Рассыпающийся мир

За четыре года _{Рассказ}

Я — в светло-сером шерстяном платье, в руках у меня букет цветов. Я только что вышла от знакомых, которых приезжала навестить: в саду возле их дома цвел разросшийся душистый горошек, и мне перед уходом позволили нарвать его столько, сколько желала моя душа. Букет источал навязчивый, слегка приторный аромат, в нем присутствовало дыхание темно-лиловых, нежно-розовых, белых цветов — множество отдельных запахов, которые перемешивались и рождали нечто новое, что буквально обрушивалось на меня. Не обладал ли этот аромат каким-нибудь загадочным свойством?

Дорожка, бегущая вдоль ряда домов, под раскидистыми деревьями, то погружалась в тень, то озарялась лучами майского солнца, которое временами проглядывало сквозь молодую листву. Не заключалось ли в этой игре света какого-нибудь колдовства?

Мне следовало сразу ехать домой, но, обогнув последний дворик и выйдя к железнодорожному вокзалу, я попросила в кассе билет до станции А, до которой поездом меньше десяти минут пути.

Кажется, я сходила на этой прибрежной станции впервые в жизни. Машинально предъявив билет, прошла через южный турникет. Было ровно три, и послеполуденное солнце заливало лишенную всякой тени белую пыльную дорогу перед станционным зданием таким ярким светом, что я заранее почувствовала себя уставшей.

С букетом в руках я медленно побрела по ней на юг и вскоре увидела справа неширокую дорожку — точно такую, какую ожидала увидеть: безлюдную, с тихо встающими по обе стороны модными особняками, выстроенными совсем недавно, на европейский манер или в смешанном стиле[28]. Я пошла по ней на запад, минут через пять вновь повернула направо и, наконец, остановилась. Я достигла цели еще до того, как успела осознать, что делаю. Выложенная камнями тропинка вела от низких, крытых красной черепицей ворот вглубь двора, к увитому розами домику — чистейшему образцу европейской архитектуры. Слева и справа от тропинки покачивались метелки злаков, душистый горошек и бессчетные цветы львиного зева. Я посмотрела на розы, что вились вокруг окон дома. И в этот момент в окне неожиданно промелькнула человеческая тень. Проскользила мимо. Сквозь матовое стекло я успела разглядеть белые одежды. И тень тут же скрылась.

Мгновение — и я поспешила прочь. Бежала в панике. Обогнув один за другим несколько особняков, выскочила на берег реки. И только тут, наконец, вполголоса выговорила самой себе (Так не годится. Надо подумать) и перевела дыхание. (Зачем я туда пошла? Пусть виною всему колдовство, но ведь я шла именно к этому, а не какому-нибудь другому дому. Зачем же? И еще: что такого я увидела? Отчего побежала без оглядки? Вот и сердце до сих пор заходится. Кто это был, чей силуэт мелькнул в окне?)

Я решила, что должна спокойно, не спеша все обдумать. И тут вспомнила о нем.

В ту пору мне было шестнадцать, ему — тридцать. Я жила у подножия горы, он — на вершине.

Каждое утро я надевала синюю юбку со складками, расчесывала волосы на прямой пробор, заплетала их в две косы и, подхватив портфель, выбегала из ворот дома. Женская школа стояла на соседней вершине — за нашей с ним горой и разделявшей горы седловиной, и, чтобы попасть туда, я должна была подняться до середины нашей горы, а потом перейти на соседний склон по мосту.

Нацепив на палец колечко, скрепляющее карточки для заучивания слов, или твердя по себя правила грамматики, я шагала вверх по узкой тенистой тропинке вдоль ручья. И очень скоро на пути моем возникала крутая лестница. Справа от нее тянулась высокая-высокая каменная ограда, окружавшая чей-то дом, с другой стороны блестел ручей; деревянные перила давным-давно рассыпались в труху, и в ветреную погоду, чтобы взобраться наверх, мне приходилось буквально карабкаться по каменным ступеням, не достигавшим в ширину даже метра.

У основания лестницы я всегда останавливалась. И спустя пятнадцать, а иногда — всего пять минут сверху доносился звук шагов. Тогда я, нарочито тяжело дыша, будто подошла только теперь, начинала подъем, преодолевая ступень за ступенью. И почти сразу наверху вырастала двигающаяся мне навстречу человеческая фигура. Расстояние между нами постепенно сокращалось. Я уступала дорогу, изо всех сил вжимаясь в каменную ограду. Поскольку иначе нам было не разминуться.

— Благодарю, — говорил он, не утруждая себя даже улыбкой, и спешил дальше.

Иногда он пропускал меня вперед. Иногда я дожидалась его внизу. Иногда он дожидался, когда я поднимусь на самый верх. Тогда я взлетала по ступеням стрелою и, едва переведя дыхание, благодарила его:

— Спасибо!

Каждое утро мы непременно встречались с ним на каменных ступенях. Ему наши встречи представлялись, вероятно, случайными. Но для меня они были обязательным ритуалом. Когда мы, пытаясь разойтись посреди каменной лестницы, оказывались друг подле друга, я всегда пристально глядела ему в глаза. А он на меня не глядел, он просто шел мимо. Сколько же раз повторялась эта сцена? Мы ежедневно сталкивались с ним с середины апреля до середины июня. И в ясные, солнечные дни, и когда в вышине плыли белые облака. И под дождем, что наполнял ручей водою. В дождливые дни нам приходилось закрывать на узкой лестнице зонты. И случалось, что капли, сбегавшие с навершия его наполовину сложенного зонта, большого и черного, стекали мне по открытой шее за воротник. Но холода я при этом не ощущала — меня переполняла радость.

Так проявлялась любовь шестнадцатилетней девочки. Впрочем, едва ли это можно назвать любовью. Или хотя бы влюбленностью. И все же чувство мое не было поверхностным и эфемерным, как сновидение: мною определенно владели переживания необычайно, пугающе сильные, каких я никогда прежде не испытывала.

Обычно он выходил в строгом деловом костюме. Темно-синего цвета и исключительно простого кроя. В неброском темном галстуке и с черным кожаным портфелем в руках. Он мог бы быть служащим какой-нибудь компании, но свойственной таким людям обывательской пошлости в нем не ощущалось. Впрочем, на ученого он тоже не походил. Ни малейшего проявления слабости: он был неизменно сдержан, строг и вел себя всегда одинаково ровно. Сколько же ему лет? Женат ли он? Хотя за его сдержанностью угадывались спокойствие и чувство собственного достоинства, выглядел он молодо.

Прошло два месяца, а я по-прежнему ничего о нем не знала. Но вот в один из июньских дней мне наконец открылось, кто он такой. Случилось так, что у меня обнаружилась сыпь: все лицо опухло, резко подскочила температура. Я попросила маму позвонить в больницу, которую мы обычно посещали, и пригласить к нам доктора Н, доброго знакомого нашей семьи. Однако доктор Н, как выяснилось, прийти не мог — он проводил в тот день какую-то сложную операцию, и вместо него пообещали направить кого-нибудь другого. Я с нетерпением ждала врача, чуть не каждую минуту меняя на пылающем лбу влажные полотенца. Около четырех часов раздался звонок в дверь, послышались шаги — кто-то поднимался по лестнице, — а вслед за тем раздвинулись фусума[29]. И я обомлела. Передо мной стоял тот самый человек, с которым мы встречались на каменных ступенях. На глазах едва не выступили слезы. Вид мой был ужасен: лицо раздулось, даже веки полностью поднять не получалось. Я почувствовала, как рассыпается на части прекрасная мечта о нашей счастливой любви, которую, оказывается, успело нарисовать мое воображение.

Он невозмутимо присел рядом с моим футоном[30]. Как ни в чем ни бывало, будто знать меня не знал, проверил пульс, затем внимательно посмотрел на мое лицо. Я непроизвольно отвернулась и закрыла глаза. Влажное полотенце тут же исчезло: вместо него лба моего коснулось что-то прохладное, но все-таки источающее слабое тепло. Я сразу поняла, что это его ладонь. В ней чувствовалась удивительная сила, и я повернулась обратно, как если бы кто-то меня к тому принуждал. Открыла глаза. Он изучал вздувшиеся у меня на лице волдыри и по-прежнему не произносил ни слова. Мама пересказала мои жалобы. Наконец он разжал губы. И я впервые услышала от него что-то помимо слов благодарности.

— Высыпания — только на лице?

Вопрос прозвучал тихо, но отчетливо. Я слабо кивнула. Не хотелось, чтобы он слышал мой осипший голос.

— Скоро все пройдет. Это реакция на лаковое дерево[31]. Я сделаю укол. К ночи температура спадет. Еще дам вам мазь, будете втирать ее. Через два-три дня поправитесь.

Этим набором фраз — повелительных, категоричных, с чеканными окончаниями — он ограничился и, едва договорив, сразу начал готовить шприц для инъекции. Я поглядела на свое отражение в серебристой поверхности контейнера для шприцев, и мне сделалось невыносимо грустно. С внутренней мольбою (лишь бы только он не признал во мне школьницу, с которой сталкивается по утрам!) протянула руку. И, распахнув глаза, стала смотреть, как вздуваются вены. Он ввел иглу в мою перетянутую черным резиновым жгутом руку. И произнес:

— Не больно.

Слова прозвучали не как вопрос или предположение, это была констатация факта: боли нет. Мне тут же захотелось возразить, поэтому я возмутилась:

— Больно же!

И он повторил:

— Не больно.

На этот раз я молча кивнула, соглашаясь. Когда он объяснял нам с мамой, как следует наносить мазь, я почти не слушала. Просто потому что не могла, до того мне было горько.

Он поднялся, мать пошла вслед за ним на первый этаж — проводить до дверей, и наверху сделалось тихо, а я принялась давить след от укола, пытаясь довести себя до слез. Потом подумала, что веду себя, как сентиментальная неженка, — и действительно расплакалась. Мать сразу же вернулась и рассказала, что приходивший врач — хирург, работает под началом доктора Н, что зовут его Сасада, а живет он на одной с нами горе, только выше, потому-то доктор Н и попросил его зайти к нам.

Как и было предсказано, к ночи температура спала, а пару дней спустя я, совершенно оправившаяся от болезни, радостно выбежала из дома, чтобы вновь встретиться с ним на ступенях каменной лестницы.

В тот день пришлось ждать минут десять. Я прислонилась к каменной ограде, хотя прикасаться к ней было не очень приятно: солнце палило с самого утра, и к тому времени, когда я подошла к ступеням, она уже успела слегка нагреться. Послышались шаги. Мне стало не по себе. Понимает ли он, что я и есть та самая пациентка? Я решила подождать внизу. А затем неожиданно показался он. И все-таки узнал меня.

— Доброе утро. Чувствуете себя лучше?

— Спасибо, все благодаря вам.

Беседа наша не заняла много времени — он сразу поспешил дальше. А я, распевая песни, зашагала в школу. Мы виделись с ним и на следующий день, и через день. Правда, каждый раз обменивались всего парой слов, не больше.

Я знала его фамилию, а имени не знала. И по вечерам перед сном несколько раз тихонько повторяла:

— Сасада, Сасада, Сасада.

С приходом лета нас со старшей сестрой, как обычно, начала одолевать бери-бери. Поэтому по матушкиной инициативе — нашедшей во мне горячее сочувствие — мы обратились к доктору Сасаде с просьбой об ежедневных инъекциях. Он с готовностью согласился и каждый день около пяти часов стал появляться у нас дома.

Моя любовь к нему росла и крепла, но и сестра тоже начала искать его внимания.

Звали его Акио. Я выяснила, что он не женат. И что дом на вершине горы принадлежит его дальним родственникам: ближе родни у него не осталось, поэтому он обретался пока у них.

Когда в прихожей раздавался звонок, мы обе — и я, и сестра — выбегали из своих комнат. Я наливала гостю виски и несла стакан в гостиную. Он много курил и позволял себе выпить. Но чувствовалось, что если всерьез решит бросить — бросит в любой момент: характер у него был волевой. Он, не моргнув глазом, залпом выпивал стакан. Делал инъекции, после чего какое-то время разговаривал с нами. Впрочем, на полноценный разговор это походило мало: он лаконично отвечал на наши вопросы, но сам первым рта никогда не раскрывал.

— Служба? Три года провел на Хайнане, в этом апреле демобилизовался. Вернулся, а родителей уже в живых нет, и дом наш сгорел, так что остался я один.

— Учился в Киото, счастливое было время.

Он всегда приходил в белоснежной рубашке апаш без единой складочки на воротнике, словно каждый день надевал новую, и в брюках с четкими стрелками, которые выдавали в нем натуру щепетильную. Он сам не скрывал этой своей черты и был невероятно внимателен при стерилизации и упаковке игл.

Как-то раз в гостиную подали персики: он быстро очистил фрукт и при этом ни разу не перерезал кожицу, красиво сняв ее всю целиком. Залюбовавшись на его руки, я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то похожее на нежность.

— Ловко!

Сестра засмеялась, но мне было совсем не смешно.

Три месяца, день за днем, пролетели как одно мгновение. Легкие, ни к чему не обязывающие разговоры наполняли меня счастьем. Как и мою сестру. Домашние тоже отнеслись к молодому врачу с теплотой, И матушка, естественно, стала прочить его старшей дочери в мужья. Услышав, как родители обсуждают их возможный брак, я не удивилась, но про себя решила, что не допущу подобного. Я была слишком влюблена, чтобы радоваться возможности просто, по-родственному стать ему чуть-чуть ближе. Я могла негодовать на сестру-разлучницу, могла оплакивать свое поражение. Но все-таки понимала: рановато мне пока в невесты. Как ни крути, а он все равно женится на ком-то другом, не на мне. И тогда я подумала: пусть лучше его избранницей станет незнакомая женщина — кто угодно, лишь бы не моя родная сестра. В тот день, когда я, спрятавшись в соседней комнате, подслушала, как родители, усадив сестру между собой, завели с ней известный разговор, а потом отец изрек, что нужно напрямую спросить молодого человека о его намерениях, ноги вынесли меня из дома даже раньше обычного.

Стоя у основания каменной лестницы, я, как всегда, ждала, когда послышатся шаги. Утро после гулявшей дотемна непогоды двести десятого дня[32] выдалось ясное, но вода в ручье — мутная, насыщенного коричневого цвета — клокотала. И я напряженно вслушивалась, опасаясь, что гул потока заглушит звук его шагов. Так прошло минут двадцать. Я услышала, что он подходит. Но когда увидела его лицо, почему-то моментально позабыла все, что до этого собиралась сказать, и смогла выдавить только: «Доброе утро». А потом, пройдя четыре-пять ступеней и оказавшись прямо перед ним, всего на ступень ниже, я вдруг схватила его за руку (это был безотчетный порыв). И быстро-быстро заговорила:

— Послушайте, я прошу вас, я очень вас прошу, не соглашайтесь на предложение, которое получите сегодня в нашем доме. Слышите? Не соглашайтесь, пожалуйста!

А затем, едва договорив, оттолкнула его к ограде, взлетела вверх по лестнице и побежала прочь, не оглядываясь.

Вечером мы с сестрою, встав одна подле другой, встретили его в прихожей нашего дома. В тот краткий миг, когда наши с ним взгляды пересеклись, лицо мое опять приняло просительное выражение.

Мы дождались, когда гость, как всегда невозмутимый, покинет дом, и тут же бросились к отцу с вопросами: как прошел разговор, каков был ответ?

— Господин Сасада сказал, что уже связан обязательствами. Что войдет приемным сыном в семью будущей жены[33]. До конца этого месяца планирует покончить здесь со всеми делами и будет переходить в больницу X города О. Он, похоже, берет в жены дочку тамошнего врача. Ничего не поделаешь. Для самого господина Сасады стать приемным наследником — тоже, пожалуй, наилучший вариант. Что ни говори, а в одиночку человеку нынче не подняться.

Всю ночь до меня доносились всхлипы сестры. Но я недолго упивалась триумфом: его заслонила мысль о предстоящей разлуке.

На следующее утро, когда мы с ним столкнулись, я ничего не смогла сказать. Ни «спасибо», ни «как же так» — ничего, только пробормотала, не поднимая глаз, слова приветствия. Он на секунду положил руку мне на плечо и, ни слова не говоря, поспешил дальше. Неужели в знак симпатии? Глупости какие, быть того не может. Тогда, наверное, из жалости… Из глаз моих сами собой покатились слезы.

В тот вечер сестра закрылась у себя в комнате и не вышла, даже когда ее позвали к доктору Сасаде на процедуру. Я трижды наполняла его стакан виски. Мы почти целый час просидели с ним молча в гостиной, у окна, за которым покачивались ветви леспедецы. Когда он собрался уходить, я одна пошла проводить его до дверей.

— Пожалуйста, не приходите больше. Сестру жалко. А утром — как всегда…

Едва ли я искренне сочувствовала сестре. Просто по утрам я могла видеться с ним наедине. Дата отъезда постепенно приближалась. Я встречала его ежедневно. В последний день — это было тридцатое сентября — он вышел в том же темно-синем костюме, в каком был, когда мы столкнулись впервые, и сообщил, что уезжает.

— Спасибо за все. Кланяйтесь, пожалуйста, от меня Хироко-сан.

Я протянула ему руку. Мне хотелось, чтобы наше рукопожатие длилось вечно.

— Я не смогу ничего ей сказать, не смогу!..

На наши соединенные руки упало несколько моих слезинок. Я сжимала пальцы все крепче.

Это была очаровательная, невинная влюбленность.

Прошел год, полный невинных переживаний. До нас каким-то чудом доходили порой слухи о нем. О том, что он вошел в семью с солидным достатком, что жена его — красавица, каких свет не видывал. Что она уже родила ему ребенка.

Прошел еще год. Я уже не могла довольствоваться невинным умилением. Я взрослела, и жившая в моем сердце привязанность росла вместе со мной. Дни сменялись днями, но она не угасала, напротив: невинная влюбленность обратилась в мучительную пылкую страсть. В попытке избавиться от этой муки я пошла работать. Меня не интересовали законы человеческого бытия, не подгоняла необходимость поддерживать семью. Мне просто хотелось, чтобы вокруг меня постоянно крутились люди — не важно кто. Я мечтала затеряться в толпе. Когда я оставалась одна, меня охватывала невыносимая тоска, но в толпе, как мне казалось, непременно должно было найтись то, что встало бы между нами преградой и разорвало бы нашу связь. Однако получилось наоборот. Я не только не смогла от него отгородиться, но оказалась к нему еще ближе, чем прежде.

Вышло так, что меня по служебной надобности стали регулярно направлять в Осаку. При этом контора, в которую я ездила, находилась всего в пятнадцати минутах ходьбы, через реку от больницы X, где работал он. Направляясь туда, я всегда выходила на одну остановку раньше и шла мимо больницы пешком. Думала, вдруг мы случайно встретимся по дороге, — ничего более. Но прогулки мои повторялись снова и снова, мысль эта во мне крепла и постепенно переросла в твердое намерение увидеться с ним.

И вот, весной, в один тихий дождливый день я, наконец, решилась.

В черном поношенном плаще, под мышкой угловатый портфель, в руках такой же черный зонт, волосы собраны на затылке безо всяких затей, губы, правда, накрашены, но никакой «неброской красоты» в моем образе не наблюдалось — выглядела я непривлекательно и блекло. Измотанная женщина: да, ежедневная рутина измотала меня. Я утратила чувство прекрасного, оставила стремление к возвышенному и превратилась в обычную канцелярскую крысу. Грязную, пропахшую пылью и потом, вечно заискивающую перед тугим кошельком, большими числами и высокими должностями. Наверное, единственным, что еще оставалось во мне пусть горестного, но чистого, были мои чувства к нему.

Взревел полуденный гудок. Я потихоньку зашла в двери больницы, сквозь которые туда и сюда двигались огромные толпы народа. В нос сразу ударил характерный запах дезинфекции. Запах измученных болезнью человеческих тел. Дышалось тяжело.

— Где хирургическое отделение О?

— Прямо и направо.

Медсестра быстрым шагом удалилась.

Перед приемным покоем хирургии толпились люди: свободных стульев ни на входе в покой, ни в коридоре не было. Слышался детский плач. Стучали безразличные ко всему хирургические инструменты, деловито шуршали больничные тапочки, и под эти звуки то и дело проносились мимо белые юбки медсестер и операционные халаты врачей. Я смешалась с толпой пациентов и заняла освободившееся место. У сидевшего рядом старика всю кожу покрывали мелкие волдыри. Кожа выглядела неприятно вздувшейся, волдыри гноились. Время от времени старик принимался расчесывать высыпания. Напротив нас сидела молодая женщина, похоже, моя ровесница. Ее правая ступня от пятки до кончиков пальцев была перемотана белым бинтом, рядом лежала тросточка. Погрузившись в чтение, женщина слюнявила указательный палец и одну за другой перелистывала страницы потрепанного журнала; у нее были красивые, но отчего-то потускневшие глаза, и выглядела она неряшливо. Прямо над ее головой с громким басовитым гулом отсчитывали секунды настенные часы: ожидание мое длилось уже десять минут. Я обратилась мыслями к содержимому своего портфеля. В течение дня нужно было снять с документов копии и заверить их печатями, чтобы завтра отнести бумаги в другую контору. Я поднялась на ноги. И, собравшись с духом, обратилась к вышедшему из приемного покоя врачу:

— Простите… могу я увидеть доктора Тоду?

— Так, Тода… он у нас (резко обернувшись назад, в покой) в командировке? Вроде бы в Токио! Что-то там по науке!

Понаблюдав со спины за кричащим вглубь покоя врачом, я облегченно вздохнула. Сама не понимая почему. Но не успела вставить и слово, как раздался голос медсестры:

— Отчего же, доктор Тода нынче утром вернулся! Сейчас, должно быть, в ординаторской. Обедает.

Сердце в груди забилось чаще.

— Пойдемте, вам сюда! Я как раз собирался в ординаторскую. Позовем его.

Мы двинулись вверх по бетонной лестнице, заклацала расшатанная жесть.

— Значит, у вас дело к Тоде. Понятно. Есть хочется до невозможности! Да и устал я, знаете ли. Медикам тоже нелегко приходится.

Врач, не прерываясь, вел свой монолог. Я молча поднималась за ним следом. Не в состоянии думать ни о чем, кроме предстоящей беседы.

(Какое у вас ко мне дело? Я очень занят!) (А-а, здравствуйте, здравствуйте! Очень рад вас видеть!..) Нет, не верно. Не верно. (А кто вы, собственно, такая?) Вот оно. Именно так и будет.

Дойдя до ординаторской, врач громогласно сообщил:

— Тода! К тебе пришли! — и скрылся в комнате.

Я прижалась к стене и втянула голову в плечи. Сжала кулаки, но руки тряслись.

Внутри метался крик (Я хотела вас видеть. Хотела вас видеть). Вскоре послышалось шуршание больничных тапочек. Я не решалась поднять глаза. Стояла неподвижно, с низко склоненной головой и ждала, когда со мной заговорят. Верно: в глубине души я на что-то надеялась. На что же? Шаги замерли прямо передо мной. Я увидела край белого халата. Взгляд мой потихоньку пополз от тапочек выше. Но не успела я добраться до лица, как — «Я Тода, слушаю вас» — невольно ахнула про себя: что же это? Голос был другой. Совсем другой. Я посмотрела в лицо стоявшего передо мной мужчины. Полная его противоположность: глазки узенькие, сам дородный и круглый, точно колобок. Это был не он. Стало трудно дышать, я почувствовала, как щеки мои заливает краска стыда. Вновь послышались те же самые слова:

— Я — Тода. Слушаю вас.

Набравшись смелости, я разжала губы:

Извините… а в больнице не работает другой врач по фамилии Тода? Я искала не вас. Мне нужен Тода Акио…

— Других, насколько помню, нет… A-а, Тода Акио? Действительно. Но он в прошлом году от нас ушел. Наверное, открыл где-нибудь частную практику. Я, правда, не знаю где…

— Спасибо…

— Не за что.

Кожаные тапочки удалились. А я в полной растерянности, не в состоянии сделать ни шага, все стояла там и вспоминала события последних двух месяцев. Приезжая в командировку, я специально шла до конторы кружным путем, который вел мимо этой больницы. Сколько же раз я успела прошагать по речному берегу туда и обратно, пока решилась искать с ним встречи? А он, оказывается, из больницы давно ушел. Я была близка к отчаянию. Перед мысленным взором кружило, постепенно увеличиваясь в размере, само это слово: «отчаяние». Не помню, как добралась до станции и села в поезд, но зонт я, видимо, по дороге не раскрывала — волосы были мокрые, плечи сводило от холода. Покачиваясь в тряском вагоне, я бездумно смотрела в окно, ничего вокруг не замечая.

Что же было после? Я вытворяла всевозможные безумства, хулиганила и ни о чем не задумывалась. Сестра через какое-то время вышла замуж. Я — грязная канцелярская крыса — по-прежнему жила на месячную зарплату. Едва получив деньги, тут же спускала их на развлечения. И домашнюю библиотеку распродала. На полках опустевшего книжного шкафа осталось пять-шесть книг, которые я у кого-то одолжила, да так и не вернула: продать их я не могла, поэтому они пылились, повалившись одна на другую, словно посыпавшиеся фишки сёги[34]. Приставшие к наконечнику перьевой ручки чернила давным-давно успели высохнуть и затвердеть. Каждый день я возвращалась домой затемно. И летними светлыми вечерами, и в осенних сумерках, запутавшись в объятиях тех, кого даже не любила, я шла в бар, пила сверх всякой меры, танцевала под грустные мелодии со всеми подряд, прижимаясь щекой к щеке очередного партнера, и пыталась забыться в азартных играх. Но выбросить его из головы не получалось. Стоило услышать по дороге звуки его любимой песни или, приболев, зайти в больницу и вдохнуть ее напитанный хлороформом воздух, как становилось совсем тяжко, и я с удвоенным рвением бросалась искать развлечений. В еще большее смятение приводили меня встречи с красивыми элегантными дамами. Сталкиваясь где-нибудь на улицах города с облаченной в европейский костюм красавицей, я невольно задавалась вопросом, может быть, она — его жена? Злилась на проходившую мимо незнакомку и испытывала нечто похожее на ревность. Если же вдобавок ко всему она держала на руках маленького ребенка, видеть ее становилось для меня совершенно невыносимо, и я, не заботясь о том, где нахожусь, закрывала лицо руками.

Как же долго я вела такое существование? Ведь во всем этом не было никакого смысла. Он женился. Мы давно не виделись и связи не поддерживали. Да, он занимал мои мысли, но случалось ли такое, чтобы его мысли хотя бы на день занимала я?

В конце концов, я все-таки освободилась от него — время меня излечило. Однако новая любовь ко мне не пришла: я упорно отказывалась от всяких привязанностей, будь то любовь, влюбленность или что-то иное. Миром правит холодный расчет. И жить следует, памятуя о личном интересе. Приняв эту истину, я не раздумывая дала согласие на случайно подвернувшееся предложение руки и сердца. Мой жених был богат. Импозантен. Собирался со временем переехать в Штаты. Я не питала по отношению к нему никаких романтических надежд — не искала в нем сердечности, не ждала понимания и не страдала из-за того, что брак якобы должен заключаться по любви. Когда кто-нибудь из знакомых заводил речь о подобных вещах, я решительно их высмеивала и даже находила в своей позиции повод для гордости. Возможность уйти с работы ради погружения в премудрости домашнего хозяйства доставить удовольствие мне не могла. Я не испытывала той радости, какую обычно приносят мечты о будущем, поэтому просто день за днем равнодушно шинковала овощи и обнималась с метлой. Собственное положение не казалось мне ни хорошим, ни плохим. И размышлять тут было особо не о чем. Ни смеха, ни слез. Ни звуков музыки. Бесцветные дни текли своей чередой.

Но однажды старшая сестра, давно уже замужняя дама, поделилась со мной новостью:

— Представляешь, оказывается, Акио-сан ведет прием в А! У меня есть знакомая портниха, госпожа И. Когда мы с ней виделись, у нас как-то невзначай зашел о нем разговор. Выяснилось, что он принимает недалеко от ее дома. Поэтому она нередко у него бывает. И прививку от тифа тоже, говорит, он ей ставил.

Так я снова услышала про господина Акио — от старшей сестры, пребывавшей уже на пятом месяце беременности, но все еще хранившей его образ где-то в закоулках памяти… И мне вдруг вспомнилось пережитое за последние годы. Сестра ничего не знала о том, что прошлой весной я ходила в больницу X в надежде встретиться с ним. Теперь меня вновь охватило жгучее желание видеть его. Сестра с завидным спокойствием аккуратными стопками укладывала тех, кого прежде любила, на самое дно своего сердца. Я на такое была не способна. В пустоту моего существования обронили весточку о нем. И я позабыла о предстоящей свадьбе, о нынешнем своем положении — все во мне загорелось единственной страстью: видеть его! Впрочем, я все же задумалась, к чему такая встреча может привести. Заходя в больницу X, я не переживала о том, что подумают люди, — меня вообще тогда мало что волновало. Причиной тому была не столько глубина моих чувств, сколько неумение их контролировать. С тех пор я повзрослела. Стала расчетливее. Поэтому, поразмыслив, решила занять себя, насколько возможно, делами домашними — так я исключала всякую возможность нашей встречи. Однако сегодня, не понимая толком, что творю, в каком-то полузабытьи все-таки доехала до А.

Река унесла одну за другой несколько сигарет, затушенных о перила моста. Я достала зеркальце и подкрасила губы. Отразившееся в зеркале ослепительное майское солнце, не жалея жара, распаляло мои желания. Было почти пять. Воспрянув духом, я зашагала по дороге, которой проходила совсем недавно, — на этот раз прекрасно осознавая, куда направляюсь.

(Увидеться с ним. Увидеться. Увидеться — и поговорить. Да, я просто поговорю с ним. Что предосудительного в обычной беседе? Поздороваюсь со знакомым, которого давно не видела. Всего-то… Нет, неправда. Увидеться и поговорить я могу с кем угодно — если только желания мои тем и ограничиваются, но чего я хочу на самом деле?)

Шаг мой замедлился. Однако назад я не повернула.

(Чего я хочу? Его объятий.)

Двигаясь вдоль беленой ограды, я завернула за угол. И увидела несущийся навстречу джип. Резко ускорила шаг, намереваясь скользнуть под колеса. Но в последний момент остановилась. Чернокожий водитель насмешливо сверкнул на меня огромными круглыми глазами. Обронил какое-то непонятное слово. И джип стремительно умчался прочь.

(Лучше бы сбил. Тогда бы я точно оказалась в его больнице, и никто моего согласия даже спрашивать бы не стал. До нее отсюда совсем близко, я уже вижу здание с белой вывеской, на которой четко выведено его имя. Он сам оказал бы мне первую помощь. Я быстро пришла бы в себя: вот я поднимаю полуопущенные веки, а он как раз заглядывает в мои глаза. Возможно, держит за руку. Пусть даже с единственной целью — померить пульс. Ведь не может быть, чтобы он не признал во мне ту девушку, с которой сталкивался когда-то на каменных ступенях?)

Когда воображение уже разыгрывало описанную сцену, меня вдруг вернули на грешную землю. Краем глаза я ясно различила человеческую фигурку. Из здания больницы выбежала одетая в красное европейское платьице девочка. А затем послышался голос. Его голос. Я встала как вкопанная на обочине. Я увижу его. Послышались легкие шаги. Те самые звуки, которых я с нетерпением дожидалась каждое утро. В крытых красной черепицей воротах показался его темно-синий костюм. Сколько воспоминаний будил во мне этот цвет! Он вел за руку маленького ребенка. Малыш, одетый, как и выбежавшая прежде девочка, в красный европейский костюмчик, почти висел у него на руке и что-то ему рассказывал. Я так и застыла. Девочка, выскочившая из ворот первой, семенила по дороге, и он медленно, подстраиваясь под шаг малыша, пошел следом за ней. В ту же секунду взгляды наши, словно под действием взаимного притяжения, пересеклись: мы посмотрели прямо друг на друга. Я ни за что не отведу взгляд! Незримая линия, мысленно проведенная от меня к нему, становилась все короче. Лицо, которое я вижу перед собой. Сейчас, в эту самую секунду. «Это он, это он», — заходился внутренний голос. Я хотела улыбнуться, но щеки будто одеревенели, хотела заговорить, но горло отозвалось такой болью, словно меня душили. Он — напротив меня. Девочка в красном платьице пробежала мимо. Я по-прежнему, не отрываясь, глядела в его глаза. А он в этот момент взял и отвел взгляд. Даже не поняв толком, кто я такая. Так мне показалось. А затем, словно в подтверждение моей догадки, не останавливаясь, пошел дальше. Миновал меня с невозмутимым видом. Я резко развернулась на каблуках. Из букета к ногам выпало два-три цветка.

— Дядя!.. — добежав до поворота, девочка замахала руками. Его племянница?

Он взял малыша на руки и ускорил шаг. А вот мальчик — его родной сын. Я потрясенно смотрела ему вслед. Уже заворачивая за угол, он мельком глянул в мою сторону. Всего мгновение — и фигура его скрылась. Я поспешила за ним. Еще один поворот, еще — он вновь бегло оглянулся. Взгляд его снова в течение нескольких мгновений скользил по мне, державшейся на прежнем расстоянии.

Когда я добралась до станции, поезд с шумом отходил от перрона. Я с упавшим сердцем замерла перед железнодорожным переездом, наблюдая, как тяжелый состав и порожденная им волна звуков прокатываются по моей тени. (Внутренности разворотило, полетели брызги густой крови.) В тот момент я отчетливо поняла: между нами все кончено. На платформе не было ни души. Он с детьми тоже сел в вагон — и уехал. Провожая взглядом уходящий поезд, я остро ощущала, как увеличивается разделяющее нас расстояние. Закономерный итог. Осталось ли во мне хоть что-то, способное напомнить о прошедших днях? Я полностью переменилась. Да и он тоже. Нашел себе красавицу жену, заработал состояние, стал заботливым отцом.

— Прощайте, Акио-сан.

Поникший букет душистого горошка по-прежнему источал свой колдовской аромат. И майское солнце заливало землю косыми вечерними лучами. Но на меня их чары больше не действовали.

9 сентября 1949