – червонную красоту свою – могучие деревья. Золотым дождём капают и капают листья. А ещё печальнее несётся, трогает самые болезненные струны души человеческой песня:

Гневом народным рождена эта песня. Она всплывает живым воспоминанием об ужасающих ночах «Дерманской трагедии».

Нехитрые, но правдивые слова эти, позорящие гнусные действия оуновских паскуд, принадлежат молодому поэту – комсомольцу Николаю Максисю. Ему шёл восемнадцатый год. Суровая красота Волынских Татр пленила сердце юноши, пеленала его талант. Но она так и осталась им не воспета. Счастливая жизнь, зародившаяся спелыми колосьями на колхозном поле после долгих лет нищеты, зажгла и очаровала парня, дала ему богатство мысли, силу большую. Да и счастье народное осталось им тоже не воспето.

Живёт только песня, которая переходит из уст в уста. Николай Максись сам дал ей мелодию, добыв музыку из самодельной орешниковой свирели.

Сын бывшего батрака-бедняка, он теперь учился в советской школе. Такого не знали ни родители, ни деды, ни прадеды Максися. Жизнь выписывала грамоту узловатыми жгучими мозолями на их сработанных руках; в круглосуточной работе на других, более зажиточных, пролетали безрадостные годы.

Потому и не мог комсомолец молчать, не мог не клеймить жгучим словом предателей народа, которые замахнулись топорами на честных тружеников.

На работу в сельские библиотеки шли из Мизоча две комсомолки. У Дермани их встретила бандеровская стая. Комсомолкам по отрубали заржавевшими топорами головы, вырвали сердца из белых грудей за то, что они хотели сеять мудрое и полезное слово в души человеческие.

Николай Максись сочинил о девушках-мученицах песню, её пела не только Дермань, а вся Ровенщина. Если песня имеет крылья, она полетит по миру от человека к человеку – и никому её не остановить.

Услышал её в темной норе и Турчин.

– Убить поэта! – воскликнул, запенившись, душегуб.

Но палачам этого было мало. Им хотелось купить его душу, чтобы сделать из него певца-трубадура своих кровавых преступлений.

Турчин доверил это дело иуде Василию Кальчуку. Бездарный писака грязных антисоветских листовок извивался ужом перед Николаем Максисем. Он расхваливал его талант, будто ненароком подсовывал какие-то никчемные брошюрки, избитые листовки.

– Мы издадим твои стихи, – уговаривал он юношу, – напиши только о нас.

Деньги и славу наперёд дарил Кальчук Николаю.

– Из-за океана нам помогут получить перелёт, – подло нашёптывал хитрый братоубийца, встречая ученика, когда тот возвращался из школы, или вызывая его по ночам из дома на тайные разговоры.

Но комсомолец Николай Максись остался неподкупным.

Турчин не терпел непокорных. И после того, как Кальчук донёс, что Николай Максись прогнал его, не захотев слушать болтовню, решил расправиться с поэтом.

...Максиси под вечер закончили молотьбу. Свежая солома стояла в стоге. Во дворе лежали кучи ржи.

Мать налила Николаю свежего молока, чтобы поужинал, а сама с мужем Павлом возилась возле веялки.

– Для коммунистов хлеб молотишь, – сказал, войдя во двор, Кальчук. За ним шли Турчин, Дрозд, а Шевчук стоял у ворот и всё прятал своё лицо под плащ-палатку.

– Разве коммунисты не люди? – ответил Павел, крутя ворот веялки.

– В колхозе заработал? – подступил к старому Максисю Венедикт Дрозд.

– Само собой, не у тебя.

– Николай дома? – смерил длинным и острым взглядом Турчин родителей комсомольца.

– В доме, – сказала мать.

Турчин выхватил из-за голенища пистолет и ступил на порог.

– Одумайтесь! – схватил Павел Максись бандита за руку, - Зачем оружие вынимаете?

– Ничего страшного не будет, – уверял Турчин, – когда заходишь в чужой дом, всегда надо вынимать оружие.

Турчин стукнул кованым сапогом в дверь, и она распахнулась.

– Молочко попиваешь! – ввалился он в горницу.

Николай поставил чашку на край стола.

– Отдавай комсомольский билет! – подступил Турчин к Николаю.

– Умру, а не отдам!

Он защищался. Густая чёрная челка рассыпалась на высоком лбу.

Палачи скрутили ему руки.

Отец и мать бросились, чтобы защищать сына.

Кальчук по отпихивал их прочь, стращая, что всех поубивает.

Соседи видели, как комсомолец Николай Максись шёл с гордо поднятой головой, они слышали, как он отрывистым голосом, чуть хрипло бросал гневные слова:

– Не боюсь я вас! Сами трепещите, ублюдки, за свои продажные шкуры. Вас все ненавидят. Народ уничтожит вас до основания! Советская власть отомстит за меня!

Николая Максися вывели за ворота и положили возле двух камней.

– Стреляй! – лихорадочно приказывал Турчин.

Кальчук нажал на курок пистолета. Глухой выстрел распугал осенний вечер.

Павел Максись лежал избитый под стогом соломы. В его голове снуют угрожающие слова записок, которые он не раз находил на дверях, но никогда не показывал своему Николаю: «Не пускай сына в кино! Не посылай сына в школу!» Теперь отец знал, кто писал те записки.

И сейчас у ворот Максисей белеют два камня. Под ними пролита благородная кровь комсомольца Николая Максися, который должен был вырасти поэтом...

Ему шёл в ту пору восемнадцатый год. И как самое дорогое воспоминание о нём, весной, когда в Дермани цветут вишни на горах, осенью, когда деревья теряют жёлтые листья, чтобы потом снова запестреть буйным цветом, – несётся сочинённая им и переработанная в народе песня:

И живёт эта песня по сёлам, как лучшее свидетельство свободолюбия и непокорности Дермани. Дермань не становилась и на мгновение на колени перед жёлто-голубыми оуновскими запроданцами и предателями. Она боролась.

И сейчас в Дермани можно услышать рассказы о том, как село общиной боролось с националистическими отбросами. В первые послевоенные годы молодёжь Дермани добровольно объединилась в истребительную группу, членов которой люди с любовью называли «ястребками». Эта группа помогала органам Советской власти разыскивать и уничтожать бандеровских нелюдей.

«Ястребки» – Милетий Левчук, Василий Красовский, Варфоломей Кирилюк и многие другие неоднократно отражали нападения бандитов Турчина на село. В столкновениях с бандеровцами героически пал дерманский крестьянин – «ястребок» Оноприй Хоровец.

Все дерманцы глубоко ненавидели украинских буржуазных националистов и не успокоились до тех пор, пока последний из бандитов-бандеровцев не был обезврежен.

Так Дермань, как и все сёла на Западной Украине, и на мгновение не повиновалась жёлто-голубой погани. Труженики-хлеборобы сами уничтожали националистов, как лютых врагов народа, укрепляли свою Советскую власть, строили новую, колхозную жизнь.