Рассыпающийся мир

В начале сезона дождей _{Рассказ}

Я возилась в саду — выискивала гусениц и насаживала их на бамбуковую палочку. Дело было незадолго до начала дождливого сезона: ветер играл молодой листвой, и легкое шерстяное кимоно казалось слишком теплым. Выскочив в стареньких лакированных дзори[6] на босу ногу, я с головой погрузилась в процесс уборки. Садик мой невелик, не больше двух цубо[7], но и с такого крошечного участка набралось больше десятка личинок. Рассудив, что мертвые тельца, аккуратно, со всем уважением выложенные в ряд на каменном приступке, следует теперь так же, по одному отправить в костер, я начала жечь бумажный мусор. То есть свои черновые эскизы. Посреди вороха полыхающей бумаги гусеницы окончательно прощались с жизнью. А я тем временем задумалась о муже. Он ушел на войну, четыре года провел на фронте и обратно уже не вернулся — сгинул в Сибири. Осенью прошлого года меня известили, что он умер там от острой пневмонии.

Муж был единственным сыном крупных провинциальных землевладельцев. После выпуска из университета домой он не поехал, а открыл в Кобе свое предприятие. Тогда же оба родителя его скончались один за другим, а через год я стала его женой. Во время свадебного путешествия мы посетили его малую родину, поклонились могилам предков: это произошло в день начала осени, риссю[8], когда полевые цветы дарили сельским дорогам печальное очарование, но даже они не удостоились нашего внимания — до того занимало нас собственное счастье. По окончании войны обширные земли его семьи объявили, кажется, бесхозными, и они достались кому-то почти задаром, а что стало с ними потом, даже не знаю. Дачу, про которую мы вспоминали только летом, во время жары, пришлось продать, от дома в Кобе, чудом уцелевшего от пожаров, я тоже отказалась, и мебель распродала, но как-то пережила военные годы, когда, лишившись поддержки мужа, осталась вдвоем с шестилетним сыном Юкио. Мои родные отец и мать давно скончались, никого другого, достаточно близкого, чтобы назваться родней, у меня не было, и хотя трудностей я тогда не испытывала, но чувствовала себя, без сомнения, одиноко.

Нынче я снимала домик на окраине города, где жила вместе с Юкио, который пока еще не мог быть мне собеседником, и старым Сакуэ, чьими заботами была окружена с детских лет. Я рассчитала его в числе прочей прислуги, но он сказал: «Заради вашего блага, госпожа, я и без жалованья могу трудиться», — и стал еще одной деталью той жизни, что вела наша маленькая семья из матери и чада. Пригодилось умение расписывать ткани, которое я освоила еще в юности: теперь расписные настольные дорожки, зонтики и галстуки давали нам средства к существованию. Заказов постепенно становилось все больше, и в какой-то момент число их до того возросло, что я перестала справляться в одиночку с самыми трудоемкими задачами, уже не успевая как следует протравливать ткань в соевом молоке и отпаривать готовые изделия. До войны некоторые мастера занимались именно такой работой, но теперь обратиться было не к кому, и в конце прошлого года я наняла себе в помощь молодую девушку.

Поворошив обрывки эскизов, я вернулась мыслями к настоящему. Унылое существование, какое я вела в ту пору, расцветила радость творчества, но недавно вновь произошло неприятное событие, над которым следовало поразмыслить. Дело касалось Сакуэ и моей помощницы.

Тут история вновь возвращает нас в прошлое, но надо сказать, что у Сакуэ имелась жена, звали ее O-Хару[9]. Супруги вдвоем приглядывали за мной, когда я была маленькой. Позже, когда я вышла замуж, они захотели остаться при мне и продолжить службу, пусть даже за самое скромное жалование, поэтому я поручила им поддерживать в наше отсутствие порядок на даче в Каруидзаве[10]. O-Хару была белой, крепкой, но долгие годы мучилась артритом — ее донимали такие сильные боли в ногах, что она перестала ходить и сделалась совершенно беспомощной. Сакуэ был с O-Хару невероятно ласков и, как мог, обихаживал ее. Крутился вокруг, будто мир с ног на голову перевернулся и муж стал женою: помогал дойти до отхожего места, еду готовил, даже купал ее; и ни разу не выказал неудовольствия. Зато с шитьем О-Хару справлялась на редкость ловко, и все выстиранные кимоно мы отправляли одно за другим к ней, в Каруидзаву, а она возвращала их уже сшитыми[11].

Однако через год после завершения войны, весной, O-Хару, окруженная нашим с Сакуэ неустанным вниманием, скончалась. Застарелый артрит оказался туберкулезным. Под конец сознание ее помутилось, и она перестала что-либо понимать — воистину, тяжелая смерть. Похоронную церемонию провели в Каруидзаве, но даже по прошествии тридцати пяти дней[12] Сакуэ продолжал убиваться и ежедневно лил слезы перед поминальной табличкой[13] с именем жены. Я постоянно видела у алтаря его понурую седую голову. Он все больше худел и выглядел потерянным.

Вскоре после первых со смерти O-Хару дней поминовения O-Бон[14] я возвратилась вместе с Сакуэ в Кобе, а там продала дом и перебралась в пригород. Но и тогда Сакуэ продолжал печалиться. По вечерам, когда мы с Юкио раскрывали книжки с картинками и рассказывали друг другу волшебные истории, Сакуэ приходил к нам и заводил бесконечные разговоры о жене. Я под его причитания вспоминала о муже, которого тогда еще считала живым, радовалась, что могу надеяться на его возвращение, и сочувствовала одиночеству Сакуэ. Ведь тому ничего более не оставалось, как смириться со своим горем.

А весной следующего года я узнала о смерти мужа. Настал черед Сакуэ жалеть меня. Я погрузилась в сентиментальные воспоминания о годах супружеской жизни. И все же со временем сумела справиться с переполнившей меня печалью и тоской одиночества: чувства я изливала в своих работах. В ход пошли приобретенные когда-то за бесценок ситец и материалы для его росписи. Поначалу заказов было немного, да и те появлялись только благодаря поддержке друзей и знакомых, но со временем круг моих покупателей расширился. Тогда-то работы у меня прибавилось, и я, не справляясь в одиночку, наняла себе помощницу — хроменькую девушку, которую тоже звали O-Хару. Правым глазом она ничего не видела, красотой не отличалась, но язык у нее был подвешен до того ладно, что жутко делалось: вроде бы перечит тебе, а все равно ощущаешь странное очарование. Она заняла небольшой, в три дзё[15], закуток у входа, в котором прежде спал Сакуэ, а тот начал стелиться в углу кухни, где днем обедали. Мы с сыном большую часть времени проводили в комнате в шесть дзё, которая служила одновременно нашей спальней и моей мастерской; тут же стоял домашний алтарь с фотографией покойного мужа. Так и жили, а между тем я стала замечать, что Сакуэ помощницу мою балует. То воду для купания нагреет, то сбегает куда-нибудь по ее поручению, а кроме того и с прямыми обязанностями — стиркой и уборкой по дому — помогает, и по утрам встает чуть свет, чтобы огонь для готовки развести, и даже, кажется, по личным делам ее хлопочет. Но поскольку по годам он годился O-Хару в отцы, я не придавала этому значения и лишь усмехалась про себя: похоже, даже Сакуэ надумал перенять американскую манеру обходительного обращения с дамами.

Однако как-то раз холодным вечером я увлеклась изготовлением нового эскиза и засиделась за работой чуть не до полуночи. Вышла помыть руки, а на обратном пути глянула мимоходом на кухню и увидела, что постель Сакуэ разложена, но самого его нет. В душу закралось неприятное чувство. Я решила поскорее пройти вглубь дома, к себе, и тут услышала приглушенный разговор на два голоса. Голоса доносились из комнатки O-Хару, хотя свет там не горел.

— Немного правее, да, а теперь посильнее, во-от, так хорошо, — это голос О-Хару.

— Здесь? Боль распирающая? — а это голос Сакуэ.

Я крадучись вернулась в свою комнату, села под лампой, укрытой для затемнения фуросики[16] и, подперев голову рукой, какое-то время провела в задумчивости — во мне постепенно поднималось недовольство: «Вот ведь О-Хару, заставляет старика массаж делать! Да и он тоже хорош». Должно быть, слушая, как я беспрестанно окликаю какую-то О-Хару, Сакуэ все реже вспоминал о жене, все чаще вместо покойной на ум ему приходила реальная О-Хару. Мне подумалось, что в движениях самого Сакуэ в последнее время появилось что-то моложавое, чего я раньше в нем не замечала. У девицы то же имя, к тому же у нее больная нога. Я успела свыкнуться с ней: особой приязни она у меня не вызывала, но с работой справлялась, дурного ничего не делала, потому и осталась в моем доме. Наконец до меня донеслись взаимные пожелания спокойной ночи, а затем, судя по звукам, Сакуэ, без единого зевка, без потягиваний, которыми пренебрегал крайне редко, сразу лег в своем уголке. Я быстро прибрала кисти и легла рядом с Юкио.

После того вечера я стала приглядываться к обоим. Хотя честнее, наверное, будет сказать, что я не просто приглядывалась — я почти прожигала их недобрым взглядом. Но нетерпимость моя, как мне казалось, до известной степени объяснялась грузом ответственности, ведь я должна была заботиться об O-Хару. Она еще молодая. Ей в скором времени о замужестве думать. Если она попадет в досадную ситуацию, то в этом, несомненно, будет моя вина. Однако пожурить и уж тем более отчитать Сакуэ, который то и дело называл меня «молодой барышней», я в силу своего возраста не решалась. Так мы дожили до весны.

Я задумала устроить выставку своих работ и в один из дней, надеясь на помощь и совет, направилась с визитом сначала к одним людям, потом к другим, так что когда мы с Юкио вечером тихонько добрели до дома, было почти семь. Мы открыли входную дверь, но встретить нас никто не вышел. Размышляя о том, что Сакуэ, которому наказано было выполнить кое-какие поручения, мог еще не вернуться, но О-Хару точно должна быть на месте, я прибрала свои выходные дзори. А Юкио чуть не от самых дверей закричал:

— Дедушка, О-Хару!

Послышался звук раздвигаемых сёдзи[17], и перед нами показался якобы отсутствующий Сакуэ, да еще вместе с О-Хару. Мгновение — и меня охватило ужасно неприятное чувство. Оно было куда сильнее того, что я испытала когда-то зимним вечером. А вместе с ним пришел гнев. Вышло так, что Сакуэ очень быстро выполнил все поручения и вернулся. Вот и все. Однако я даже в собственных эмоциях разобраться не могла. Можно было подумать, что я разозлилась, уличив пару в непозволительной связи, но ведь я и раньше обо всем догадывалась, так что ничего удивительного мне не открылось. Тем не менее, когда они вдвоем одновременно объявились передо мной, я отчего-то испытала сильнейшее потрясение. Отчет Сакуэ о том, как он справился с моими поручениями, слушать не пожелала и до конца ужина не произнесла ни слова. Сакуэ с O-Хару тоже помалкивали и, похоже, места себе не находили… хотя, возможно, мне просто так казалось; один только Юкио без конца расписывал сладости, которыми угощали его сегодня в гостях. Рисовать после ужина я не стала — приготовила постель и сразу легла. Едва погасила свет, как рядом послышалось сладкое посапывание умаявшегося за день Юкио: во сне он безотчетно протянул ко мне свою ручку. Я глянула на нее и разрыдалась. Мне ясно, будто наяву привиделось тело мужа, вспомнился его запах. Я бережно спрятала руку сына обратно под ватное одеяло, потом повернулась к нему спиной и закрыла глаза. До чего отвратительно одиночество. Вот о чем я подумала. А еще о том, что случившееся с Сакуэ и О-Хару — совершенно естественно. И вместо недовольства в их адрес почувствовала вдруг нестерпимую жалость к самой себе. «Вдова» — какое мерзкое слово. Грустно, если женщине приходится жить одной. До утра я так и не сомкнула глаз. Подушка насквозь промокла от слез.

Однако на следующее утро я вновь не могла спокойно смотреть на эту пару, меня трясло от гнева. Я даже подумала о том, чтобы рассчитать О-Хару. Но отослать помощницу, не имея к тому веской причины, да еще в разгар подготовки к выставке было бы несусветной глупостью. За этим решением не стояло ничего, кроме эмоций, поэтому, осознав, что мною движет гремучая смесь из зависти и обиды, я отказалась от мысли об увольнении. А спустя неделю после описанного события, ни раньше, ни позже, последовало еще одно. Дело было после завтрака — я как раз расписывала галстук «По мотивам „Лунного света“ Дебюсси»[18]. С наслаждением смешивая краски, я пыталась передать задуманный образ, прозрачный и хрупкий, будто стекло, когда к нам пожаловала гостья — мать O-Хару. Пожилая женщина, как выяснилось, добиралась до нас с самого Сикоку. Подобно O-Хару, она была не слишком хороша собой, но держалась с удивительным для деревенской жительницы достоинством. По ее словам выходило, что O-Хару сосватали, причем очень удачно, поэтому она приехала просить, чтобы дочку на время отпустили со службы. Жених был из их родной деревни, но работал на верфи в Кобе, и жить молодым наверняка предстояло в городе, так что O-Хару, как меня заверили, и впредь сможет помогать мне в самые загруженные заказами дни. Пока женщина говорила, я молча смотрела на нее — уж очень все это было неожиданно, — и думала о том, сколько всего в ближайшее время предстоит сделать в связи с открытием выставки, но потом спохватилась, что если не воспользуюсь выпавшей возможностью, позже избавиться от O-Хару будет совсем не просто, — и согласилась ее отпустить. O-Хару видела этого жениха раз или два, но ее, похоже, все устраивало: довольная, она принялась собирать вещи. Сакуэ в тот момент дома не было, он отправился выполнять мое поручение, и путь ему предстоял неблизкий. Одна моя подруга из Киото предложила одолжить для работы гелиогравюры[19] заморских расписных тканей, и я, чтобы не утруждать ее заботами о пересылке, с утра пораньше отправила к ней Сакуэ. А теперь порадовалась его отсутствию. O-Хару вела себя, как ни в чем не бывало, сказала, что надо бы в последний раз выполнить свои обязанности и еще что-то в том же духе, после чего заново вымыла весь дом, а затем до блеска начистила кухонную утварь. Я послала Юкио в ближайшую мясную лавку и устроила для O-Хару и ее матери, которые решили заночевать у родственников в Осаке, угощение. Затем завернула небольшой денежный подарок на свадьбу, выбрала шнур обидзимэ понаряднее, приложила к нему ханъэри[20] — и вручила все О-Хару.

— Спасибо вам за доброту! Хотя проку от меня особого не было. Мальчику вашему здоровья крепкого! Когда переберусь в Кобе, обязательно навещу вас. Очень грустно расставаться, но что поделать… — тараторила по своему обыкновению О-Хару.

В дверях они с матерью несколько раз поклонились мне.

— Я передам Танаке, чтобы приехал потом, забрал крупные вещи, — мать обронила имя будущего зятя с таким видом, будто обсуждать тут больше нечего: для О-Хару все уже решено.

Изогнув губы в невольной усмешке, я вместе с Юкио проводила женщин до ворот дома. О-Хару даже не заикнулась про Сакуэ. Два следующих часа, теплых и солнечных, наполненных необъяснимым чувством легкости, я провела за работой.

А поздно вечером вернулся Сакуэ. Отчетливо помню, какое выражение приняло его лицо, когда я сообщила ему про О-Хару. Ее поступок страшно его рассердил.

— Но мне-то почему ни слова не сказали? Это уж совсем никуда не годится. Совсем никуда! — возмутился Сакуэ. После чего признался, что пообещал О-Хару позаботиться о ее будущем. Поначалу он ее просто баловал, и когда она, уставшая, звала его: «Эй, помассируй-ка мне ноги!» или «Разотри поясницу», он ее от души жалел и делал, что было велено, но со временем привязался к ней всем сердцем. «Да она и сама говорила, что хочет всю жизнь со мною вместе прожить», — добавил он в конце.

И тут я впервые, как смогла, отчитала его:

— Ради благополучия О-Хару, прекрати эти разговоры!

— Но так не годится! Ушла и даже слова на прощанье не сказала, что же она обо мне думала, ведь мы с ней…

Выяснять, что осталось недосказанным, не было никаких сил. Но я и без того понимала, о чем речь. Вечером убитый горем Сакуэ долго сидел в комнате, которую прежде занимала О-Хару. Это был уже не тот Сакуэ, что горевал когда-то перед табличкой с именем покойной жены: все-таки он постарел. Спустя некоторое время к нам приехал на велосипеде молодой человек — забирать вещи О-Хару. Серьезный, приятный в общении; подумалось даже, что О-Хару такого жениха не заслуживает. Сакуэ и теперь дома не оказалось, поэтому молодой человек забрал вещи и спокойно уехал.

Весь следующий месяц я усердно трудилась, спала урывками. В итоге подготовила около шестидесяти работ, темой для которых стали мои любимые литературные произведения и музыкальные композиции, запомнившиеся с тех давних времен, когда мы с мужем вместе ходили на концерты. По счастью, нашлось двое-трое добрых людей, великодушно меня поддержавших и оказавших помощь с покупкой ткани, съемом помещения — со всем необходимым. Среди работ мне самой больше всего нравилась настольная дорожка, которую я назвала «Осень Акутагавы Рюноскэ»[21]. Полотно оттенка сепии, оживленное полосами цвета индиго, навевало грусть. А Юкио как-то подошел ко мне, ткнул пальчиком в один из галстуков и сказал, что «он — красивый»: это было «Сиянье теплых майских дней» из песенного цикла Шумана[22]. По темно-зеленому фону шел выполненный в светло-зеленых и красно-коричневых тонах орнамент из стилизованных древесных листьев. Муж любил Шумана и часто исполнял что-нибудь из его песен, а меня просил аккомпанировать. С роялем, на котором я тогда играла, мы тоже давным-давно простились — он отошел государству в счет уплаты налога на имущество.

Видимо, Юкио унаследовал эстетическое чувство своего отца. Я порадовалась — муж тоже любил «В сияньи теплых майских дней» — и решила, что эту работу до поры приберу: подожду, пока Юкио подрастет, и подарю галстук ему.

Выставка-продажа открылась в одной из художественных галерей Кобе в начале мая — совсем недавно. Я благополучно распродала выставленные работы, а кроме того удостоилась хвалебных отзывов кое-кого из литераторов. И вот, когда суета улеглась, неожиданно объявилась О-Хару и сообщила, что живет теперь в Хёго[23]. Она пришла, когда Сакуэ, как на беду, колол позади дома дрова. Я с внутренним трепетом следила за развитием событий, переживая о том, как эти двое договорятся меж собой. После того как О-Хару нас покинула, Сакуэ на какое-то время впал в глубокое уныние, а в последнее время, если уходил куда-нибудь с моим поручением, то на обратном пути, похоже, почти всегда останавливался где-нибудь выпить. Поначалу я задавалась вопросом, откуда у него на это деньги, но довольно быстро сообразила, что он продает кимоно и другие вещи покойной жены. Когда раскрасневшийся Сакуэ, пошатываясь, добирался до дома, он обязательно заводил разговор про О-Хару и говорил с таким надрывом, что казалось, будто при первой же встрече непременно ее убьет. Но в тот день весь его запал, видимо, разом сошел на нет, стоило лишь им встретиться: со стороны казалось, будто он вежливо расспрашивает ее о том о сем. Я, конечно, удивилась, но, поскольку до ссоры не дошло, вздохнула с облегчением и успокоилась. Однако согласие царило недолго. Уже на следующий день Сакуэ пожаловал к О-Хару, в ее новый дом в Хёго. А еще через день О-Хару вновь прибежала ко мне — и я сразу все поняла. Должно быть, в моем присутствии Сакуэ не отважился проявить норов. Но закончилось все, в любом случае, скандалом.

По словам О-Хару, Сакуэ, не спросившись, заявился к ней — она как раз стирала, — стал горячиться и требовать, чтобы она вернулась. О-Хару, не скрывая досады, велела ему идти домой, но он вдобавок ко всему решил поговорить с ее мужем. Она принялась его уговаривать, дескать, муж ушел работать в ночь, вернется не скоро, а соседи у нее любят посудачить, так что лучше ему уйти; но Сакуэ не уходил. И только когда она пообещала, что на следующий день сама к нему придет, его, наконец, удалось как-то образумить. Сакуэ в момент нашего разговора дома не было, он пошел отоваривать продовольственные талоны[24]. Когда я спросила О-Хару, как Сакуэ узнал, где ее искать, она призналась, что сама ему рассказала.

— Но зачем? Какая же ты дура! — с языка сорвалось слово, которого я никогда прежде себе не позволяла. При взгляде на понуро молчащую О-Хару я почувствовала, как поднимавшаяся во мне злость сменяется горечью.

А тут и Сакуэ возвратился, чрезвычайно возбужденный:

— Удон, госпожа! Лапша по карточкам. Чернющая![25]

Он зашел в комнату. Я молчала. О-Хару по-прежнему не поднимала головы.

— О-Хару! — громко воскликнул Сакуэ. Мое присутствие его уже не смущало. На морщинистом лбу ясно читалось: собственное доброе имя для Сакуэ сейчас ничего не значит, и стыдить его бесполезно.

Я поднялась. Отправила резвившегося в саду Юкио поиграть к соседям. Затем вернулась в комнату и снова села. Сакуэ тоже сел.

— О-Хару, — теперь он позвал ее тише.

О-Хару по-прежнему молчала, не желая отвечать. Я поторопила ее. И она вдруг разразилась потоком слов:

— Я скажу, госпожа. Я все скажу! Сколько ему лет-то уже, старику этому? Постыдился бы за мной бегать, это же срам какой. А я, между прочим, замужняя женщина! У меня законный муж есть! Я, хозяйка, не говорю, что прежде меня со стариком этим ничего не связывало. Да только все в прошлом. Ни к чему это — поминать былое до скончания века. Послушайте, хозяйка, я ведь порядочная замужняя женщина. Пусть старик поклянется, что больше ходить за мной не станет, возьмите с него слово. А то у меня из-за него неприятности будут.

Сакуэ затрясло от гнева, он онемел и только бросал на О-Хару злобные взгляды. А я до того момента, когда встал передо мной вопрос, как же рассудить этих двоих, слушала O-Хару и завидовала ее видению жизни. Дела прошедшие она оставила прошлому, с легкостью обо всем позабыв, и никакой тоски, никаких сожалений не испытывала. Я задумалась о том, под силу ли мне жить так, как живет она. Сакуэ, наконец, совладал с собой и заговорил с O-Хару, хотя все еще заикался. Они произносили отвратительные, бесстыдные слова. O-Хару жаловалась, что Сакуэ ее добивался, а она, проживая с ним под одной крышей, не сумела дать отпор; Сакуэ в свою очередь заверял, будто она сама к нему ластилась. Оба временами как будто противоречили себе и никак не могли договориться. Наконец, я велела им замолчать и сказала, что O-Хару, конечно, тоже виновата, но, раз уж она вышла замуж, Сакуэ должен оставить ее в покое. Я рассудила так не потому, что находила это решение справедливым, оно лишь показалось мне самым верным выходом из положения. Как бы то ни было, я встала на сторону O-Хару, пообещала, что впредь за Сакуэ послежу, что его проступки на моей ответственности, и с тем отправила ее обратно домой. А после того как она ушла, страшно отругала Сакуэ. Я была в ярости и едва соображала, что говорю. Сакуэ рыдал и вопил. На чем свет стоит бранил O-Хару и даже меня обозвал бессердечной.

Сегодня с тех событий минула неделя. Я дожгла ненужные эскизы, снова навела порядок и прикопала пепел. И тут послышался скрип отворяемой калитки: в сад зашла О-Хару. Вид у нее отчего-то был унылый.

— Это что еще такое? Ты почему здесь? — с ходу спросила я, даже не поприветствовав ее.

И О-Хару залилась слезами:

— Госпожа, муж от меня отказался…

— Что!? Отказался… — я на мгновение оторопела. Ведь в прошлый раз сама пообещала: если что-то случится — ответственность будет на мне.

— Госпожа, Сакуэ снова приходил! Объявился, когда меня дома не было, и что-то мужу моему наговорил. Да, именно так!

Всю неделю с нашего объяснения я с Сакуэ глаз не спускала. И была уверена, что за это время он далеко не отлучался. Если ходил с поручениями, то лишь по ближайшей округе и возвращался, как мне казалось, точно в положенный час. Но, как бы то ни было, отвечать за его проступки надлежало мне. Поэтому я спросила:

— Что думаешь делать?..

Я почувствовала вину перед матерью О-Хару и сразу вспомнила ее почтенный облик.

— Ничего тут не поделаешь. Наймусь к кому-нибудь, буду и дальше в прислугах жить. Вот только старик может опять за мной прийти. Если останусь в Кобе, он наверняка меня отыщет. А домой, в деревню мне возвращаться после случившегося нельзя. Поэтому вы уж отошлите Сакуэ куда-нибудь подальше. Если его не будет, так я и вашей милостью с радостью воспользуюсь, на вас потружусь.

Эгоистичная просьба O-Хару едва не лишила меня последнего терпения, и все-таки я, скрепя сердце, согласилась. Правда, тут же вдогонку бросила:

— Излишне утруждать себя не стоит, я одна справлюсь, а ты лучше найди себе новое место, и поскорее.

Сакуэ дома не было, он отправился вместе с Юкио на ближайшую гору за дровами. Я напомнила O-Хару, что лучше ей уйти до их возвращения. Она, нимало не смутившись, тут же засобиралась обратно. Выглядела она так, будто ничего серьезного не произошло и никакого замужества, никакого развода в помине не было. Я же после ее ухода целый час, почти до десяти сидела, погруженная в свои мысли, даже чай против обыкновения заварить забыла. Все жалела Сакуэ. Он, похоже, в самом деле любил О-Хару. Поздно вечером я, наконец, приняла решение и велела Сакуэ возвращаться домой, на Кюсю. Старик был родом из небольшой деревни в префектуре Кумамото, откуда происходили и мои предки. Он выслушал меня молча, слабо кивнул, поднялся и пошел собирать вещи. А я вдруг вспомнила, как он когда-то сажал меня, кроху, себе на плечи и нес смотреть в дни поминовения на бон-одори[26]. Грустно было расставаться с Сакуэ. И тяжело. Я протянула ему сверточек с деньгами — прощальный подарок; он сначала не хотел брать, отказывался, но, в конце концов, убрал сверток за пазуху, на тощую грудь.

— Завтра с утра отправлюсь в путь. Здоровья вам крепкого, госпожа, и мальчонке вашему. А я, старик, поеду одинокую смерть встречать. В деревне выхаживать меня будет некому. Даже воды напоследок никто не подаст. С О-Хару я, конечно, встречаться не стану. Только одно скажу, госпожа. В том, что муж от нее отказался, я неповинен, мы с ним друг друга в глаза не видели. Правду вам говорю. Восвояси он ее отправил потому, что она с изъяном. Замуж-то вышла, а ребенка все равно не родит. Я об этом давно знал.

Небеса неожиданно потемнели, заморосило. Я посмотрела в сад: вот и начался сезон дождей. Что бы Сакуэ ни говорил про О-Хару, это больше не имело никакого значения. Однако расставание с ним отзывалось во мне щемящей грустью.

Когда следующим утром я встала с постели, Сакуэ в доме уже не было. Он оставил вырезанную из дерева лодочку и клочок бумаги с неумело нацарапанным словом: «Мальчонке». Наверное, всю ночь до утра мастерил игрушку. Над лодочкой, как и положено, возвышалась мачта и даже красовался растянутый на мачте парус. В парусе я признала лоскут до боли знакомой рабочей одежды Сакуэ. Украшавший его узор сацумагасури[27] будил во мне давние воспоминания. Юкио, обрадованный этим скромным подарком, тут же затеял игру, отправив лодочку в плавание по водам умывальной чашки. А я, глядя на него, подумала, что теперь мы остались вдвоем, и так оно, пожалуй, лучше всего. Никто между нами не встанет. Никто не попрекнет меня за любовь к родному сыну, какой бы она ни была. В глазах Юкио мне вдруг привиделось что-то от покойного мужа. Я окликнула его.

— Что такое, мамочка?

Юкио заскочил ко мне на веранду, и я крепко-крепко его обняла.

— Ты что? Больно! — сын заегозил в моих тесных объятиях.

Сакуэ, должно быть, уже сел в поезд, клацает там тихонько своими вставными зубами. Каково ему сейчас? Впрочем, все равно.

— Гляди-ка, дождь! Пойдем в дом.

Я взяла Юкио на руки и зашла в комнату. Дождь, похоже, зарядил на ближайшие два-три дня. Листья садовых растений влажно заблестели, и из глубины зарослей на меня чуть заметно повеяло ароматом цветов волчеягодника.

Август 1949