Рассыпающийся мир

Ножницы, ткань, платье Пьеса

МАНЕКЕН

ТАНИГАВА СУВАКО

СУВАКО (из-за кулис). Что вы говорите? Пуговицы не застегиваются? Все оттого, что вы изволили поправиться! Прошу меня извинить, но ошибиться при снятии мерок и раскрое я никак не могла, это совершенно невозможно. Да, так и есть, о моем мастерстве известно всем! Нет, я в своем уме… Определенно, да, до мельчайших деталей! Ни о какой ошибке и речи быть не может. (Выходит на сцену.) Супруга господина Мотидзуки. До чего бестолковая особа! Умудрилась набрать вес, а теперь жалуется! Где тут, интересно, моя вина, если она поправилась и потому не может влезть в новое платье? Когда обхват талии увеличивается с пятидесяти восьми сантиметров до шестидесяти трех, сетовать остается только на обилие яиц и молока за завтраком. (Садится на стул, берет со стола ножницы, вертит их в руках.) Подумать только! Разве допустила я за десять лет работы хотя бы один промах? Нелепость какая! Модельер Танигава Сувако при снятии мерок не ошибается. Мои платья, даже наскоро сметанные для примерки, всегда садятся идеально. Нет-нет, ошибиться я не могла!

МАНЕКЕН. Вот как.

СУВАКО. Ч-что?..

МАНЕКЕН. Просто мысли вслух. Думаю, правда ли это.

СУВАКО. Не понимаю…

МАНЕКЕН. Правда ли дела обстоят так, как вы изволили описать.

СУВАКО. Что ты имеешь в виду?.. A-а, ты про мое мастерство?

МАНЕКЕН. Про ваше мастерство.

СУВАКО. Да, мастерство немалое!

МАНЕКЕН. И про наметанный глаз.

СУВАКО. Да, глаз наметанный.

МАНЕКЕН. А еще про расчеты — про ваши расчеты и построения.

СУВАКО. Конечно, расчеты, построения…

МАНЕКЕН. Что ни говори, а пятьдесят восемь сантиметров — это пятьдесят восемь сантиметров.

СУВАКО. Все точно, замеры были сделаны верно.

МАНЕКЕН. Однако мерки верны лишь до тех пор, пока неизменен объект, который измерили.

СУВАКО. Разумеется! Если объект начинает меняться, тут уже ничего не поделаешь. Именно так с заказом госпожи Мотидзуки и получилось.

МАНЕКЕН. Понятно. И вы не допускали мысли, что госпожа Мотидзуки поправится?

СУВАКО. О чем ты?

МАНЕКЕН. Выходит, обхват талии госпожи Мотидзуки должен веки вечные составлять пятьдесят восемь сантиметров?

СУВАКО. Да кто тебе сказал такое?

МАНЕКЕН. Никто ничего подобного не говорил и не говорит. Хотя кое-кто думает.

СУВАКО. Кто же?

МАНЕКЕН. Вы сами!

СУВАКО. С чего это вдруг?

МАНЕКЕН. А разве я ошибаюсь? Вы ведь не стали учитывать в расчетах, что госпожа Мотидзуки поправится.

СУВАКО. Что-о?.. Конечно, не стала! А как иначе? С последней примерки до завершения работы прошла неделя! Нельзя же раздаваться или, наоборот, худеть за какие-то семь дней, это полнейший произвол!

МАНЕКЕН. Произвол, говорите? И чей же вам тут видится произвол?

СУВАКО. Госпожи Мотидзуки.

МАНЕКЕН. Госпожи Мотидзуки?

СУВАКО. Нет, это все талия, талия госпожи Мотидзуки!

МАНЕКЕН. А что, талия госпожи Мотидзуки наделена волей?

СУВАКО. Волей?

МАНЕКЕН. Волей. Мыслями, чувствами, если вам угодно. Иными словами, есть там, на линии замера, такая точка, которая выражает собственные идеи и желания?

СУВАКО. Я тебя не понимаю. К чему ты ведешь?

МАНЕКЕН. До чего человек непонятлив. Я хочу сказать, что такая неприятность приключилась с вами вовсе не по произволу чьей-то талии.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Произвол чинит тот, кто действует своевольно, стало быть, этой самой волей обладает. Про талию подобного не скажешь.

СУВАКО. Кто же, по-твоему, виноват в случившемся?

МАНЕКЕН. По мне, так вины тут ничьей нет. А есть лишь один маленький просчет.

СУВАКО. Чей же это, интересно?

МАНЕКЕН. Ваш.

СУВАКО. Мой?

МАНЕКЕН. Да. Ваш.

СУВАКО. Где я допустила просчет? Какой?

МАНЕКЕН. Вы не учли, что госпожа Мотидзуки располнеет.

СУВАКО. Это просчет!? Да если портной задастся целью предусмотреть каждую такую мелочь, он вообще никогда не сошьет европейское платье!

МАНЕКЕН. Ну, будет вам. Не нужно сердиться. Да, это просчет. Случайно обнаружившийся в вашей работе.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Подумайте только. Людям свойственно ошибаться. Причем ошибки они совершают искренне, со всей серьезностью. И в этой своей слабости до смешного постоянны. И до смешного ничтожны. Жалко их!

СУВАКО. Ничтожны… Ты говоришь, люди — ничтожны.

МАНЕКЕН. Говорю.

СУВАКО. Ты, обыкновенная кукла, говоришь такое о нас, людях?

МАНЕКЕН. Да.

СУВАКО. Невероятно! А я, напротив, испытываю жалость при виде тебя.

МАНЕКЕН. В самом деле? Вот спасибо.

СУВАКО. Поясню, раз ты не понимаешь: это вообще-то унизительно.

МАНЕКЕН (с улыбкой). И что же во мне удостоилось вашей жалости?

СУВАКО. Ну, как же! День деньской стоишь в этой комнате.

МАНЕКЕН. Что с того?

СУВАКО. Никто тебя не любит.

МАНЕКЕН. И?

СУВАКО. И ты никого полюбить не можешь.

МАНЕКЕН. И что же?

СУВАКО. Да ты, похоже, смеешься надо мной!

МАНЕКЕН. Ни в коей мере. Продолжайте, я слушаю.

СУВАКО. Прекрати! Никакого терпения с тобой не хватит.

МАНЕКЕН. Что же, тогда слово возьму я.

СУВАКО. Да, пожалуйста.

МАНЕКЕН. Итак, я утверждаю, что человек — существо жалкое, и вот почему.

СУВАКО. Я вся внимание.

МАНЕКЕН. Во-первых.

СУВАКО. Во-первых.

МАНЕКЕН. Люди бесконечно толстеют и худеют!

СУВАКО. И ты видишь здесь повод для жалости?

МАНЕКЕН. Вижу! Ибо непостоянство формы порождает ошибки и просчеты!

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Вы, кажется, нахмурились?

СУВАКО. Что там у тебя дальше?

МАНЕКЕН. Хорошо, перехожу ко второму пункту. Годы вас тоже меняют, разве нет?

СУВАКО. Меняют, естественно! Нельзя же вечно ползать на четвереньках.

МАНЕКЕН. А мне вас жаль!

СУВАКО. Почему?

МАНЕКЕН. Пройдет десяток лет, и лоб ваш изрежут уродливые морщины. Волосы у вас и так не слишком густые, поэтому со временем, возможно, появятся проплешины.

СУВАКО. Тебя противно слушать!

МАНЕКЕН. Сейчас вы смотритесь достойно, но потом спина согнется, грудь обвиснет.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. А еще придется нацепить на нос очки. Благо, нос у вас не такой короткий, как у вашей соседки, акушерки, и можно будет не опасаться, что очки с него однажды соскользнут.

СУВАКО. Ты говоришь о вещах совершенно естественных. Никто из нас с годами не становится краше.

МАНЕКЕН. Не становится. И потому вы достойны жалости.

СУВАКО. Но мы бессильны тут что-либо изменить!

МАНЕКЕН. Бедолаги.

СУВАКО. Ладно, что там у тебя еще? Говори быстрее.

МАНЕКЕН. Да полно вам, к чему такая спешка? Столько всего нужно перечислить, что быстро никак не управиться! Завитые волосы у вас распрямляются, помада с губ стирается, а еще…

СУВАКО. Ну, это все несерьезно!

МАНЕКЕН. Позвольте не согласиться: очень даже серьезно! На это, между прочим, денежки тратятся.

СУВАКО. Такие удовольствия обходятся недорого. К тому же затраты с лихвой окупаются радостью, которую они приносят.

МАНЕКЕН. Что же, тогда приведу другой пример. Вот вы говорили: дарить, принимать любовь. Но такие переживания, определенно, вызывают лишь сочувствие.

СУВАКО. Почему ты так считаешь?

МАНЕКЕН. Влюбляясь, вы постоянно страдаете и что-нибудь оплакиваете.

СУВАКО. Ты забываешь: любовь приносит не только страдания, но и счастье.

МАНЕКЕН. А вы забываете, что счастье это длится мгновенья.

СУВАКО. А ты забываешь, что счастливые мгновения можно продлить!

МАНЕКЕН. А вы, кажется, позабыли о снедающей влюбленных тревоге! Им страшно даже представить, что счастье их когда-нибудь оборвется.

СУВАКО. Тревога. Не снедает их никакая тревога, что за вздор!

МАНЕКЕН. Правда?

СУВАКО. Правда!

МАНЕКЕН. И те усилия, которые вы прилагаете, чтобы внушить собеседнику, будто это правда, тоже достойны жалости! Беспокойство. Боль. Разочарование. Отчаяние. В людях гнездится множество самых черных чувств.

СУВАКО. Но только пережив и поборов их, можно обрести настоящую радость и настоящее счастье.

МАНЕКЕН. Настоящую радость? Ах, вот оно что! Настоящее счастье? Ах, вот оно как! А вы понимаете, что за ними следует? Что дальше?

СУВАКО. Дальше? Ничего. Это же кульминация!

МАНЕКЕН. Есть то, что следует за кульминацией, всегда.

СУВАКО. И что же?

МАНЕКЕН (смеется). Смерть. Смерть! Люди смертны, разве нет?

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Смертны. От смерти не спастись. Не сбежать.

СУВАКО. Смерть. Ты говоришь, смерть. Да, люди умирают.

МАНЕКЕН. Более того, умирают, не зная заранее уготованного им дня и часа.

СУВАКО. Верно. Смерть может настигнуть завтра, а может — через несколько минут.

МАНЕКЕН. Именно! А может — прямо сейчас!

СУВАКО. Замолчи.

МАНЕКЕН. Хорошо, я умолкаю. По сути все уже сказано.

СУВАКО. …

Я сейчас… мне нужно позвонить.

Это я, Сувако.

Ты спрашиваешь, зачем? Не знаю. Просто решила позвонить. Нет, хотела узнать, ты… жив и здоров? Правда? Я еще не сошла с ума. Безусловно. Нет, ничего не случилось. Ничего особенного. А впрочем, было. С заказом госпожи Мотидзуки. Она, представь себе, располнела. А потом стала жаловаться, что у нее на платье не застегиваются пуговицы. А больше ничего не было. Больше ничего… Знаешь, моей вины тут нет. Просто она располнела, и… да? К чему я все это рассказываю? Ты занят?.. Что, так сильно занят? Говоришь, мне пора приниматься за работу? Да, я работаю, у меня тоже много дел… Какое бессердечие! Я ему звоню, а в ответ…

До чего неприятно! Заладил одно и то же: «Занят, занят», а потом взял и повесил трубку. (Садится на стул.) Хотя странно: о чем я вообще думала, когда набирала его номер?.. Хватит, пора приниматься за работу! (Раскрывает оставленный на столе журнал. Берет бумагу, карандаш, начинает рассеянно набрасывать на листе какие-то линии.) Море облаков. И внезапно разливающийся меж облаками лунный свет. Светло-серая тафта, золотого цвета ламе[84]. Туфли, естественно, тоже золотистые… Я когда-то видела подобное на вершине Норикура[85], из окна горной виллы. Сколько же лет с тех пор прошло? Темная ночь, облака.

МАНЕКЕН. Предаетесь воспоминаниям?

СУВАКО. Да.

МАНЕКЕН. Говорят, это приятное занятие.

СУВАКО. Очень. Я иногда скучаю. По тем временам.

МАНЕКЕН. Ах, молодость!

СУВАКО. Что?

МАНЕКЕН. Вы были тогда молоды.

СУВАКО. Но я и сейчас еще…

МАНЕКЕН. …в расцвете лет, бесспорно.

СУВАКО. Зачем ты так? Смеешься над каждым моим словом.

МАНЕКЕН. Вовсе не смеюсь!

СУВАКО. Замолчи, прошу тебя. Иначе спугнешь долгожданный образ.

МАНЕКЕН. Светло-серая тафта, золотая ламе?

СУВАКО. Да.

МАНЕКЕН. Пустые фантазии!

СУВАКО. Но отчего же? Почему пустые?

МАНЕКЕН. Облачное море и лунный свет.

СУВАКО. Именно так. Великолепная, грандиозная картина!

МАНЕКЕН. Написанная природой.

СУВАКО. Да. Природой.

МАНЕКЕН. А ваши творения?

СУВАКО. Что — мои творения?

МАНЕКЕН. Они к природе отношения не имеют.

СУВАКО. Разумеется. Это произведения искусства.

МАНЕКЕН. Искусства. А что есть искусство в сравнении с природой?

СУВАКО. К чему ты клонишь?

МАНЕКЕН. Полагаете, искусство способно превзойти природу, которой подражает?

СУВАКО. Ты сейчас говоришь про искусство, имея в виду…

МАНЕКЕН. …ваши работы, конечно!

СУВАКО. Они прекрасны, по-настоящему прекрасны!

МАНЕКЕН. Неужели прекраснее природы?

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Итак, ваш ответ?

СУВАКО. Прекраснее. Прекраснее, я убеждена в этом!

МАНЕКЕН. Люди вечно напридумывают звучных слов, вроде того же «искусства», а потом из кожи вон лезут, жизнь кладут ради этих выдумок! Разве можно вообразить что-то глупее? Подражают природе и при этом силятся создать то, что ее превзойдет. Хотя это невозможно.

СУВАКО. …Я окончательно перестала тебя понимать.

МАНЕКЕН. А ведь сказанное касается не только искусства. Вы вот недавно звонили своему достопочтенному супругу.

СУВАКО. Да, звонила, и что же?

МАНЕКЕН. А почему, зачем звонили? Попробуйте-ка поразмыслить как следует.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Позвонили, потому что забеспокоились!

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Сущий пустяк выводит людей из равновесия — и из строя!

СУВАКО. «Выводит из строя»? Я все-таки не машина поломанная.

МАНЕКЕН. Еще нет. Но вы уже надломлены и вот-вот сломаетесь окончательно!

СУВАКО. И что же во мне неисправно?

МАНЕКЕН. Да все! Из целого, пожалуй, только тело осталось.

СУВАКО. Остальное уже поломано?

МАНЕКЕН. Совершенно верно. Все в вас покорежено. Раз уж вы стали модельером.

СУВАКО. Модельером… Да, я модельер! Я создаю новые вещи!

МАНЕКЕН. Я об этом и говорю. Если подумать, занятие ваше — самое бессмысленное. Среди всех, что вообще доступны людям.

СУВАКО. Неправда, это высокое призвание! Человек, создающий одежду — настоящий художник. Труд его священен.

МАНЕКЕН. Священен?

СУВАКО. Да! Если нет дарования, склонности к этому делу, ничего не выйдет.

МАНЕКЕН. Дарования, значит.

СУВАКО. Да, дарования. Можешь называть это талантом, если хочешь.

МАНЕКЕН. Талант. Дарование. То, что дается вам свыше — в дар, правильно я понимаю?

СУВАКО. Правильно! Именно благодаря таланту мне удалось достичь таких высот. У меня больше десятка учеников — и в Токио, и в Осаке, передо мной открыты все двери! Меня приглашают выступать на радио, обо мне пишут в газетах, обо мне знают даже в Америке и Франции: «Су-ва-ко. Та-ни-га-ва. Джапан»!

МАНЕКЕН. И к чему все это?

СУВАКО. Что значит — к чему?

МАНЕКЕН. Хотите сказать, вы личность незаурядная?

СУВАКО (после непродолжительного молчания). Незаурядная. Я талантлива. И незаурядна, да!

МАНЕКЕН. До чего все-таки люди забавные.

СУВАКО. Почему это мы забавные?

МАНЕКЕН. Потому что цепляетесь за иллюзии. И ладно бы тешились ими изредка, время от времени — это по-своему увлекательно. Но нет: вы ими живете. Поразительная глупость!

СУВАКО. Разве я сказала что-то глупое? Ведь все перечисленное реально!

МАНЕКЕН. Попробую представить в более доходчивой форме. Поднимайтесь! Глядите, у нас тут есть зеркало. Большое, во весь ваш рост. Встанете перед ним — и все поймете. (Тянет Сувако за руку к зеркалу. Они встают перед зеркалом вдвоем, плечом к плечу.) А теперь присмотритесь, хороше-е-е-нечко присмотритесь.

СУВАКО. Я смотрю.

МАНЕКЕН. Видите отражение в зеркале? Это вы.

СУВАКО. Я.

МАНЕКЕН. Известный модельер, уважаемый человек. Госпожа Танигава Сувако собственной персоной!

СУВАКО. Да, все верно.

МАНЕКЕН. Незаурядная личность, настоящий художник!

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Вы же сами недавно с этим соглашались.

СУВАКО. Да. Верно!

МАНЕКЕН. Еще бы, ведь в вас проявился такой талант!

СУВАКО. Зачем ты…

МАНЕКЕН. «Я личность, я творец!» Вы сами взвалили себе на плечи непосильный груз и вынуждены теперь стоять на вытяжку.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Вы любите мужа любовью госпожи Танигавы Сувако, признанной созидательницы моды. Оделяете его нежностью всеми уважаемой дамы.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Просыпаясь ранним утром, завтракая кофе и тостами, читая газеты, вы все та же госпожа Сувако, известный модельер. Вы, разумеется, помните о своем высоком статусе во время снятия мерок и раскроя, во время примерки платьев, встреч с клиентами, когда стоите за преподавательской кафедрой и даете интервью.

СУВАКО. Перестань. Зачем ты мне все это говоришь?

МАНЕКЕН. Каждую секунду вы обязаны вести себя, как подобает настоящему художнику, знаменитости, госпоже Танигаве Сувако, — вот ваша жизнь.

СУВАКО. Хватит!

МАНЕКЕН. Искусственная жизнь во имя искусства. Вы сами сделали ее такой.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Согласитесь, это же дурость несусветная! В любой ситуации вы встаете в позу. В позу! Я принимаю разные позы, но я болванчик. А вы — человек, разве что оболваненный. Нелегко вам приходится. Изо всех сил стараетесь, что-то из себя изображаете.

СУВАКО. Я должна сохранять лицо, на кону моя репутация! Но ты, конечно, не понимаешь, что это значит?

МАНЕКЕН. Репутация? Очень даже понимаю! Только печетесь вы не о лице, а о личине.

СУВАКО. Что ты называешь личиной?

МАНЕКЕН. Фальшивое лицо! Маску чопорности и довольства. Это как раз одна из человеческих поз. «Хочу, чтобы кто-нибудь поставил мне бронзовый памятник» — вот как она называется!

СУВАКО. Чего ты от меня, в конце концов, добиваешься?

МАНЕКЕН. А вы посмотрите внимательно. Посмотрите на себя.

СУВАКО. Я смотрю!

МАНЕКЕН. Тщетное стремление превзойти природу. Стремление художника-творца. Ведь это оно придает вам в собственных глазах какую-то ценность. Но само это стремление — грандиозное заблуждение, ошибка. Ничего ценного в нем нет. И полезного тоже. Полный ноль.

СУВАКО. Довольно. Не продолжай, лучше скажи, что мне делать.

МАНЕКЕН. Вы надеетесь получить совет от меня, обычной куклы?

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Вы сломаетесь. Впрочем, о чем это я? Вы уже сейчас рассыпаетесь на части.

СУВАКО. Значит, я бессильна что-либо изменить…

МАНЕКЕН. Печальное зрелище! В своем бессилии вы кажетесь особенно жалкой.

СУВАКО. Я… вызываю жалость?

МАНЕКЕН. Вы — тоже. (Последнее слово произносит с нажимом.) Как и прочие люди. Как все человечество! Оно достойно лишь снисходительного сострадания.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Посмотрите, ну же, вот мое отражение. Вот ваше. А теперь извольте их сравнить.

СУВАКО. Твой взгляд неподвижен.

МАНЕКЕН. Та-ак.

СУВАКО. Твое лицо всегда хранит одно и то же выражение.

МАНЕКЕН. Правильно. А почему? Знаете?

СУВАКО. Потому что ты кукла!

МАНЕКЕН. А может быть, потому что у меня нет души? Еще одна сомнительная человеческая выдумка — душа! Туманная область, которая оборачивается то спасительным убежищем, то опасной трясиной.

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. В любой подходящий момент «душа» извергает из ваших глаз прозрачную жидкость.

СУВАКО. Слезы.

МАНЕКЕН. Да-да, слезы. Но, послушайте, они ведь и в неподходящие моменты тоже текут! Может показаться, будто душа — изобретение на удивление удачное, да только оно до ужаса обременительно. По крайней мере, людям двадцатого века оно так же необходимо, как собаке — пятая нога!

СУВАКО. Чем дольше изучаю собственное отражение, тем больше фальши замечаю в том, что прежде казалось правдивым.

МАНЕКЕН. Посмотрите подольше — увидите, как ваша правда окончательно обратится в ложь! Вы человек, а люди ничтожны. Я вот всегда стою перед зеркалом и гляжу на свое отражение. Но я манекен, никакого противоречия в моей кукольной природе нет. Все просто, и в простоте своей неизменно.

СУВАКО. Как страшно!

МАНЕКЕН. Человек жалок. Его одолевают страхи.

СУВАКО. Как грустно…

МАНЕКЕН. Человек жалок. Его не покидает грусть.

СУВАКО. Не могу больше! Не могу на себя смотреть. (Прячет лицо в ладонях.)

МАНЕКЕН. Вы — человек, даже если мысль об этом для вас невыносима. Более того, среди людей вы тоже не из первых — так, человеческое отребье. Художник, живущий самыми смехотворными движениями души.

СУВАКО. Я прошу тебя, пожалуйста, преврати меня в куклу.

МАНЕКЕН. Вы просите невозможного.

Ну же, у вас столько работы. Наверняка скопилось множество заказов. Как вы посмотрите на то, чтобы заняться делами? Госпожа Сувако?

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. Или, может быть, позвоните многоуважаемому супругу?

СУВАКО. …

МАНЕКЕН. О! Слышите, слышите? Это, должно быть, он звонит!

Да-а, люди почти всегда ужасно заняты! Человеческая жизнь — штука сложная.

СУВАКО. Не говори больше ничего, прошу тебя. Замолчи. Куклой я стать все равно не могу.

МАНЕКЕН. Не можете. Но не надо впадать в уныние! Вот вам ножницы, вот ткань — сотворите что-нибудь, сделайте милость. Что-нибудь по-настоящему прекрасное.

Декабрь 1952