Разведка: лица и личности

ПРЕДСЕДАТЕЛИ КГБ: ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

После ликвидации Комитета государственной безопасности я не раз мысленно возвращался к теме его создания в 1954 году и расчленения в 1991 году на отдельные службы и, естественно, думал о тех людях, которые в разное время возглавляли КГБ.

Какими должны быть органы государственной безопасности в России, к данной теме не относится, — это вопрос особый, сложный и дискуссионный, а вот личности бывших председателей КГБ — это уже совершенно конкретная материя.

Однажды я поймал себя на мысли, что был лично знаком со всеми без исключения председателями, общался с ними по конкретным делам и о каждом из них имел собственное представление. Складывалось оно и в результате непосредственного служебного взаимодействия, из выступлений председателей на служебных совещаниях, партактивах, коллегиях КГБ, а также под воздействием бесед с коллегами по работе, в ходе которых очень часто возникал обмен мнениями по поводу личных и деловых качеств того или иного председателя. Это последнее обстоятельство нуждается в некотором пояснении. Среди оперативного состава КГБ практически не существовало полярных мнений о личности председателя. По прошествии нескольких месяцев после назначения нового руководителя органов госбезопасности сотрудники КГБ давали ему точную оценку, которая в дальнейшем уже не менялась.

Многообразие функций КГБ, сложная и особо деликатная роль этого ведомства в государстве предполагали, что председатель КГБ должен обладать всеми мыслимыми достоинствами при отсутствии недостатков и пороков.

Личная ответственность за безопасность государства, за судьбы отдельных людей, за положение страны в международном сообществе, за соблюдение законности и порядка — все это просто обязывало каждого председателя КГБ быть особо одаренной личностью. Он должен был знать внутренние политические и экономические проблемы, международную обстановку, быть эрудитом и интеллектуалом, обладать сильной волей, организаторскими способностями и, естественно, знать контрразведывательное и разведывательное дело. Ну и, конечно, он должен был обладать бесконечным терпением и безупречным чувством справедливости.

И теперь, когда перед моим мысленным взором предстают поочередно председатели КГБ, я вижу, как далеки от идеала председателя конкретные лица, занимавшие эту должность. И дело не в том, что каждый раз происходили ошибки в выборе личности, а в том, что людей, даже приближающихся к идеалу, просто не существовало и не существует в нашей российской действительности.

Да что там говорить о председателях, если система отбора была такова, что и на посты генеральных секретарей ЦК КПСС не находилось по-настоящему достойных кандидатов. Многие из них были вообще карикатурны, давали многочисленные поводы для насмешек и пищу для нескончаемых анекдотов…

Выдающимся председателем, пожалуй, был лишь один Юрий Владимирович Андропов, равно как и выдающимся премьер-министром был только Алексей Николаевич Косыгин. Недаром многие мемуаристы наших дней (я не имею в виду оголтелых ниспровергателей всего и вся) выделяют именно Андропова и Косыгина как деятелей, которые по своим личным и деловым качествам превосходили остальных членов Политбюро ЦК КПСС. К сожалению, наличие кланов и раскладка сил в высших сферах нашего государства развели этих двух деятелей в разные стороны. Зная о недоброжелательном отношении Брежнева к Косыгину, Андропов, чтобы не обидеть генсека, держался подальше от Алексея Николаевича.

Все остальные председатели КГБ, несомненно обладая большой силой воли и будучи неплохими организаторами, в то же время не были ни эрудитами, ни интеллектуалами и даже не знали в достаточной степени всех линий работы в КГБ.

Итак, моя служба в разведке проходила при следующих председателях КГБ: Серове, Шелепине, Семичастном, Андропове, Федорчуке, Чебрикове, Крючкове и Бакатине. При первых трех я занимал должности от оперуполномоченного до начальника африканского отдела Первого главного управления и имел с ними непродолжительные контакты по отдельным вопросам, возникавшим время от времени на моем участке работы. С Андроповым, Чебриковым и Крючковым я уже общался повседневно и могу судить о них не со стороны, а по личному общению и конкретным делам. Федорчук оказался фигурой эпизодической, а Бакатин, несмотря на кратковременность своего пребывания на посту председателя КГБ, вошел в историю отечественных органов безопасности как их главный и бездумный могильщик. Все его семеро предшественников пытались укреплять систему государственной безопасности, а он один, опираясь лишь на горстку приспешников, разрушил все, что было создано за 37 лет существования КГБ. Результаты этого безумия государство ощущает и по сей день.

Но начнем по порядку…

Иван Александрович Серов

(март 1954 г. — декабрь 1958 г.)

Военный, затем контрразведчик, долгое время работавший вместе с Берией, но не из его близкого окружения. Он вовремя понял опасность нахождения с Берией в одной лодке и успел дистанцироваться от него, что в какой-то мере и предопределило назначение Серова председателем КГБ после ареста Берии и реформирования Министерства внутренних дел СССР. Однако главной причиной этого назначения была близость Серова к Хрущеву. Когда в довоенные годы Хрущев был Первым секретарем ЦК Компартии Украины, он выдвинул Серова на должность наркома внутренних дел республики, и они вместе вершили здесь «праведный суд».

Небольшого роста, быстрый в движениях, Серов не мог подолгу сидеть на одном месте и доставлял много хлопот охране, так как любил передвигаться по Москве, лично находясь за рулем автомобиля обязательно иностранной марки. От него исходили флюиды нервозности и непостоянства. Иногда оперработники с оттенком иронии говорили, что он и внешне, и по характеру похож на генералиссимуса Суворова, что, конечно, доходило до ушей Серова и, надо полагать, доставляло ему большую радость.

С назначением Серова на должность председателя КГБ у оперативного состава стал исчезать страх за свою личную безопасность. При Берии судьба каждого сотрудника была непредсказуемой. Любой из них мог исчезнуть, мог быть выброшен на улицу, получить клеймо вероотступника. Суд и расправа были короткими.

Одно из основных обвинений, предъявленных Берии, состояло в том, что он хотел вывести органы госбезопасности из-под контроля партии и даже поставить их «над партией». Обвинение справедливое: все мы и тогда ясно осознавали, что контроль партийных органов, а точнее — руководства ЦК ВКП(б), над госбезопасностью намного предпочтительнее, чем бесконтрольное господство Берии и его ближайшего окружения. Во времена Берии аресты, допросы, увольнения следовали один за другим, процветала атмосфера подозрительности, доносительства, сведения счетов, отсутствовала уверенность в завтрашнем дне. Всем уже давно хотелось элементарного порядка, стабильности и хотя бы мало-мальски нормального рабочего дня. Ночные бдения измотали людей: почти десять лет прошло после окончания войны, а режим работы в органах оставался прежним.

У нас, молодых выпускников 101-й разведшколы, помнится, настроение было хорошим от сознания того, что мы переступили порог Лубянки уже после ареста Берии, а следовательно, полностью непричастны к тому, что творилось в органах безопасности в прежние времена.

Во время многочисленных совещаний, заседаний и собраний актива Серов громил и разоблачал Берию и его окружение, то есть занимался привычным ему делом: все время надо было кого-то разоблачать, клеймить позором «врагов народа» и призывать к повышению классовой, революционной и чекистской бдительности. Одновременно выдвигались требования соблюдать законность и партийные нормы в работе.

Когда кампания по разоблачению Берии и чистке чекистских рядов от его единомышленников несколько утихла, Серов начал заниматься и делами разведки, которые находились в запущенном состоянии вследствие волюнтаристских действий Берии.

Руководители отделов разведки стали получать какие-то осмысленные указания по работе, началось заново формирование резидентур, поиски сотрудников на роль резидентов. В нашем восточном отделе Первого главного управления, сфера деятельности которого простиралась на всю Азию и Африку, было необходимо подобрать кандидатов на должности резидентов практически во все резидентуры, а также укомплектовать их оперативным составом.

Египетское направление, где я начал свою работу в 1953 году, являло собой типичную для всей разведки картину: в Каире остался только один оперативный сотрудник, недавно туда направленный и не имевший никаких полномочий. Весь состав резидентуры надо было срочно подбирать, в том числе и резидента. К этому времени в ПГУ пришли выпускники разведшколы, Военно-дипломатической академии и различных гражданских вузов. После интенсивных поисков резидентура для Каира была сформирована из шести человек, один из которых уже находился в стране, и однажды мы впятером во главе с резидентом В.П. Соболевым предстали перед Серовым. Таких встреч у Серова было немало, и в условиях продолжающейся неразберихи он, по всей вероятности, не имел возможности серьезно готовиться к каждой из них.

Разговор носил формальный характер. Серов высказал ряд общих, уже набивших оскомину рекомендаций вроде того, что нужно много работать, проявлять инициативу, вербовать агентуру, направлять информацию и так далее. Единственным отступлением от унылого стандарта была выраженная Серовым озабоченность по поводу того, что нам будет трудно встречаться с агентурой из числа египтян ввиду черного цвета их кожи. Обмениваясь после встречи мнениями о председателе КГБ, мы дружно отметили его неосведомленность в вопросах внешней политики, небогатый словарный запас, а то, что он представлял себе египтян чернокожими африканцами, нас просто шокировало.

В начале этой главы я уже упоминал о том, что знания всех председателей КГБ далеко не соответствовали тем требованиям, которые предполагались для их высоких должностей. Впервые я увидел это на примере Серова. Правда, что-то такое о его высокой образованности писал в своих мемуарах Серго Берия, который в свойственной ему манере все выдумывать приписал Серову и знание японского языка. Почему японского, а не, скажем, более распространенного у нас тогда немецкого? Дело, однако, в том, что никаких иностранных языков Серов, конечно, не знал, как не знали их и все другие председатели, за исключением Крючкова, и более того, не испытывали никакого дискомфорта от этого незнания. Один только Андропов переживал из-за своей некомпетентности и время от времени обзаводился учебными пособиями по английскому языку, но нечеловеческая загруженность разнообразными делами не позволяла ему серьезно заняться изучением иностранного языка, да и состояние здоровья серьезно ограничивало его возможности.

Вспоминая разгром разведки в 1937 и 1938 годах, волюнтаризм и профессиональную неподготовленность Берии, я все время задаю себе один и тот же вопрос: как в этих ужасных условиях могла уцелеть наша ценнейшая агентура в Англии, Франции и некоторых других странах? Ответ напрашивается один: отнюдь не благодаря заботам высшего руководства органов государственной безопасности, занятого интригами и кровавыми разборками, а исключительно благодаря самоотверженной работе, высокому профессионализму и верности долгу рядовых, немногочисленных к тому же разведчиков, трудившихся в те годы как «в поле», так и в Центре.

Ценная агентура и во времена Серова обеспечивала руководство СССР самой достоверной информацией о военных приготовлениях США и других западных стран, направленных против Советского Союза. По мере стабилизации положения в разведке и других подразделениях КГБ тематика и география получаемой информации все время расширялись. Такое состояние дел позволило Серову даже пошутить на одном из партийных активов КГБ в середине 60-х годов:

— Никита Сергеевич постоянно жалуется мне, что он начисто лишен возможности изучать марксистскую литературу, так как все его время уходит на чтение разведывательной информации за подписью Серова!

Быстрое сближение СССР с Египтом во времена Насера и активная работа резидентуры на гребне подъема наших межгосударственных отношений вызвали одобрение со стороны Серова и повысили его внимание к каирским делам. Пик этого внимания пришелся на 1958 год, а именно на конец апреля этого года, когда состоялся визит Насера в СССР.

В этот период Серов уже более реально представлял себе, что такое Египет и кто такие египтяне. Во время пребывания делегации Насера в Москве Серов лично встретился с руководителем египетских спецслужб. Насер сам проявил инициативу и попросил Хрущева во время первой же встречи с ним, чтобы Серов принял начальника Службы общей разведки Египта Салаха Насра и установил с ним постоянный деловой контакт. Дело развивалось следующим образом.

1 мая 1958 года Гамаль Абдель Насер вместе с Н. С. Хрущевым и другими руководителями СССР находился на трибуне Мавзолея, а внизу, на Красной площади, ликовали колонны демонстрантов, выкрикивая лозунги и приветствия по адресу советских лидеров и в честь их большого друга — Насера. Между Хрущевым и Насером неотлучно находился в качестве переводчика мой начальник и друг, резидент КГБ в Каире Викентий Павлович Соболев. Правда, когда мы открыли на следующее утро центральные газеты и посмотрели на многочисленные фотографии, то никаких признаков присутствия Викентия Павловича на трибуне обнаружено не было. Был человек — и нет его!

Впечатление такое, что наша история сама очищает себя от «ненужных» людей. Только одних убирает с фотографии сразу, а других позже. Сколько мы уже видели таких групповых снимков, с которых постепенно куда-то исчезали изображенные на них люди…

Во время демонстрации я стоял рядом с Мавзолеем среди членов египетской делегации, и вдруг, совершенно неожиданно для меня, появился юркий и решительный Серов и приказал мне организовать завтра же в его служебном кабинете на Лубянке встречу с Салахом Насром. В беседе с ним мой верховный шеф сказал, что поручает мне быть офицером связи между КГБ и спецслужбами Египта.

После беседы с Салахом Насром Серов пригласил меня на инструктаж. Он выразил свое удовлетворение тем, что я уже установил доверительные отношения с руководящими деятелями египетских спецслужб и близкими к Насеру людьми, подчеркнул, что этим контактам Хрущев придает особое значение, и закончил свою речь следующими словами:

— Значит, так… Я договорился с ним, что мой псевдоним будет «Старик», а он потом сам себе выберет имя, которым будет подписываться. Всю информацию для «Старика» направляй прямо мне, а мы уж тут сами разберемся, что с ней делать…

Разговор был в мае, а уже в декабре 1958 года Серова переместили на должность начальника Главного разведывательного управления Генштаба Советской Армии, и замечательный псевдоним «Старик» оказался невостребованным.

В связи с уходом Серова с поста председателя никто в КГБ особых сожалений не высказывал, а начальник разведки А. М. Сахаровский даже вздохнул облегченно, выразив надежду, что с новым руководителем легче будет договариваться по всему кругу вопросов деятельности разведки.

В конце 50-х годов, в эпоху разоблачения культа личности Сталина, держать Серова во главе органов госбезопасности было уже просто неприлично. Конечно, при устранении Берии Серов был полностью заодно с Хрущевым, и неизвестно еще, какой оборот приняли бы события без помощи «Старика». Но время шло, и люди, одинаково виноватые в организации массовых репрессий, разделились на две неравные категории. Те, кто оказался на вершине власти, расправились с теми, кто был в их подчинении, свалив на них всю ответственность за беззакония и репрессии. А Серов к тому же был известен в стране как главный исполнитель приказов о депортации народов, получивший фактически за это звание Героя Советского Союза.

Дальше все пошло по известной схеме: начал падать — будешь падать до самого конца и тебя будут все время раздевать, снимут звезды, лампасы, вышлют из Москвы, исключат из энциклопедических словарей твое имя и похоронят голеньким…

Трагедия Серова вызывает жалость и чувство протеста. Свой позор и падение ему пришлось пережить при жизни. В основном же у нас все-таки разоблачают людей уже после их смерти, впрочем, равно как и реабилитируют тоже после…

На смену Серову пришел уже не чекист, а человек иной формации…

Александр Николаевич Шелепин

(декабрь 1959 г. — ноябрь 1961 г.)

С падением Серова ушла в прошлое и целая эпоха, когда на пост главного руководителя органов безопасности выдвигались профессионалы — выходцы из самих органов. Теперь на должность председателя КГБ стали назначаться люди из партийной номенклатуры с более широким, как предполагалось, политическим мышлением и не связанные в прошлом с «карающим мечом диктатуры пролетариата».

Если Серов был до мозга костей человеком военным, а затем чекистом и постепенно поднимался по служебной лестнице вплоть до ее верхней ступени, то Шелепин оказался на ней неожиданно, спустившись из заоблачных партийных сфер. До премудростей чекистской профессии он так и не снизошел. Посидел на этой ступеньке два года и упорхнул дальше. В КГБ он появился 40-лет-ним, после работы в ЦК ВЛКСМ, и никоим образом не был связан со сталинской гвардией руководителей.

Назначение Шелепина в КГБ объяснили, как водится, необходимостью укрепления связи чекистского коллектива с партийными органами и дальнейшего повышения роли партийных организаций в жизни Комитета госбезопасности.

Взаимной любви между Шелепиным и сотрудниками КГБ не получилось. Новый председатель привел с собой в КГБ большой отряд руководящих комсомольских работников, назначил их на ответственные посты в контрразведывательные подразделения, где должны были сидеть опытные профессионалы. Вместе с людьми, выработавшими свой ресурс или скомпрометировавшими себя участием в необоснованных репрессиях, из органов были уволены и хорошие специалисты. Шелепин таким образом продемонстрировал недоверие и неуважение к коллективу, которым он должен был руководить. Большинство людей, которых Шелепин привел с собой, тяготились работой в КГБ, профессию новую не полюбили и постепенно покинули ведомство безопасности.

Среди сотрудников КГБ преобладало мнение, что Шелепин на посту председателя человек временный и что после перетряски руководящих кадров и проведения серии реорганизаций он уйдет из КГБ.

Безразличное отношение к Шелепину сменилось на неприязненное, когда он начал передавать другим организациям служебные помещения КГБ, а также санатории и дома отдыха. Дело в том, что служебных помещений в КГБ и так остро не хватало, а рядовые сотрудники могли только мечтать провести свой отпуск в хорошем санатории на юге.

К чему привела такая щедрость, знает каждый ветеран органов госбезопасности. В бытность мою начальником нелегальной разведки в середине 70-х годов я получил однажды служебный рапорт от молодого сотрудника грустно-анекдотического содержания. Он звучал примерно так: «Докладываю, что во вверенном Вам управлении я работаю уже полтора года, и в комнате, к которой я приписан, у меня до сих пор нет не только сейфа и стола, но даже и стула. Каждый день, приходя на работу, я мучительно ищу место, где бы я мог примоститься. Прошу Вас принять необходимые меры, чтобы…»

Положение действительно было отчаянным, и ни о какой необходимой секретности и конспирации в работе в данных условиях не могло быть и речи. Однако столь земные материи были очень далеки от Шелепина, и чекисты ощущали это повседневно.

Мое общение с Шелепиным и с другими тогдашними руководителями КГБ связано с 1960 годом — Годом Африки. До этого периода отношение к африканским проблемам в органах госбезопасности было довольно спокойным, так как наши разведывательные и контрразведывательные интересы сосредоточивались на США, Европе и Китае. С Африкой мы явно запаздывали. В МИД СССР действовали уже два африканских отдела, в Министерстве внешней торговли — даже три, а в КГБ — только маленькое направление из пяти человек, начальником которого я был назначен сразу после возвращения из Каира весной 1960 года. При этом надо заметить, что именно с позиций каирской резидентуры мы поддерживали деловые контакты почти со всеми представителями африканских национально-освободительных движений, которые нашли гостеприимный приют на египетской земле.

Однажды, в августе 1960 года, Шелепин поставил перед руководством разведки ряд задач по Африке, поинтересовался, как организована разведывательная работа на Черном континенте, и с изумлением узнал, что в ПГУ нет самостоятельного отдела, ориентированного на африканскую проблематику. Он счел такое состояние дел проявлением политического недомыслия и дал команду немедленно создать полноценный африканский отдел в разведке и впредь активно заниматься африканскими проблемами. Меня тут же вызвали из отпуска, добавили в мою группу несколько человек и назначили исполняющим обязанности начальника нового отдела.

Трудностей на пути создания полноценного отдела было множество, и в первую очередь потому, что в стране никто не готовил специалистов по Африке, в том числе и со знанием африканских языков. Именно в этот период кто-то из новых сотрудников отдела рассказал мне историю о том, что в 1941 году, после победы под Москвой, абиссинский негус прислал Сталину поздравление на ам-харском языке. Сталин, естественно, потребовал перевод, и после тщетных попыток найти переводчика Молотов доложил ему, что единственный в Москве знаток амхарского языка несколько дней тому назад погиб в рядах ополчения при защите Москвы. Не знаю, правда это или анекдот, но эта история верно отражала состояние африканистики в государстве.

Начали мы изучать политическую обстановку в Африке и, как у нас принято (здесь мы всегда были впереди планеты всей), составлять многочисленные оперативные планы, увы, не обеспеченные реальными и конкретными исполнителями. Людей не было, и никто не хотел их нам давать. В конце концов я вместе с несколькими товарищами получил полномочия отобрать в Министерстве иностранных дел, Министерстве внешней торговли, академических институтах и других учреждениях два с лишним десятка человек для работы на африканском направлении. Сейчас приятно сознавать, что многие первые наши африканисты, которых я пригласил в отдел еще молодыми людьми, стали замечательными разведчиками, в дальнейшем (после Африки) работали во всех частях земного шара и даже существенно пополнили генеральскую прослойку в разведке.

Но это все было потом, а в начале пути кадров для посылки за рубеж катастрофически не хватало, и начальник разведки несколько раз вынужден был обращаться за помощью к Шелепину, который продолжал настойчиво интересоваться африканскими делами. Конечно, его занимала не сама разведывательная работа, а ее конечный продукт — информация о развитии политических процессов в Африке и, главное, о состоянии национально-освободительного движения и столкновении интересов империалистических держав на континенте. В ответ на очередную жалобу по поводу кадрового голода Шелепин вспылил, сказав, что мы плохо ищем, и пообещал сам заняться данной проблемой: «Я вам докажу, что кадры африканистов в стране есть!»

И… доказал. Через несколько дней по указанию Шелепина в отдел прибыл новый сотрудник — кандидат наук, на вид сугубо штатский человек с растерянным взглядом за толстыми стеклами очков, журналист-международник уже с готовым журналистским прикрытием.

Неофит знал Африку лучше всех нас вместе взятых, был увлечен идеей написать докторскую диссертацию на африканскую тему, и ему были органически чужды наши порядки, военная дисциплина, соблюдение субординации, не говоря уже о таких деликатных вещах, как подбор тайников, проверка агентуры и изучаемых лиц, а также способы отрыва от наружного наблюдения. Но так или иначе — это был личный посланник Шелепина, к нему надо было относиться бережно и немедленно выпустить на оперативный простор в Африку.

Прошло несколько месяцев, и из важной для нас в политическом и оперативном отношении страны стали приходить тревожные телеграммы о том, что новоиспеченный разведчик ничего не делает в области разведки и полностью игнорирует указания резидента. Ученого африканиста вызвали в командировку в Москву для прояснения ситуации и проведения воспитательной работы.

В ответ на мои обычные в таких случаях вопросы я получал нестандартные ответы: «Я не намерен выполнять распоряжения, которые мне даются тоном военной команды… Я не хочу, чтобы мне постоянно напоминали, что я старший лейтенант… Мне это неприятно… А главное (тут собеседник перешел как бы на доверительный тон), я не могу выполнять приказания человека, который стоит значительно ниже меня по уровню интеллектуального развития!..»

Да, было от чего почесать затылок.

Я попробовал вразумить воспитуемого, разъясняя принципы взаимоотношений в военной организации, посоветовал ему умерить личные амбиции, объяснял, что его резидент — деликатный и вежливый человек, фронтовик, действительно строгий, но справедливый начальник, обладающий к тому же необходимым оперативным опытом и знаниями.

Разговор не получался, и тогда я прибег к последнему аргументу по части служебной и воинской дисциплины:

— Ну хорошо, — спросил я, — а если вдруг возникнет кризисная ситуация и вам, как военнослужащему, прикажут взять оружие и использовать его по назначению?

Это предположение вообще возмутило моего собеседника, и он, не размышляя, отрезал:

— Оружия я никогда, ни при каких обстоятельствах в руки не возьму! Вы меня не за того принимаете!

Короче говоря, этот диалог глухонемых позволил мне с полного одобрения самого возмутителя спокойствия поставить вопрос об освобождении его от непосильных тягот разведывательной службы.

Разведка, таким образом, избавилась от человека, который попал к нам явно не по своей воле, а наше творческое общество обрело способного журналиста, ставшего через несколько лет руководителем одного некогда популярного журнала. Но и сам несостоявший-ся разведчик теперь может сказать:

— А ведь и я когда-то был Штирлицем!

Иногда Шелепин демонстрировал интерес к мнению рядовых сотрудников. Именно демонстрировал, а не действительно интересовался. Это был как бы стереотип поведения, элемент показной демократии. Так, однажды, когда после обсуждения у председателя КГБ очередного вопроса по Африке я попросил разрешения покинуть его кабинет и, получив таковое, уже направился к двери, Шелепин вдруг остановил меня словами:

— Извините, товарищ Кирпиченко, я забыл спросить ваше личное мнение по данной проблеме!

Помню, мне было очень приятно, что моим мнением поинтересовался «лично» председатель КГБ.

Второй известный мне случай, когда Шелепин поинтересовался личным мнением оперативного сотрудника, носил вообще сенсационный характер.

Во время доклада одного из руководителей разведки председателю последний вдруг совершенно неожиданно задал ему вопрос, что он думает о развитии обстановки в Сомали. Докладчик не смог ответить и попросил некоторое время на изучение вопроса, но Шелепин проявил нетерпение и заявил, что ему надо знать мнение разведки немедленно. И тут же велел своему помощнику разыскать номер телефона разведчика, который непосредственно занимается этим государством.

Манера вести разговор напористо, бескомпромиссно и резко вообще была свойственна Шелепину. Да и черты лица у него были заостренными и колючими. Руководитель, скажем так, авторитарного типа.

Через несколько минут помощник доложил, что Сомали в ПГУ занимается Виталий Иванович П., и назвал номер его телефона. И здесь Шелепин преподнес руководству разведки еще один урок своей демократичности в сочетании с оперативностью. Он самолично набрал нужный номер и представился сотруднику:

— Вас беспокоит председатель КГБ Шелепин. Не могли бы вы ответить на следующий вопрос?..

Весть об этом телефонном разговоре быстро разнеслась по коридорам разведки, и все не переставали удивляться новым демократическим порядкам. Я же по аналогии с этим событием вспомнил, как больной Лев Толстой неожиданно покинул Ясную Поляну, пошел куда глаза глядят и забрел в конце концов на железнодорожную станцию Астапово. Войдя в дом станционного смотрителя, он лег на его кровать с тем, чтобы на ней и скончаться. Бедный станционный смотритель, как свидетельствуют очевидцы, до самой своей смерти не мог прийти в себя от этого потрясения. Примерно таким же шоком был для Виталия Ивановича неожиданный звонок председателя КГБ по вопросу о Сомали.

Свою работу в КГБ Шелепин рассматривал как трамплин для прыжка в верхние эшелоны партийно-государственного аппарата. Именно этим объясняется и его отказ от воинского звания. Как известно, он оказался единственным из председателей КГБ, не имевшим генеральских погон.

В 1961 году Шелепин был избран секретарем ЦК КПСС, затем назначен заместителем Председателя Совета Министров СССР, а в дальнейшем вошел в состав Политбюро ЦК КПСС. Довольно быстро он начал расставлять своих людей из числа бывших руководящих комсомольских работников на ответственные посты в государстве и создал себе таким образом солидную опору для дальнейшего движения вперед. Надо сказать, что во многом выбор Шелепина был удачным. Выдвинутые им люди были энергичны, хорошо образованны и понимали необходимость глубоких реформ в государстве. Такая активность не могла не насторожить пришедшего на смену Хрущеву Брежнева, который воспринял Шелепина в качестве единственного и самого опасного конкурента. Шелепина и его команду стали постепенно, но целенаправленно отодвигать на второстепенные роли, пока не покончили с нашествием «комсомольцев».

С именем Шелепина связаны некоторые явления, о которых много говорилось в разное время в наших средствах массовой информации. Это сам неофициальный термин «комсомольцы», партийно-комсомольские наборы на службу в КГБ и прозвище «Железный Шурик».

Термин «комсомольцы» родился в окружении Брежнева и применялся как раз к выдвиженцам Шелепина. Носил он пренебрежительно-презрительный характер и аттестовал самих выдвиженцев как людей алчных, рвущихся бесцеремонно к власти, не имеющих заслуг перед государством и к тому же очень еще молодых. Я сам был свидетелем того, как близкие к Брежневу люди произносили резко критические фразы, начинавшиеся словами: «Ох уж эти комсомольцы…»

Шелепин был инициатором систематических партийно-комсомольских наборов в КГБ, в том числе и в разведку. Ежегодно в наши ряды вливались сравнительно молодые люди, успевшие проявить себя в качестве освобожденных партийных и комсомольских работников. Им, как правило, сразу присваивались воинские звания от старшего лейтенанта до майора, и назначались они на более высокие должности, чем простые новобранцы. Это, конечно, несколько задевало самолюбие большинства сотрудников, но через несколько лет служебное положение тех и других выравнивалось, и дальнейшее продвижение партийно-комсомольских работников уже полностью зависело от их успехов на разведывательном поприще.

К чему весь этот экскурс? А к тому, что за последние годы в средствах массовой информации много писалось о том, что партийно-комсомольская прослойка в КГБ постоянно пользовалась всевозможными привилегиями, что они не стали профессионалами и тянули дело назад, чуть ли не пустили под откос всю разведывательную и контрразведывательную работу в КГБ. Это не соответствует действительности. Среди партийно-комсомольских пришельцев всегда были и сильные, и средние, и слабые работники. Были и люди, не захотевшие продолжать службу в КГБ и находившие аргументы, чтобы покинуть ее. Если сравнить конечные результаты служебной деятельности тех, кто пришел на Лубянку по партнабору, и принятых на работу в обычном порядке, то никакой разницы не обнаружишь.

И наконец, о термине «Железный Шурик». Мне кажется, что это удачная шутка, но родилась она не в недрах Комитета госбезопасности, а в каких-то близких к Шелепину партийно-комсомольских кругах. В КГБ это прозвище вообще было неизвестно. Сотрудники КГБ могли по-разному относиться к своим председателям: уважать, не уважать, симпатизировать или недолюбливать, но прозвищ им никогда никто не давал — не та организация. Здесь существовали свои, никем не писанные законы морали, имело место уважение к старшему начальнику и подобных «Железному Шурику» словосочетаний в чекистском лексиконе не отмечалось.

С чьей-то легкой руки это выражение попало в современную прессу, всем понравилось и прочно поселилось на страницах мемуаристов наших дней.

«Железный Шурик» в КГБ закончился, но он обеспечил здесь свое продолжение, приведя на пост председателя КГБ в ноябре 1961 года «комсомольца» Семичастного.

Владимир Ефимович Семичастный

(ноябрь 1961 г. — май 1967 г.)

Назначение Семичастного вызвало у руководящего состава КГБ недоумение. Ну, Берия, Серов, Шелепин — это понятно, а теперь, пожалуйте, какой-то Семичастный! К тому же он был просто неприлично молод — 37 лет. В таком возрасте в КГБ на руководящие посты люди не выдвигались, за исключением каких-то редких случаев. В разведке, например, все начальники отделов были старше Семичастного, и это объяснялось не чьей-то прихотью, а разумной и естественной кадровой политикой. Чтобы стать начальником отдела, потенциальный кандидат должен получить высшее образование, пройти разведывательную школу, получить достаточную практику работы в Центре, выехать в качестве оперативного сотрудника в резидентуру, провести там три-четыре года, снова потрудиться в Москве, выехать во вторую загранкомандировку, уже, скажем, на должность заместителя резидента, потом в третью в качестве резидента и лишь затем, если на всех этапах службы в разведке человек проявил себя только с положительной стороны, можно рассматривать его кандидатуру на должность начальника отдела. Вот и получается, что начальники подразделений разведки были в возрасте много старше 40 лет. Возникал законный вопрос, как новый председатель КГБ будет руководить разведкой. Все понимали, что руководить комсомолом ему уже поздно, а Комитетом госбезопасности — рано. Начальнику разведки Александру Михайловичу Сахаровскому в ту пору было уже 52 года. Яйца стали учить курицу премудростям жизни, появились трудности.

Никто не воспринимал Семичастного в качестве государственного деятеля, все понимали, что он прежде всего человек Шелепина, и это на первых порах вызывало чувство неуверенности.

Но новоиспеченный шеф госбезопасности правильно оценил ситуацию вокруг себя и, в отличие от Шелепина, который не вникал в детали оперативной работы, с головой ушел в дела и нужды коллективов КГБ. Особое внимание Семичастный уделял Девятому управлению — правительственной охране. «Девятка» — это все: прямые выходы на членов политбюро, на самого генерального, на членов его семьи, с этим управлением хотят дружить министры и послы, оно кормит, поит и размещает дорогих гостей в санаториях и в особняках на Воробьевых горах. Поняв значение «Девятки», Семичастный решил заменить ее руководство на интеллектуалов из разведки и подобрал на должность начальника управления, его заместителей и на другие ответственные должности сотрудников из ПГУ. Те с радостью приняли предложения занять генеральские должности. «Девятка» сразу поумнела и заговорила на иностранных языках.

Семичастный создал здесь свою верную команду. Теперь можно двигаться дальше. Дошла очередь и до ПГУ КГБ. Памятуя, что в первые годы советской власти разведка была многонациональной и что в руководстве органов госбезопасности было много выходцев с Кавказа и из Прибалтики, Семичастный решил поставить во главе разведки кого-либо из земляков Дзержинского, полагая, что данное назначение будет воспринято с энтузиазмом. Во исполнение этой идеи на должность первого заместителя начальника разведки был выписан из Литвы местный чекист генерал-майор Альфонсас Бер-нардович Рандакявичус. Это был вежливый, обстоятельный, внимательный к собеседнику и приятный во всех отношениях человек, с уважением к тому же относившийся к профессионалам разведки.

Однако дел разведки Рандакявичус не знал, внешней политикой никогда не занимался, иностранными языками не владел. Но эти обстоятельства Семичастного не смущали. Если сам он может руководить КГБ, не имея соответствующего профессионального опыта, то почему чекист Рандакявичус не может руководить разведкой?

Второе оказалось более сложным. В разведке всегда ценились профессионалы своего цеха, и если начальник не может дать дельного совета подчиненному, помочь ему преодолеть трудности разведывательного дела, то, будь он трижды хорошим человеком, уважением и авторитетом в разведке он пользоваться никогда не будет. Такая участь постигла и кандидата на должность начальника разведки.

Реально осознавая трудности своей новой службы, Рандакяви-чус томился и нервничал. Сказывались на его неуверенном состоянии и изъяны в русском языке. Боясь сделать какую-либо ошибку в оценке событий, он очень тщательно выбирал слова и обычно начинал свою речь с осторожного словосочетания «по-видимому».

Когда Семичастный понял, что из Рандакявичуса нового Дзержинского не получится, он мысленно с ним распрощался и начал готовить новую команду руководства разведкой, но почему-то все время происходила утечка информации, и новых кандидатов в руководители начинали заблаговременно поздравлять, что выводило из равновесия действующих начальников. Реформа ПТУ по замыслу Семичастного осталась неосуществленной. Кто-то наверху этому противился, и нам было известно, почему: Брежнев и его окружение не хотели усиления связки Шелепин-Семичастный.

Но это было после… А в момент снятия Хрущева Семичастный еще чувствовал себя более чем уверенно, поскольку сам принимал деятельное участие в отстранении «нашего Никиты Сергеевича» от власти и содействовал приходу Брежнева на высший партийный пост. Сразу должен сказать, однако, что роль Семичастного в этом деле в некоторых исследованиях и так называемых «художественных» произведениях сильно преувеличена. Злым демоном, меняющим одного вождя на другого, он не был…

Ханжество и лицемерие тех дней проявились, в частности, и в том, что одни и те же люди в одно и то же время готовили отстранение Хрущева от власти и продолжали его возвеличивать. За несколько месяцев до снятия генсека в стране было пышно отпраздновано 70-летие Хрущева: он был увешан очередными звездами, со всех концов нашей бывшей необъятной родины и из всех стран мира шли в его адрес поздравительные телеграммы, и в рамках этих торжеств всей планете показывали исполненный душевной теплоты документальный фильм со скромным и выразительным названием «Наш дорогой Никита Сергеевич». Правда, отклики на него были разные. Сидевший рядом со мной на просмотре фильма в посольстве СССР в Тунисе третий секретарь польского посольства, глядя на кадры бескрайних целинных полей, сказал мне вкрадчивым голосом на хорошем русском языке, но с ядовитым акцентом: «У нас в Польше по этому поводу говорят так: посеяли на целине, а собрали в Канаде!»

И вот уже идет очередной партийный актив КГБ в так хорошо знакомом зале клуба имени Дзержинского, и председатель КГБ со всей партийной принципиальностью обличает Хрущева как волюнтариста, сумасброда, развалившего все и вся, никого не слушавшего, кроме ближайших родственников во главе с главным советчиком и тоже волюнтаристом Аджубеем…

Естественно, на предыдущих активах и торжественных заседаниях тот же Семичастный восхвалял Хрущева как новатора, коммуниста ленинского типа, лучшего друга советских чекистов, который лично руководит органами безопасности и заботится о них и… пошло-поехало… Специально подготовленные активисты в конце речи выкрикивали с мест: «Да здравствует!..» и так далее.

Когда Семичастный провозгласил анафему Хрущеву, многие сидящие в зале подумали, что на этот раз мы решительно покончили со всеми культами личности и больше партия ошибаться не будет. И вдруг встает солидный мужчина в расцвете сил и громогласно вопит на весь зал: «Да здравствует новый Генеральный секретарь ЦК КПСС, верный ленинец товарищ Леонид Ильич Брежнев!» Зал оцепенел, а потом все зашикали на восклицавшего и затопали ногами. Прошло два-три года, и все снова вернулось на «круги своя»: и возгласы, и умиление, и бурные, долго не смолкающие аплодисменты.

Я до сих пор помню того коллегу, который первым в нашем зале выразил свой восторг по поводу нового избранника. Интересно, помнит ли он этот исторический эпизод в своей жизни?

Настоящая интеллигенция в России появится только тогда, когда люди перестанут восхвалять по команде своих недостойных вождей и подхалимствовать перед ними, как не будут и поносить их, предавать анафеме и сбрасывать с пьедесталов после того, как вожди низложены или ушли в мир иной.

Наши же «интеллигенты» после дикой пляски на могильных плитах и израсходовав весь запас бранных слов начинают, как куры в навозе, копаться в своих родословных, мучительно припоминая и выискивая обиды, понесенные от прежних властей с тем, чтобы получить хорошее кормление от новых.

Понятие «интеллигент» (в его чисто русском звучании и значении) меня давно привлекает и интригует. Мне кажется, что ни один человек не вправе называть сам себя интеллигентом. Это звание выше звания министра, генерала, профессора и даже академика, оно связано не с умением рассуждать об ученых предметах, а прежде всего с высокими моральными качествами. Нельзя сказать: я — интеллигент, но можно, хорошо все взвесив, подытожить: «Он — интеллигент».

В моем понимании, среди председателей КГБ интеллигентов, кроме Ю. В. Андропова, не было. Находясь на государственной службе, все постоянно были вынуждены говорить неправду, лицемерить и интриговать, называя это про себя или политической гибкостью, или дипломатией.

Когда Шелепин и его команда забрали слишком много власти и превратились в организованную силу, Брежнев со своими соратниками решил покончить с этой новой опасностью. Первым, конечно, должен был пасть самый сильный шелепинец — Семичастный. Некоторые исследователи припоминают, что его сняли с поста председателя КГБ, когда Шелепин находился в больнице и, следовательно, можно было обеспечить единогласное решение Политбюро ЦК КПСС по данному вопросу. Формальным предлогом было бегство Светланы Аллилуевой в США. Недосмотрел, дескать, Семичастный, не обеспечил. Скандал был, конечно, вселенский. Хулиганы и озорники стали распевать по этому поводу нецензурные частушки.

И поехали «комсомольцы» по зову партии со своих высоких постов на другие, менее значимые, и на периферию, и послами за границу, и надо сказать, среди них оказались и очень хорошие послы.

Мои немногочисленные личные контакты с Семичастным были связаны с африканскими делами, и особенно с Египтом. Моя первая командировка в Египет закончилась весной 1960 года не только по причине длительного там пребывания, но и потому, что наш контакт с египетскими спецслужбами снизился до нулевой отметки. Основу разногласий составляла репрессивная политика Насера по отношению к сирийским и египетским коммунистам.

К середине 70-х годов сотрудничество и деловые связи между СССР и Египтом стали налаживаться, и египетская сторона выразила пожелание возобновить контакт между КГБ и Службой общей разведки. Эта миссия была поручена мне, и я стал бывать на приемах по случаю приезда в СССР различных египетских делегаций, восстанавливать полезные связи и время от времени общаться с Семичастным.

Каких-то особых симпатий он у меня не вызывал. Держался он нарочито строго, был самолюбив и властолюбив. Государственного глубокомыслия от него не исходило. Чувствовалось, что ему нравится быть полновластным хозяином правительственных особняков на Воробьевых горах, где его все знали и относились к нему с восторженным подобострастием и даже любили его как хорошего и рачительного хозяина. Весь обслуживающий персонал, естественно, знал его гастрономические вкусы: какие рыбные блюда ему нравились, какие шашлыки и напитки. Знакомые мне люди из «Девятки» доверительно сообщили, что председатель предпочитает горилку с перцем, но не какую-нибудь, а из Киева, и поэтому она регулярно и в больших количествах поставляется в правительственные резиденции. «Они это очень уважают!» — пояснил чей-то восторженный голос.

Так или иначе, Семичастный поручил мне в середине 1966 года вылететь в Каир, восстановить отношения со всесильным тогда Салахом Насром — руководителем Службы общей разведки и парафировать с ним подготовленное нами соглашение о сотрудничестве.

В ту пору я тоже верил в силу бумаг, разного рода договоров и соглашений и летел в Каир с огромной радостью и даже ликованием.

Во-первых, мне было приятно, что мой труд по установлению и развитию контактов со спецслужбами Египта не пропал даром и имеет интересное продолжение, а во-вторых, потому, что в этой стране я провел по-настоящему счастливые пять лет. Здесь родились мои дочери-близнецы, здесь были приобретены друзья и среди египтян, и среди соотечественников, и здесь, наконец, я стал профессиональным разведчиком.

Что же касается любви к подписанию взаимообязывающих документов, то в нашем государстве она носила патологический характер. Каждое малое явление в межгосударственных отношениях мы стремились закрепить в договорах, соглашениях и протоколах. Существовал священный ритуал подписания бумаг: само подписание, обмен красивыми папками с подписанными уже документами, обмен ручками, которыми были произведены подписи, речи, фотографирование, банкет… Мы заразили этим и другие страны: в одной из арабских стран мне дали для подписания протокола ручку с красными чернилами (цвет нашего флага), а арабский министр подписал документ зелеными чернилами (цвет знамени ислама). Большинство этих бумаг никогда не выполнялось, о них быстро все забывали и вспоминали лишь тогда, когда отношения осложнялись и надо было уязвить партнера и уличить его в нарушении договоренностей.

Многие наши партнеры по сотрудничеству из числа афроазиатских государств стремились взаимодействовать и сотрудничать с нами, но как черт ладана боялись подписывать документы и торговались буквально из-за каждой строчки. Мне кажется, что сейчас у них вырабатывается более спокойное отношение к этой процедуре.

В общем, спасибо Семичастному за то, что он направил тогда меня в Египет!..

Юрий Владимирович Андропов

(май 1967 г. — май 1982 г.)

В предыдущей главе я подробно рассказал о Ю. В. Андропове. Здесь мне остается добавить всего несколько слов.

Назначение председателем КГБ Андропова было для чекистов неожиданным. В Комитете его практически никто не знал, и все принялись гадать, что бы это могло означать.

Официальные объяснения на этот счет были спокойными и стандартными: ротация кадров, линия на дальнейшее приближение органов безопасности к ЦК КПСС и, опять же, необходимость поднятия на должную высоту роли партийных организаций в системе КГБ.

Хочу подчеркнуть еще раз: Юрий Владимирович был первым председателем КГБ, который с одинаковым интересом и рвением занимался и большой политикой, и оперативными делами разведки и контрразведки. В органах госбезопасности Андропов пользовался огромным авторитетом и любовью. Был он многолик: мог быть строгим и недосягаемым, мог быть близким и простым. Вручая нам с Яковом Прокофьевичем Медяником ордена Октябрьской Революции за Афганистан, выглядел утомленным и расслабленным, сидел за столом в подтяжках, без пиджака и, не принимая торжественной позы, выдал нам коробочки с наградами и сказал:

— Надоели уже бесконечные торжественные речи, много вы их наслушались на своем веку… Спасибо вам, ребята, за хорошую работу… Лучше поговорим о делах…

И еще одно. В наш бесцензурный век, когда в средствах массовой информации и в книжной продукции дозволены все виды глумления и цинизма, так и не появились публикации, выставляющие Андропова в глупом виде по примеру прочих руководителей государства. Кто-то его не любил, кто-то, может быть, ненавидел, но все видели в нем умного человека, крупного государственного деятеля, сторонника осторожных реформ, которому, увы, не было отпущено времени на их осуществление.

Виталий Васильевич Федорчук

(май — декабрь 1982 г.)

Появление в кабинете председателя КГБ на семимесячный срок Федорчука было весьма неожиданным. Он отнюдь не являлся кандидатурой Андропова. Скорее наоборот, назначили его на эту должность не с подачи Юрия Владимировича, а по настоянию Г. К. Цинева, одного из первых заместителей председателя КГБ. Вконец одряхлевший Брежнев не смог даже произнести имени Федорчука при объявлении о назначении нового председателя. Ему была уготована миссия неуклонно проводить линию Брежнева по подсказкам Цинева, и не более того.

Виталий Васильевич, несомненно, человек честный, строгий и законопослушный, был движим самыми лучшими намерениями, но его представления о работе органов государственной безопасности сложились в далекие предвоенные годы, главным образом по линии военной контрразведки. До назначения на пост председателя КГБ Федорчук в течение 12 лет возглавлял КГБ Украины и все свои силы и знания обращал на борьбу с проявлениями украинского национализма. Разведки он вообще не знал и относился к ней довольно сдержанно, полагая, что главным в работе КГБ являются внутренние проблемы.

Насколько он был далек от внешней политики и разведки, свидетельствуют следующие эпизоды.

Вызвав меня «на ковер» для разборки случая с предательством одного сотрудника разведки, Федорчук в итоге обсуждения сделал совершенно ошеломляющий вывод: разведчику вовсе не обязательно знать иностранные языки, а на встречи с агентурой он может ходить с переводчиком.

— Так-то будет надежнее, — поделился своим опытом мой начальник. — Вдвоем они не убегут, так как будут контролировать друг друга. Работали же мы раньше с переводчиками, и все было хорошо. Я сам, когда служил в Австрии, приглашал к себе агентов из числа австрийцев и беседы проводил через переводчиков (!?)…

Другой эпизод также связан с этим случаем. Когда оперативный работник исчез и по всем признакам было ясно, что имеет место предательство, Центр и резидентура сосредоточили свои усилия на локализации неминуемого ущерба и выяснении всех обстоятельств, связанных с изменой.

Среди массы сообщений по этому поводу была и расшифрованная телеграмма одного из маленьких восточных государств. В ней высказывалось предположение, что советский перебежчик никуда из страны не выехал, а укрылся на одной из вилл, принадлежащих иностранному посольству.

Я доложил председателю, что данная информация не соответствует действительности, так как первое, что всегда делает предатель, это обеспечивает себе немедленный выезд из страны пребывания за океан, а не начинает бессмысленную игру в кошки-мышки.

— Как вы не понимаете, — возмутился Федорчук, — это же документ, расшифрованная телеграмма иностранного посольства, это же неоспоримый факт. Надо найти эту виллу и задержать предателя!

— Любой документ, — отвечал я, — может содержать непроверенные сведения и даже дезинформацию, и данная телеграмма как раз и является этому подтверждением. Кроме того, посольство, которое направило в свой МИД эту телеграмму, не может располагать какой-либо точной информацией на этот счет!

— Как вы не понимаете, — продолжал негодовать Федорчук, — это же подлинный документ, а я привык верить документам!

Эта слепая вера в бумагу, бумажный фетишизм, желание все для перестраховки зафиксировать и запротоколировать навредили нам всем, лишали нас свободы и инициативы в переговорах.

От подобных оценок и высказываний нового председателя мы впадали в уныние и думали, что все это, конечно, долго продолжаться не может.

Так оно и случилось. Сразу после избрания Андропова Генеральным секретарем ЦК КПСС Федорчук был перемещен на пост министра внутренних дел СССР, а на его место назначен Чебриков.

Виктор Михайлович Чебриков

(декабрь 1982 г. — октябрь 1988 г.)

В КГБ Чебриков пришел вслед за Андроповым вместе с группой партийных, военных и научных работников и начал свою службу с должности начальника Управления кадров. Затем, в течение долгих лет, уже в качестве заместителя председателя, Чебриков вел в основном две линии — оперативную технику и борьбу с диссидентством. В первом направлении он преуспел. Благодаря его усилиям в КГБ был создан мощный оперативно-технический комплекс со своей производственной базой, а второе направление его деятельности привело скорее к обратному результату, так как и сам Горбачев, и его главные архитекторы перестройки оказались в прежнем понимании Чебрикова самыми настоящими диссидентами.

До прихода в КГБ Чебриков находился на партийной работе в Днепропетровске, естественно, знал ближайших соратников Брежнева, и именно по этому признаку некоторые пишущие люди отнесли его к «брежневской днепропетровской мафии». Однако по политическим взглядам и образу жизни Чебриков был скорее ближе не к своим землякам, а к Юрию Владимировичу Андропову, который всецело полагался на него в своей деятельности. Чебрико-ву претили дворцовые интриги, атмосфера угодничества и клановая солидарность воцарившихся в Кремле днепропетровцев.

О близости Чебрикова к Андропову красноречиво свидетельствует сам факт немедленного назначения его председателем КГБ после избрания Юрия Владимировича Генеральным секретарем ЦК КПСС. Так что в выдвижении Чебрикова на пост руководителя органов государственной безопасности ничего неожиданного для сотрудников КГБ не было. Связка Андропов-Чебриков была надежной, понятной и предсказуемой, однако приход к власти Горбачева и начавшиеся импровизации эпохи перестройки постепенно дезориентировали привычную работу КГБ и в первую очередь его председателя. В создавшихся условиях Чебриков потерял уверенность и из всегда спокойного и доброжелательного человека временами превращался во вспыльчивого и раздражительного.

Понятно, что в таких условиях Чебриков не мог предметно заниматься делами разведки и даже был не в состоянии переварить ее информационные потоки. Поздно уже было ему и осваивать премудрости и тонкости международной обстановки.

Горбачев считал Чебрикова консерватором и решил заменить его на третьем году перестройки более динамичным, работоспособным и к тому же разбирающимся в вопросах внешней политики Крючковым, которого, как я думаю, с самой лучшей стороны рекомендовал ему в свое время Андропов.

Владимир Александрович Крючков

(октябрь 1988 г. — август 1991 г.)

Трехлетнее пребывание Крючкова на посту председателя КГБ пришлось на период ускоренного распада нашего государства. Бездарного Горбачева начинали покидать главные архитекторы перестройки, просто архитекторы и даже прорабы. На глазах исчезало наше главное достояние — стабильность жизни и вера в завтрашний день.

Крючков почувствовал зыбкость своего существования и очень быстро прошел дистанцию от привычки, упоминая имя Горбачева, неизменно присовокуплять к нему почтительное «и лично Михаил Сергеевич» к участию в организации ГКЧП. Тревожные сигналы КГБ о положении в стране, естественно, доводились до сведения Горбачева, однако никакого отклика на них не следовало, и постепенно руководство КГБ вынуждено было отказаться от сколько-нибудь активной реакции на происходящие события. Многочасовые заседания в Комитете заканчивались никому не нужными рекомендациями: направить запрос в республику, собрать дополнительные сведения, составить справку для доклада председателю, направить информацию в политбюро. Служба действовала вхолостую, а речи на коллегиях КГБ становились все длиннее и длиннее и вызывали лишь раздражение у присутствующих.

То, что происходило в эти дни в Комитете, других государственных учреждениях, в Кремле, ближайшем окружении Горбачева, уже многократно описано в мемуарах высоких в прошлом должностных лиц. В большинстве этих мемуаров содержатся два главных вывода: первый — в развале государства автор совершенно не виноват, а виноваты другие, которые были наверху и где-то рядом; и второй — история обязательно поставит все на свои места и вынесет свой суровый приговор виновникам развала страны и оправдательные приговоры авторам мемуаров. Хочу взять на себя смелость и заявить: история не будет выносить свои приговоры, история устала заниматься этой бесплодной работой, она не хочет больше слушать лжи, оправданий, обвинений, неопровержимых документов, она хочет отдохнуть до той поры, когда люди немного поумнеют и научатся прилично себя вести…

В условиях тотальной деградации нашей партийно-государственной системы Крючкову уже было некогда заниматься практическими делами разведки. Впрочем, в этом и не было большой необходимости: наши дела он хорошо знал и вполне достаточно было от него получать краткие указания и рекомендации.

Финал пребывания Крючкова на посту председателя КГБ общеизвестен: 19 августа 1991 года он объявил руководящему составу КГБ о том, что власть в стране берет ГКЧП, и предложил всем участникам этого совещания активно заняться проблемами уборки урожая, создать для этого специальные сельскохозяйственные бригады из чекистов (?!). Далее Форос и арест… А затем и приход на Лубянку легковесного, как Хлестаков, и безумного, как Герострат, Бакатина (теперь его еще называют и «терминатором КГБ»).

Вадим Викторович Бакатин

(август 1991 г. — декабрь 1991 г.)

Что мне можно сказать еще о Бакатине? Вроде уже все было сказано. О том, что он разогнал КГБ, писали многие, и я в том числе…

Писали и о том, как он выдал суперсекретные данные о системе подслушивания, установленной в новом здании посольства США. Хотелось бы дожить до суда над Бакатиным за это преступление, тем более что в стране, как нас уверяют, наводится конституционный порядок.

С Геростратом Бакатина тоже уже сравнивали. С тем самым, что сжег храм Артемиды в Эфесе, чтобы получить бессмертную известность.

С Хлестаковым, правда, еще не сравнивали. А сравнить стоит, ибо между двумя персонажами существует поразительное сходство.

Но начнем по порядку…

К моменту прихода Бакатина в КГБ не было ни сталинистов, ни брежневцев, ни гэкачепистов, ни ортодоксальных марксистов, ни православных демократов. Это был коллектив государственников, который в силу специфики своей работы понимал лучше других, что государство, создававшееся на костях трудящихся, прошедшее через страшные войны, голодовки и концлагеря, державшееся на сильной центральной власти, нельзя в одночасье сделать демократическим, процветающим и свободным.

Но в Комитете была сосредоточена информация о коррупции в верхних эшелонах власти, о связях отдельных ее представителей с иностранными разведками, о деятельности спецслужб различных стран на нашей территории и о многом другом, и поэтому ведомство госбезопасности надлежало уничтожить.

Что касается передачи американцам документов о системе подслушивания, то все попытки изобразить Бакатина этаким борцом с «аморальными» методами ведения работы вроде подслушивания иностранных посольств не выдерживают никакой критики. Все спецслужбы мира занимаются подслушиванием, и вопрос о том, хорошо это или плохо, давно уже не стоит. Даже члены НАТО подслушивают друг друга. Среди многочисленных свидетельств, подтверждающих данный факт, представляет большой интерес, в частности, книга бывшего заместителя начальника английской контрразведки МИ-5 по вопросам использования оперативной техники Питера Райта «Ловец шпионов». И США, и Англия, и Франция, и Германия при каждом удобном случае внедряют в представительства своих партнеров аппаратуру прослушивания.

А наше сравнительно новое посольство в Вашингтоне было все, буквально вплоть до ванных комнат и туалетов, напичкано аппаратурой подслушивания. Извлеченную технику, спрятанную за мраморной облицовкой, кстати, в свое время советская сторона показала представителям общественности и журналистам США.

Так что в деле Бакатина все предельно ясно: воспользовавшись безвластием и смутным временем, он совершил предательство.

Первое появление Бакатина перед руководящим составом КГБ в августе 1991 года запомнилось в деталях. Для этой встречи он надел на себя маску философствующего интеллектуала. Томная поза, выразительные жесты рук и слова… слова… слова…

«В моем воспаленном мозгу перемешались все мысли… Я силюсь привести их в порядок…»

Или еще: «У меня есть один недостаток — я излишне многословен и я, очевидно, буду вас перебивать…»

Другие начальники тоже имеют привычку перебивать подчиненных, когда им что-нибудь непонятно или когда они хотят что-то сказать по существу вопроса. Этот же просто говорил, не переставая, по поводу и без повода, и сам процесс говорения его возбуждал и вдохновлял. Слушать других ему было абсолютно не интересно.

Однажды Бакатин побывал и в Ясеневе, навестил разведку. Заскочил туда, можно сказать, без предупреждения и сразу направился в дежурно-справочную службу секретариата, где, не переводя дыхания, стал выражать свое возмущение и негодование ее деятельностью:

— Что вы тут все делаете? Почему не читаете телеграмм? Почему их не корректируете? Ваша информация скучна, она мне ничего не дает, в ней все, как в газетах!

Поскольку начальник разведки задерживался где-то в городе, принимать Бакатина вначале пришлось мне. Едва сдерживая гнев, я пытался объяснить ему ситуацию:

— У нас в информационном управлении есть своя дежурная служба. Там дежурят информационные работники, они всю ночь читают телеграммы, правят их и готовят к рассылке по установленным адресам, а эта служба имеет совершенно другие функции: она обеспечивает порядок на наших объектах, их физическую и противопожарную защиту, отвечает на телефонные звонки, вызывает нужных людей на работу и так далее.

— Неправильно все это! — перебил меня глава госбезопасности. — Они должны заниматься совершенно другими делами! Я не понимаю, зачем они вообще здесь сидят!

И далее в таком же духе.

Затем последовала встреча с руководящим составом разведки, во время которой Бакатин пришел к единственно верному решению: всех этих людей надо немедленно разогнать. И разогнал бы, если бы не подоспел Примаков…

Вообще, Бакатин любил представать в облике грозного и решительного реформатора, призванного навести, наконец, надлежащий порядок.

Вот отрывок из его интервью, данного в должности председателя КГБ: «Я жесткий человек. На самом деле… Я не обязательно должен спрашивать, кого и куда назначать… Я никогда не останавливался перед теми, кто устраивает демарши… Не можете — не работайте…» (Это о бывшем начальнике разведки Л.В. Шебаршине, который не захотел мириться с диктаторскими методами управления Бакатина и был уволен.)

Сравните с монологом Хлестакова: «О! Я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что, в самом деле? Я такой! Я не посмотрю ни на кого…»

Правда, похоже? С той лишь разницей, что Иван Александрович разглагольствовал после неумеренного употребления мадеры, а Вадим Викторович — в трезвом виде.

Ну и, наконец, характеристика, данная Хлестакову самим Николаем Васильевичем Гоголем: «Он не в состоянии остановить постоянного внимания на какой-нибудь мысли. Речь его обрывиста, и слова вылетают из уст совершенно неожиданно».

Воистину, нет повести печальнее на свете, чем повесть о бывших председателях Комитета государственной безопасности СССР! (К Ю. В. Андропову это, понятно, не относится.)

После свадьбы. Валерия Николаевна и Вадим Алексеевич Кирпиченко. Курск, июль 1949 г.

50 лет спустя. Имение Дж. Вашингтона «Маунт Вернон». США, октябрь 1998 г.

А.М. Коротков. 40-е гг.

Александр Оганьянц, студент 2-го курса Московского института востоковедения. 1949 г.

У.П. Мицкевич. 40-е гг.

М.А. Аллахвердов. 40-е гг.

В.И. Вертипорох. 40-е гг.

Н.П. Агаянц. 60-е гг.

В.И. Старцев. 60-е гг.

И.И. Зайцев. 60-е гг.

Д.И. Якушкин. 80-е гг.

Г1.Е. Недосекин. 80-е гг.

В.В. Гриднев. 70-е гг.

Я.П. Медяник

Каир. Набережная Нила. В.А. Кирпиченко — заместитель резидента внешней разведки КГБ СССР. 1955 г.

Традиционный снимок у сфинкса. Валерия Николаевна и Вадим Алексеевич Кирпиченко. Каир, февраль 1956 г.

Египетская кинозвезда Фатен Хамама на приеме в посольстве СССР 7 ноября 1957 г. беседует с В.А. Кирпиченко и послом В.П. Соболевым

У сфинкса. Каир, 1956 г. Первый слева — В.А. Кирпиченко, в центре — секретарь ЦК КПСС Д.Т. Шепилов, крайний справа — В.П. Соболев

На приеме в советском посольстве. Каир, 1958 г. Слева направо: военный атташе Л.Д. Немченко, В.А. Кирпиченко, помощник военного атташе М.В. Медведев, посол Е.Д. Киселев, торгпред С.С. Никитин, пресс-атташе В.М. Синельников

На Суэцком канале с женой и сыном незадолго до «тройственной агрессии». 1956 г.

Жители города Таиза (Йемен) приветствуют имама Ахмеда. Начало 50-х гг.

«Американский Лоуренс» — Бержес Ля Брюс с членами советской делегации в Йемене. Таиз, январь 1958 г.

Салех Мохсин (третий слева), рядом с ним В.А. Кирпиченко. 1958 г.

Встреча через 33 года. В доме Салеха Мохсина. Сана, 1991 г.

Посол Е.Д. Киселев, временный поверенный в делах Йемена в ОАР Ахмед аш-Шами, наследник йеменского престола аль-Бадр. 1958 г.

Прибытие Г.А. Насера в Москву. Слева направо: Г.А. Насер, В.А. Кирпиченко, К.Е. Ворошилов (тогда он был Председателем Президиума ВС СССР), Н.С. Хрущев. Внуково-2, 29 апреля 1958 г.

Осмотр Кремля и посещение Мавзолея В.И. Ленина.

Слева направо: зав. Протокольным отделом МИД СССР Ф.Ф. Молочков, секретарь Президиума ВС СССР М.П. Георгадзе, комендант Кремля, В.А. Кирпиченко, Г.А. Насер.

29 апреля 1958 г.

Прием президентом Туниса X. Бургибой советских дипломатов. Тунис, 1962 г.

Королева Сибет с дочерьми. Сенегал. провинция Казаманс, февраль 1968 г.

Встреча с руководителями партии «Фронт освобождения Мозамбика» (ФРЕЛИМО) в Танзании. Дар-эс-Салам, февраль 1967 г.

Советские представители на похоронах Г.А. Насера 1 октября 1970 г. Слева направо: военный атташе Н.В. Ивлиев. В. А. Кирпиченко, советник-посланник В.II. Поляков, помощник Председателя Совмина СССР Ю.В. Фирсов

Пребывание в СССР начальника Службы общей разведки Египта Ахмеда Исмаила Али (в дальнейшем военный министр). Слева направо:

Р.Ш. Рашидов, Ахмед Исмаил Али, В.А. Кирпиченко. Колхоз «Коммунист». Фергана, май 1972 г.

Конверт и почтовые марки к 70-летию советской внешней разведки с автографами Джорджа Блейка, Хелен и Питера Крогеров (Коэнов)

Герои разведки: К. Молодый, Ким Филби, Н. Кузнецов, Р Абель. Медали к 70-летию советской разведки. 1990 г.

Герои Российской Федерации Леонтина и Моррис Коэны (выдающиеся разведчики-нелегалы Хелен и Питер Крогеры). Москва, сентябрь 1977 г.

Легендарные нелегальные разведчики. Слева направо: Вильям Фишер (Рудольф Абель), Конон Молодый (Гордон Лонсдейл) и Ашот Акопян (Евфрат). Москва, 1970 г.

У могилы Вильяма Фишера на Донском кладбище в Москве. Декабрь 1975 г.

Руководители управления «С» ПГУ КГБ СССР — участники Великой Отечественной войны. В центре — В.А. Кирпиченко, который в то время был начальником этого управления. Снимок сделан перед днем 30-летия Победы. Москва, май 1975 г.

Ю.В. Андропов. 1970 г.

Встреча Ю.В. Андропова с руководителем органов госбезопасности Афганистана Наджибуллой. Подписывается договор о сотрудничестве. Второй слева — начальник внешней разведки КГБ СССР В.А. Крючков. Москва, октябрь 1981 г.

Пребывание Ю.В. Андропова в Венгрии 28–29 декабря 1981 г. Встреча делегаций КГБ СССР и МВД ВНР

Председатель КГБ СССР В.М. Чебриков на советско-афганской границе в московском погранотряде. Отсюда пограничники вели огонь по душманам. Апрель 1987 г.

В.В. Федорчук и министр госбезопасности Никарагуа Томас Борхе подписывают протокол о сотрудничестве. Москва, 1982 г.

Сирия. Крепость Салахэддина. Июнь 1984 г.

На концерте фольклорной группы. Слева — министр обороны Салех Муслих Касем, справа — председатель комиссии партконтроля Али Шайк Хади. Аден, декабрь 1982 г.

На открытии учебного центра Министерства безопасности Южного Йемена. В центре — В.А. Кирпиченко, слева от него — премьер-министр республики Наоман. Аден, январь 1988 г.

Прием делегации КГБ СССР южнойеменским лидером Али НасеромМухаммедом (в центре), справа от него — В.А. Кирпиченко. Декабрь 1982 г.

Церемония приготовления кофе по-эфиопски. Аддис-Абеба, ноябрь 1990 г.

Встреча с министром внутренних дел Эфиопии Тесфайе Вольдс-Селассие. Ноябрь 1990 г.

Переговоры с министром госбезопасности Анголы Кунди Пайамой. 1981 г.

Встреча с ливийским лидером Муаммаром Каддафи. Триполи, 9 сентября 1989 г.

В почетном карауле у гроба К. Филби. 13 мая 1988 г.

Министр госбезопасности Германской Демократической Республики Эрих Мильке вручает награды в посольстве ГДР в Москве. В центре — начальник внешней разведки ГДР Маркус Вольф. Апрель 1985 г.

Мая и Стоян Савовы. Велинград, Болгария, 1980 г.

Болгарские друзья — отец и сын Минчевы, оба Георгии Георгиевичи. 1997 г.

Т.Н. Федорова и В.Н. Федоров в кабинете истории СВР. Ясенево, 1999 г.

A.C. Панюшкин. 50-е гг.

A.M. Сахаровский. 70-е гг.

Во время поездки начальника ПГУ КГБ СССР генерал-полковникаЛ.М. Сахаровского (в центре) в Египет'. Слева — заместитель начальника Службы общей разведки Египта Мухаммед Рифаат Хасанейн, справа — В.А. Кирпиченко. Каир, февраль 1970 г.

Μ. Примаков. 1992 г.

Ф.К. Мортин. 70-е гт.

Л.В. Шебаршин. 70-е гг.

В.И. Трубников — директор Службы внешней разведки России (январь 1996 г. — май 2000 г.)

С.Н. Лебедев. 1998 г.

Египетские журналисты, сопровождавшие Г.А. Насера в его поездке по Советскому Союзу. Вместе с ними находился и корреспондент газеты «Правда» Е. Примаков (стоит второй слева). Рядом с ним известный египетский политический деятель Халед Мохи Эд-Дин. Май 1958 г.

Прием делегации ЦРУ США в штаб-квартире СВР РФ. Слева направо: начальник департамента операции Д. Макгаффин, начальник информационного департамента Д. Маклафлин, В.А. Кирпиченко, директор ЦРУ Р Гейтс, директор СВР Е.М. Примаков. 16 октября 1992 г.

Е.М. Примаков с сыном Сашей. Москва, середина 60-х гг.

Подарок директора СВР Е.М. Примакова палестинскому лидеру Ясиру Арафату. Тунис, июнь 1994 г.

Примаков в Объединенных Арабских Эмиратах с послом РФ в ОАЭ Кирпиченко. Дубай, апрель 2000 г.

Бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс (справа) во время поездки по России. Ленинград, июль 1994 г.

Бывшие директора ЦРУ. Слева направо: Ричард Хелмс, ДжеймсШлессинджер, Уильям Колби, Стенсфилд Тернер, Уильям Уэбстер и Джеймс Вулси. Фото из журнала «Курьер интернасьональ» (ноябрь 1995 г.)

Беседа с Уильямом Уэбстером. Москва, июль 1995 г.

Снимок на память со Стенсфилдом Тернером. Москва, май 1996 г.

Международная конференция по проблемам разведки в период после холодной войны. Крайний слева — Уильям Колби. Сеул, октябрь 1995 г.

Делегация СВР РФ в США. Посещение мемориального музея генерала Уильяма Донована, который в 1942–1945 гг. возглавлял Управление стратегических служб США — разведывательную организацию, предшествовавшую ЦРУ. Второй справа — В.А. Кирпиченко. Январь 1993 г.

Члены делегации (слева направо): К.Е. Гейвандов, Ю.Г. Кобаладзе (руководитель Бюро СВР по связям с общественностью и средствам массовой информации), В.А. Кирпиченко у штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне. Январь 1993 г.

Афганский лидер Амин. Кабул, декабрь 1979 г.

Руководитель органов госбезопасности Афганистана Наджибулла на отдыхе в Ялте с женой (справа) и ее сестрой. Август 1983 г.

Один из разведывательно-диверсионных отрядов Службы безопасности Афганистана, созданных с помощью сотрудников КГБ СССР. 1981 г.

Григорий Иванович Бояринов, кандидат военных наук, участник Великой Отечественной войны. Во время штурма дворца Амина возглавлял группу сотрудников КГБ. Награжден почетным званием Героя Советского Союза посмертно

Дмитрий Васильевич Волков, старший оперуполномоченный группы «А» 7-го управления КГБ СССР. Награжден орденом Красного Знамени посмертно

Анатолий Николаевич Муранов, старший оперуполномоченный Управления КГБ СССР по Свердловской области. Награжден орденом Красного Знамени посмертно

Андрей Александрович Якушев, оперуполномоченный ПГУ КГБ СССР. Награжден орденом Красного Знамени посмертно

Борис Александрович Суворов, оперуполномоченный Омского управления КГБ. Награжден орденом Красного Знамени посмертно

Геннадий Егорович Зудин, старший оперуполномоченный группы «А» 7-го управления КГБ сСсР.

Награжден орденом Красного Знамени посмертно

Встреча Ю.В. Андропова с руководителем органов госбезопасности Афганистана Наджибуллой. Москва, кабинет Ю.В. Андропова, 26 октября 1981 г.

Памятник чекистам-разведчикам в Ясенево. 1980 г.

Маршал С.Л. Соколов прикрепляет орден Ленина к знамени 103-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии в расположении 50-го полка в окрестностях Кабула. Слева — командир дивизии И.Ф. Рябченко. Апрель 1980 г.

Знакомство с Израилем. У Стены Плача. Иерусалим, март 1999 г.

Джордж Блейк.90-е гг.

Джордж Блейк и В.А. Кирпиченко в Курске, у дома, где родился автор книги. Январь 1998 г.

Джордж Блейк и В.А. Кирпиченко на пути в Мурманск. Май 2000 г.

С Джорджем Блейком (справа) на Соловецких островах. Август 1996 г.

Μ.П. Анкирова — сестра милосердия. 1915–1916 гг.

Е.П. Кирпиченко. 1915–1916 гг.

Семья. 1989 г.

Старший сержант 103-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии В.А. Кирпиченко. Вена, апрель 1945 г.

Первый заместитель начальника внешней разведки КГБ СССР генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко. Москва, 1991 г.

Ветераны Службы внешней разведки. Снимок сделан к 50-летию Дня Победы в кабинете истории СВР. Москва, Ясенево, апрель 1995 г.