Революция 1918 года в Финляндии и германская интервенция

I. ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ СОВЕТСКИМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ НЕЗАВИСИМОСТИ ФИНЛЯНДИИ

Октябрьская революция впервые в истории предоставила финляндскому народу, как и другим народам России, возможность решать самому свою судьбу. 15 (2) ноября 1917 г. в Декларации прав народов России Советское правительство провозгласило не только равноправие и суверенность народов России, отмену всех и всяческих национальных и национально-религиозных привилегий и ограничений и свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России, но и «право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства».

Несмотря на то, что Финляндия еще входила в состав России, она после Октябрьской революции стала фактически свободной. В день опубликования Декларации прав народов России финляндский сейм принял закон о том, что верховная власть в Финляндии временно принадлежат сейму. При Временном правительстве такой акт оказался роковым для сейма: он был за это распущен. Теперь же со стороны Советского правительства не последовало никаких репрессий против финляндского сейма; верховная власть сейма в Финляндии стала фактом. В обращении Центрального комитета компартии Финляндии по случаю 40-летия финляндской рабочей революции совершенно справедливо отмечалось, что «объявление Финляндии независимой в действительности произошло уже 15 ноября, когда рабочие массы заставили сейм утвердить закон о верховной власти, вступлению которого в силу буржуазия до того времени противилась».

Внутри Советской России Финляндия оставалась буржуазной республикой. Большевики не вмешивались в ее внутренние дела, считая, что социальные преобразования в Финляндии являются делом самого финляндского народа. «Против Финляндской буржуазной республики, которая остается пока буржуазной, — говорилось в манифесте Совета Народных Комиссаров к украинскому народу, — мы не сделали ни одного шага в смысле ограничения национальных прав и национальной независимости финского народа, и не сделаем никаких шагов, ограничивающих национальную независимость какой бы то ни было нации из числа входящих и желающих входить в состав Российской республики».

Руководящие деятели Советского государства подчеркивали, что финляндскому народу предоставлена полная свобода в устроении своей судьбы. Так, народный комиссар по делам национальностей И. Сталин, выступая в качестве представителя партии большевиков на ноябрьском съезде финляндской социал-демократической партии, заявил, что Советское правительство признает за народами России, в том числе и за финляндским напролом, право на свободное самоопределение и готово провести его в жизнь. Руководящие начала политики Совета Народных Комиссаров Сталин сформулировал так: «Полная свобода устроения своей жизни за финляндским, как и за другими народами России! Добровольный и честный союз финляндского народа с народом русским! Никакой опеки, никакого надзора сверху над финляндским народом!».

Что над финляндским народом теперь действительно не было надзора и опеки со стороны центральной власти в России, наглядно проявилось и в вопросе о правительстве Финляндии. Раньше состав финляндского сената согласовывался с Петроградом и утверждался там. Советское правительство не претендовало на это. Финляндский сейм утвердил состав правительства Свинхувуда. Ясно, что большевики предпочли бы видеть в Финляндии не буржуазное, а рабочее правительство, и если бы они пожелали вмешаться, они могли бы добиться этого. Но они не вмешивались в это внутреннее дело Финляндии. Таким образом, уже в первые недели после Октябрьской революции Финляндия фактически имела широкую самостоятельность.

Октябрьская революция вызвала «революцию» в отношении финской буржуазии к России. Пока Россия была буржуазной, финские промышленники и аграрии и не думали об отделении от нее. Связи с ней были им очень выгодны. В экономическом отношении это открывало свободный доступ на российский рынок. В политическом отношении буржуазное правительство России защищало интересы эксплуататорских классов Финляндии, которые чувствовали себя как за каменной стеной. Если даже сейм принимал (как это было летом 1917 г.) неугодные буржуазии законопроекты, их не утверждали в Петрограде. Даже буржуазные авторы признают, что финскую буржуазию вполне устраивало бы либеральное правительство в России. Она, по словам М. Г. Шибергсона, «прежде всего солидаризировалась с Временным правительством». И. Эквист пишет, что конституционалисты (буржуазные партии младофинская и шведская, выступавшие при царе против нарушений финляндской конституции) не верили в возможность независимой Финляндии и кадетская Россия являлась для них воплощением идеального государства, в рамках которого Финляндия могла быть счастливой. Бывшие пассивисты (сторонники пассивного сопротивления русификаторской политике царизма) также, по словам Эквиста, мыслили себе будущее Финляндии в союзе с либеральной Россией. Финляндские буржуазные юристы Р. Хермансон и Р. А. Вреде обосновали право Временного правительства на верховную власть в Финляндии. Единственное, что огорчало финскую буржуазию во Временном правительстве, — это его слабость, неспособность подавить революционное движение. Его малоуспешные попытки в этом направлении демонстрировали его обреченность, и именно это обстоятельство побудило финскую буржуазию в последние дни его существования подумывать об ориентации на более надежную реакционную силу — кайзеровскую Германию, с которой уже давно поддерживали связи финские «активисты» [3].

С момента Октябрьской революции даже те финляндские торговцы и промышленники, которые были заинтересованы в экономических связях с Россией, сразу стали сепаратистами.

Утрата русских рынков была куда меньшим злом, чем грозящая ликвидация буржуазного строя. Скорей отгородиться от очага революции и не допустить распространения ее на Финляндию — такова была общая мысль всей финляндской буржуазии. Ее взоры обратились к ближайшей империалистической державе — Германии, к ней полетели просьбы о присылке войск в Финляндию или хотя бы на Аландские острова. Пусть Германия оккупирует острова, оккупирует Финляндию, превратит ее в своего вассала, но только пусть спасет от революции!

В тот момент Германия не считала возможной посылку войск в Финляндию, но 26 ноября 1917 г. Людендорф высказал представителям сената Э. Ельту и А. Бунсдорфу пожелание, чтобы после начала перемирия между Германией и Советской Россией финляндское правительство сделало заявление о независимости и потребовало вывода из Финляндии русских войск. 27 ноября германская радиостанция передала в Финляндию следующую телеграмму Э. Ельта и А. Бунсдорфа: «Немедленно пошлите Свинхувуду надежным курьером следующее сообщение. Есть вероятность перемирия с Россией. Необходимо заявление о независимости. Подготовьте мнение в сейме, чтобы сейм после заявления о независимости направил Германии предложение о том, чтобы при переговорах о перемирии Германия поставила условием полный вывод русских войск из Финляндии...». После этого Э. Ельт выехал в Стокгольм, чтобы оттуда воздействовать на Гельсингфорс в этом смысле.

Со своей стороны социал-демократы, не зная о тайных связях Свинхувуда с Германией старались ускорить решение вопроса о самостоятельности Финляндии. 29 ноября их фракция внесла в сейм предложение «рекомендовать сенату как можно скорее подготовить для обсуждения в сейме предложение о новой форме правления страны в соответствии с правом Финляндии на полное самоопределение».

4 декабря, на другой день после начала советско-германских переговоров о перемирии, Бунсдорф послал из Германии радиограмму Свинхувуду и Э. Ельту: «Безусловно необходимо немедленное заявление о независимости».

В тот же день Свинхувуд сделал в сейме заявление о независимости Финляндии и внес на рассмотрение проект, согласно которому Финляндия объявлялась независимой республикой.

Он выразил надежду, что русский народ и его Учредительное собрание не будут препятствовать стремлению Финляндии занять место среди свободных и независимых наций и что другие державы признают независимость Финляндии. Свинхувуд заявил, что сенат немедленно установит связи с иностранными государствами для ввоза продовольствия и товаров.

6 декабря 1917 г. сейм должен был выразить свое отношение к декларации Свинхувуда о независимости. Так как буржуазия рвалась отделиться от революционной России, а социал-демократы всегда были за максимальную самостоятельность Финляндии, то объективно получилось так, что реакционер Свинхувуд в данном вопросе выразил в этот момент волю всего финляндского народа. Внешне дело выглядело так, словно Свинхувуд, как смелый патриот, по своей инициативе ребром поставил близкий всем вопрос (о тайных берлинских суфлерах народ не знал). В сейме никто, разумеется не возразил против независимости. Разногласие возникло лишь из-за того, что буржуазные фракции в своем проекте резолюции не говорили ни слова о том, что независимость должна быть достигнута по соглашению с Советской Россией, тогда как социал-демократы в своем проекте подчеркивали это условие. Поскольку буржуазные партии располагали большинством, был принят их проект 100 голосами против 80. Это была установка на то, чтобы добиться отделения Финляндии от России без обращения к Советскому правительству, помимо него.

Правильной ли была позиция финской социал-демократии? Эта позиция не совсем согласовалась с ленинским положением о том, что социалисты малых наций должны бороться против мелконациональной узости, переносить центр тяжести своей агитации не на отделение, а на добровольное соединение наций и оценивать требования о национальном отделении под углом зрения интересов классовой борьбы пролетариата. Что отделение было выгодно буржуазии, не подлежало сомнению: недаром она его желала. Могло ли оно быть одновременно выгодным и рабочему классу, если в России теперь была рабоче-крестьянская власть, готовая в любой момент оказать классовую помощь финским трудящимся? Однако осуждать позицию финских социал-демократов было бы неправильно. Именно рабочий класс Финляндии и его партия являлись поборниками независимости еще в годы царизма, когда большая часть финляндской буржуазии об этом и не думала. Стремление к полной независимости естественно у народа, испытавшего в прошлом национальное угнетение. Если бы социал-демократы выступили против предложения о независимости, они восстановили бы против себя широкие слои народа, национальные чувства которых особенно обострились в результате гонений царизма и Временного правительства. Они дали бы удобный случай своим классовым противникам выступать в роли единственных поборников независимости и нажить на этой идее еще больший политический капитал. Социал-демократы сами толкнули бы часть трудящихся в объятия буржуазии. Занятой ими позицией они, напротив, заранее затруднили и ослабили действие буржуазной клеветы об антипатриотизме социал-демократов. Отделение Финляндии от России по соглашению с Советским правительством должно было содействовать преодолению сложившегося у финского народа недоверия к России. Таким образом, сепаратизм финских социал-демократов был оправдан. Если бы они заняли другую позицию, массы их не поняли бы. К тому же в долговечность существования Советской власти в первое время не верили не только буржуа, но и многие социал-демократы; считали, что со временем Россия снова станет буржуазной. Поэтому воспользоваться благоприятным моментом для достижения независимости Финляндии социал-демократам представлялось целесообразным даже с точки зрения перспектив дальнейшей классовой борьбы: это должно было избавить Финляндию от вмешательства будущего буржуазного правительства России в ее дела.

Стремление к независимости Финляндии не мешало финским социал-демократам (за исключением нескольких правых лидеров) быть искренними друзьями Советской России, и они стремились с самого начала заложить основы для добрососедских отношений с ней. Во время прений в сейме о директории О. Куусинен заявил: «Впервые в России у власти находится такое правительство, которое действительно признаёт право народов на полное самоопределение». Но Советское правительство, продолжал он, должно иметь гарантию, что самостоятельная Финляндия на другой же день после получения независимости не нанесет русской революции удар ножом в спину. Орган, обладающий верховной властью в Финляндии, должен дать русскому правительству гарантии, что Финляндия не ведет нечестной игры. Куусинен призвал тех, кто готовы были бы помогать немцам против России, пересмотреть свою позицию.

Еще до решения финляндского сейма о независимости Председатель Совета Народных Комиссаров В. И. Ленин ясно заявил, что Советское правительство не будет препятствовать отделению от России самостоятельных республик и что Финляндии оно предоставляет полную свободу. В своем выступлении на I Всероссийском съезде военного флота 5 декабря 1917 г. Ленин сказал: «Пусть буржуазия затевает презренную жалкую грызню и торг из-за границ, рабочие же всех стран и всех наций не разойдутся на этой гнусной почве». Слова эти были встречены бурными аплодисментами. Ленин продолжал: «Мы сейчас, — я употреблю нехорошее слово, — «завоевываем» Финляндию, но не так, как это делают международные хищники-капиталисты. Мы завоевываем тем, что, предоставляя Финляндии полную свободу жить в союзе с нами или с другими, гарантируем полную поддержку трудящимся всех национальностей против буржуазии всех стран».

Эти прекрасные слова Ленина буржуазные фальсификаторы истории неизменно искажают. Ленин сам признал, что большевики завоевывают Финляндию — так «резюмировали» они речь Ленина от 5 декабря 1917 г. Что слово «завоевываем» Ленин употреблял не в прямом смысле, это замалчивается; наоборот, «цитирующие» придают ему прямой смысл. Именно так преподносится ленинское высказывание в многотомной «Освободительной войне в Финляндии», в книгах X. Седерьельма, М. Г. Шибергсона, О. Таласа, Э. Хорнборга и др. Правда, некоторые не довольствовались этим и для того, чтобы «агрессивность» Советов стала яснее, еще больше искажали «цитату» в нужном им духе. У Лонгфорса это место из речи Ленина выглядит так: «Россия снова завоевывает Финляндию и присоединяет ее теснее, чем когда бы то ни было». А депутат сейма Вуоримаа «процитировал» Ленина следующим образом: «Мы как раз завоевываем Финляндию обратно с помощью финнов и присоединим ее к России прочнее, чем когда-либо раньше».

Правительство Свинхувуда не могло не знать выступления главы Советского правительства, прямо касающегося Финляндии (речь Ленина была опубликована в «Известиях ЦИК» 8 декабря 1917 г.). И хотя было ясно, что для получения Финляндией независимости достаточно обратиться к СНК, сенат не сразу сделал это. Он все еще хотел избежать обращения к Советскому правительству. По словам буржуазного депутата сейма Кайрамо, финляндское правительство «по принципиальным причинам» не могло обратиться «к проклятым большевикам». Просьбы о признании независимости Финляндии правительство Свинхувуда направило только капиталистическим странам, в том числе даже таким отдаленным, как Иран, Венесуэла, Уругвай, но не обращалось к правительству Советской России, в состав которой Финляндия еще входила. В нотах иностранным государствам сенат Свинхувуда утверждал, что в России-де нет общепризнанного правительства.

Но сейм правительство Финляндии не информировало о предпринимаемых им шагах. Социал-демократы, видя, что правительство избегает контроля сейма над внешней политикой, и подозревая, что оно что-то предпринимает тайно, не раз ставили в сейме вопрос о необходимости открытой внешней политики. Еще 7 декабря 1917 г. во время прений в сейме Ю. Сирола сказал, что во внешней политике «есть для выбора два пути: общеупотребительная в отношениях между суверенными государствами тайная дипломатия с ее наглой ложью и взаимными грабительскими договорами, а также милитаризм, в качестве их общего орудия против «внутренних и внешних врагов». Второй путь внешней политики — это демократическая внешняя политика: никаких тайных договоров, никаких козней, направленных против народа». Естественно, что социал-демократы выступали за демократическую внешнюю политику.

Чтобы окончательно выяснить позицию Советского правительства в вопросе о независимости Финляндии, 8 декабря в Петроград выехала делегация социал-демократической фракции сейма в составе К. Маннера, Э. Хуттунена и Э. Салина; они были приняты В. И. Лениным. Услышав от них, что большинство финского народа безусловно за независимость, Ленин высказал мнение, что СНК признает право Финляндии на полное самоопределение в случае официального обращения по этому вопросу к СНК или ЦК большевистской партии.

12 декабря в Петроград прибыла и делегация буржуазных фракций сейма, состоявшая из С. Алкио, Р. Холсти, Анни Фуруельм, X. Раутапяя и К. Г. Идмана. Уверенная в скором падении большевиков и в том, что судьбу России будет определять Учредительное собрание, где большевики составляли лишь около трети, делегация не сочла нужным обратиться к Советскому правительству и вела переговоры с представителями остальных партий, составлявшими в этом собрании большинство, в частности с меньшевиками и эсерами.

15 декабря социал-демократы внесли в сейме предложение о создании специальной комиссии из 17 человек для подготовки представляемых на утверждение сейма предложений, касающихся международных отношений Финляндии. Обосновывая это предложение, социал-демократы указывали, что сейм, обладающий высшей властью в Финляндии, не должен стоять в стороне от вопросов внешней политики. Сейм принял решение о создании комиссии, но с меньшими полномочиями: она должна была только готовить вопросы, представленные ей сеймом.

Тем временем сенат Свинхувуда, опасаясь, что Германия придет к соглашению с Советской Россией и оставит Финляндию без своей помощи, 15 декабря тайком от сейма уполномочил «активистов» Э. Ельта, Р. Эриха и С. Сарио участвовать в качестве представителей Финляндии в брест-литовских переговорах и «заключить необходимые договоры» с Германией и ее союзниками. Но центральные державы вовсе не хотели осложнять переговоры присутствием представителей Финляндии, независимость которой в то время никем еще не была признана[4].

Поскольку сейм был в неведении, делает ли что-либо сенат для того, чтобы добиться признания независимости Финляндии, Ю. Сирола и другие социал-демократы выступили 18 декабря 1917 г. с интерпелляцией. В ней отмечалось, что несмотря на то, что вопрос о независимости Финляндии оживленно обсуждается в финляндской и зарубежной прессе, нет никаких данных, которые свидетельствовали бы, что правительство Свинхувуда начало переговоры с государственными органами Советской России по этому вопросу, и у граждан возникает опасение, предпринял ли сенат какие-либо шаги в России в пользу независимости Финляндии, или же он проявил враждебность по отношению к правительственным кругам в России. «В то же время, — говорилось далее в этом запросе, — в газетах появились сообщения о том, что предполагается прибытие в Финляндию шведских войск, которые должны будут попытаться вытеснить из Финляндии русские войска и действовать здесь якобы в интересах восстановления «порядка». В связи с этими намеками высказывается мысль, что в качестве платы за это Швеция получила бы Аландские острова. Говорят, что даже такое ответственное и видное лицо, как бывший вице-председатель финляндского сената и нынеканцлер университета Э. Ельт высказался в Швеции о возможности передачи Аландских островов»[5].

Авторы интерпелляции требовали ответа на следующие вопросы:

1) Что сделал сенат в связи со ставшими достоянием гласности предложениями о возможности прибытия шведских войск на территорию Финляндии и передачи Швеции Аландских островов?

2) Что сделал сенат для того, чтобы добиться признания Финляндии независимой республикой со стороны России и других стран, какие в этом деле достигнуты результаты и что предполагается сделать в ближайшем будущем для урегулирования этого вопроса?».

На эту интерпелляцию правительство Свинхувуда не ответило. Правительства всех стран, к которым обратился сенат, в том числе и дружественно настроенные правительства скандинавских стран и Германии, не соглашались признать независимость Финляндии до тех пор, пока ее не признает Россия.

8 декабря представители сената Паасикиви и Тёрнгрен были приняты премьер-министром Швеции Эденом. Сообщение о провозглашении Финляндии независимой Эден воспринял как неожиданность и отнесся с явным сомнением к идее независимой Финляндии. Он заявил, что его правительство займет выжидательную позицию, пока не станет ясно, сможет ли независимая Финляндия существовать и будет ли она жизнеспособна. Эден сказал, что шведское правительство должно принять во внимание позицию бывших союзников России и действовать в единстве с Норвегией и Данией. Эден заверил в благожелательной позиции Швеции и предостерег финнов от необдуманных действий. На всякий случай шведское правительство поинтересовалось, как отнесутся к независимости Финляндии великие державы. 12 декабря министр иностранных дел Швеции Хельнер поручил дипломатическим представителям в Лондоне, Париже и Берлине произвести соответствующий зондаж. С аналогичной просьбой относительно позиции США он обратился и к американскому посланнику в Стокгольме Моррису. Хельнер сообщил Моррису, что представитель Советского правительства в Швеции Воровский выразил уверенность в том, что Советское правительство без колебаний признает независимость Финляндии.

28 декабря представители финляндского правительства Паасикиви, Палохеймо и Грипенберг были приняты шведским королем и зачитали ему декларацию о независимости Финляндии. Король в своем ответе высоко оценил тот факт, что финны обратились в первую очередь к Швеции, но о готовности Швеции признать независимость Финляндии не сказал ни слова. «Важным обстоятельством во всем этом вопросе, — подчеркнул он, — является возможность соглашения между вашей страной и Россией».

Уполномоченные финляндского правительства отправились дальше, в Данию и Норвегию. Везде их любезно встречали, но независимость, Финляндии не признавали. В Дании им было сказано, что важно получить признание великих держав, а не скандинавских стран. Министр же иностранных дел Норвегии сделал упор на том, что большое значение имеет позиция России.

Германское правительство при всей своей заинтересованности в отделении Финляндии от России и при всей своей ненависти к большевикам тоже не хотело признавать независимость Финляндии до тех пор, пока этот вопрос не будет решен Советским правительством. Кайзеровское правительство опасалось, что если оно раньше, чем Петроград, признает независимость Финляндии, то это создаст препятствия к заключению мира с Советской Россией. А в заключение сепаратного мира на Востоке Германия была крайне заинтересована, так как готовила наступление на Западном фронте, которое, по ее расчетам, должно было принести ей решающие успехи до прибытия в Европу американских войск.

Поэтому и в Берлине представители финляндского правительства на просьбу о признании независимости Финляндии не получили положительного ответа. Но находившемуся в Брест-Литовске посланнику Розенбергу было поручено осторожно выяснить позицию Советского правительства в этом вопросе. 14 декабря Розенберг сообщил в Берлин, что руководитель советской делегации А. А. Иоффе в частной беседе сказал ему, что Советское правительство не будет возражать против независимости Финляндии. «Я спросил у господина Иоффе, — писал Розенберг, — ...что он сделал бы на месте Германии, если бы Финляндия сообщила нам о своей независимости и попросила бы признать ее. Господин Иоффе ответил, что, пока еще не достигнуто решение в переговорах о перемирии или мире, наше признание, по его мнению, должно было, конечно, зависеть от предварительного достижения соглашения между правительством России и Финляндией». В последующие дни германские дипломаты подтверждали готовность Советского правительства признать независимость Финляндии. Так, 21 декабря в Берлине была получена телеграмма от Розенберга из Брест-Литовска, в которой сообщалось, что русская делегация снова подтвердила ему, что «русское правительство готово немедленно признать независимость Финляндии, как только Финляндия попросит об этом». 24 декабря германский посланник в Стокгольме Люциус в разговоре с секретарем шведского кабинета Адлеркрейцем сказал, что Россия, по словам русской делегации в Брест-Литовске, готова признать независимость Финляндии по получении просьбы об этом от нее самой. Еще раньше Люциус и тайный советник германского посольства в Стокгольме Рицлер передал в Берлин (телеграмма эта была получена там 15 декабря) заявление советского представителя в Швеции Воровского о том, что Советское правительство, без сомнения, должно признать полную самостоятельность Финляндии.

Таким образом, в Берлине определенно знали, что Советское правительство готово признать независимость Финляндии и что оно не сделало этого до сих пор только потому, что Финляндия не обращалась к нему с такой просьбой. Более того: германское правительство, заинтересованное в тот момент в скорейшем заключении мира с Россией, само учло высказанное Иоффе мнение, что Германии не следует признавать независимость Финляндии до тех пор, пока этот вопрос не будет решен по соглашению между правительствами России и Финляндии. Это видно из следующей директивы, которая была направлена 15 декабря статс-секретарем ino иностранным делам германскому посланнику в Стокгольме: «Согласно благоприятным сведениям, полученным от г-на Розенберга, русские не будут чинить затруднений Финляндии, если она попросит признать ее самостоятельность. Но пока в переговорах о перемирии или мире не достигнуто соглашения, с признанием со стороны Германии следует по соображениям целесообразности подождать до тех пор, пока русское правительство достигнет сначала соглашения по этому вопросу с Финляндией. Я прошу рекомендовать представителям Финляндии срочно обратиться к правительству России с предложением о признании самостоятельности Финляндии. Наше признание последует сразу же после заключения договора с русскими». 17 декабря Люциус сообщил в германское МИД, что попросил Ельта «добиться в Хельсинки соответствующего обращения к правительству России...».

О важном значении, которое придавал и кайзер позиции Советского правительства в вопросе о независимости Финляндии, можно судить по следующей телеграмме Грюнау, представителя МИД при императорской главной квартире, в МИД 22 декабря: «Его величество кайзер рекомендует, чтобы до приезда финляндской делегации поддерживали контакт с русскими. Его превосходительству фон Кюльману следовало бы сказать русским, что мы получили сведения, что Финляндия якобы должна обратиться к нам с просьбой о признании ее самостоятельности, но что мы хотели бы предварительно узнать, как отнеслась бы к этому Россия. Можно было бы теперь указать на то, что неоднократно поступали сведения о благоприятном отношении России к независимости Финляндии. Если бы русские в Брест-Литовске не смогли определить свою позицию в этом вопросе, то его превосходительству фон Кюльману нужно было бы рекомендовать им запросить об этом у Ленина. Это, вероятно, содействовало бы укреплению у Ленина доверия к нам, так как он увидит, что мы в этом вопросе действуем во взаимопонимании с Россией и не желаем чего-либо делать за ее спиной».

Такое «внимание» империалистической Германии к позиции Советской России в финляндском вопросе показывает, что в данном вопросе Германия не оказывала на Советское правительство никакого давления — прежде всего, потому, что Советское правительство уже и до этого само стояло на позиции предоставления всем народам права на самоопределение и, исходя из давно выработанных марксистско-ленинских принципов разрешения национального вопроса, а не под давлением иностранной державы, готово было немедленно признать независимость Финляндии, а с другой стороны, потому, что Германия была слишком заинтересована в скорейшем заключении грабительского мира, чтобы позволить себе торговаться и, возможно, создавать лишние затруднения в переговорах из-за Финляндии. Шведское правительство также было информировано Германией о том, что хотя Германия благосклонно относится к стремлению Финляндии стать независимой, все же нежелательно предпринимать в этом вопросе что-либо недружелюбное по отношению к России, с которой велись тогда мирные переговоры.

Такова правда. Однако в финской буржуазной — да и социал-демократической литературе, как и в части буржуазной историографии других стран, десятилетиями поддерживался миф, будто Финляндия обязана своей независимостью нажиму Германии на Советское правительство. И хотя стенограммы брест-литовских переговоров были опубликованы, и из них видно, что никакого нажима со стороны Германии на Советское правительство в данном вопросе не было, фальсификаторов истории это не смущало. Ведь признать, что большевики по доброй воле предоставили Финляндии независимость, значило выбить почву и из-под других казенных версий — об «освободительном» характере гражданской войны со стороны белых, о «враждебности» Советской России к Финляндии. Вот несколько примеров, дающих представление об уровне объективности буржуазных авторов. «Как можно было заставить Ленина отказаться от Финляндии? — вопрошает X. Гуммерус и продолжает: «Тут помогло вмешательство германской дипломатии... Под давлением германских требований 4 января Финляндия была признана Советским правительством как самостоятельное государство». Э. Ельт уверял, будто «только благодаря нажиму Германии было достигнуто признание со стороны России», «без нажима Германии этот результат не был бы достигнут». Ж. де Панж писал: «Наконец, Советам был предъявлен ультиматум: они должны были признать независимость Финляндии». В таком же духе излагали вопрос Э. Ряйккёнен, Е. Ханнула, К. Энкель, В. Таннер и авторы книг «Освободительная война в Финляндии в 1918 г.», «Освободительная война в изображении участников», «Борьба за Финляндию в 1918 г.» и др.

После второй мировой войны в Финляндии стало возможным более правдивое изложение этого вопроса. Добросовестно изучивший его проф. Ю. Нурмио, отнюдь не коммунист, на основании исследования материалов германского МИД пришел к следующему выводу: утверждение, будто Германия оказывала нажим на Советское правительство, чтобы заставить его признать независимость Финляндии, совершенно не соответствует действительности. Приведя телеграммы фон Розенберга из Брест-Литовска о переговорах по вопросу о Финляндии с советской делегацией, Нурмио констатирует, что в них «вовсе не говорится ни о каком упрямстве русских или о давлении, оказываемом на русских представителей». Напротив, перед русской делегацией даже заискивали. «Осторожность, которую соблюдали немецкие представители в финляндском вопросе, была понятна, как это уже не раз отмечалось выше. Так как Германии с точки зрения большой политики было выгодно в тот момент заключить мир с противником на Востоке, чтобы суметь бросить свои силы в наступление против западных держав, то она при таких обстоятельствах, понятно, не хотела из-за Финляндии идти на какой- либо риск. Но немецким представителям не было надобности оказывать какое-либо давление, так как поднятый русской революцией и усвоенный тогдашними политическими деятелями России лозунг о праве народов на самоопределение помог тому, что события в этот период развивались в пользу Финляндии...». Представителю белофиннов Теслеву было прямо заявлено в германском МИД, что «никакое германское правительство не могло бы в этот момент ставить на карту ради Финляндии мир с Россией».

Казалось бы, после этого миф о германском нажиме на Советское правительство в этом вопросе должен был окончательно рухнуть. Однако некоторые историки продолжают его поддерживать. Американский историк К. Дж. Смит, выпустивший свою книжку годом позже Нурмио, предпочел повторить (разумеется, без тени доказательств) то, что Нурмио документально опроверг. А профессор Гамбургского университета Фриц Фишер и в 1962 г. все еще уверял, будто независимость Финляндии была признана Советским правительством «прежде всего под давлением Германии».

На кого Германия действительно оказывала нажим, так это на Финляндию. Ей она настоятельно советовала обратиться с просьбой о независимости к Советскому правительству. 23 декабря Ельт из Берлина направил Свинхувуду сообщение, что Германия готова признать независимость Финляндии, но сначала следует получить признание независимости от правительства России. Германия считала дело срочным, так как была уверена, что правительство большевиков, согласное предоставить Финляндии независимость, продержится недолго. Статс-секретарь по иностранным делам Германии писал посланнику в Стокгольме Люциусу (это письмо было направлено, по-видимому, не раньше 25 декабря 1917 г.): «Так как Ельт, вероятно, находится в пути сюда, прошу обратить внимание его заместителя на то, что теперь нужно особенно спешить, так как теперешнее благоприятное для Финляндии положение, вероятно, никогда больше не повторится». Такое же указание дали в Берлине и приехавшему туда Ельту, который 27 декабря телеграфировал Свинхувуду: «Безусловно необходимо, чтобы финляндское правительство как можно скорее сделало правительству России предложение о признании независимости». Для гарантии Ельт одновременно послал телеграмму финляндскому представителю в Стокгольме Грипенбергу: «Вчера был принят рейхсканцлером. Оставил ему документы. Со всех сторон горячий интерес. Необходимо получить признание с восточной стороны. Надо немедленно телеграфировать». Грипенберг тут же отправил депешу Свинхувуду, подчеркивая, что «безусловно необходимы шаги перед правительством России».

Когда 28 декабря шведские утренние газеты напечатали сообщение о том, что финляндский сенат не желает признавать большевистское правительство России и намерен обратиться со своей просьбой о независимости к Учредительному собранию (22 декабря на заседании финляндского сейма был действительно единогласно принят адрес к Учредительному собранию России по этому вопросу), то германский посланник в Стокгольме Люциус немедленно обратился к представителю финляндского правительства Грипенбергу за разъяснением. Люциус сообщил в Берлин, что Грипенберг считает это сообщение газет не заслуживающим доверия, но признает, что, насколько ему известно, финляндское правительство еще не обращалось к правительству России по вопросу о независимости. «Я, — писал далее Люциус, — весьма серьезно повторил, что такое небрежное отношение к делу заслуживало крайнего осуждения, ибо неизвестно, как долго будут находиться у руля теперешние правители и будет ли другое правительство относиться к Финляндии так же благосклонно, как теперешнее. Государственный советник (Грипенберг. — В. X.) ответил, что было предпринято все возможное, чтобы побудить финляндское правительство сделать запрос русскому правительству. Я еще раз подчеркнул, что всю ответственность за возможную неудачу должна будет нести Финляндия и что мы, так же как и благожелательно относящаяся к нам Швеция, в своем сочувствии (Финляндии. — В. X.) дошли до предела».

28 декабря германский рейхсканцлер принял Ельта и сказал ему, что признание Германией независимости Финляндии зависит от того, будет ли достигнуто согласие между правительствами Финляндии и России. Канцлер считал, что это согласие могло быть легко достигнуто, так как министр иностранных дел России Троцкий заявил в Брест-Литовске германским представителям, не повторится». Такое же указание дали в Берлине и приехавшему туда Ельту, который 27 декабря телеграфировал Свинхувуду: «Безусловно необходимо, чтобы финляндское правительство как можно скорее сделало правительству России предложение о признании независимости». что если бы Финляндия обратилась к Советскому правительству с просьбой о признании независимости, то ее просьба была бы удовлетворена. После этого разговора Ельт в тот же день телеграфировал Грипенбергу в Стокгольм, через которого он сносился с Гельсингфорсом: «Предложение о признании с восточной стороны обязательно. Необходимо немедленно телеграфировать». 29 декабря от финляндских представителей в Берлине в Гельсингфорс была направлена такая телеграмма: «На основе полученных нами в МИД сведений убедительно просим сенат сделать правительству России предложение относительно признания независимости». Не довольствуясь этим, Ельт 30 декабря направил Грипенбергу письмо, в котором опять подчеркивал важность обращения к Советскому правительству. «Мы сегодня были у фон дем Буше, исполняющего обязанности заместителя министра иностранных дел, который разъяснил, что все будет в порядке, как только финляндским правительством будет сделано предложение правительству России. Все теперь зависит от этого». «Если сенат не сделает теперь этого шага, то на него ляжет ответственность за последствия. Благоприятнейший случай будет тогда упущен...».

Уступая нажиму со стороны Германии и видя, что вопрос о независимости Финляндии никак нельзя решить, минуя Петроград, правительство Свинхувуда вынуждено было обратиться к Советскому правительству. По словам германского посланника в Дании Брокдорфа-Ранцау, приехавший в Копенгаген Грипенберг сказал ему: «Нам ведь было приказано прежде всего договориться с русскими; нам нужно следовать этому указанию, хотя к большевикам мы не испытываем симпатии». Ельт тоже пишет о том, с какой неохотой буржуазные политические деятели Финляндии пошли на переговоры с большевиками. «Условие, что нужно было обратиться к России, прежде чем наша независимость могла быть признана Германией, — пишет Ельт, — являлось для нас весьма неприятным, но оно оказалось весьма резонным». «Во всяком случае, пришлось ускорить решение вопроса в сенате, где с большой неохотой пошли на эту меру».

Но, прежде чем сенат собрался обратиться к Советскому правительству с просьбой признать независимость Финляндии, финские социал-демократы обратились с такой просьбой в ЦК РСДРП (б). Решение об этом Комитет социал-демократической партии принял 23 декабря 1917 г. Через три дня в Петроград выехала делегация социал-демократической партии в составе Э. Гюллинга, К. X. Вийка и К. Маннера. Делегация привезла письмо в ЦК партии большевиков, в котором говорилось: «В настоящее время весь финляндский народ придерживается того мнения, что независимость Финляндии должна быть осуществлена немедленно». При этом пояснялось, что «финляндский рабочий класс желает этого с точки зрения народовластия, буржуазия же с националистической точки зрения»[6]. В конце письма указывалось, что исполнение этой просьбы лишит финляндских националистов их главного оружия против Советской России. 27 декабря делегация была принята Лениным, который, по свидетельству Маннера, сказал: «Разумеется, Финляндия будет самостоятельной. Мы, большевики, не противимся этому, а, как вам известно, делаем все, чтобы помочь вам»[7].

28 декабря в Петроград прибыла и делегация финляндского сената в составе К. Энкеля и К. Г. Идмана, которая также обратилась к В. И. Ленину. Энкель сказал, что поскольку существует сомнение относительно созыва Учредительного собрания и его позиции в вопросе о независимости Финляндии, финляндский сенат намерен обратиться с просьбой о признании независимости к Советскому правительству. Ленин ответил, что Учредительное собрание будет созвано, но сенат должен сам решить, к кому обращаться; если они обратятся в СНК, то он признает независимость Финляндии. Ленин выразил убеждение, что такое решение будет утверждено ВЦИК[8]. Энкель спросил, какие формальности нужно выполнить, чтобы получить признание независимости Финляндии. По словам Энкеля, Ленин ответил: «Это очень просто. Ваше правительство напишет нам письмо, на которое немедленно будет дан ответ».

29 декабря Энкель и Идман вернулись в Гельсингфорс. Сенат в тот же день одобрил письмо к Советскому правительству, и делегация сената в составе П. Э. Свинхувуда, К. Энкеля и К. Г. Идмана выехала в Петроград. В письме сената к «правительству России» (потом по совету В. Бонч-Бруевича делегация внесла изменение, адресовав письмо к Совету Народных Комиссаров) говорилось: «К благородным свободам, признанным и провозглашенным на весь мир русской революцией, относится право каждого народа на полное самоопределение. В финском народе эта благородная декларация нашла глубокий отклик...

Освобождение русского народа принесло свободу также финскому народу... Финляндия ждет... признания Россией, от имени которой часто провозглашалось, что свобода является честью и правом каждого народа. Природа сделала финский и русский народ близкими соседями. Финский народ глубоко надеется, что отношения дружбы и взаимного уважения между этими двумя народами сохранятся навсегда...». Хорошие слова! Жаль только, что буржуазные правительства Финляндии им не всегда следовали.

Большевики, конечно, понимали, что буржуазия, стоявшая в Финляндии у власти, воспользуется предоставлением независимости в своих интересах, не имеющих ничего общего с интересами народа, что она готовится к борьбе против рабочих. Они предлагали трудящимся Финляндии свой союз в классовой борьбе с буржуазией. В речи на Первом Всероссийском съезде военного флота 5 декабря 1917 г. Ленин сказал: «Если финляндская буржуазия покупает у немцев оружие, чтобы направить его против своих рабочих, мы предлагаем последним союз с русскими трудящимися». Но большевики не навязывали этот союз, как не навязывали финнам советский строй. Ленин ссылался на Энгельса, который подчеркивал, что «победоносный пролетариат не может никакому чужому народу навязывать никакого осчастливления, не подрывая этим своей собственной победы». Большевики непоколебимо стояли на позиции свободы отделения наций, ибо всякое отступление от этой позиции играло оы на руку буржуазии, порождало бы национальную рознь и затрудняло бы освобождение трудящихся из-под влияния национализма, этого ядовитого идеологического оружия буржуазии.

31 декабря 1917 г. делегация финляндского сената прибыла в Смольный. Короткое ожидание — и В. Бонч-Бруевич вручил делегации постановление Совета Народных Комиссаров о признании независимости Финляндии, подписанное Лениным и несколькими народными комиссарами. Делегация никак не ожидала, что вопрос будет решен так быстро и просто, и была даже смущена. Впоследствии Идман писал, что в тот момент члены делегации (а они были заклятыми врагами большевиков) испытывали искреннюю благодарность к Ленину и его правительству.

Постановление СНК гласило:

«В ответ на обращение финляндского правительства о признании независимости Финляндской республики Совет Народных Комиссаров в полном согласии с принципами права наций на самоопределение постановляет.

Войти в Центральный Исполнительный Комитет с предложением:

— признать государственную независимость Финляндской республики и

— организовать по соглашению с финляндским правительством особую комиссию из представителей обеих сторон для разработки тех практических мероприятий, которые вытекают из отделения Финляндии от России» [9].

Мотивируя постановление СНК РСФСР на заседании ВЦИК 4 января 1918 г. (22 декабря 1917 г.), нарком по делам национальностей И. Сталин сказал: «Понятно, что Совет Народных Комиссаров не мог иначе поступить, ибо если народ в лице своих представителей требует признания своей независимости, то пролетарское правительство, исходя из предоставления народам права на самоопределение, должно пойти навстречу». Он закончил свое выступление пожеланием, чтобы независимость Финляндии облегчила дело освобождения рабочих и крестьян Финляндии и создала прочную базу для дружбы народов[10].

В тот же день ВЦИК утвердил решение Совнаркома, признав государственную независимость Финляндии. В этом решении второй пункт, в отличие от постановления СНК, читался так: «Организовать по соглашению с Финляндским правительством и представителями финляндского рабочего класса особую комиссию для разработки тех практических мероприятий, которые вытекают из отделения Финляндии от России». Однако, любители «разоблачать» большевиков увидели и другую разницу между резолюциями СНК и ВЦИК. М. Грэхем уверял, будто в резолюции СНК речь шла не о независимости, а о «государственной автономии». Видимо, глубокомысленно замечает Грэхем, лишь под давлением Германии большевики согласились внести изменение, которое и вошло в резолюцию ВЦИК. Всякий может сравнить фотокопии обоих документов и убедиться, что разницы, о которой говорит Грэхем, нет и в помине.

III Всероссийский съезд Советов 28(15) января 1918 г. утвердил декреты СНК и ВЦИК о Финляндии и одобрил политику СНК, направленную к проведению в жизнь принципа самоопределения народов[11].

Получение Финляндией независимости и образование самостоятельного финляндского государства стало возможным благодаря победе Октябрьской революции, благодаря тому, что власть в России взяли большевики. С тех пор, как возник большевизм, его борьба за свержение царизма, за право на самоопределение для всех наций, входивших в состав России, отвечала и коренным интересам финляндского народа, как и других народов России. Финляндский народ не мог в одиночку успешно бороться против самодержавной власти огромной Российской империи. Он мог просить, подавать царю петиции (которые не оказывали никакого действия), но заставить царизм прекратить свои посягательства на права Финляндии он не мог. Передовые русские люди всегда были и раньше противниками угнетательской политики царизма в отношении других народов, но тогда не было таких общественных сил, которые были бы в состоянии покончить с национальным угнетением. Только революционное рабочее движение России, руководимое большевиками и являвшееся надежным союзником финляндского народа в его борьбе за права Финляндии, представляло собой ту общественную силу, которая была в состоянии свергнуть господство эксплуататоров и вместе с тем национальный гнет. Борьба, которую в труднейших условиях царизма вели большевики, была и борьбой за свободу Финляндии. Большевики всегда подчеркивали право финляндского народа, как и других народов России, на самоопределение. Не было за всю историю большевизма ни одного случая, когда большевики уклонялись или отказались бы от признания за финляндским народом этого права. Взяв власть, они на практике осуществили те принципы, которые всегда защищали. Предоставление Финляндии независимости было закономерным продолжением прямой, честной и последовательной линии большевиков в национальном вопросе. Никакая другая партия в России не предоставила бы Финляндии немедленно и безоговорочно полной самостоятельности. Финны и сами это понимали. «Самостоятельность Финляндии, — писал один из старейших деятелей финляндского рабочего движения H. Р. ав Урсин, — всецело зависела от победы российского пролетариата... Кроме правительства большевиков, никакое другое правительство России не предоставило бы нам, да и не могло бы предоставить, полной самостоятельности»[12]. Р. Свенто подчеркивал, что «полную внешнеполитическую независимость от России» Учредительное собрание никогда бы Финляндии не предоставило. «В этом я убежден, — писал он. — Это к тому же стало ясным из бесед с руководителями разных русских партий, которые больше всего боялись, как бы Финляндия не провозгласила себя самостоятельной еще до рассмотрения данного вопроса в Учредительном собрании... Единственными, кто признавал государственный суверенитет Финляндии без каких-либо условий, были революционные большевики во главе с Лениным. Если бы Октябрьская революция, совершенная коммунистами, не имела успеха, Учредительное собрание России не позволило бы Финляндии отделиться от России в качестве полностью независимого и свободного государства»[13].

Нужно ли пояснять, что вся подпольная деятельность так называемых «активистов» (финских буржуазных националистов, ставивших целью отделение Финляндии от России с помощью Германии ценой превращения Финляндии в вассала последней), которой в буржуазной литературе придается такое преувеличенное значение, все их переговоры, переписка и сотрудничество с Германией на получение Финляндией независимости из рук Советского правительства не оказали ни малейшего влияния!

Финляндская буржуазная пресса — та самая, которая потом писала, будто белофиннам и немцам пришлось с оружием в руках завоевывать независимость Финляндии у большевиков, — в первые дни после предоставления Советским правительством независимости Финляндии была настолько изумлена благородным актом Советского правительства, что на время даже утратила свое обыкновение по любому поводу поливать большевиков грязью и отзывалась о них неплохо. «Наш народ, — писала буржуазная газета «Хувудстадсбладет» 3 января 1918 г., — конечно, не может без величайшей благодарности принять признание своей независимости со стороны власть имущих ныне в России. В этом мы будем видеть лучшее доказательство верности провозглашенным российской демократией идеалам по национальному вопросу и искренний отказ от учения старинного империализма о праве более сильного народа удерживать в своей власти более слабый против его воли и против его стремления к свободе. Совершенно ясно, что такой великодушный способ положит основание в будущем наилучшим отношениям между нашим и русским народом». Другая буржуазная газета «Ууси пяйвя» также писала, что если раньше финляндцы предъявляли минимальные требования, то теперь они могли выставить максимальные политические требования. «Мы могли говорить откровенно и получили прямой ответ. Что бы ни говорили о большевизме, он, во всяком случае, отличается одним редким качеством. Большевики делают то, что говорят». В заключение в статье говорилось, что финляндцы отделяются теперь от России не для того, чтобы свободно ненавидеть ее, а для того, чтобы свободно любить ее.

На заседании сейма 8 января, посвященном признанию независимости Финляндии Советской Россией и некоторыми другими странами, председатель сейма Лундсон заявил: «Представители русской демократии от имени России первыми признали полную самостоятельность Финляндии. Таким образом, они осуществили на деле то право народов на самоопределение, которое они энергично провозглашали перед всем миром. Свободной Финляндии следует в качестве хорошего соседа проявлять благодарность к русскому народу». Даже Свинхувуд, сообщив на этом заседании сейма о постановлении Совета Народных Комиссаров, подчеркнул, что «теперь русский народ в отношении Финляндии благородно выполнил свои обещания об осуществлении права малых народов на самоопределение». В интервью Свинхувуд заявил, что «быстрое решение» Советским правительством вопроса о независимости Финляндии явилось для него «сюрпризом».

И в письме финляндского сената Советскому правительству по поводу независимости, и в выступлениях Свинхувуда, других буржуазных (политических деятелей и буржуазной прессы в те дни содержались очень хорошие высказывания о желании финляндского народа поддерживать добрососедские отношения с Россией. Трудящиеся Финляндии действительно испытывали дружественные чувства к Советской России, но для реакционных буржуазных деятелей Финляндии эти прекрасные заверения остались пустыми словами, которые они не собирались проводить в жизнь. Буквально в то самое время, когда произносились эти хорошие слова, представители финляндской буржуазии в Берлине вели переговоры о присоединении к Финляндии территорий Советской России и о помощи со стороны Германии в этом деле. Буржуазная пресса вскоре повела ожесточенную кампанию против еще не выведенных из Финляндии русских войск, шюцкоры готовились к нападению на них и на финляндскую Красную гвардию. И в это же время финляндская буржуазия давала приют и оказывала содействие своим «братьям по классу» — русским реакционерам и белогвардейцам, которые бежали из Советской России и строили планы, как вернуть и Россию, и Финляндию к старому.

Поддержка финляндской буржуазией этих планов, направленных против Советской России, была, в сущности, и поддержкой планов, направленных против независимости Финляндии. Если победа Октябрьской революции и установление в России Советской власти являлось условием получения Финляндией самостоятельности, то сохранение Советской власти в России было условием дальнейшего существования Финляндии в качестве самостоятельного государства, ибо влиятельнейшие круги свергнутых эксплуататорских классов России не признали независимость Финляндии и предполагали после свержения Советской власти ликвидировать и это последствие Октябрьской революции — снова аннексировать Финляндию. Сами белофинские авторы не отрицали, что «даже те русские белогвардейцы, которые в большом количестве жили в качестве беженцев в Финляндии, считали самостоятельную Финляндию лишь чем-то временным; тем более это относится к сторонникам царского режима...». Среди русских белогвардейцев было вообще распространено мнение, что после свержения большевиков на очередь встанет захват Финляндии, ибо-де финляндские гавани совершенно необходимы для России. «Сейчас возьмем Петроград, а потом Гельсингфорс», — заявил, например, в 1919 г. белогвардейский полковник Ветренко. В Финляндии многие это понимали. Социал-демократ Валпас в одном из своих выступлений в сейме сказал: «Русские социалистические рабочие кровью и жертвами освятили нашу самостоятельность. Быть может, она еще не полностью обеспечена, так как известно, что войска Каледина и другие грозят подавить революционное движение. Если бы это теперь произошло, то мы в один далеко не прекрасный день могли бы потерять свою самостоятельность, так как в больших битвах наши силы ничего не значат».

Таким образом, революционные русские рабочие и солдаты, завоевавшие тот строй, который дал Финляндии независимость, косвенно продолжали защищать ее и после того, как она уже отделилась от России; ценой огромного напряжения сил и неисчислимых жертв и бедствий разгромив армии русских белогвардейцев и поддерживавших их иностранных интервентов, стремившихся восстановить в России капиталистический строй, трудящиеся Советской России победили те силы, которые представляли опасность и для независимости Финляндии.

Признание независимости Финляндии Советским правительством имело большое международное значение. Прежде всего, оно имело решающее значение для признания ее другими странами. До этого правительству Свинхувуда, несмотря на все усилия, не удалось добиться признания независимости Финляндии ни одним государством; все они рассматривали признание ее правительством России как conditio sine qua non.

Однако многие буржуазные авторы пытались умалить значение признания независимости Финляндии Советским правительством и затушевать тот факт, что это признание явилось первым и что оно сделало возможным признание независимости Финляндии и другими государствами. Вот несколько образчиков нарочито безразличного освещения этого факта.

Б. Фаст: «Суверенитет Финляндии был признан уже не только Швецией, Германией и Францией, но и Россией».

Л. Хармая: «Провозглашение независимости привело почти немедленно к признанию нового государства многими правительствами; и даже Россия, которая заявила о своей готовности поддержать принцип самоопределения наций, естественно, вынуждена была уступить».

X. Игнатиус и К. Сойккели: «Многие государства признали независимость Финляндии. Среди них была и Советская Россия».

Так умышленно создавалось впечатление, словно признание со стороны Советской России не являлось первым и не сыграло решающей роли. Признание большевиками независимости Финляндии имело международное значение и в другом отношении. На фоне аннексионистской политики империалистов, которые вели войну ради захватов чужих земель и которые решали судьбы народов без учета их воли, провозглашенная и осуществленная большевиками на практике политика уважения воли народов и предоставления им права на полное самоопределение являлась разительным контрастом. Предоставление Финляндии независимости показало социалистам всего мира, какова должна быть позиция истинных марксистов в национальном вопросе, и разоблачила социал-империалистов, которые под разными предлогами уклонялись от безусловного признания и поддержки права народов на самоопределение и фактически поддерживали аннексионистскую политику своих правительств.

Важную роль сыграло предоставление независимости Финляндии в укреплении доверия к русскому народу национальных меньшинств, входивших в состав России, так как продемонстрировало, что политика правительства Советской России не имеет ничего общего с проводившейся прежними правительствами России политикой угнетения национальных меньшинств и насильственного удержания их в пределах России. Это способствовало вызреванию условий для добровольного объединения народов России, получивших право на полное самоопределение, в многонациональный Советский Союз.

Признание Советским правительством независимости Финляндии «представляло собой важнейший исторический результат Октябрьской революции по отношению к Финляндии и создало предпосылки для всестороннего развития добрососедских отношений между народами Финляндии и Советского Союза», — пишет генеральный секретарь компартии Финляндии Вилле Песси[14]. Оно убедило финляндских трудящихся, что русские рабочие и крестьяне, прогнавшие капиталистов, — не угнетатели, а друзья, что у них нет великодержавных стремлений в отношении Финляндии. Это выбило почву из-под шовинистической пропаганды, которую вела финляндская буржуазия в своих классовых целях и использовала потом в гражданской войне, так что буржуазии не удалось, как ей того хотелось бы, настроить весь финляндский народ враждебно по отношению к Советской России; ей удалось впоследствии одурачить на некоторое время и использовать для контрреволюционных целей лишь дезинформированное ею и политически отсталое крестьянство северной Финляндии. Предоставив Финляндии полную свободу, Советское правительство уничтожило реальную почву для национальных трений и национальной розни между финляндским и русским народами. Финляндской буржуазии стало труднее национализмом отвлекать трудящихся от борьбы против действительных виновников их плохого положения. Классовые противоречия выступили еще резче. Трудящиеся увидели, что и после отделения Финляндии от России их положение не улучшается, что в их бедах виноват не русский большевизм, а собственная буржуазия, что «враг в собственной стране». Предоставление Советским правительством независимости Финляндии облегчило в Финляндии, как говорил Ленин, процесс дифференциации пролетариата от буржуазии, а это в значительной степени определило дальнейшее развитие и обострение классовой борьбы в Финляндии.

II. ПРОВОКАЦИОННЫЙ КУРС БУРЖУАЗИИ НА ПОДАВЛЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ СИЛ

Поскольку ноябрьская забастовка была преждевременно прекращена, большая часть выдвинутых в начале ее насущнейших требований трудящихся осталась не удовлетворенной, и дальнейшие классовые бои были неизбежны. Объявляя о прекращении забастовки, руководители ее уверяли рабочих, будто напуганная буржуазия пойдет теперь на дальнейшие уступки. Однако буржуазия не только не собиралась этого делать, но даже взяла назад одну из уступок, к которой ее вынудила всеобщая стачка; речь идет о признании за сеймом верховной власти в стране. 4 декабря 1917 г. Свинхувуд сделал заявление не только о независимости Финляндии, но и о новой форме правления, предусматривавшей сильную правительственную власть. В противовес этому социал-демократы предложили утвердить временно принятое в дни ноябрьской стачки положение о том, что верховная власть должна принадлежать сейму. 5 декабря О. В. Куусинен выступил в сейме с большой речью по этому вопросу. Он показал, что налицо два предложения о совершенно различных правительственных системах. Предложение социал-демократов предусматривает демократическую систему, при которой правит сейм. Буржуазия же хочет сосредоточения сильной власти в руках правительства, которое не находилось бы под контролем сейма. Закон от 18 июля, сказал Куусинен, следовало бы изменить лишь в том смысле, чтобы он распространялся и на внешнеполитические и военные вопросы. Республика же, построенная в соответствии с проектом новой формы правления, являлась бы более монархией, чем многие существующие монархии, и напоминала бы Россию Николая II [15].

Однако предложение социал-демократов утвердить закон от 18 июля было отклонено 103 голосами против 91. Здесь нашло выражение прямо противоположное отношение буржуазии и трудящихся к существовавшей в Финляндии буржуазной демократии. Буржуазия хотела ее ограничить, создать независимую от сейма власть (а наиболее реакционные круги финляндской буржуазии были прямыми сторонниками монархии и только не осмеливались пока выступать открыто). В противоположность буржуазии трудящиеся хотели расширить демократию и превратить ее в подлинную власть народа. Идеалы буржуазии лежали в прошлом, идеалы трудящихся, имевших теперь перед глазами пример Советской России, — в будущем, в социалистической демократии.

Усилению в Финляндии революционных настроений невольно содействовали сами эксплуататорские классы: политика правительства Свинхувуда вызывала недовольство трудящихся и толкала их к революции, как к единственному выходу из бедственного положения.

В экономической области правительство не принимало мер для устранения тех двух зол, которые превращали в муку жизнь значительной части населения Финляндии. Одним из них был продовольственный кризис, от которого страдали в основном пролетариат и городская беднота. Другим было сохранение пережитков феодализма в аграрных отношениях, от чего страдала деревенская беднота — мелкие арендаторы и батраки. Доведя до крайней степени страдания этих классов населения, буржуазный строй сам восстановил их против себя и содействовал тому, что они стали союзниками в революции.

Все обострявшийся в Финляндии продовольственный кризис делал политику сената в области продовольствия вопросом жизни каждой рабочей семьи. Продовольственные трудности были бы для трудящихся смягчены и переносились бы легче, если бы они равно касались всех классов населения. Но налицо были контрасты: одни голодали, другие жили в свое удовольствие. Чтобы избежать голода, нужно было взять на учет все имеющееся в стране продовольствие и распределять его в централизованном порядке. В Финляндии существовала карточная система на продукты; но без взятия в распоряжение государства крупных запросов продовольствия, которые находились в руках богачей и капиталистических фирм, не могла быть полностью обеспечена и выдача продовольствия по карточкам. Однако правительство не проводило эти требуемые народными массами меры, поскольку они ударили бы по интересам обеспеченных продовольствием имущих классов.

В ноябре 1917 г. под нажимом масс было создано продовольственное управление, но из-за саботажа имущих классов оно не могло по-настоящему даже произвести инвентаризацию продовольствия. Сначала предполагалось, что везде инвентаризация запасов продовольствия будет производиться совместно представителями буржуазии и рабочих. Но буржуазия инспирировала кампанию протеста против этого, и сенат охотно уступил ей: он разрешил заменять инвентаризацию свидетельствами двух «надежных» лиц, из которых одно должно было состоять на государственной или общинной службе. Буржуазия могла теперь при содействии своих доверенных лиц скрывать свои запасы. Рабочие были возмущены этим. Так, собрание правлений рабочих организаций в Сёрняйнене (пригород Гельсингфорса) выразило резкий протест против того, что сенат предоставил имущим классам лазейку, позволявшую им избежать инвентаризации, и потребовало, чтобы все запасы продовольствия были проверены лицами, производящими инвентаризацию. А буржуазная пресса в то же время демагогически поднимала шум по поводу того, что рабочие отказываются-де показывать свои запасы продовольствия. Рабочие организации, видя, что инвентаризация превращена в комедию, запрещали своим представителям принимать в ней участие.

Поскольку против спекуляции не принималось мер, цены на продовольствие росли и становились все более недоступными для трудящихся. Даже буржуазная газета «Хувудстадсбладет» признавала, что дороговизна объясняется исключительно «плохой организованностью» и «несоблюдением законов» и что цены в Финляндии могли бы быть не выше, чем в Германии. А в то же время буржуазия уже выражала озабоченность тем, что после заключения мира цены на продовольствие упадут слишком низко, к невыгоде для крупных землевладельцев, и призывала сенат установить нижний предел для цен. Об установлении верхнего предела для цен буржуазия не хлопотала, ведь это ударило бы по спекулянтам.

Нежелание правительства разрешить продовольственный вопрос наглядно проявилось в том, что Свинхувуд не включил в состав сената председателя продовольственного управления Лавониуса, откровенно пояснив, что правительство, в которое войдет ответственный за продовольствие, немедленно падет. В то же время деятельность продовольственного управления не находила никакой поддержки у сената. Предлагаемые управлением мероприятия, хотя и далеко не радикальные, откладывались или не осуществлялись вообще. Сенат ограничил возможность использования отпущенной сеймом суммы в 100 млн. марок для закупки на юге России продовольствия и концентрированных кормов для скота. В конце декабря из России в Финляндию еще было доставлено 46 вагонов хлеба [16], но уже в начале января финским закупочным комиссиям, находившимся в России, было послано около двух десятков телеграмм, предписывающих аннулировать все закупки и не допустить отправки хлеба из России в Финляндию. Прекратили ввоз уже закупленного хлеба (около 60 тыс. тонн); видимо, готовившаяся к развязыванию гражданской войны буржуазия опасалась, что хлеб попадет в руки красных, которых финские рябушинские хотели задушить костлявой рукой голода.

Неизбежным следствием этой политики был неслыханный разгул спекуляции, нужда и голод. По карточкам хлеб иногда не выдавался по две-три недели. В декабре 1918 г. продовольственная комиссия официально сообщила, что 800 тыс. финляндских граждан (чуть не четверть населения!) страдают от недостатка хлеба — и это несмотря на то, что в хлеб уже раньше начали примешивать льняное семя, картофельную шелуху, древесную кору, лишайник и т. д.

Бывали случаи, когда люди от недоедания лишались чувств. 9 января «Тюэмиес» сообщила, что в одной женской школе во время утренней молитвы шесть учениц упали в обморок от голода. 17 января 1918 г. продовольственное управление признало, что не только в городах, но и в сельских местностях имеются случаи голодной смерти. В адрес продовольственного управления поступали с мест отчаянные письма и телеграммы с просьбой обеспечить продовольствием. Вот выдержки из некоторых.

«Хлеба только на одну неделю, после чего будут съедены все семена ржи. Просим вас как можно скорее прислать нам продовольственного хлеба» (из Ветели).

«У нас на этой неделе кончаются запасы, поэтому просим принять срочные меры» (из Лаппи).

«Жители уже неделю не получают хлеба по карточкам, умрут с голоду, если быстро не получим муки» (из Хаукипутас).

«Просим как можно скорее прислать нам какого-нибудь продовольственного хлеба, чтобы мы могли что-нибудь распределить среди жителей» (из Райвола).

«Покорнейше просим, нет ли возможности через вас получить хоть немного продовольственного хлеба» (из Пюхяярви).

Положение продовольственного управления, на которое снизу давили голодающие массы, а сверху сытые сенаторы запрещали ввозить хлеб из России и вообще делать что-либо реальное для борьбы с голодом, стало невыносимым, и 24 января было сообщено, что председатель продовольственного управления Лавониус и члены Гёес, Валмари и Сууронен подали в отставку.

Угроза голодной смерти вынудила рабочих прибегнуть к решительным мерам. 19 января Красная гвардия в Выборге попробовала произвести обыски в домах буржуазии на предмет обнаружения излишков продовольствия, а также оружия. Результаты превзошли все ожидания. Оказалось, что, в то время как трудящиеся голодали и даже умирали от голода, буржуазия имела огромные запасы муки, сахара, риса, мяса, а также целые погреба спиртных напитков, хотя употребление спиртных напитков было в Финляндии запрещено. Некоторые буржуа даже не знали, что существуют какие-то продовольственные карточки! Созданные из рабочих комиссии поступили по-революционному: они конфисковали обнаруженные излишки продовольствия и распределили их среди голодающих рабочих. Разумеется, возмущение буржуазии было неописуемо, ее пресса изображала это как грабеж средь бела дня.

Не было сомнения, что и в остальной Финляндии имущие классы, нажившиеся на войне, располагают крупными запасами продовольствия. Лишь кое-где их удалось обнаружить. На станции Лаппи был найден запас масла более 100 кг, в Иденсальми — склад зерна и т. д. Рабочим стало ясно, что сытая верхушка могла бы улучшить бедственное положение своих соотечественников, но она этого не сделает, ей нет дела до рабочих масс. Сохранение существующего общественного строя стало гарантией продолжения голода. Только революционные меры могли спасти рабочих и их семьи от мук недоедания и от голодной смерти. Революция превращалась в буквальном смысле в борьбу, как выразился Валпас, «за средства к жизни, за возможность жить».

Позже даже некоторые финские буржуа признавали, что причиной революции было недовольство масс, вызванное самой буржуазией. Так, капиталист Я. Линдер писал: «Роскошной жизнью, которая была следствием высоких прибылей военного времени и которую вела большая часть высших классов, и в первую очередь я сам, нашим абсолютным презрением к неудобным законам (смотри введение закона о спиртных напитках в теории и на практике) мы, само собой разумеется, возбуждали чувство зависти, которому было нетрудно превратиться в ненависть».

Столь же вызывающей была политика буржуазии и в отношении мелких арендаторов, положение которых стало отчаянным. 27 ноября социал-демократическая фракция сейма внесла законопроект об объявлении торппарей и бобылей независимыми от хозяев с сохранением за этими арендаторами всех выгод и прав на обрабатываемые ими участки земли до окончательного урегулирования аграрного вопроса. Ряд социал-демократических ораторов настаивал на неотложности этой (нужно сказать, половинчатой) реформы ввиду того, что уже во время обсуждения данного законопроекта в некоторых общинах происходили стачки торппарей и что отказ от реформы может побудить торппарей встать на революционный путь. Куусинен подчеркнул в своей речи разницу в отношении к этому вопросу буржуазных и социал-демократических депутатов: первые хотели возложить на торппарей невероятно высокий выкуп, тогда как вторые подчеркивали исконные права торппарей на обрабатываемые ими участки земли. Законопроект был отклонен 98 голосами буржуазных депутатов сейма против 95.

В связи с этим по всей стране состоялись собрания торппарей, на которых торппари прямо заявляли, что если сейм их не освободит, то они освободят себя сами. Торппари принимали постановления о прекращении внесения арендной платы хозяевам. Так, на собрании торппарей в Санкаярви 16 ноября 1917 г. было принято решение, что если сейм не примет закон об освобождении торппарей, то они перестанут платить за аренду. Собрание торппарей в Лапусала 3 декабря потребовало от социал-демократической фракции сейма, чтобы она как можно быстрее приняла меры для освобождения мелких арендаторов от тяжкого ига, под которым они стонут уже несколько столетий; арендаторы должны стать владельцами участков, которые они обрабатывают. Если же сейм, говорилось в постановлении, не примет немедленно закона об освобождении мелких арендаторов, то им придется самим добиться этого революционным путем; они немедленно объявят всеобщую стачку и прекратят всякие платежи. Собрание торппарей и бобылей в Кодисйоки 6 января 1918 г. выставило требование о превращении торппарей и бобылей в свободных хозяев и о переходе всей земли в собственность государства; земледельцы должны арендовать землю у государства, и переход земли по наследству должен допускаться только в том случае, если земледелец старательно обрабатывает землю.

Даже буржуазные авторы признавали, что огромное недовольство мелких арендаторов своим положением было одной из причин последовавшей революции. Палач финляндской революции германский генерал фон дер Гольц писал, что для революции в Финляндии «почва была готова, и не только в промышленных центрах, но, к сожалению, также и в сельской местности, где мелкие крестьяне были большей частью не собственниками, а лишь арендаторами земли. Арендная система, как некогда в древнем Риме, создала в сельской местности очень большое недовольство и была причиной того, что даже среди прилежного, преданного, честного сельского населения Финляндии многие маленькие люди поддались ошибочному учению русского коммунизма и из социал-демократов стали большевиками». Другой буржуазный автор пишет, что социал-демократы в Финляндии «находили много приверженцев не только среди городских рабочих, но и среди торппарей — «безземельных людей», которые в обмен за право обрабатывать свои маленькие клочки земли отдавали свой труд и продукцию землевладельцу. Существование этого класса уже давно признавалось источником опасности для государства...». Таким образом, мелкие арендаторы также были поставлены перед необходимостью революционных действий для спасения себя от гибели. Перед такой же дилеммой оказались и, лишенные средств к существованию, безработные, которых с членами семей насчитывалось несколько десятков тысяч.

Уже одних этих экономических причин было достаточно, чтобы побудить пролетариат и деревенскую бедноту к революционным действиям. А пока социал-демократическая партия не давала для этого общего сигнала, на почве экономических трудностей там и сям возникали то стихийные выступления безработных, то самочинные действия местных отрядов Красной гвардии. Страна буквально бурлила. Распространенным еще с весны 1917 г. приемом стал арест муниципальных или общинных властей красногвардейцами или безработными и содержание их под стражей до тех пор, пока они не согласятся выполнить предъявленные требования. Стихийные выступления, не санкционированные социал-демократической партией и нередко сопровождавшиеся эксцессами, имели место в Або (Турку), Бьёрнеборге (Пори), Котка, Нейшлоте (Савонлинна), Фредриксгамне (Хамина), Борго (Порво) и его окрестностях и т. д. Но, помимо экономических, существовали и политические причины, до крайности обострившие классовые противоречия и сделавшие вооруженную борьбу неминуемой.

Правительство Свинхувуда провозгласило своей целью установление «порядка». Оно поставило вопрос о создании армии. Социал-демократы выступили против, указывая, что интересы независимости Финляндии не требуют создания армии и что в действительности армия нужна буржуазии для подавления рабочего класса. Во время прений в сейме по этому вопросу 7 декабря Э. Валпас заявил: «Вздор, будто здесь нужны солдаты против русских; ни с какой стороны на рубежах нашей страны я не нахожу войск, против которых нам нужно было бы вооружаться. Стало быть, простой вывод состоит в том, что армию снаряжают исключительно против внутреннего врага».

Такой вывод подтверждался и откровенными высказываниями некоторых буржуазных газет. Так, в конце 1917 г. «Хувудстадсбладет» опубликовала обращение, призывающее освободиться от «насильственной власти социалистов» при помощи насильственных, а если нужно, то и кровавых методов. «Давайте действовать, давайте действовать энергично и давайте действовать быстро!» — говорилось в обращении.

Рабочие не могли не замечать этих зловещих признаков и должны были принимать свои меры. Раз им угрожали кровавой расправой, надо было вооружаться! В декабре 1917 г. из Або, Таммерфорса, Лахти и Выборга представители организованных рабочих приехали в Петроград и обратились к тамошней финской Красной гвардии (ее создали проживавшие в Петрограде рабочие финской национальности) с просьбой помочь оружием. «Массы готовы, да не хватает оружия», — рассказали они о ситуации в Финляндии. Финские красногвардейцы Петрограда помогли им получить оружие. 18 декабря в Куопио был направлен вагон, в котором находилось 500 винтовок и 50 тыс. патронов; его сопровождали Юкка Рахья и 7 красногвардейцев. Но как только вагон был прицеплен к поезду, об этом немедленно узнали белофинские агенты по всей линии железной дороги. В Куопио вооруженные шюцкоровцы уже ждали вагон и попытались его захватить; только наличие пулеметов у охранявших вагон красногвардейцев заставило шюцкоровцев отступить. В середине декабря красногвардейцам Ваасы было доставлено 3 ящика винтовок, красногвардейцам Йоэнсуу — 5 ящиков винтовок. В конце декабря Красная гвардия Або получила из Петрограда один вагон оружия, Красная гвардия Вильманстранда (Лаппеенранты) — вагон оружия, и, кроме того, в ее адрес прибыло на ст. Рахья 19 ящиков оружия из Тулы. В конце же декабря рабочим Лахти было послано из Петрограда 500 винтовок с запасом патронов. Позднее партии оружия были направлены красногвардейцам Уусикирко и Райвола (ныне Рощино).

В Петрограде действовала и подпольная финская буржуазная организация для приобретения оружия и отправки его шюцкорам; сенат Свинхувуда специально ассигновал этой организации средства. Финская Красная гвардия Петрограда по мере сил препятствовала ее деятельности. «Во многих случаях, — рассказывает один член этой петроградской Красной гвардии, — этим контрабандистам приходилось иметь дело с красногвардейцами, и они получали по заслугам».

Финская буржуазия тем временем пыталась провести законопроект о создании армии. 9 января 1918 г. он обсуждался в сейме. Но почти половина голосов (91 против 94) была подана против передачи его в комиссию, т. е. фактически против самого законопроекта. Его сторонники поняли, что необходимых двух третей голосов им не собрать, и от законопроекта отказались. Буржуазия решила достичь своей цели другим путем: было внесено предложение о предоставлении сенату полномочий для создания сильной полиции, подчиненной только сенату и якобы необходимой для борьбы с растущей в стране «анархией». Сенатор Кастрен заявил, что сейм должен уполномочить правительство принимать все те меры, какие оно сочтет необходимыми для создания в стране твердой власти и поддержания порядка. Фактически речь шла о предоставлении сенату чрезвычайных полномочий. Полицейские силы, заявил Кастрен, нужны правительству для того, чтобы не позволить Красной гвардии и русским войскам устраивать инциденты, которые наносят ущерб внутреннему порядку и независимости страны. Сенатор Араярви заявил, что вооруженные силы могут быть только у правительства. Следовательно, Красную гвардию предполагалось ликвидировать; рабочий класс должен был остаться безоружным.

Поскольку для принятия решения о предоставлении сенату просимых полномочий достаточно было простого большинства голосов, у социал-демократов не было возможности не допустить этого. Поэтому они прибегли к обструкции, произнося длинные речи против этого предложения, а во время выступления Свинхувуда подняли такой шум, что тот не смог говорить и председатель сейма вынужден был объявить перерыв. Социал-демократы предупредили, что предоставление сенату просимых полномочий будет равносильно объявлению войны рабочему классу. Но предупреждение не подействовало. После неслыханно бурных прений, продолжавшихся и ночью с 11 на 12 января, сейм вечером 12 января 97 голосами против 85 предоставил сенату чрезвычайные полномочия. Решение это социал-демократы встретили протестами и возгласами: «Долой правительство!», «Его следовало бы немедленно арестовать!».

Сенат сразу же создал два полицейских подразделения и стал спешно приобретать оружие. 11 января Свинхувуд направил финляндскому представителю в Стокгольме Грипенбергу шифрованную телеграмму следующего содержания: «Прошу вас уполномочить Теслева (он находился в Германии. — В. X.) по постановлению правительства произвести закупки оружия и припасов. Предложите ему заключить соглашение об отозвании обратно находящихся на германской службе граждан свободной и нейтральной Финляндии (т. е. егерей. — В. X.) и незамедлительно отправить этих людей на судне прямо в Финляндию, причем им надо взять с собой ранее закупленное оружие и припасы».

В другой телеграмме Грипенбергу говорилось: «Ускорьте отправку закупленного в Швеции оружия в Ваасу». 19 января уполномоченные финляндского сената Ельт, Эрих и Сарио, находившиеся в Германии, обратились к Людендорфу с просьбой о скорейшей отправке в Финляндию финского егерского батальона, оружия и военных материалов.

Интересно, что несколько раньше финская буржуазия просила оружия и у противника Германии — у Франции, имевшей склады вооружения в Архангельске. На просьбу, направленную в декабре 1918 г., был дан отрицательный ответ: Франция не хотела вмешиваться в отношения между Россией и Финляндией. Но в январе 1918 г., после признания независимости Финляндии, французский военный атташе сам предложил финляндскому правительству оружие из французских складов в Архангельске. Однако правительство Свинхувуда не воспользовалось этим предложением. Оно смекнуло, что связи с Францией могут помешать ему получить куда более эффективную помощь от Германии. Франция не могла прислать войска в Финляндию, а Германия могла.

Решение буржуазной части сейма о предоставлении сенату чрезвычайных полномочий рабочие газеты расценивали как подготовку гражданской войны, опубликовав по этому вопросу статьи под заголовками: «Перед гражданской войной» («Вапаа сана»), «Буржуазия объявила гражданскую войну» («Кансан тахто»), «Буржуазия ведет опасную игру» («Сосиалидемокраатти») и т. п. Позже шведская газета «Дагенс нюхетер» приравнивала решение сейма к государственному перевороту. 13 января состоялись большие демонстрации трудящихся против решения сейма и создания вооруженных сил; в демонстрациях участвовало много женщин. Боевое настроение масс характеризует заявление одной женщины, опубликованное в «Тюэмиес»: «Я вижу, что буржуа радостно смеются по поводу этого решения. Но я говорю: вы, которые сейчас смеетесь, скоро заплачете».

В этот же день в Гельсингфорсе состоялась 15-тысячная демонстрация молодежи под лозунгами «Долой кровожадных буржуазных депутатов!», «Долой милитаризм!», «Никаких войск ни в какой форме»!», «Мы не допустим никакого казарменного воспитания!». Участники демонстрации устроили митинг, на котором была принята резолюция против милитаризма. 18 января комитет социал-демократического союза молодежи опубликовал воззвание против милитаризма.

Политические вопросы о чрезвычайных полномочиях сенату, о полиции и об армии не могли отвлечь рабочих от экономических вопросов, от повседневной нужды. 14 января руководство гельсингфорсской Красной гвардии приняло резолюцию, гласившую, что нужно как можно скорее решить продовольственный вопрос, вопрос о безработице и осуществить другие требования, перечисленные в заявлении «Мы требуем», для чего «политическая власть должна быть взята социал-демократической партией». Резолюция заканчивалась словами: «Если положение потребует, то высшее командование гвардии должно взять руководство революцией в свои руки».

15 января эта резолюция была полностью опубликована в «Тюэмиес». Буржуазия приняла к сведению, что Красная гвардия ставит вопрос о революции. Уже и до этого власти энергично вели приготовления к гражданской войне. Своей базой контрреволюция избрала среднюю и северную часть страны, населенную в основном крестьянством. Запасы продовольствия и стратегических материалов сосредоточивались в Эстерботнии, туда же стягивались шюцкоры, ценности Финляндского банка были тайно перевезены в Куопио. Бывшим военным еще 6 — 7 января были разосланы секретные предписания немедленно взять отпуска и «по личным делам» выехать в Эстерботнию. Опубликование резолюции Красной гвардии подстегнуло буржуазию ускорить приготовления, чтобы опередить противника. В «Хувудстадсбладет» был напечатан открытый призыв разоружить Красную гвардию, хотя бы для этого пришлось применить силу. 16 января Свинхувуд негласно утвердил главнокомандующим вооруженными силами Финляндии генерала Маннергейма.

До этого барон Густав Маннергейм приобрел в Финляндии геростратову славу своей верноподданнической преданностью царю, душившему Финляндию. Этому гвардейскому офицеру, успешно делавшему карьеру (во время коронации Николая II он был удостоен чести стоять рядом с троном), не было никакого дела до насилий царизма над его родиной Финляндией. Нелегальная газета «Фриа урд», издававшаяся сторонниками так называемого пассивного сопротивления русификаторской политике царизма в Финляндии в начале 900-х годов, включила Маннергейма в позорный список финляндских офицеров, отказавшихся уйти в отставку в знак протеста против политики царизма в Финляндии. Между прочим, жертвами политики царизма в Финляндии стали и родственники самого Маннергейма: его старший брат Карл Маннергейм, директор банка, был изгнан из Финляндии и поселился в Швеции, куда предпочел перебраться и его младший брат Юхан. Когда Густав Маннергейм пожелал отправиться на японскую войну, его родня выразила удивление, как он может воевать за царя, который угнетает его родину. Все же Маннергейм участвовал и в японской, и в первой мировой войне. Уволившись после февральской революции, которая застала его генералом, он вернулся в Финляндию и смекнул, что финляндской буржуазии как раз нужна «твердая рука», нужен Кавеньяк, и чт-о отныне ему так же выгодно стать патриотом Финляндии, как до этого было выгодно не быть им. Этого человека, служившего угнетателю Финляндии, даже не знавшего финского языка (Маннергейм происходил из шведского аристократического рода), буржуазия и сделала вождем «патриотического» движения.

По свидетельству сенатора Араярви, «сенат еще в Гельсингфорсе вручил Маннергейму верховное командование над всеми вооруженными силами страны. В продолжение военных операций все чиновники и остальные граждане должны были безусловно и немедленно выполнять его приказы и распоряжения... Он один должен был принимать решение о том, каких мер требовала тогдашняя обстановка для восстановления порядка, причем он был обязан в случае надобности лишь представлять сенату соответствующие дела для контроля». Таким образом, буржуазия добровольно вручала власть военному диктатору, который должен был железной рукой разгромить революционный пролетариат и навести «порядок». Но пока назначение Маннергейма являлось тайной — о нем было сообщено лишь 27 января.

Зная о плохом вооружении рабочих гвардий, о крайне низкой боеспособности находившихся в Финляндии русских войск, представлявших собой остатки разлагавшейся царской армии, а с другой стороны, о хорошем вооружении шюцкоров, Маннергейм был абсолютно уверен в быстрой победе над «красными» и заранее заботился о том, чтобы лавры победителя достались одному ему и их не пришлось бы с кем-либо делить. «Господин сенатор, — сказал он Свинхувуду в день своего назначения главнокомандующим, — у меня к вам только одна просьба: обещайте мне, что вы не будете просить об иностранной интервенции!».

Из Швеции и Германии, пояснил генерал, понадобится только оружие, но не войска. Свинхувуд ответил, что и не собирается просить об интервенции, если его не принудит к этому необходимость (на самом деле Свинхувуд еще раньше направил Ельта в Германию, чтобы просить о присылке немецких войск).

18 января 1918 г. Маннергейм инкогнито выехал в Эстерботнию для организации последних приготовлений к войне. В вагоне поезда в Таммерфорсе русским солдатам показалась подозрительной военная выправка и прекрасное знание русского языка у одетого в штатское человека, предъявившего документы на имя негоцианта Мальберга. Его сочли переодетым белогвардейским офицером и уже хотели арестовать, но финляндские железнодорожные служащие, к которым тот обратился по-шведски, убедили солдат, что у него документы в порядке, и ему позволили продолжать путь. Это был генерал Маннергейм. В это же время в южную Эстерботнию для организации нападения на Красную гвардию и русские войска выехал и существовавший при сенате так называемый Военный комитет, преобразованный в генеральный штаб белой армии.

Таким образом, контрреволюционные силы были в основном стянуты на исходные позиции в среднюю часть страны, главнокомандующий и его штаб заняли свои места. Последние дней десять перед началом гражданской войны Финляндия жила в тревожном ожидании, в предчувствии грозных классовых столкновений, неизбежность которых становилась очевидней с каждым днем. И раньше бывали стычки между шюцкорами и Красной гвардией, но после того, как шюцкоры были превращены в вооруженные силы правительства, они стали действовать еще агрессивнее и наглее, а рабочий класс Финляндии не мог позволить им третировать себя и давал отпор если не в том же месте, так в другом. Участившиеся столкновения представляли собой, в сущности, первые авангардные бои надвигавшейся классовой войны.

18 января шюцкоры разоружили красногвардейцев в Таавети. То же было сделано в Бьёрнеборге и его окрестностях. Тогда в Выборге, где перевес был у Красной гвардии, последняя стала производить обыски с целью обнаружения спрятанного буржуазией оружия. 19 января красногвардейцы нашли большой склад оружия на одном заводе Выборга. Засевшие там шюцкоровцы встретили красногвардейцев огнем, но в результате перестрелки были выбиты. На складе оказались пулеметы, винтовки, ручные гранаты, взрывчатые вещества. Красная гвардия конфисковала это оружие, как и обнаруженные запасы продовольствия. Это привело буржуазию в ярость. Немедленно были мобилизованы шюцкоры всей Финляндской Карелии. В Выборг прибыло около 4000 белогвардейцев, тогда как красногвардейцев там было не более 200 человек. Белогвардейцы разгромили товарную кладовую, захватили 140 винтовок, большое количество патронов, пулеметных лент, полевых телефонов, лыж, овладели железнодорожной станцией.

Захватом железнодорожной станции в Выборге белогвардейцы отрезали от России остававшиеся в Финляндии русские войска, которые оказались как бы в мешке. Находившееся в Выборге командование 42 армейского корпуса, в который входили эти войска, вынуждено было принять меры для устранения столь опасного положения. Белой гвардии был предъявлен ультиматум: сдать оружие и покинуть Выборг. В резолюции армейского комитета 42 армейского корпуса говорилось, что если русские войска будут вынуждены принять решительные меры для защиты как своих интересов, так и интересов мирных граждан, то «эти меры будут направлены не против финского народа и не против его независимости, а исключительно против самочинных организаций, приносящих вред русским войскам, находящимся в состоянии войны с Германией». Председатель армейского комитета 42 армейского корпуса в связи с этим телеграфировал в Народный комиссариат по военным и морским делам: «Нами принимаются меры к ограждению жизни и имущества мирных граждан, будь то русский, финн, швед и других национальностей. По городу наш усиленный патруль. Войска держат себя вполне лояльно. Армейским комитетом 42 и Выборгским советом сделано распоряжение войсковым частям разоружать появляющихся на улицах вооруженных винтовками, будь то белая или красная гвардия».

Белая гвардия не выполнила упомянутый ультиматум и была вытеснена из Выборга совместными усилиями Красной гвардии и русских войск. Буржуазия усмотрела в этом вопиющее нарушение «порядка» и произвела мобилизацию шюцкоров по всей стране. Видя это, и руководство Красной гвардии Гельсингфорса призвало красногвардейцев быть наготове, ибо в любой момент могут произойти серьезные события. «Порядок и дисциплина — первое условие нашей победы, — говорилось в воззвании. — Поэтому сплачивайте силы! Пусть каждый будет готов ко всяким случайностям!».

Ввиду серьезности обстановки руководство социал-демократической партии должно было предпринять определенные шаги. В Партийный комитет тогда входили О. В. Куусинен, К. Маннер, Ю. Сирола, М. Туркиа, Э. Гюллинг, К. X. Вийк и Э. Элоранта. Часть членов комитета была настроена революционно. Маннер рассказывает, что на него решающее влияние оказала беседа с Лениным в декабре 1917 г., когда К. Маннер, Э. Хуттунен и Э. Салин приезжали в Петроград по вопросу о независимости Финляндии. «По крайней мере, на меня эта встреча с тов. Лениным оказала такое влияние, что во мне созрела смелость и решительность стать на путь захвата власти, на который мы затем в конце января и вступили, правда, и тогда еще с колебаниями», — писал Маннер. Примерно такой же была позиция Куусинена и Сирола. Но из-за присутствия в Партийном комитете членов, настроенных не революционно, он не пользовался полным доверием более решительно настроенных масс. Комитет это чувствовал и потому готов был уступить политическое руководство такому органу, который представлял бы не только партию, но и другие рабочие организации.

Предложения комитета на этот счет и оценка обстановки были изложены еще в воззвании от 15 января, озаглавленном: «Сплачивать силы пролетариата! Сенат собирается атаковать рабочий класс силами лахтарей!». Предоставление сенату диктаторских полномочий расценивалось в воззвании как намерение буржуазии легализовать шюцкоры и уничтожить Красную гвардию. «Но нет никаких гарантий, что не последует и еще худшее, если сенату удастся эта затея»; ведь сенат ведет в Швеции переговоры об уступке Аландских островов за присылку шведских войск в Финляндию для «наведения порядка». «Пролетариат Финляндии, — говорилось далее в воззвании, — неделю за неделей ожидал помощи в нужде, но нужда и голод только обострялись, так что, наконец, начались голодные волнения и другие беспорядки». Партийный комитет напоминал, что во время ноябрьской забастовки представители аграрного союза и некоторые буржуазные деятели обещали поддержать требования трудящихся, но нарушили эти обещания «и теперь вместо хлеба, демократии и освобождения торппарей сулят недовольным пролетариям нагайки и пули». Но рабочие по-прежнему выдвигают требования об облегчении продовольственного кризиса и положения безработных, об освобождении торппарей от власти хозяев. Они требуют также отставки теперешнего сената, мер против бюрократизма и обеспечения действительной демократии. В воззвании подчеркивалось, что в настоящей обстановке Рабочая гвардия порядка «совершенно необходима для защиты рабочего класса». «Нужно сплотить, укрепить и привести в готовность свои ряды на случай всяких событий». Далее комитет предупреждал: «Итак, пусть знает буржуазия, которая теперь клевещет на всю Рабочую гвардию, и сенат, который хочет напасть на нее вооруженными силами, что это было бы нападением на весь рабочий класс Финляндии. В ответ на такие угрозы трудящиеся должны укреплять Рабочую гвардию, а также следить за тем, чтобы внутренними распрями и разрозненными выступлениями, а также самовольными и анархическими действиями не помешать успеху борьбы трудящихся». В воззвании признавалось вероятным, что «вследствие наглой политики буржуазии, направленной к захвату власти, классовая борьба в нашей стране может в ближайшее время сильно обостриться и может возникнуть ситуация, которую заранее нельзя предугадать»; комитет считал, что в такое время для сплочения сил рабочего класса и обеспечения единства действий особенно важно, чтобы вопросы тактики регулярно обсуждались и решались таким органом рабочего движения, в котором были бы представлены различные части этого движения и которому они могли бы больше всего доверять. «Мы заметили теперь также, что особенно та часть партийных товарищей, которая стоит на позиции более решительных действий, не верит в той степени, как это было бы необходимо, в решительность теперешнего Партийного комитета». Поэтому комитет намерен предложить совету партии возможно скорее созвать партийный съезд, а до него «доверить руководство политической деятельностью нашей партии специально избранной делегации, в которую будут введены также представители Организации профсоюзов Финляндии и Рабочей гвардии порядка», в ведении же Партийного комитета останутся лишь текущие дела.

Сразу после событий в Выборге, 22 января 1918 г., Партийный комитет обсудил сложившееся в стране положение. Представители Красной гвардии требовали взятия власти. Партийный комитет перенес этот вопрос на заседание Партийного совета, который собрался на следующий день. Куусинен в своем докладе на заседании Партийного совета охарактеризовал положение как революционное, которое должно привести к вооруженной схватке с буржуазией за власть, и предложил образовать Революционный комитет из сторонников решительных действий. Ю. Сирола и Ю. Рахья поддержали это предложение. Но большинство партийного совета было против создания Революционного комитета. «Тогда О. В. Куусинен, Ю. Сирола и некоторые другие заявили, что выйдут из правления партии в случае, если Революционный комитет не будет создан». В конце концов был достигнут компромисс: в состав Партийного комитета включили пятерых сторонников революционных действий из руководства Красной гвардии (А. Тайми, А. Кивиранта, Э. Хаапалайнена, Л. Летонмяки, Э. Эло[17]), а вместо предлагавшегося Революционного комитета решено было образовать Рабочий исполнительный комитет, который должен был, действуя в тесной связи с Партийным комитетом, руководить деятельностью парторганизаций и Рабочей гвардией порядка таким образом, чтобы пресекать всякие посягательства буржуазии на свободу и права рабочих. Совет записал в своей резолюции, что для отражения планов реакции и соблюдения интересов трудящихся может стать необходимым — и, возможно, скоро — взятие власти в руки рабочих; в связи с этим Исполнительный комитет должен дать организациям соответствующие указания.

Однако принимать решение о взятии власти можно было, по мнению совета партии, только убедившись, что такую тактику поддерживает большинство рабочих. Чтобы выяснить настроения на местах, Исполнительный и Партийный комитеты должны были организовать обсуждение местными организациями требований рабочих, приняв за основу требования, упомянутые в воззвании Партийного комитета от 15 января. 10 февраля намечалось начать большое совещание представителей местных рабочих организаций с указанием числа голосов, поданных за различные предложения. Располагая такими статистическими данными о настроениях организованных рабочих во всей стране, следовало, по мнению совета партии, в апреле или мае 1918 г. провести партийный съезд, на котором, учитывая мнение большинства рабочих, и принять решение о дальнейшей тактике. Таким образом, за какую-нибудь неделю до начала гражданской войны совет партии еще рассчитывал на мирное развитие событий в течение нескольких месяцев. Эти проекты были опрокинуты жизнью.

Куда более реальное значение имело решение совета партии об изменении состава Партийного комитета: благодаря введению в него пяти дополнительных членов сторонники взятия власти стали составлять в нем подавляющее большинство. К тому же Партийный комитет в соответствии с решением совета партии выделил из своей среды Рабочий исполнительный комитет в составе именно этих пяти новых членов. Председателем Исполнительного комитета был избран Э. Хаапалайнен, секретарем — Л. Летонмяки. В сущности, получился тот самый Революционный комитет, который предлагали создать левые члены совета партии, только название было иным. Таким образом, оба руководящих органа — Партийный комитет и Рабочий исполнительный комитет — занимали революционную позицию в отличие от большинства Партийного совета и сеймовой фракции. Это изменило к лучшему положение в руководстве рабочим движением по сравнению с ноябрьской забастовкой: тогда не было руководящего органа, способного вести массы на революцию (если не считать местного штаба Красной гвардии).

Но так как в партии были и левые, и центристы, и правые, то параллельно с подготовкой Партийного комитета и Рабочего исполнительного комитета к революции делались и попытки избежать революции. Они нашли выражение даже в центральном органе партии «Тюэмиес» (ее главным редактором был Валпас). 23 января эта газета, укоряя имущие классы за то, что они хотят отнять у рабочих их завоевания и нанести им удар вооруженными силами, писала: «Неужели нельзя мирным путем добиться всеобщего счастья для нашего народа? Есть еще время. Вернитесь с узкого, своекорыстного пути. Если вы это сделаете, то мы уверены, что оружие выпадет из рук как красной, так и охранной гвардии, ибо оно тогда не будет нужным»[18]. Буржуазия не собиралась следовать таким наивным призывам.

А в то же время, 24 января, на заседании Партийного комитета Ю. Сирола предложил план революционных мероприятий. Членов сената предполагалось арестовать, сейм распустить, установить временно диктатуру. Все это должно быть осуществлено быстро, чтобы не дать буржуазным политикам бежать в Эстерботнию, так как там у них сосредоточены шюцкоры и оттуда легко установить связь с заграницей. Программа революционного правительства, по мнению Сирола, должна была быть радикальной, но не настолько, чтобы вызвать слишком сильное сопротивление в либеральных кругах. Эти наметки были потом осуществлены во время революции, за исключением ареста сенаторов.

25 января «Тюэмиес» опубликовала сообщение из Выборга о том, что по распоряжению сената и губернатора происходит мобилизация шюцкоров. Это вызвало возмущение рабочих. В Выборге гвардия порядка выдвинула требование об отставке сената; при этом подчеркивалось, что если этого не удастся достичь парламентским путем (а таким путем этого и нельзя было добиться, так как в сейме у буржуазии было большинство), то должны быть применены такие средства, какие массы сочтут подходящими.

На следующий день Рабочий исполнительный комитет, главный штаб Рабочей гвардии порядка и штаб гельсингфорсской Красной гвардии опубликовали совместное воззвание «К организованным рабочим Финляндии и рабочей гвардии порядка». Оно начиналось словами: «Товарищи! Момент серьезен. Завоевания рабочего класса выскальзывают у него из рук». В воззвании сообщалось, что ввиду контрреволюционных стремлений буржуазии, которые вызывают растущее возмущение рабочих масс, по решению совета партии в состав Партийного комитета введены пять дополнительных членов и создан Исполнительный комитет. Этот комитет, говорилось в воззвании, «является тем высшим революционным органом, решениям и указаниям которого должны следовать организованные рабочие Финляндии и их гвардии. Это требуется для единства рабочего революционного движения и для успеха нашей освободительной борьбы». Воззвание заканчивалось словами: «Товарищи! Теперь — плечо к плечу! Теснее ряды! Будьте готовы!».

В то же время со стороны некоторых социал-демократов была предпринята попытка достичь компромисса с буржуазией. О. Токой 27 января вел переговоры с председателем сейма Лундсоном. Токой выдвинул следующий план: сенат Свинхувуда должен уйти в отставку, его место займет коалиционный сенат, в котором социал-демократы будут иметь 7 мест, а буржуазия 6. Буржуазия должна отказаться от стремления к установлению твердой власти и согласиться осуществить некоторые пункты выдвинутой социал-демократами программы. И шюцкоры, и Красная гвардия должны быть разоружены, а русские войска выведены из страны. Это компромиссное предложение нисколько не заинтересовало буржуазию, ибо она вообще не собиралась идти на компромисс: еще накануне сенат поручил четырем своим членам тайно выехать на север, в Ваасу, чтобы выполнять роль буржуазного правительства во время гражданской войны. Таким образом, гражданская война была буржуазией уже предрешена. Выражая настроение ее воинственных кругов, А. Эклунд позже писал: «Компромисс, соглашение только продлили бы это невыносимое положение... Вместо этого мы взялись за оружие — и атмосфера сразу стала чистой и свежей». Эклунд считал «счастьем», что гражданская война была начата.

Однако Свинхувуд, явно для того, чтобы иметь лишнее доказательство невозможности компромисса, поручил сенатору Таласу выяснить, на каких условиях социал-демократы могли бы пойти на соглашение. Талас попросил Лундсона поговорить с Маннером. В отличие от умеренного Токоя, который был не прочь прийти к соглашению с буржуазией (именно он весной 1917 г. возглавил коалиционный сенат), Маннер был теперь сторонником революции и потому, чтобы не позволить буржуазии откупиться мелкими уступками, как в ноябре, изложил заведомо неприемлемые для буржуазии условия: шюцкоры должны сдать свое оружие Красной гвардии, а вместо сената Свинхувуда должно быть образовали чисто социал-демократическое правительство.

Но и до этого бескомпромиссного ответа Маннера буржуазия сожгла мосты к примирению: в это время выделенные сенаторы уже катили в Ваасу, Маннергейм вел последние приготовления к войне, а шюцкоры в Эстерботнии уже получили его приказ об открытии военных действий.

Прежде чем начинать действия по подавлению рабочего движения в промышленной южной Финляндии, белые считали необходимым очистить свой тыл — избранную ими в качестве базы Эстерботнию. Там имелись и отряды Красной гвардии, и русские войска, хотя и в небольшом количестве. Обезвредить тех и других нужно было, по мнению белых, в первую очередь. После событий в Выборге белые знали, что в критических для Красной гвардии обстоятельствах не исключена помощь ей со стороны русских войск, а также передача оружия. Поэтому в качестве первой операции Маннергейм наметил разоружение русских войск в Эстерботнии. Этим сразу исключалась всякая помощь с их стороны сравнительно слабой здесь Красной гвардии, с которой после этого шюцкоры должны были справиться без труда. К тому же нападение на русские войска должно было дать белым ряд важных выгод. Ввиду низкой боеспособности русских войск, малочисленности и разрозненности гарнизонов в Эстерботнии и Карелии и внезапности нападения операция сулила верный и легкий успех и захват значительного количества оружия и военных материалов. Первый крупный успех должен был окрылить белых, поднять их боевой дух, вселить в них уверенность в победе и в то же время оказать угнетающее действие на революционных рабочих Финляндии, симпатизировавших русским солдатам и отчасти рассчитывавших на их помощь в классовой борьбе. Самое же главное, нападение на русские войска должно было затушевать истинный характер начинаемой войны — войны буржуазии против рабочих, шюцкоров против Красной гвардии, т. е. явно классовой, — и придать ей видимость национальной войны против русских.

25 января Маннергейм отдал секретный приказ сосредоточенным в Эстерботнии шюцкорам произвести в ночь на 28 нападение на русские войска и обезоружить их.

Но до этого вооруженного массированного нападения сначала на них были начаты усиленные нападки в буржуазной прессе. Проводя политическую подготовку к классовой войне, буржуазная пропаганда непомерно раздула вопрос о русских войсках, словно он являлся проблемой номер один.

Что же представляли собой в это время русские войска в Финляндии и являлось ли их присутствие угрозой для ее независимости? Русские войска находились в Финляндии в связи с войной между Россией и Германией. Их задача заключалась в отражении возможной высадки германских войск в Финляндии. После Октябрьской революции численность их быстро уменьшалась. Из этих войск формировались отряды, направлявшиеся на борьбу с Калединым; в Петроград в связи с саботажем чиновников были вызваны из Финляндии все военнослужащие, прежде работавшие бухгалтерами, служащими банков и других учреждений министерства финансов; приказом Народного комиссариата по военным делам № 42 от 16 января 1918 г. из армии увольнялись все солдаты призыва 1904 — 1907 гг., а также все солдаты, которым к 23 января исполнился 31 год. Данные о численности 42-го армейского корпуса перед финляндской революцией сильно расходятся (хотя речь идет о русских источниках). По одним данным, в нем уже к началу 1918 г. насчитывалось не более 10 тыс. человек вместо 60 — 70 тыс., положенных по штату; по другим, в нем и на 20 января 1918 г. числилось все еще около 21 тыс. человек. Но о том, что представляли собой так называемые «полки», видно из донесения командира этого корпуса от 26 (13) января 1918 г. Он писал, что «главное ядро корпуса — 106-я пехотная дивизия, расположенная в районе Сейняйоки — Таммерфорс — Рихимяки — Або, имеет в своих полках не более как по 500 штыков в каждом. Артиллерийский дивизион 106-й артиллерийской бригады, ссылаясь на свою небоеспособность, настаивает на его полном расформировании. Гарнизон Выборгской крепости также малочислен, главное его ядро составляют 509-й и 511-й полки, имеющие не более 250 — 300 штыков в каждом». Однако и после признания независимости Финляндии Советское правительство не могло сразу же вывести из нее все войска, так как пока не был заключен мир с Германией, опасность нападения последней на Петроград через Финляндию оставалась. Следует иметь в виду, что хотя финляндское правительство в письме к командованию русских войск в Финляндии и обещало, что «в качестве самостоятельной, независимой страны Финляндия будет поддерживать нейтральные, дружественные отношения с Россией», официально Финляндия все же не провозгласила себя нейтральной страной вроде Швейцарии. К тому же для Советского правительства не были секретом оживленные связи финляндской буржуазии с Германией и большой интерес, который Германия проявляла к Финляндии. Все это делало весьма вероятным использование Германией территории Финляндии для нападения на Советскую Россию. После захвата Германией Моонзундских островов осенью 1917 г. опасность высадки немецких войск в Финляндии особенно возросла. Поэтому задача 42-го армейского корпуса в приказе по корпусу от 9 ноября 1917 г. была сформулирована так: «прикрывать подступы к Петрограду со стороны Ботнического и Финского заливов и сухопутной границы к северу от Ботнического залива» [19]. «Финляндия, — говорилось в резолюции Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии, — должна рассматриваться как часть открытого фронта — защитницей подступов к Петрограду». «Пока не заключен мир, мы не можем оголять подступы к Петрограду, — писали «Известия Гельсингфорсского совета депутатов армии, флота и рабочих» 20(7) декабря 1917 г. — Мы сами уйдем, как только к этому представится возможность». Таким образом, присутствие русских войск являлось временным и не представляло опасности для независимости Финляндии. Это были войска страны, правительство которой уже на деле доказало свое уважение к праву финляндского народа на самоопределение, к его национальной свободе.

Временное оставление русских войск в Финляндии буржуазные авторы изображали как свидетельство того, что Советы не хотели-де выпускать Финляндию из своих рук, хотя формально и признали ее независимость. Они охотно пускались в рассуждения о том, что полный суверенитет несовместим с таким положением, когда в стране остаются войска, подчиненные правительству иностранной державы. Эти строгие правоведы безусловно предпочли бы, чтобы молодая Советская республика, окруженная врагами, которые себя не обременяли соблюдением норм международного права, скрупулезно соблюдала эти нормы, подставляя себя под удары. Между тем временное оставление русских войск в Финляндии, продиктованное только заботой об охране подступов к столице Советского государства до заключения мира, было в тысячу раз более оправданным, чем пребывание на чужих территориях войск империалистических держав.

Оборона тогдашней столицы Советской России Петрограда была издавна рассчитана на использование укреплений в Финляндии, и было немыслимо сразу же с отделением Финляндии заменить их чем-то другим. Только из-за этого 42-армейский корпус, по своему действительному составу не стоивший одной нормальной дивизии, и был оставлен в Финляндии до заключения мира с Германией. Правда, боеспособность этих войск была низка и всё больше падала. Уставшие от многолетней службы солдаты рвались домой, дисциплина была слабой; это ведь была не Красная Армия, а остатки развалившейся царской армии. Но хоть каким-то военным фактором эти войска все еще являлись, и за неимением лучшего приходилось использовать и их.

Оправданность этих соображений фактически признал и финляндский военный автор Хейнрике, который писал: «Если бы русские войска были выведены из Финляндии, то на северном фланге западного фронта России образовался бы вакуум. Этот вакуум... мог бы возбудить у немцев интерес к такому направлению операций, которое отнюдь не было чуждо германскому верховному командованию и к которому сторонники финляндской независимости (имеются в виду «активисты». — В. X.) надеялись привлечь внимание немцев уже с первых лет мировой войны». Другими словами, вывод русских войск из Финляндии мог бы привлечь германский удар на Петроград через Финляндию.

Однако буржуазия требовала скорейшего вывода русских войск. Еще 14 декабря 1917 г., когда правительство Свинхувуда рассчитывало и без обращения к Советскому правительству добиться признания независимости Финляндии другими странами, оно потребовало от командира 42-го корпуса и командующего Балтийским флотом «безотлагательного вывода расположенных в Финляндии русских войск». Вынужденное затем обратиться к Советскому Правительству за признанием независимости Финляндии, правительство Свинхувуда первое время само признавало обоснованность соображений советской стороны об оставлении некоторого количества русских войск в Финляндии до заключения мира с Германией. В интервью Свинхувуд заявил, что вывод русских войск будет произведен по обоюдному соглашению, причем финляндцы не будут в этом вопросе слишком назойливыми. Он признавал, что эта мера может быть проведена лишь в зависимости от военно-технических условий и обстановки. Но фактически буржуазия начала настоящую травлю русских войск, к которым она испытывала понятную классовую ненависть за то, что это были войска революционные.

Но как ни тщилась буржуазная пропаганда изобразить русских солдат и матросов источником всех зол, как ни раздувала и ни преувеличивала она отдельные случаи совершаемых анархистскими и преступными элементами безобразий, с которыми вели борьбу революционные органы самих войск и которые в сущности являлись следствием преступления самой финской буржуазии — незаконной продажи ею спиртных напитков, — восстановить финляндских рабочих против русских войск так и не удалось. Финляндский пролетариат оказался достаточно зрелым политически, чтобы с презрением отвергнуть попытку буржуазии совлечь его с классовой позиции пролетарского интернационализма на позицию буржуазного национализма. Если буржуазия требовала немедленного вывода революционных русских войск (хлопоча в то же время о присылке в Финляндию контрреволюционных германских или шведских войск), то финляндские рабочие и их партия проявляли полное понимание позиции Советского правительства в этом вопросе. Социал-демократическая партия считала, что русские войска должны быть выведены по соглашению с Советским правительством после заключения мира между Россией и Германией. Сирола в своем выступлении в сейме 7 декабря 1917 г., отметив, что мир еще не заключен и война между Россией и Германией может возобновиться, заявил: «Находящиеся здесь русские солдаты покамест защищают революционный Петроград от этой, возможно, грозящей опасности, и пока эта опасность существует, я ни в коем случае не желаю быть соучастником политики, которая могла бы привести к тому, что войскам какой-нибудь иностранной державы был бы, возможно, открыт путь к столице революции. Ибо если потерпит поражение русская революция, то мало останется гарантий самостоятельности Финляндии». Совет социал-демократической партии в опубликованном 25 января обращении «К русским товарищам» заклеймил провокационные цели буржуазии, обливающей грязью тех самых революционных солдат, «которые без колебаний, следуя своим принципам, сразу же признали право финляндского народа на самоопределение и государственную независимость Финляндии». Совет исчерпывающе изложил позицию партии по этому вопросу. Даже отдавая себе отчет в том, что присутствие русских войск в какой-то степени усугубляло продовольственные трудности в Финляндии, страдавший от этих трудностей финляндский пролетариат все же готов был перенести и дополнительные лишения, чтобы только содействовать безопасности революционного Петрограда. Это было замечательное проявление пролетарского интернационализма и самоотверженности. В обращении говорилось: «В Финляндии не должны будут, конечно, оставаться русские войска, как только их вывод отсюда станет возможным, и во всяком случае — после заключения мира. Но с выдвигаемым в провокационной форме требованием буржуазии, чтобы войска были выведены отсюда немедленно, рабочий класс не согласен, несмотря на царящий в стране жестокий продовольственный кризис, который присутствие русских войск делает еще более тяжелым для трудящихся и который мы надеемся облегчить при энергичной помощи русских товарищей, так как мы хорошо понимаем, что сейчас, пока не заключен мир, присутствие по крайней мере части русских войск в Финляндии может быть необходимо для защиты революционного Петрограда от нападения империалистического правительства».

Следует отметить, что русские войска, когда имели возможность, оказывали продовольственную помощь трудящимся Финляндии. 24 января 1918 г. газета «Арбетет» (Або) сообщала, что органы русских войск предоставили продовольственной комиссии в Торнео 17 тонн хлеба. Когда положение с хлебом стало опять очень трудным, рабочие обратились к солдатскому комитету, и тот выделил еще 10 тонн хлеба для распределения среди голодающих. Впоследствии в иностранной прессе признавалось, что русские войска в Финляндии «благодаря открытию продовольственных магазинов заслужили благодарность народа».

Социал-демократы выступали против зародившегося при царизме националистического тезиса о том, будто Россия является кровным врагом Финляндии. Выступая в сейме, социал-демократ К. X. Вийк заявил: «Отныне наш народ не может считать Россию кровным врагом, так как пролетарское влияние в теперешней жизни России настолько сильно и развитие в демократическом направлении настолько ясно, что борьба против России теперь была бы уже борьбой не против реакции, а против свободы народа. «Неужели вы действительно верите, — говорил Вийк, обращаясь к буржуазным депутатам, — что рабочий класс Финляндии пошел бы когда-либо на такую борьбу?! Будьте уверены, что этого не случится, несмотря на бессовестное подстрекательство против находящихся в Финляндии революционных солдат... Я уверен в том, что между рабочим классом Финляндии и России и в дальнейшем будет существовать нерушимый братский союз».

Руководство социал-демократической партии пригласило русские войска провести вместе с финскими рабочими 20 января «праздник свободы». «Ваше место — с этой стороны, а не с господами», — говорилось в воззвании. Стремление к свободе со стороны буржуазии — это стремление к классовой власти и к грабежу, а со стороны рабочих — к демократии и социализму. Социализм, говорилось в заключение, сделает излишними политические барьеры. Буржуазные газеты не раз писали про «опасное братание» финских трудящихся с русскими солдатами.

Симпатии финляндского рабочего класса к русским войскам объяснялись и тем, что в них он видел возможных защитников и союзников. Со стороны буржуазии раздавались откровенные угрозы, что как только уйдут русские войска, будет произведена расправа с революционными рабочими. С своей стороны, рабочие выражали надежду на то, что русские братья по классу не оставят их в беде.

«Товарищи солдаты! — обращались, например, рабочие Таммерфорса к русским солдатам. — Мы боремся за одни и те же цели, за которые борется рабочий класс России. Ведь русская революция — в то же время и наша революция, ваша победа — в то же время и наша победа, и ваше порабощение явилось бы в то же время и нашей гибелью... Между нами должно существовать твердое единение. Мы не сомневаемся, мы уверены в том, что в случае вооруженного столкновения между нами и буржуазией с ее белой гвардией (мы будем бороться вместе в одном строю. Товарищи солдаты, вместе с нами против нашего общего врага! Мы протягиваем таким образом, к вам, товарищи солдаты, нашу руку и надеемся, что вы будете вместе с нами».[20]

В обстановке все более наглых нападений шюцкоровцев рабочие обращались к русским войскам с просьбами об оружии. 20 января Сент-Михельский комитет социал-демократической партии направил Областному комитету армии, флота и рабочих Финляндии (орган русских войск в Финляндии, избранный в апреле 1917 г. на Областном общефинляндском съезде русских солдат, матросов и рабочих) такое письмо: «Товарищи! Будьте так добры, привезите оружие для Красной гвардии в гарнизон Михельской губернии: 200 винтовок и пули — в город Сент-Михель, Народный дом, А. Каннисто; 200 винтовок и пули — Иоган Иогансон, вокзал Путикко»[21]. Руководящие органы русских войск не отказывали, если было лишнее оружие. Армейский комитет 42-го корпуса 22 января дал русским войскам в Выборге распоряжение «обсудить в спешном порядке вопрос о вооружении винтовками финской Красной гвардии, расположенной в казармах 8-го Финляндского стрелкового полка, ибо невозможно быть безучастным зрителем возможной гибели на глазах русского пролетариата невооруженного финского пролетариата». 26 января армейский комитет 42-го корпуса приказал коменданту Выборгской крепости выдать «для финской Красной гвардии 300 штук винтовок и по 60 штук на каждую винтовку патронов».

Одновременно финские рабочие обращались за оружием в Петроград. С такой просьбой туда прибыл Ю. Рахья, после беседы с которым В. И. Ленин 20 января 1917 г. дал такое распоряжение:

«Тов. Мехоношину

Податель — тов. Рахья, старый партийный работник, лично мне известный, заслуживает абсолютного доверия. Крайне важно помочь ему (для финского пролетариата) выдачей оружия: ружей около 10 000 с патронами, около 10 трехдюймовых пушек со снарядами. Очень прошу выполнить, не убавляя цифр.

Ваш Ленин».

В последние дни перед началом гражданской войны шюцкоры совершили ряд нападений на русские войска. 23 и 24 января они обезоружили пограничный пост в Сердоболе (Сортавала) и захватили 150 винтовок и около 10 000 патронов, обезоружили 50 солдат саперного батальона в Йоэнсуу и взяли 70 винтовок, захватили следовавший в Улеаборг (Оулу) транспорт, в котором было 202 винтовки, напали на солдат в Ваасе. Сердоболь, Иоенсуу, Антреа и Вуоксенниска оказались в руках щюцкоров. Командование русских войск выразило протест против нападений на войска. В ответ Свинхувуд заявил: «Держите своих солдат в рамках дисциплины, не наша вина, если происходят сражения». А бывший статс-секретарь по делам Финляндии Энкель объяснил командиру 42-го корпуса действия белофиннов тем, что они желают вооружиться за счет русских.

25 января сенат обратился с воззванием «К финскому народу». В воззвании осуждалось «грубейшее вмешательство» русских войск во внутренние дела Финляндии (имелись в виду события в Выборге). Революционные настроения в Финляндии изображались как результат влияния русских, а солидарность с русскими войсками приравнивалась к государственной измене. Сенат призывал добропорядочных граждан «сплотиться, чтобы совместно защитить мир в нашем доме, жизнь, собственность, личную свободу и неприкосновенность наших близких». В сущности, воззвание имело целью мобилизацию контрреволюционных сил. Но в нем содержалось знаменательное признание, что Финляндия пользуется независимостью: «Наш народ недавно увидел осуществленными свои сокровеннейшие надежды. Он добился государственной независимости, которая уже признана многими государствами Европы. Теперь на пути развития финского народа нет больше никаких внешних препятствий. Высшая власть в стране осуществляется сеймом и ответственным перед ним правительством». Всего через несколько дней буржуазная пропаганда уже стала уверять в другом: для достижения независимости нужно-де изгнать русские войска и разбить финскую Красную гвардию.

Хотя Маннергейм уже отдал приказ о нападении на русские гарнизоны, сенат обратился с нотой к Совету Народных Комиссаров, требуя немедленно принять эффективные меры против участия русских войск в насильственных действиях по отношению к финляндским гражданам и вообще вмешательства во внутренние дела Финляндии. Для завершения пропагандистской подготовки к войне сенат направил правительствам государств, признавших независимость Финляндии, протест против пребывания в Финляндии русских войск, поведение которых изображалось в самых черных красках.

Таким образом, выпячивание вопроса о русских войсках стало как бы стержнем идеологической и политической подготовки буржуазии к гражданской войне и было рассчитано на то, чтобы сплотить против революционных сил не только тех, кто являлись их врагами ввиду своего социального положения и классовых интересов, но и политически отсталые слои, которые можно было увлечь псевдопатриотическими, националистическими и шовинистическими лозунгами. В то же время за границей дело представлялось так, что Советская Россия через свои оставленные в Финляндии войска вмешивается в ее внутренние дела.

В действительности же политика Советского правительства и органов русских войск в Финляндии и до признания независимости Финляндии, и после этого признания заключалась в том, чтобы не вмешиваться во внутренние дела Финляндии. В декабре 1918 г. Областной комитет армии, флота и рабочих Финляндии, Центробалт и Гельсингфорсский исполнительный комитет Совета депутатов армии, флота и рабочих обратились ко всему русскому населению Финляндии со следующим воззванием: «В разное время местными высшими демократическими организациями издавались распоряжения и приказы, в которых местному русскому населению категорически запрещалось принимать участие во внутренних делах Финляндии. Настоящим все эти распоряжения лишний раз подтверждаются, и все русское население Финляндии призывается к соблюдению абсолютного невмешательства в финляндские дела. Виновные в неисполнении сего приказа будут привлекаться к ответственности и судимы по всей строгости военного и революционного времени». 22 (9) января 1918 г. председатель военного отдела Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии в телеграмме армейскому комитету 42-го армейского корпуса указывал на необходимость «не вмешиваться в дела Финляндии, ибо Финляндия — самостоятельное государство».

26 (13) января 1918 г. народный комиссар по военным делам Подвойский направил командиру 42-го армейского корпуса следующее распоряжение: «Отменяю мое приказание от 11 января сего года относительно обезоруживания белогвардейцев (это приказание было вызвано упомянутыми враждебными действиями в Выборге, начатыми самой белой гвардией против русских войск и ставившими под угрозу выполнение ими их боевой задачи по охране подступов к Петрограду от возможного десанта германских войск. — В. X.), если, конечно, не будет со стороны последней нападений на воинские части и отдельных солдат. Приказываю держаться нейтралитета в борьбе финляндских граждан. Казенное оружие никому не выдавать. Усилить охрану складов оружия и другого военного имущества». На следующий день армейский комитет 42-го армейского корпуса в соответствии с этим направил телеграфное распоряжение командованию всех русских частей в Финляндии: «Необходимо соблюдение строжайшего нейтралитета в борьбе финляндских граждан, но требуется быть в готовности отразить всякое нападение на наши части. Казенное имущество и боевые припасы ни в коем случае не должны быть передаваемы населению». Комитету 1-й группы батарей в Ваасе также было направлено предписание держаться нейтралитета и действовать силой только в случае нападения белогвардейцев. Революционный штаб корпуса 26 (13) января 1918 г. отдал распоряжение русским войскам «быть бдительными и внимательными за действиями белой гвардии; в случае попыток с ее стороны к обезоруживанию русских солдат — действовать против белогвардейцев оружием и ни в коем случае не допускать захвата оружия белогвардейцами». (Советская позиция невмешательства была изложена и в ответе Наркома по иностранным делам РСФСР на упоминавшуюся ноту сената, но этот ответ был дан уже после свержения сената, 29 января).

27 января Свинхувуд, испытывавший колебания, телеграфировал Маннергейму, чтобы тот подождал осуществлять свое решение о нападении на русские войска, так как Россия обязалась оставаться нейтральной. Однако Маннергейм опасался, что обстановка изменится к худшему. Он запрятал телеграмму подальше и никому о ней не сказал, решив, что жребий брошен.

По любопытному совпадению и белые, и красные, не зная точно, когда противная сторона перейдет к решительным действиям, наметили свои выступления на одно и то же время.

И начало революции, и массированное нападение Маннергейма на русские войска было назначено на ночь с 27 на 28 января.

Глубокой ночью с 27 на 28 января белая армия вероломно напала на русские гарнизоны в северной половине страны и в Карелии, где они были немногочисленны и изолированы друг от друга. Армейский комитет 42-го армейского корпуса обрисовал создавшееся положение так: «Мелкие гарнизоны корпуса, особенно в северной части Финляндии и по всей карельской линии в большинстве случаев обезоружены белой гвардией и подвергаются самым наглым и бесцеремонным издевательствам. Продукты также отбираются, и люди обречены на голодную смерть». В телеграмме оберквартирмейстера 42-го армейского корпуса ситуация в Карелии характеризовалась следующим образом: «Мелкие части и посты наши в Сердоболе (Сортавале. — В. X.), Йоэнсуу, Савитайпале, Вуоксенниска обезоружены, и захвачены наши склады оружия и боевых припасов... В Вуоксенниска разоружена Сайменская флотилия... В течение 14 и 15 января (по старому стилю. — В. X.) наши войска в Николайстаде (Ваасе. — В. Å.) обезоружены, много убитых и раненых, остальные захвачены в плен...».

В некоторых местах — Якобстаде (Пиетарсаари), Кристинестаде (Кристиина) — финские красногвардейцы пришли на помощь русским войскам, подвергшимся нападению шюцкоров.

Агрессивные действия финских белогвардейцев вынудили русские войска принимать ответные меры в целях самозащиты. В упомянутой ноте народного комиссара по иностранным делам РСФСР председателю Финляндской республики указывалось, что «контрреволюционные и шовинистические элементы финляндского населения вероломно атакуют наших солдат, стреляют по поездам и пр., чем вызывают естественные меры самообороны».

Что буржуазия начала войну для подавления рабочего класса собственной страны, проскальзывает даже в первых воззваниях Маннергейма, выпущенных им сразу после вероломного нападения на русские войска. В одном из них он писал: «Совершаемые худшими элементами общества в союзе с русскими войсками насилия, грабежи и убийства мирного населения, из которых события в Выборге вызвали особенно сильное возмущение свободолюбивых крестьян Эстерботнии, вынудили меня обезоружить русские войска в Ваасе, Лаппо, Улистаро, Сейняйоки, Гамлакарлебю (Коккола) и многих других местах. Если красногвардейцы не подчинятся законному правительству, то ожесточенные крестьянские войска с оружием в руках вынесут приговор изменникам государства»[22].

Из воззвания видно, что начинаемая война направлена против красногвардейцев, названных «худшими элементами общества» и «изменниками государства».

В другом воззвании Маннергейма — к тем русским войскам, на которые он не смог напасть, говорилось: «К храбрым русским солдатам! Находящиеся под моим командованием крестьянские войска независимой Финляндской республики сражаются не против России; они поднялись на защиту свободы и законного правительства, чтобы беспощадно сразить те шайки хулиганов и бандитов, которые открыто угрожают самому порядку страны и собственности».

Таким образом, Маннергейм сам раскрыл фальшь основного тезиса буржуазной пропаганды о якобы национально-освободительном характере войны и признал ее классовый характер: ведь «хулиганами и бандитами» он называл не кого иного, как финляндских революционеров.

Но одновременно с вооруженным выступлением сил контрреволюции началось и революционное выступление пролетариата, чаша терпения которого переполнилась. Было ли это революционное выступление оправдано обстоятельствами? Безусловно.

Рабочему классу Финляндии, пишет коммунистический историк А. Хювёнен, «нужно было... выбрать один из двух путей: либо без борьбы примириться с тем, чтобы бразды правления нашей страны были отданы одной буржуазии, которая хотела разгромить рабочее движение и усилить эксплуатацию больше прежнего, либо подняться на борьбу в защиту прав рабочего класса и всех трудящихся, в защиту независимости нашей страны и ее мирной, дружественной по отношению к Советской России политики. Решения нельзя было достичь прежними парламентскими средствами борьбы, даже если бы они был подкреплены массовыми стачками и демонстрациями. Буржуазия взялась за оружие и пустила его в ход. Поэтому и рабочему классу пришлось подняться па вооруженную борьбу против своих угнетателей».

Однако буржуазные фальсификаторы истории старались затушевать эти внутренние причины финляндской революции. Чтобы ее скомпрометировать, они изображали ее делом рук большевиков. Так, X. Игнатиус и К. Сойккели утверждали, будто революция произошла потому, что «между правительством Советской России и руководителями рабочей партии Финляндии было заключено соглашение». Ф. Байер уверял, будто сами большевики заявили всему миру 1 февраля 1918 г. через радиостанцию в Детском Селе, что «переворот в Финляндии был подготовлен большевистским правительством». Шведские буржуазные газеты утверждали: «Революция в Финляндии — это работа Смольного». Финляндская революция, писал Ляшеснэг была просто-напросто «политической операцией правительства Ленина». Делались многозначительные сопоставления: в начале января 1918 г. Ленин ездил в Финляндию на отдых — и меньше чем через месяц там произошла революция. Многие объясняли возникновение революции тем, что Троцкий как раз накануне прислал телеграмму финской Красной гвардии; приводили даже ее текст, впрочем, каждый раз противореча друг другу. Третьи «определяли», что тут рука не Троцкого, а Зиновьева. «Поддерживаемые и руководимые из Петербурга председателем Коммунистического Интернационала Зиновьевым (Коминтерн был основан более года спустя! — В. X.), эти революционеры-романтики попытались захватить власть при помощи вооруженной силы, рассчитывая на быстрое присоединение всего скандинавского севера», — писал Бирнбаум в 1959 г. Германские генералы Куль и Дельбрюк изобразили причину финляндской революции так: «Оставшиеся там большевистские войска захватили в конце января власть (!) и организовали в Финляндии большевистское (?) правительство». Западногерманский профессор Ф. Фишер в книге, изданной в 1962 г., пишет о том же следующим образом: «Социалисты, поддерживаемые петербургским правительством, стремились к автономии внутри большевистской России и прежде всего к установлению коммунистического государственного порядка». Черчилль изложил дело в таких словах: «Большевики, которые 4 января присоединились (?) к французскому и шведскому правительствам в признании независимости Финляндии, вторглись в Финляндию (?) и 28 января 1918 г. захватили Гельсингфорс (?)».

Так «объясняли» финляндскую революцию многие буржуазные авторы.

Впрочем, не уступали им подчас и правые социал-демократы. Датская газета «Сосиаль-демократен» сообщила 29 января 1918 г. о финляндской революции под кричащим заголовком на первой странице: «Большевики воюют с Финляндией!». Германская «Форвертс» без комментариев перепечатала заметку из «Морнинг пост», где утверждалось, что «революция в Финляндии — дело Смольного». (Подробнее об отношении германских и шведских социал-демократов к финляндской революции будет сказано ниже.) Таннер и его единомышленники в воззвании к рабочим Финляндии, опубликованном после взятия немцами Гельсингфорса, изобразили большое историческое событие, словно в камере-обскуре, в перевернутом и преуменьшенном виде. Виновником этого «несчастья», утверждали авторы воззвания, был «Восток», т. е. Советская Россия. По их словам, «русские солдаты в Финляндии и петроградские большевики навязывали финляндским рабочим оружие и оказывали постоянное давление на руководство партии». На самом деле большевики не отказывали финским рабочим, когда те просили оружия (а это имело место не раз с лета 1917 г.), но о навязывании не было и речи. Никакого «давления» со стороны русских солдат или петроградских большевиков на партийное руководство, разумеется, не оказывалось. Давление исходило не с русской, а с финской же стороны — со стороны финских рабочих. Они, а не большевики, требовали от руководителей взятия власти еще в ноябре и были тогда возмущены прекращением забастовки. Урок этот даром не прошел. Решительное настроение масс, осознавших, что революция является единственным путем к прекращению невыносимого положения, было характерной чертой атмосферы в январе 1918 г. «Влияние и власть «уличного парламента» все росли, — писал о кануне революции Элиель. — В последние дни перед началом революции «уличный парламент» был среди рабочих единственным могучим фактором. Вожди должны были идти вместе с массами под давлением масс. И уже не являлось решающим, исходит ли это давление от организованных социал-демократических рабочих или же большинства «уличного парламента», состоявшего из неорганизованных рабочих». Участник революции А. Валден с возмущением писал о таннеровцах: «У нас еще и теперь находятся «социалисты», которые утверждают, что революция была вызвана искусственно и что ее можно было еще избежать. Напротив, у нас дело обстояло так, что массы говорили: «Теперь мы пойдем, идите вы, руководители, с нами, если хотите» [23].

Не смешно ли объяснять такое массовое движение, каким была финляндская революция, давлением большевиков на нескольких лидеров? Еще выдающийся финляндский общественный деятель XIX в. Снелльман писал, что «мало веры тем, кто говорит, будто революция — это результат тайных интриг со стороны кучки демагогов». Люди больше всего ценят мир, продолжал он, и никакой демагог не смог бы поднять их на бунт, «если бы глухой ропот недовольства в народе, чувство собственного угнетения и смутное сознание того, что гнет исходит от правительства, не заставляли народ хвататься за каждый подходящий случай, чтобы изменить свое положение. Всегда должна быть действительная, причем веская причина для того, чтобы народ захотел любой ценой добиться перемены» [24].

Президент Финляндии К. Стольберг не отрицал, что почвой для революции послужили «как действительные недостатки, требовавшие исправления, так и воображаемые недостатки, а также продовольственный кризис». Правда, после второй мировой войны и некоторые некоммунистические финские историки стали признавать, что главной, или, во всяком случае, важной причиной революции была крайняя нужда, до которой были доведены трудящиеся. Так, Л. А. Пунтила в «Политической истории Финляндии» (издана в 1963 г.) пишет: «Мы не сможем объяснить ни размаха, который приобрело движение, ни того, что оно даже под угрозой гибели решительно держалось начатого пути, если не вспомним о... недостатках финляндского общества...». Пунтила поясняет свою мысль так: «Жизненные условия заводских рабочих были скверными, рабочие находились в беззащитном положении. Безземельное население деревни зависело от меняющейся экономической конъюнктуры и жило под угрозой безработицы в случае депрессии. Торппари находились в исключительной зависимости от арендного договора, заключенного с землевладельцем или его родителями, и жили под постоянной угрозой выселения. Когда социалистическое движение пообещало улучшение положения, к нему присоединились, а когда подошел момент осуществления идеи — взяли оружие в руки и пошли... на борьбу». В общем, заключает Пунтила, «экономические условия в Финляндии сложились такие, что массы были готовы к восстанию». К иному выводу не может прийти никакой мало-мальски объективный историк.

Правдивое объяснение причин революции давали коммунисты. «Вооруженная борьба между рабочими и буржуазией Финляндии стала неизбежной совершенно независимо от того, хотело этого руководство социал-демократической партии или нет, — справедливо замечает участник революции и видный деятель финляндской компартии Т. Лехен. — Партия могла присоединиться к боевому фронту рабочих или не присоединиться, но она не могла предотвратить возникновения войны» [25].

Финляндская социал-демократия была так тесно связана с массами, в которые она же сама внесла организацию и социалистические идеи, что и в трудный час не изменила рабочему классу — не призвала его покориться буржуазии и не осталась в стороне от борьбы (исключение представляли лишь несколько правых лидеров — сторонников Тайнера). Она смело пошла на революцию и повела массы. Этому способствовало и сознание абсолютной неизбежности борьбы, которую теперь никак нельзя было даже отсрочить. «В борьбу, — говорится в книге «Из истории Коммунистической партии Финляндии», — по мере возможности включились все рядовые члены партии, а также почти все работники аппарата социал-демократической партии и профсоюзов. Так или иначе в борьбе участвовали все до единого наиболее известные руководители рабочего движения, а вовсе не только особенно ненавистные Таннеру и его клике и поносимые ими руководители более решительного «силтасааревского» крыла О. В. Куусинен, Юрье Сирола, Эдвард Валпас и Куллерво Маннер или считавшиеся более «умеренными» Эдвард Гюллинг, К. X. Вийк, Суло Вуолийоки, Хилья Пярсинен и др. В борьбу включились также зачинатели рабочего движения в нашей стране «старец» Урсин, Ээту Салин и Юрье Мякелин. На борьбу поднялись все честные участники рабочего движения и даже те, кто раньше высказывались против вооруженной борьбы. Какие бы различные течения ни появлялись внутри старой социал-демократической рабочей партии до начала революционной борьбы, при вступлении в борьбу и в ходе ее партия была настолько единой, насколько это вообще было возможно в создавшейся тогда обстановке. Вызывавшее восхищение единство может основываться только на сознании того, что вооруженная борьба сделалась необходимой и что со стороны ставших объектом нападения рабочих масс велась справедливая борьба, оставаться в стороне от которой считалось трусостью». Один из старейших и виднейших лидеров финляндской социал-демократии Ю. Мякелин выразил свое убеждение в справедливости и неизбежности революции в таких словах: «Это должно было произойти... Без сомнения, история оправдает это действие финляндского рабочего класса... Это было неизбежным»[26].

Так, мимоходом опровергая тезис оппортунистов о якобы неприменимости революционных большевистских методов для цивилизованных стран, на путь пролетарской революции, как на единственный в данных условиях путь к спасению и освобождению, вслед за своими российскими братьями по классу вступил хорошо организованный, прошедший школу демократических учреждений, почти поголовно грамотный финляндский рабочий класс. Из «варварской» России революционный пожар перекинулся в страну западноевропейского уклада жизни и культуры. Революция начала распространяться на запад.