Революция 1918 года в Финляндии и германская интервенция

I. РЕАКЦИЯ И БЕЛЫЙ ТЕРРОР

Подавление финляндской революции было воспринято буржуазией всех, особенно соседних скандинавских стран, с радостью и ликованием. Революционный пожар, начавший распространяться в сторону запада, был потушен. Реакционные круги во всем мире отмечали, что этим они обязаны кайзеровской Германии й белофиннам. «Хувудстадсбладет» писала 16 июня 1918 г. в передовой статье, что если бы «Финляндия» (т. е. финская буржуазия) с германской помощью не победила «большевистскую анархию», то «диктатура пролетариата» укрепилась бы не только в Финляндии, но и распространилась бы на Западную Европу. «Правительства союзников не могут оспаривать, — говорилось в статье, — что Финляндия, воздвигнув с помощью Германии плотину против волны большевизма, оказала значительную услугу европейской культуре и западному правопорядку...» В официальных кругах США считали заслугой белой Финляндии то, что она «остановила разрушительное распространение большевизма на запад». Одна шведская газета писала, что поражение белых в Финляндии «могло бы стать гибельным как для нас, так и для нашего западного соседа», т. е. Норвегии. Шведские буржуазные круги даже выражали опасение, что вывод германских войск из Финляндии приведет к возобновлению революции.

Позже английский буржуазный автор писал, что Германия заслуживает «большой похвалы» за то, что она «положила конец» гражданской войне в Финляндии.

«Буржуазия всех стран ликует по случаю подавления финляндской революции, — писала норвежская «Сосиаль-демократен» 3 июня 1918 г. — В Финляндии и на Украине, в Эстонии и в Лифляндии класс крупных землевладельцев сохранил свое господство с помощью немцев. Несмотря ни на какие «проантантовские» чувства, буржуазия всех стран радуется тому, что Германия выступает в качестве ее резервной армии, которую в случае надобности можно позвать на помощь. Финляндская революция особенно ясно показала международный характер классовой борьбы».

Палачи финляндской революции стали героями дня для скандинавской буржуазии и в то же время объектом ненависти и презрения для трудящихся скандинавских стран. Когда Маннергейм приехал в Швецию в июне 1918 г., король Густав V наградил его Большим крестом ордена Меча «за услуги, которые он оказал Швеции посредством освободительной войны». Принимая награду, Маннергейм полюбопытствовал, что понимается под этими услугами. Король ответил: «Я могу вам сказать, что только после вашей победы мы почувствовали себя спокойно в собственной стране». Не довольствуясь этим, король во время следующего приезда Маннергейма в Швецию в феврале 1919 г. наградил его еще орденом Серафима. Совсем иначе отнеслись к палачу революции шведские трудящиеся. Рабочие Стокгольма встретили приезд Маннергейма массовыми демонстрациями протеста. Газета «Фолькетс дагблад» поместила резкую статью о Маннергейме; за это ее редактора на полгода посадили в тюрьму. Когда в том же феврале 1919 г. Маннергейм по приглашению датского короля Христиана X прибыл в Копенгаген, народ забросал проезжавших по улице короля и его гостя тем, что было под рукой: комьями снега. Король наградил Маннергейма орденом Слона. Белофинский генерал рассчитывал проследовать далее в Норвегию, куда был приглашен королем, но в Копенгагене узнал от норвежского посланника, что в случае приезда Маннергейма в Христианию левые элементы собираются устроить всеобщую забастовку и прекратить подачу электричества и воды в королевский дворец. И хотя король заверял, что подача воды и электричества будет обеспечена во что бы то ни стало, генерал не пожелал наэлектризовывать атмосферу в норвежской столице — он вовремя заболел, и визит не состоялся.

Столь же противоположным было отношение господствующих классов и демократических слоев Скандинавии к вернувшимся из Финляндии добровольцам, воевавшим на стороне белых. Народные массы называли их убийцами и буквально подвергали бойкоту. Рабочие исключали их из профсоюзов, требовали их увольнения. Например, на собрании пекарей в Эстерзунде было решено призвать рабочих всех предприятий, где работают такие добровольцы, добиваться их увольнения. Атмосферу моральной изоляции, которой окружили шведские рабочие этих палачей финляндской революции, можно представить из следующего письма одного члена «черной бригады», опубликованного газетой «Хувудстадсбладет» 19 августа 1918 г.: «Я не знаю, имеете ли вы там, в Финляндии, правильное представление о ненависти и преследованиях, которым мы, шведские участники войны в Финляндии, подвергаемся тут у себя дома, в Швеции, со стороны социалистов и особенно левых социалистов, которые прямо-таки кипят от бешенства по поводу той помощи, которую мы оказали братской стране в роковой для нее час... Когда наше судно подошло здесь к пристани в Стокгольме, то народ молчал, никто не помахал платком, не поприветствовал нас по случаю возвращения домой, не раздалось ни одной патриотической песни... (печатая это письмо, «Хувудстадсбладет» разоблачила собственную ложь насчет восторженного приема, якобы оказанного в Швеции вернувшимся из Финляндии добровольцам. — В. X.). В Стокгольме нельзя, например, даже ходить спокойно. Если покажешься с прекрасным крестом за свободу (награда, полученная добровольцами от белофиннов. — В.Х.), то слышишь, как тебя называют «убийцей». Когда кто-нибудь проходит мимо, то слышишь шепот «убийца». Даже члены риксдага титулуют нас убийцами. Сама наша жизнь и здоровье не находятся в безопасности. Откроешь молодежную социалистическую газету — обычно есть заметка насчет какого-нибудь грубого нападения на «черногвардейца», как нас тут называют. Люди ликуют и гордятся тем, что смогли кого-нибудь из нас избить до полусмерти, с восторгом рассказывают, что переломали ребра, и хвастаются тем, что нападавших на человека из «черной дьявольской бригады» было много... Где бы ни появился кто-нибудь из нас, его преследуют. Он не может показаться на танцевальной площадке, не может участвовать в спортивных состязаниях, не получит кофе в каком-нибудь дешевом кафе. В Лулео забастовала пожарная команда оттого, что был принят обратно на работу участник боев в Финляндии».

Итак, ложь буржуазии насчет якобы освободительного характера войны, которую вели белофинны, будто бы защищавшие свободу и демократию, не ввела в заблуждение трудящихся скандинавских стран. Они расценили поражение финляндской революции как поражение сторонников подлинной демократии исвободы в Финляндии и поэтому так ненавидели врагов революции.

Поражение революции в действительности открыло самый мрачный период, какой когда-либо переживала Финляндия за всю свою историю. Внутри страны — разгул дикой реакции, неслыханный белый террор, во внешнеполитическом отношении — окончательное закрепление зависимости Финляндии от Германии — таковы были результаты победы буржуазии над теми общественными силами, которые действительно боролись за социальное и национальное освобождение финляндского народа. Попрание демократии, жестокость, предательство национальных интересов — все те обвинения, которые буржуазия клеветнически выдвигала против финляндских революционеров, в применении к ней самой оказались целиком и полностью справедливыми.

«Война кончилась. Началась охота на людей. Массовые расстрелы стали в порядок дня», — так характеризовал положение в Финляндии свидетель, который был дальше всего от желания чернить белофиннов: он был членом шведской «черной бригады» и сам сражался на их стороне. Белый террор в Финляндии по своим масштабам и жестокости превосходил даже «кровавую майскую неделю», которой французская буржуазия отпраздновала свою победу над Парижской Коммуной: он продолжался многие месяцы, свирепствовал не в одной столице, а во всей наиболее населенной южной Финляндии, и отличался еще более зверскими методами расправы. Хватали и тех, кто не имел отношения к военным действиям, достаточно было одной принадлежности к классам, совершавшим революцию. Что же касается красногвардейцев, то не только они, но и их родственники стали объектом мести буржуазии. Зная о свирепости белофиннов, от которых нечего было ждать справедливости, многие, не знавшие за собой никакой вины, но принадлежавшие к тем классам, которые вызывали у белых ненависть, предпочитали на время спрятаться, уходили в леса. На них, как на зверей, устраивали облавы, нередко с собаками, и с торжеством брали в «плен». Упоминавшийся выше член «черной бригады» описал, как выглядела одна такая группа пленных (их было 30 человек) и как с ними поступили. Это были «на вид обыкновенные добродушные крестьяне, некоторые еще мальчики, а в конце шеренги стояли две женщины и две пятнадцатилетние девочки с косами... Какого-нибудь порядочного допроса, заслуживающего этого названия, не было — только казнь».

В письме, направленном Свинхувуду 15 июня 1918 г. и оставшемся, конечно, без ответа, будущая депутатка сейма Роза Силланпяя нарисовала потрясающую картину белого террора, жертвами которого становились все, имевшие хоть какое-то отношение к красным. «Расстреливали санитарок, поварих, машинисток, канцелярских работников, жен и детей красногвардейцев», — писала она, подчеркивая, что «так происходит везде» в Финляндии А «Почти в каждой рабочей семье хоть один человек был расстрелян или замучен на каторге», — писал А. Тайми.

Хотя лишь часть «пленных» оставалась в живых и попадала в тюрьмы и концлагеря, за решеткой и колючей проволокой оказалось около 90 тыс. рабочих и деревенских бедняков, в том числе тысячи женщин. Тюрьмы были забиты до того, что негде было лечь. Помещали всех вместе без различия пола и возраста. Не щадили даже беременных; некоторым из них пришлось рожать в переполненной тюремной камере; о врачебной помощи, разумеется, не было и речи. Заключенные страдали не только от голода, холода, грязи, паразитов, но и от жажды, хотя в Финляндии нет места, где поблизости не было бы озера или реки. Все это подкашивало силы заключенных. «Хувудстадсбладет» признавала 4 августа 1918 г., что «большие группы заключенных умерли от слабости или болезней», но оправдывала это следующими соображениями: ведь «размещение и обеспечение продовольствием примерно 90 тыс. заключенных... представляло столь большие трудности, что их нельзя было бы преодолеть даже при самых лучших организаторских способностях». «Не виновато же наше общество, что число этих красных так необычайно велико!» — восклицала в заключение газета. Истязания и болезни увеличивали смертность. В Экенесе (Таммисаари) из 8 тыс. заключенных за семь недель умерло 1038 человек, из них 773 от голода. В Свеаборге из 6 — 7 тыс. заключенных к августу 1918 г. умерла треть. Избитых и безнадежно истощенных людей иногда незадолго до агонии освобождали, чтобы умирающий сам убрался с территории лагеря и освободил тюремщиков от заботы о его погребении.

Для рассмотрения «дел» астрономического количества заключенных было создано 140 трибуналов. Им была разослана директива о том, что красные должны рассматриваться как орудия русского правительства и русских военных властей в Финляндии, поэтому рядовые красногвардейцы должны привлекаться к строгому наказанию за государственную измену. Таким образом, всякий рабочий или торппарь, поднявшийся на борьбу за лучшую жизнь, считался агентом иностранной державы, изменником. Защищаться обвиняемые не имели возможности — буржуазные адвокаты за это, разумеется, не брались, а социал-демократические сами были на положении обвиняемых. Да буржуазные судьи и не собирались вникать в такие детали, как виновность или невиновность отдельного человека. Дела рассматривались суммарно, т. е. сразу решалась судьба целых больших групп заключенных, часто не имевших между собой ничего общего. Тех, кто были однофамильцами деятелей революции, казнили уже за одно это. В сущности, суд не карал за преступления, а сам их творил. «Судьям, которые в Финляндии осуждают людей на смерть, я не доверил бы и дела о 10 марках», — заявил финляндский посланник в Норвегии. Это высказывание стоило ему поста.

В мартирологе финляндской революции много женщин и детей. Что щадить трудящихся женщин нецелесообразно, это белофинские рыцари обосновали даже теоретически. «Можно спросить себя, — писала выходившая в Ювяскюля газета «Кескисуомалайнен» в апреле 1918 г., — почему война щадит женщин?.. Может быть, потому, что они женщины? Да не предрассудок ли это или, вернее сказать, не чересчур ли это недальновидно — не наказывать именно тех, кто, как известно, позаботится об увеличении рода и об умножении сил противника?.. При охоте на волков волчица является, может быть, лучшей мишенью, чем волк, ибо охотник знает, что она производит тех отвратительных детенышей, которые в будущем принесут ему вред». Белофинскому писателю И. Кианто удалось выразить эту мысль в предельно краткой формуле: «Убивайте волчиц!»

Но масса жертв белого террора была и вне тюрем. Это были десятки тысяч вдов и сирот. Судьба малышей, которым белые нанесли незабываемую душевную травму и лишили родителей, была особенно потрясающей.

Депутатка сейма Роза Силланпяя в своей речи 26 сентября 1922 г. говорила о «море детских мучений и отчаяния, когда каждый день забирали тысячи матерей и отцов из их домов, и невинным детям оставалось только лить безутешные слезы. Белый мститель без предупреждения врывался в мирный дом с обнаженным смертоносным оружием, принуждая кормильца семьи следовать за ним. И грубый окрик белогвардейца: «Проклятый красный!» и «Сейчас гадина отправится в ад!» оставался звучать в ушах детей вместо последнего прощального слова отца и матери своим малышам, в то время как самих кормильцев тащили к краю ямы, чтобы убить... Так в XX веке обращалась с невинными детьми так называемая цивилизованная финская буржуазия».

Никакой помощи сиротам буржуазная власть не оказывала. «Нужно принять во внимание, — заявил рабочий депутат Кемппи в сейме, — какие преступления совершила буржуазия в 1918 г. по отношению к рабочим, убив несколько десятков тысяч рабочих и тем самым отняв у многих десятков тысяч детей их кормильцев, а у жен — их мужей. Эти несчастные до сих пор не получают никакой помощи от государства. Им оставалось либо кое-как перебиваться, если смогут, либо умирать в нужде и страданиях. Может ли хоть кто-нибудь из нас измерить те слезы, которые пролили за эти годы тысячи матерей, глядя на своих любимых детей, вынужденных из-за отсутствия хлеба и одежды идти по миру?». «Тысячи детей, — -напомнила Роза Силланпяя, — скитались тогда без помощи по нашей стране, живя подаянием; рабочий класс делился с ними своим последним куском... Сотни и тысячи несчастных детей погибли тогда в нашей стране от нужды, холода и голода». Нельзя, впрочем, сказать, что буржуазная власть ничего не предпринимала в отношении этих несчастных детей: она штрафовала тех, кто оказывал им помощь.

«Защитники культуры от красного варварства» (так называли себя белые) посадили в тюрьмы и расстреляли прогрессивных деятелей культуры и просвещения, сочувствовавших революции. В тюрьму была брошена писательница Хильда Тихла. Финский композитор Куула, вовсе не являвшийся революционером, в мае 1918 г. на выкрик белофинского офицера «Германия превыше всего» ответил: «Финляндия превыше всего!» Белофинский «патриот» тут же застрелил композитора. Писатель Рантамала, которого белофинны схватили и везли на пароходе, бросился в море, предпочитая утонуть, чем испытать ужасы белофинского застенка. Его расстреляли на воде, труп достали на палубу и топтали ногами. Так обстояло дело с «защитой культуры».

Даже у отдельных буржуа нервы не выдерживали творившихся в белой Финляндии злодейств. К полковнику Сихво, имевшему власть в Выборге, явились бывший губернатор Сарканен, доктор медицины Рейникайнен и фабрикант Вильск и обратили его внимание на то, что при массовых казнях могут пострадать и невинные люди. Сихво ответил: «Если один из десяти казненных виновен, то цель достигнута». Сихво поделился с упомянутой делегацией и своими душевными терзаниями. С размаху всадив в стол финский нож, он воскликнул: «Я ни в чем не раскаиваюсь так глубоко, как в том, что у Тиенхара взял в плен 4 тыс. человек и не расстрелял их на месте!».

Финский капиталист Яльмар Линдер, владелец заводов и поместий, которому его положение позволяло говорить вещи, за которые других упрятали бы в тюрьму, 25 мая 1918 г. писал в «Хувудстадсбладет»: «То, что происходит в стране, ужасно... Непрерывно продолжаются расстрелы. Красное безумие сменилось фактически белым террором. И эти расстрелы производят впечатление произвола, ибо жертвы хватают там, где не было совершено никаких насилий (имеется в виду — со стороны красных. — В. X.), и пробуждают неутолимую ненависть там, где ее до этого не было. Тысячи вдов, десятки тысяч сирот потеряли своих кормильцев, и государство не сделало ни малейшего шага, чтобы смягчить их нужду или хотя бы дать указания об этом. В лагерях пленные мрут как мухи. В лагере для пленных в Якобстаде за первые три недели мая 21 пленный умер от эпидемии и 26 — от голода. В Свеаборге пленные находятся в неслыханно тяжелом положении. А представители добрых высших классов похаживают кругом и приговаривают: «Пусть себе мрут, они это заслужили, зараза будет уничтожена с корнем». Но простой человек в деревне, даже тот, который несмотря на угрозы и посулы, в течение всего мятежа был белым, говорит: это породит ненависть, которая не пройдет в течение поколений. Само собой ясно, что тому, кто переживет эти месяцы ужаса, тревоги и отчаяния из-за смерти своих родных, из-за уничтожения своего дома или из-за унижения отечества, тому трудно будет забыть это...».

Церковь не сделала ничего, чтобы осудить преступления, совершаемые белыми. Она, по словам депутата сейма Я. Мякинена, «была верной служанкой государственной власти, и когда реакция нуждалась в помощи, церковь была готова дать ей свое благословение. Это особенно стало ясно в 1918 г., когда в этой стране бушевал белый террор; подобного ужаса не знала история нашей страны. За трудящимися охотились как за дикими зверями, долго повсюду шли казни. Тогда не нашлось ни одного представителя церкви, который бы открыто и решительно возвысил свой голос против этих казней; напротив, священники входили в штабы шюцкора и отдавали распоряжения, что рабочих нельзя отпускать по домам, а это в то время означало верную казнь. Учение мира и любви было заменено учением ненависти и мести. Поэтому неудивительно, что широкие слои народа стремились отойти от церкви».

Ответственность за белый террор в Финляндии падает и на Германию. Своей интервенцией она обеспечила победу белым и не сделала ничего, чтобы удержать их от чудовищных зверств, которые они совершали уже в ходе войны. В заявлении СНУ, опубликованном в «Тиедонантоя» 20 апреля 1918 г., говорилось, что командование белой гвардии в занятых ею районах, как, например, в Таммерфорсе, «систематически убивает беззащитных военнопленных, раненых, находящихся в госпиталях, и доверенных лиц рабочих, не принимавших участия в борьбе. И германское правительство, которое, несомненно, одним своим словом могло бы прекратить эту ужасную резню, не делает этого. Оно является твердой опорой белого террора». Немцы сами подавали пример жестокости. В Таммерфорсе немецкий командир санкционировал расстрел белыми в госпитале раненых и медицинского персонала. В Лахти немцы расстреляли 158 женщин. В концлагерях немецкие охранники кололи заключенных штыками за «финскую медлительность». В общем, интервенты не пресекали, а творили и поощряли жестокости и нарушения всяких человеческих норм.

Каково было число жертв белого террора? «Согласно статистическим данным по местностям, белые казнили 18 564 рабочих и мелких земледельцев и уморили голодом в концлагерях около 15 тыс., так что общее число умерщвленных превышает 30 тыс.». Из примерно 80 — 90 тыс. взятых в плен лишь 10% были освобождены без наказания, 65,5% были приговорены к тюремному заключению сроком более чем на три года, в том числе 1,3% — к пожизненному заключению, 60 тысяч человек были лишены гражданского доверия.

С болью и гневом следил международный пролетариат за тем, что творила финская буржуазия. Его горячее сочувствие своим финским братьям по классу и возмущение белыми палачами нашло выражение в кампании протеста против белого террора. Против зверств белофиннов протестовали трудящиеся Советской России. В конце апреля 1918 г. социал-демократические партии Швеции, Норвегии и Дании заявили протест против массовых расстрелов в Финляндии. В июле представители шведской и норвежской социал-демократических партий, социал-демократического союза молодежи Швеции и Центральной организации рабочих Швеции опубликовали совместное заявление, в котором выражали свое глубочайшее сожаление и серьезнейшую озабоченность по поводу методов управления, применяемых финляндским правительством. В заявлении подчеркивалось, что белофинские власти допускают массовые расстрелы без следствия и суда, что производятся расправы с невинными людьми, что со взятыми в плен красными обращаются жестоко и т. д. Всешведский совет рабочих направил циркулярное письмо к местным советам рабочих с призывом провести с 10 по 18 августа митинги протеста против белого террора в Финляндии. Аналогичный циркуляр издал социал-демократический союз молодежи. По всей Швеции были проведены массовые митинги, на которых принимались резолюции протеста против белого террора и требования освободить заключенных, не совершивших преступлений. Такая же кампания проводилась и в остальных скандинавских странах. В июле же съезд Швейцарской партии труда заявил резкий протест против кровавых расправ с финскими рабочими. Созданный в эмиграции (в Советской России) Центральный комитет финляндских рабочих обратился по радио к цивилизованным народам всего мира с призывом напрячь все силы, чтобы положить конец ужасам белого террора в Финляндии. Заявление Учредительного съезда компартии Финляндии явилось «мощным боевым кличем против господствовавшего тогда в стране террора и насилия белых».

I Конгресс Коммунистического Интернационала в особой резолюции заклеймил позором белофинских палачей и особо подчеркнул гнусную роль германских интервентов: «В Финляндии, стране буржуазного демократизма, они (германские буржуа. — В. X.) помогли финским буржуа расстрелять 13 — 14 тыс. пролетариев и более 15 тыс. замучить до смерти по тюрьмам. В Гельсингфорсе они гнали перед собой в качестве защиты от пулеметного огня женщин и детей. Благодаря их содействию финским белогвардейцам и шведским прислужникам удалось осуществить кровавую оргию над побежденным финским пролетариатом: в Таммерфорсе приговоренных к смерти женщин и детей заставляли копать себе могилы. В Выборге истребили тысячи русских мужчин, женщин и детей».

Трудящиеся многих стран старались оказать и практическую помощь своим финским братьям. Тысячи участников финляндской революции, перешедших на территорию Советской России, встретили здесь самое горячее участие, поистине братское отношение. Для многих из них наша страна стала второй родиной. Сотни финских «красных» бежали в Швецию. Шведские левые рабочие организации приняли на себя заботу об их судьбе. Из представителей всех социалистических партий был создан Финляндский комитет помощи беженцам. Он призвал шведских рабочих оказать финским беженцам материальную поддержку путем сбора продовольствия, вещей и средств. Сбор средств в помощь финским беженцам, а также сиротам и вдовам красногвардейцев был организован и среди финского населения США и Канады. В Канаде, например, для этой цели было собрано в 1920 г. 4748 долларов, в 1921 г. — 3156 долларов, а также много одежды и других вещей. В США в 1919 г. была начата кампания с целью собрать 1 млн. марок в пользу «той левой партии в Финляндии, которая одобряет ясную позицию классовой борьбы и чуждается всякой политики компромисса с буржуазией». Такая же кампания была начата и в Канаде. В ходе ее в США было собрано 57 тыс. долларов (что составляло более 1 млн. финских марок), в Канаде — 7100 долларов.

Средства эти были отправлены потом организованной в 1920 г. при участии коммунистов Социалистической рабочей партии Финляндии (реформистские элементы в США и Канаде собранные ими средства направляли социал-демократической партии Финляндии).

Белый террор в Финляндии вызвал возмущение и протесты не только прогрессивных кругов во всем мире, но даже и осуждение со стороны умеренных кругов зарубежной буржуазии. Последние были вовсе не против подавления революции, но считали, что белофинны слишком увлеклись. «За победой белых, — писала, например, «Таймс», — последовали, естественно (!), насильственные меры, так называемый белый террор. Мятежники были подавлены с жестокостью, которая заставляет сомневаться, куда больше относится Финляндия — к Западу или к Востоку». В устах «Таймс» это звучит осуждением (хотя на Востоке — в Индии, Китае — никто не творил больше зверств, чем колонизаторы, в том числе из такой западной страны, как Англия). «Из приблизительно 80 тыс. красных, взятых в плен в конце апреля или арестованных впоследствии, больше 30 тыс. мужчин и женщин мертвы», — констатировала «Таймс» 11 февраля 1919 г. Депутат германского рейхстага Кон заявил 14 июня 1918 г.: «Слово Финляндия нельзя произносить без краски стыда. 80 тыс. человек сидят в тюрьмах из-за своих убеждений и 20 тыс. убиты. Финляндия превратилась в кладбище лучших своих сынов, которые убиты отчасти белогвардейцами, отчасти преступно использованными для этой цели германскими войсками». Датская газета «Экстрабладет», во время войны энергично выступавшая на стороне белых, писала: «После того как «белые» пришли к власти, они установили такой режим террора, который... еще хуже, чем... режим, установленный в свое время красными». «Страна, где народ угнетается самыми кровавыми методами, где существует жестокая тирания, которая издевается над всеми законами справедливости и гуманности», где «кровавая террористическая власть в руках жестокого солдатского правительства», — так характеризовала эта газета белую Финляндию.

Осуждение мировой общественностью белого террора встревожило его организаторов. Они приняли пропагандистские меры для опровержения такого мнения о белой Финляндии. Белый террор был объявлен выдумкой красных. Буржуазные государственные деятели, публицисты и историки стали усиленно доказывать этот тезис. Эквист заявил, что легенду о белом терроре создали социал-демократы и своими интерпелляциями в сейме придают ей видимость реальности, тогда как на самом деле никакого террора нет. То же утверждал Ельт. В таком же духе стали изображать этот период и буржуазные историки. Шибергсон с возмущением писал об убийствах, совершенных красными (к ним он причислял, конечно, и преступления анархистских элементов, с которыми боролись сами революционные власти), но не говорил о массовых убийствах, совершенных белыми. X. Игнатиус и К. Сойккели утверждали, что «к чести белой армии», даже и во время войны жестокости с ее стороны «были очень редки» (?), да и то главнокомандующий не оставлял их без наказания». Сведений о наказании Маннергеймом ответственных за зверства что-то не сохранилось, зато известно, что пленных он, точно, без наказания не оставлял — достаточно вспомнить то, что произошло после взятия им Таммерфорса. Известен и манифест белофинского правительства, запрещавший наказывать за какие бы то ни было действия в отношении красных. Он гласил:«Не должны обвиняться или преследоваться люди, которые в связи с подавлением возникшего мятежа против законного порядка, или с целью предотвращения мятежа, или в своей деятельности по восстановлению порядка превысили то, что было необходимо для вышеупомянутой цели». Это ли не индульгенция палачам? Какой контраст с распоряжениями СНУ!

Так в течение десятилетий до поражения Финляндии во второй мировой войне излагалась история этого периода. «Никто не может отрицать, — заявил в 1960 г. крупный финский писатель Вяйнё Линна, — что история гражданской войны написана победителями и что она фальсифицирована... Официальная картина — это искаженная картина... Официальная идеология самостоятельной Финляндии была построена на лжи... Официальная историография утверждает, будто общее число казненных составляло 2 — 3 тыс. человек. Все здравомыслящие люди в Финляндии знают, что это ложь: действительное число казненных было раз в пять больше».

Те из иностранных авторов, которые сочувствовали белофиннам, обычно поддерживали и их концепцию, что белый террор — пропаганда красных. Фон дер Гольц уверял, что «рассказы о так называемом белом терроре финнов сильно преувеличены». Современный американский историк Смит в своей книге «Русская революция и Финляндия», говоря о действиях белофиннов, слово «зверства» ставит в кавычки и еще сопровождает эпитетом «мнимые». Правда, он признает, что «в представлении большей части финнов Маннергейм стал символом белого террора», но считает, что это несправедливо. Смит тут же показывает, как нужно судить о Маннергейме «справедливо»: он сравнивает его с...Джорджем Вашингтоном.

Делались попытки дать белому террору какое-то оправдывающее «объяснение». Так, Е. Клейн давал понять, что жестокости, применявшиеся в гражданской войне в Финляндии, объясняются просто национальным характером финнов; можно было сделать вывод, что этим же объясняется и белый террор после войны. Но спрашивается: а отмена финским революционным правительством смертной казни и его усилия с целью удержать от жестокостей, выходит, противоречили финскому национальному характеру? Жестокость буржуазии нужно связывать не с национальными чертами финского народа, а с классовыми «интернациональными» чертами буржуазии любой нации. Везде,где буржуазия одерживала победу в классовой войне, зверская расправа над посмевшими восстать была ее первой заботой. Другие авторы — например, Ниинилуото — напротив, ищут для белого террора оправдания в том, что примерно то же самое имело место в гражданских войнах и в других странах. Разве оправдывает буржуазию то, что она зверствовала и в других странах?

В течение десятков лет финские рабочие и крестьяне, чтившие память своих родных и товарищей, погибших во время гражданской войны и белого террора, не имели возможности оградить их братские могилы от надругательств; шюцкоровцы безнаказанно творили бесчинства — похищали венки, опрокидывали памятники. Уход за этими могилами служил поводом для преследования со стороны полиции. Положение изменилось лишь после выхода Финляндии из второй мировой войны. По предложению фракции Демократического союза народа Финляндии сейм отпустил 1 млн. марок для приведения в порядок братских могил красногвардейцев. 2 сентября 1962 г. в Ваасе при звуках рабочего марша состоялось торжественное открытие памятника рабочим и торппарям, павшим в 1918 г. Народный депутат Георг Баклунд в своей речи сказал, что прошли десятилетия, прежде чем победители признали, что красные боролись за свои убеждения. Он привел слова, вырезанные одним из участников революции, Хуго Ахоккасом, на стене тюрьмы в Экенесе (Таммисаари): «Дух правды всегда свободен, его не задушить цепями». Таково было убеждение людей, которых буржуазия изображала злодеями и уничтожала тысячами.

15 мая открылись заседания сейма, — точнее, его буржуазной части. В сейме было 32 депутата старофинской партии, 26 — аграрного союза, 24 — младофинской партии и 21 — шведской народной партии. Из социал-демократической фракции, насчитывавшей в сейме последнего состава 92 депутата, присутствовал только один Матти Паасивуори. Со стороны некоторых его буржуазных коллег раздавались требования удалить и его, но он как-то уцелел (через несколько недель к нему присоединился социал-демократический депутат А. Копонен). Активно участвовавшие в революции социал-демократические депутаты эмигрировали в Советскую Россию, 56 человек сидели в тюрьме, часть погибла. Некоторые социал-демократические депутаты пытались прибыть на заседания сейма, но были арестованы в пути.

Буржуазия получила сейм почти без оппозиции, «бесподобную палату», готовую штамповать любые нужные буржуазии законы. Выступления и интерпелляции Паасивуори против царившего в стране произвола и террора и выступления в этом же духе пары депутатов-шведов звучали одиноко и не имели последствий. Этот сейм, получивший прозвище «обрубка сейма» и являвшийся воплощением беззакония, тем не менее приступил к законодательной деятельности.

Даже капиталист Я. Линдер расценивал использование охвостья сейма как «попытку государственного переворота». «После того, как мы с оружием в руках победили самую крупную партию страны, — писал он, — мы просто-напросто ликвидировали ее представительство, составлявшее 48%, и хотим простым большинством оставшихся принимать решения о судьбе Финляндии. Это противоречит парламентаризму, это бесчестно, это — политическое фокусничество, этому нельзя будет найти оправдания в будущем».

«Обрубок сейма» первым делом вручил верховную власть в стране Свинхувуду. Но в действительности верховной властью в Финляндии обладал не регент Свинхувуд, а фон дер Гольц; регент и правительство только выполняли «пожелания» последнего. 27 мая был сформирован новый сенат. Его главой был директор банка Ю. К. Паасикиви, придерживавшийся в то время, как и Свинхувуд, германской ориентации, министром иностранных дел стал директор банка О. Стенрот, его заместителем — С. Сарио, военным министром — генерал В. Теслев. Новое правительство «в своей внешней политике следовало чисто германскому курсу, точнее говоря — курсу германских правых», — так аттестовал его Э. Ельт, сам ярый германофил. Программа правительства «заключалась в создании королевства во главе с членом германской императорской фамилии или близко к ней стоящим принцем, а также в военном сотрудничестве с Германией с целью создания Великой Финляндии».

Сейм ратифицировал договоры с Германией. Это мог сделать только такой сейм неполного состава. Правда, даже и в нем нашлись депутаты, считавшие торговый договор с Германией национальным несчастьем и предлагавшие не ратифицировать его, пока не будут изменены некоторые статьи. Это предложение было нереально: Германия хотела иметь именно такие выгодные для нее договоры с Финляндией, а против Германии белофинское государство ничего не посмело бы сделать.

Сейм принял ряд антидемократических законов, касавшихся внутренней политики. 29 мая был принят «закон о поддержании общественного порядка и безопасности», предоставлявший правительству временные полномочия на издание распоряжений об ограничении свободы печати, собраний, союзов, передвижения, о расширении права производить обыски, аресты, конфискации. Белофинское правительство и до этого широко пользовалось такими средствами, дело шло лишь о том, чтобы облечь эти методы буржуазной диктатуры в юридические формулы и узаконить задним числом.

Против 8-часового рабочего дня, узаконенного еще в ноябре 1917 г. под нажимом всеобщей стачки, буржуазия начала атаку уже в апреле 1918 г., т. е. сразу, как только после прибытия немцев у нее не осталось сомнений, что рабочие, некогда вынудившие ее на эту уступку, неизбежно потерпят поражение. Крупные лесопромышленники потребовали удлинения рабочего дня. Правительство приостановило действие закона на шесть месяцев. Не давая ему опять вступить в силу, в него еще до истечения шести месяцев, 14 августа 1918,г., внесли изменения. Теперь рабочего можно было заставить, кроме ежедневных 8 часов, отработать еще 24 часа в течение каждых двух недель. Фактически это была легализация 10-часового рабочего дня. Правда, за работу сверх 8 часов полагалась повышенная оплата, а за нарушение этого закона предприниматель мог подвергнуться штрафу в размере 10 тыс. марок. Однако владелец крупного предприятия мог за счет дополнительной эксплуатации большого числа рабочих получить прибыль, во много раз превышающую штраф.

То, что революция предоставила торппарям бесплатно, буржуазия теперь тоже согласилась предоставить им — только за огромный выкуп. 15 октября 1918 г. охвостье сейма приняло закон об арендаторах, который давал право торппарям выкупать арендованную землю по довоенным ценам в рассрочку в течение 37 лет. Но до выкупа торппари Финляндии ежегодно должны были отрабатывать на своих хозяев около 1800 тыс. человеко-дней и около 600 тыс. коне-дней, не считая других обязательств.

Закон о коммунальных выборах был изменен. Комиссия сейма откровенно признала в своем заключении, что прежний закон (принятый во время ноябрьской забастовки) «в некоторых пунктах был слишком демократичен», от какового «недостатка» буржуазные политики быстро его освободили. Избирательное право теперь предоставлялось не с 20, а с 24 лет, так что наиболее молодые совершеннолетние люди все еще рассматривались как политически несовершеннолетние; буржуазия учитывала, что молодежь более подвержена революционным влияниям. Кто был настолько беден, что не облагался подоходным налогом или за последние два года не выплатил какой-либо из налогов, тот лишался избирательных прав. Были введены и другие ограничения.

Разные группы представителей эксплуататорских классов стали выдвигать предложения и об отмене всеобщего равного избирательного права. 14 мая 1918 г. в финляндских газетах было опубликовано воззвание, подписанное 47 видными буржуазными деятелями — Й. Р. Даниэльсоном-Кальмари, Р. А. Вреде, Ю. К. Паасикиви, Л. Эрнрутом и др. Они заявляли, что всеобщее избирательное право является «односторонним», существование его оправдано лишь там, где имеется сильное самостоятельное правительство в качестве противовеса ему. Чтобы исправить положение, предлагалось предоставить особо важным общественным группам — т. е., разумеется, имущим классам — дополнительное представительство, чтобы обеспечить их преобладание в сейме. Предлагалось также ввести монархию. Крупные землевладельцы составили меморандум, в котором выдвигалась та же идея. Назад от демократии — таково было содержание всех законов, мероприятий и проектов победившей буржуазии.

II. ПРЕВРАЩЕНИЕ ФИНЛЯНДИИ В ВАССАЛА ГЕРМАНИИ

Сразу же после заключения с белофиннами договоров, ставивших Финляндию в подчиненное положение, еще до высадки немецких войск в Финляндии, Германия приступила к выкачиванию из этой страны необходимых ей для продолжения войны товаров — продовольствия и цветных металлов. Уже через пять дней после заключения договоров немецкий пароход «Арктурус» прибыл в Данциг из Финляндии. На нем было доставлено продовольствие (72 тонны масла) и 100 тонн металлического лома.

По соглашению от 7 марта 1918 г. белофинское правительство предоставило германским войскам право производить в Финляндии реквизиции на основании немецкого закона от 13 июня 1873 г. 12 марта Свинхувуд выдал фон дер Гольцу документ,в котором говорилось, что «государственные и общинные служащие обязаны оказывать германскому вспомогательному корпусу необходимую поддержку и заботиться о выполнении проводимых им реквизиций». 5 апреля, т. е. сразу после высадки германских войск в Финляндии, белофинское правительство призвало население проявлять величайшую готовность в случаях, когда немцы будут что-нибудь реквизировать. В связи с утверждением Байера, что немцы якобы «мало» пользовались этим правом, и то почти только в отношении продовольствия, не лишне напомнить, что в самой Финляндии больше всего ощущалась нехватка именно продовольствия. Однако немцы выкачивали из Финляндии не только продовольствие, но и дефицитные материалы. Правда, производить конфискации самим им не было надобности: это делали белофинские власти. С весны 1918 г. в Финляндии конфискуются в больших количествах масло, чай, табак, кофе, а также ткани, медь, нефть, обувь, мыло. Большая часть этих товаров была получена из Англии и США на том условии, что они не будут реэкспортироваться — имелось в виду, чтобы они не попали к противнику — Германии; теперь они как раз и доставались Германии.

Немецкая и белофинская пресса старалась создать впечатление, будто все это компенсируется продовольственными поставками из Германии. Правда, Германия поставляла в Финляндию некоторое количество продовольствия (в частности, сушеные, соленые и квашеные овощи), но это далеко не возмещало вывозимых из Финляндии более высококачественных продуктов питания (особенно много вывозилось масла), а также лошадей и дефицитных материалов. Белофинское правительство в угоду немцам производило товарообмен, выгодный для Германии, но невыгодный для Финляндии. Продовольственный кризис в Финляндии немцы хотели использовать для втягивания ее в мировую войну: они побуждали финнов захватить продовольственные склады Англии, Франции и США на Мурманском побережье.

23 июня 1918 г. между Германией и Финляндией было заключено так называемое соглашение о компенсации, немедленно вступившее в силу. Все товары, которыми могли обмениваться Германия и Финляндия, были разделены на три класса; товары каждого класса должны были обмениваться только на товары этого же класса.

К первому классу товаров, поставляемых Германией, относились машины и детали машин. Германия могла поставлять их лишь при условии, что Финляндия компенсирует это поставкой соответствующих, отнесенных к первому классу, металлов» размере 130% по отношению к количеству металла, затраченного на эти машины (к железу и стали это не относилось). В известных случаях разрешалась замена одних металлов другими в определенном соотношении (напр., 100 кг олова считалось эквивалентным 300 кг меди или 180 кг никеля). Для Германии это было выгодно: она могла поставлять в Финляндию какие-нибудь ненужные ей во время войны машины и в обмен за них получать дефицитные металлы в большем количестве, чем затрачено на изготовление машин. Что касается Финляндии, то для нее было бы гораздо выгоднее покупать те же машины в какой-либо другой стране (например, в Швеции или США) без встречных поставок металлов, в которых Финляндия сама нуждалась (оговорка о замене одних металлов другими свидетельствовала о дефиците некоторых металлов в самой Финляндии).

Ко второму классу относились такие финские товары, как разного рода изделия из древесины, сульфит, сульфит-целлюлоза, бумага, фанера и т. д., и такие немецкие товары, как каменная соль, глауберова соль, минеральные красители, сельскохозяйственные машины, сепараторы, электромоторы и электрические аппараты, инструменты, трубы и т. д. Другими словами,. Финляндия должна была поставлять товары, которые Германия могла получать в основном только из Финляндии, в обмен на что Германия давала товары, которые Финляндия могла бы получить и в других странах и, возможно, на более выгодных условиях.

К третьему классу относились такие товары, потребление которых каждая из сторон могла бы ограничить у себя для того, чтобы предоставить их другой стороне при условии, что и последняя согласится предоставить в обмен на это соответствующее количество товаров, относящихся к этой группе.

Финляндии запрещалось торговать со странами, воюющими против Германии и ее союзников.

«Соглашение для нас в общем выгодно», — бодро писала «Хувудстадсбладет», стараясь делать хорошую мину при плохой игре, но тут же уточняла: «если не принимать во внимание того, что товаров, относящихся к третьему классу, у нас очень мало и поэтому нам нужно расходовать их экономно». Двумя месяцами раньше сама эта газета писала, что финляндские дельцы хотят добиться возможности торговать с другими странами, кроме Германии, и что на состоявшемся в середине марта совещании, в котором участвовало около 50 представителей торговых и промышленных кругов, ставился вопрос о том, «как далеко можно будет идти в уступках Германии, например в отношении ограничения свободного экспорта в другие страны, кроме Германии».

Совещание выразило мнение, что «лица, которые должны соблюдать экономические интересы Финляндии, должны стараться обеспечить максимально возможную свободу нашей внешней торговли, а также ни в коем случае не должны заключать какие-либо договоры без одобрения правительства и прежде, чем представители экономической жизни страны при посредстве правительства не ознакомятся с ними и не оценят их». А ведь соглашение о компенсации как раз навязывало Финляндии ограничение торговли с другими странами, от которого она хотела избавиться. Соглашение подчиняло финляндскую торговлю интересам Германии, превращало Финляндию в экономический придаток Германии.

Но германские империалисты думали о том, как бы выжать из Финляндии еще больше и поставить ее экономику на службу Германии. По планам фон дер Гольца Финляндия должна была выполнять немецкие заказы для нужд войны. 21 августа Людендорф в письме статс-секретарю по иностранным делам Гинце в связи с планом заключения с Финляндией военного договора подчеркивал, что особенно важно, чтобы Германия в будущем получала от Финляндии экономические выгоды. Людендорф считал, что этого было бы легко достичь, если бы Германия отказалась от возмещения расходов, вызванных участием в «освобождении Финляндии». Промышленность Финляндии должна, продолжал Людендорф, участвовать в решении задач, которые стоят перед военной экономикой Германии. Финляндские верфи должны строить торговые суда для Германии. Германия должна получить разрешение на покупку в Финляндии лошадей, на использование гидроэнергии реки Вуоксы между озером Сайма и Ладожским озером, а также преимущественное право участвовать в разработке минеральных и особенно рудных месторождений в Финляндии (в частности, месторождений меди, марганца и молибдена). Если возможно, писал Людендорф, то Германии должно быть гарантировано и преимущественное право разработки только что открытых рудных месторождений, где работы еще не начаты.

Германские империалисты сразу, еще до интервенции, протянули руку к экономике и природным богатствам Финляндии.

Выше уже говорилось, что при посещении Свинхувудом Берлина в марте 1918 г. немецкие капиталисты основали, по словам Свинхувуда, какое-то смешанное германо-финское общество. Фирма Круппа образовала вместе с финнами компанию с капиталом в 2 млн. марок для исследования железорудных ресурсов Финляндии. Немецкие коммерсанты и экономические ведомства, как саранча, накинулись на Финляндию, причем, по признанию фон дер Гольца, «часто не умели провести разницу между оккупированной областью и дружественной страной и были склонны пример Украины, только что оккупированной для прокормления Германии, систематически применять к бедной и дружественной Финляндии». Красноречивое признание! Видно, и сама финляндская буржуазия (часть которой была настроена дружественно по отношению к Антанте) терпела неприятности от своих «избавителей», если фон дер Гольцу приходилось призывать своих соотечественников-буржуа к большей осторожности и разъяснять им, что финский торговец «не хочет быть задушенным».

Политику ограбления, которую империалистическая Германия проводила по отношению к Финляндии в целом, немецкие солдаты и матросы в порядке личной инициативы не без успеха применяли по отношению к отдельным финляндским гражданам. Сам фон дер Гольц признает, что его солдаты совершали в Финляндии грабежи и кражи, жертвами которых нередко становились те самые богачи, которые жаждали прибытия немецких войск. Солдаты, например, обокрали прогермански настроенного крупного землевладельца. По поводу поведения немецких матросов фон дер Гольц мягко замечает, что оно было «не столь хорошим», как поведение солдат. Даже артисты немецкого театра пытались тайком вывезти из Финляндии товары, не подлежащие вывозу, но были задержаны полицией.

Поскольку во время войны Германия нуждалась в рабочей силе и фон дер Гольц был сторонником отправки в Германию арестованных красногвардейцев (он считал этот план «одинаково выгодным для Германии и Финляндии»), финляндская буржуазия и в этом отношении пошла Германии навстречу. Белофинское правительство через самого фон дер Гольца направило германскому правительству предложение использовать финляндских заключенных в Германии или на оккупированных ею территориях, так как Германия нуждается в рабочей силе.

31 мая депутат сейма Кайрамо предложил направить несколько тысяч арестованных в Германию. Финляндский капиталист Линдер, выступавший с протестом против белого террора, предложил «строго-настрого поскорее запретить массовые расстрелы», а всех заключенных направить на каторжные работы за границу. Под заграницей понималась Германия. 16 июня был опубликован принятый охвостьем сейма в интересах Германии закон об отправке заключенных на каторжные работы за границу. Однако ужасное физическое состояние людей, перенесших белофинский ад, заставило немецкие власти отказаться от этой сделки, достойной работорговцев.

15 июля 1918 г. газета «Хувудстадсбладет» писала о необоснованности выраженных в французской прессе опасений, что Финляндия будет низведена до уровня территории, предназначенной для снабжения Германии сырьем и рабочей силой. Но Финляндия уже была низведена до этого. Сходство Финляндии с завоеванными территориями усугублялось тем, что она была оккупирована немецкими войсками и в руках генерала фон дер Гольца была сосредоточена фактически громадная власть.

В оставлении немецких войск в Финляндии были заинтересованы и белофинны, и немцы. 22 мая Свинхувуд направил фон дер Гольцу письмо, в котором писал: «Хотя мятеж можно теперь считать в общем и целом подавленным, все же было бы настоятельно необходимо, чтобы немецкие войска и дальше оставались в Финляндии». Стенрот в своих воспоминаниях писал: «Все буржуазные партии в нашей стране, даже аграрный союз, единодушно поддержали эту просьбу правительства». По свидетельству фон дер Гольца, об оставлении немецких войск в Финляндии его просил и Маннергейм. Опасение, что после ухода немцев революция вспыхнет снова, было одной из важнейших причин этой просьбы. Фон дер Гольц писал, что немецкие войска должны были взять на себя в Финляндии защиту ее от «внутренних врагов», ибо существовала опасность, что после ухода немецких войск «внутреннее восстание вспыхнет снова». Несмотря на то, что в лагерях было «около 70 тыс. пленных» (в действительности их было около 90 тыс.), писал фон дер Гольц, «красные были рассеяны по всей стране» и «не решались устроить новое восстание только потому, что в стране находились немецкие войска». Белофинны чувствовали себя как на вулкане, «огонь недовольства все еще тлел среди городского населения под золой недавнего мятежа». В письме в редакцию, опубликованном газетой «Хувудстадсбладет» 6 июня 1918 г., содержалось предупреждение, что «никоим образом не исключена возможность того, что красные еще попытаются поднять голову». Американский полковник Раймонд Робинс в письме Лансингу от 1 июля 1918 г. писал, что установленное немцами в Финляндии так называемое правительство закона и порядка слишком слабо, чтобы удержаться в великой классовой борьбе, но оно может поддерживаться и контролироваться Германией. Как сообщалось в обзоре бюро печати НКИД от 1 июня 1918 г., внутреннее положение в Финляндии было напряженным. Среди рабочего класса царило крайнее озлобление. Не прекращались вооруженные нападения на патрулей и казармы белофиннов и немцев. Белые спешили скорей создать свою регулярную армию, которая защитила бы их[65].

Эта обстановка в Финляндии после подавления революции еще раз убедительно показывает, какие глубокие корни имела революция и какой неправдой было утверждение белофиннов, будто она являлась делом рук русских большевиков. В Финляндии после подавления революции и подавно не было ни одного русского большевика, около сотни тысяч финляндских рабочих — цвет рабочего движения — томились в тюрьмах и не представляли опасности для буржуазии, а она все-таки не чувствовала себя спокойной без немецких штыков.

Германия тем охотнее удовлетворила просьбу белофиннов об оставлении немецких войск в Финляндии, что это входило в ее собственные планы. Она для того и направила свои войска в Финляндию, чтобы они остались там надолго. Как уже говорилось, цель интервенции состояла в том, чтобы: 1) блокировать высадившиеся на севере России войска противников Германии и не дать им воспользоваться ресурсами России против Германии; 2) подготовить агрессию против Советской России и захватить ее ресурсы с целью использовать их в войне против Антанты и США; 3) закрепить свое господство в Финляндии. Для достижения всех этих целей Германии нужно было иметь в Финляндии свои войска.

Но политика в Финляндии была лишь частью экспансионистской политики Германии на Востоке. 16 мая 1918 г. 15 представителей крупнейших немецких монополий, среди которых были Тиссен, Стиннес, Феглер, Клекнер и др., на своем совещании в Штальгофе (близ Дюссельдорфа) рассматривали вопрос об освоении России, Украины, Балкан и лимитрофов. «Было единодушно отмечено, — говорилось в протоколе совещания, — что условием такого предприятия является более прочное и гораздо более широкое укрепление политических позиций Германской империи в восточных областях, чем это следует из настоящих условий мирного договора. Прежде всего необходимо, чтобы Германия и ее союзники на длительное время осуществили военную оккупацию коммуникаций, связывающих европейские страны с севером России. Следует стремиться к тому, чтобы побережье у Мурманска, а также острова Балтийского моря, в первую очередь Эзель, Аландские острова и сама Финляндия оставались под нашим военным контролем»[66].

Таким образом, оставление немецких войск в Финляндии соответствовало воле германских пушечных королей, ради чьих интересов велась и империалистическая война, одной из операций которой была германская акция в Финляндии.

В скорейшем создании финляндской регулярной армии были заинтересованы и белофинны, и Германия, рассчитывавшая употребить эту армию и против войск Антанты, и против Советской России (помимо трех финских дивизий создавалась бригада всех родов войск, предназначенная специально для действий в северной Финляндии и в Карелии). Создание армии происходило под руководством немецкой военщины, что еще больше усилило ее влияние в Финляндии. В качестве офицеров и унтер-офицеров Для обучения белофинской армии были использованы кадры Балтийской дивизии, а также бывшие русские офицеры. Начальниками специальных армейских служб — санитарной, интендантской — также стали германские офицеры. Во главе всех важнейших отделов генерального штаба финляндской армии и военного министерства, а также каждой смешанной части финляндских войск стали специально командированные из Германии офицеры германского генерального штаба и военного министерства Германии. Фактическим начальником генерального штаба финляндской армии стал немецкий полковник фон Редерн, потому что, по словам фон дер Гольца, подходящих финских кандидатов, которые могли бы занимать высшие посты в армии, не было. Разумеется, у белофиннов были высшие офицеры и тем более было достаточно средних офицеров, которые имели ничуть не меньше данных, чем немцы, чтобы руководить, например, интендантской службой в военных частях, но немцам важно было иметь всю военную машину под своим полным контролем. Американский консул Хейнс сообщал 26 августа из Финляндии в Вашингтон: «Сейчас вся энергия немцев направлена на обучение финской армии. К каждой роте прикреплен один немецкий офицер; все приказы по армии должны быть скреплены подписью полковника фон Редерна, который сотрудничает с Теслевым, начальником генерального штаба. В настоящее время следует говорить именно о немецко-финской армии». О Теслеве даже Маннергейм сказал, что он «более немец, чем сами немцы». В сводке штаба северного участка войск завесы от 1 июля 1918 г. сообщалось, что финские белогвардейцы полагают создать для борьбы с Россией армию в 250 — 300 тыс. человек. Руководителями и инструкторами являются немцы, так как финны, по отзывам немцев, не обнаружили организаторских талантов. Дело объяснялось, конечно, не особой талантливостью немцев по сравнению с финнами, а тем, что немцы хотели иметь в своих руках командные посты.

Предписанием германского генерального штаба от 29 июля 1918 г. фон дер Гольцу был присвоен титул «германского генерала в Финляндии». Ему, говорилось в предписании, подчинены: 1) все немецкие военные инстанции в Финляндии; 2) все офицеры и лица, командированные из Германии для организации финляндского военно-морского флота; 3) возглавляемый полковником Редерном отдел по организации финляндской армии и флота; 4) военно-политические отделы: отдел прессы (имевший задачей распространение немецкой информации), отдел контрразведки, агентурный отдел (занимавшийся сбором сведений о России, Швеции и Норвегии), отдел средств связи (имевший целью улучшение связи с Германией и «достижение наибольшего благоприятствования в отношении немецких материалов и немецкого оборудования для всех средств связи»); 5) уполномоченный военного министерства в Финляндии; 6) представитель германского военно-морского флота в Финляндии.

Уже одно это перечисление показывает, сколько немецких военных властей находилось в то время в Финляндии. Фактически немцы создали там своего рода оккупационный аппарат, как они делали и на других захваченных территориях. Не только армия Финляндии, но разведка, контрразведка, информационная служба находились под контролем и управлением немцев. Нити всего этого управления находились в руках «германского генерала в Финляндии» фон дер Гольца, который имел фактически неограниченную власть в стране. «Я, возможно, приобрел влияние, которое мне само по себе не подобало» и которое «не оставалось скрытым», — признавался сам фон дер Гольц, но присовокуплял, что этого-то от него и требовал «фатерланд»: «Меня,возможно, отозвали бы, я не оправдал бы своего положения, если бы из опасения и осторожности ничего не осмеливался делать на этой прекрасной целине и не проявлял бы никакой инициативы». Даже дружественно настроенные по отношению к Германии газеты называли его «германским проконсулом в Финляндии». До какой степени дошло подчинение Финляндии, видно хотя бы из того, что ни один финский корабль не мог отплыть из Финляндии без разрешения немцев, а при подписании между Советской Россией и Германией 27 августа 1918 г. добавочного договора к Брест-Литовскому договору Германия гарантировала, что со стороны Финляндии не будет произведено нападений на территорию России, в частности на Петроград (в нарушение этого обязательства Германия как раз и готовила нападение на Советскую Россию!). Американский консул Хейнс писал, что «армия и правительство (Финляндии. — В. X.) находятся под контролем фон дер Гольца и германских вооруженных сил» и что многие из должностных лиц, «особенно те, из которых состоит сенат, являются просто германскими агентами». Стенрот сообщает такую деталь, характеризующую политическое влияние немцев в Финляндии. В финских газетах публиковались сообщения с фронтов мировой войны не только германские, но и информационных агентств Антанты. Так как дела Германии на фронте шли все хуже, германское командование потребовало от правительства Финляндии, чтобы финские газеты публиковали только немецкие сообщения. «Пришлось этому подчиниться», — пишет Стенрот. Германский консул в Финляндии Гольдбек-Лёве писал о министрах правительства Паасикиви, что они «были готовы следовать во всем за Германией».

Громадное влияние Германии на финляндские дела особенно наглядно проявилось в таких мерах, явно имевших целью закрепить зависимость Финляндии от нее на долгие времена, как введение монархии и избрание немецкого князя королем Финляндии. Союзниками Германии в этом деле оказались влиятельные крути финской буржуазии. Они и раньше, — а после революции особенно, — хотели твердой власти, не зависевшей от парламента, где значительную роль играли представители трудящихся. Даже президент, облеченный большими правами, их не особенно устраивал: он избирался на короткий срок, да и в выборах его могла найти отражение воля народных масс. Им нужна была монархия, причем такая, где монарх не только царствовал бы,т. e. существовал лишь для проформы, но и управлял бы. А чтобы придать монархии большую устойчивость и гарантировать ей помощь могучей иностранной державы как в деле расширения территории Финляндии, так и в подавлении, если понадобится, новой революции внутри, королем Финляндии хотели сделать немца. Конечно, тогда Финляндия была бы вассалом Германии, но эта перспектива буржуазию нимало не отталкивала: наоборот, она хотела иметь сильного покровителя. В Финляндии тогда еще верили, что Германия будет победителем в мировой войне. Но реакционный план установления монархии должен был вызвать возражения не только у рабочего класса — его-то сопротивление было временно сломлено зверским террором, — но и у мелкой и части крупной буржуазии и интеллигенции.

Как некоторые болезнетворные микробы, даже находясь в организме, не могут вызвать болезнь, пока он здоров, и подкашивают его только после того, как он чем-то ослаблен, так и реакционная идея введения монархии, давно существовавшая в консервативных кругах Финляндии, долгое время не смела проявиться открыто, и только разгром революции создал возможности для ее проявления и осуществления. Валпас еще в ноябре 1917 г. проницательно заметил: «Я совершенно уверен в том, что у нас в Финляндии среди правых есть и была большая влиятельная группа сторонников монархии... Они хотят ввести монархический строй, но они не осмеливаются выдвигать его прямо, а выступают перед народом под какой-нибудь красивой маской». Но тогдашний революционный подъем вынуждал монархистов помалкивать и числиться в республиканцах; только иностранцам — германским представителям — поверяли они свои сокровенные надежды на то, что республика будет в Финляндии лишь переходной формой. В марте 1918 г. приехавший в Берлин Свинхувуд дал тайное обещание германскому правительству в качестве платы за интервенцию (помимо денежной платы) ввести в Финляндии монархию и предоставить престол немецкому принцу. Тогда же Германия оговорила себе право держать свои войска в Финляндии до выполнения этого обязательства и до утверждения сеймом договоров, заключенных с Германией[67]. Социал-демократ Давид спросил Свинхувуда, как в Финляндии обстоит дело с монархическими тенденциями. Свинхувуд опасался, как бы социал-демократы не помешали интервенции, и притворился республиканцем. О монархии в Финляндии, заявил он, «не может быть и речи, в Финляндии нет ни одного человека, который думал бы об этом. Мы все как один демократы и республиканцы!».

Слухи о предстоящем превращении Финляндии в монархию с немцем в качестве короля стали распространяться еще во время гражданской войны. Они вызвали беспокойство в некоторых кругах самих белофиннов, среди которых было немало сторонников республики. С февраля в сенат стали направляться письма и делегации с требованием разъяснений по поводу слухов о намерениях сената установить монархию. В одном письме, например, группа белофинских артиллеристов и егерей предупреждала, что иностранный князь сможет стать королем в Финляндии, только перешагнув через их трупы. 14 апреля совещание групп аграрного союза высказалось в поддержку республики, против монархии, со следующей мотивировкой: если королем Финляндии станет немецкий принц, то влияние Германии станет слишком сильным; «такой король мог бы также, ввиду отношений, в которых он находился бы с Германией, счесть возможным попытаться править, отстраняя демократические слои; король может привести с собой двор, который станет настолько влиятельным, что это может нарушить права народного представительства и таким образом «гельсингфорсские лидеры» станут господствовать в стране».

Монархисты предпочли отложить вопрос до конца гражданской войны, чтобы не вызвать гибельные разногласия в стане белых. Но в последние дни войны, когда победа белых и немцев была уже обеспечена, сторонники монархии со всей энергией открыто приступили к осуществлению своих планов. Статьей «Дайте нам короля» в «Дагенс пресс» 23 апреля была начата кампания в газетах монархического направления. Накануне открытия сейма, 14 мая, на первых страницах столичных газет Финляндии было опубликовано пространное обращение 47 видных буржуазных деятелей «К гражданам Финляндии». Авторы обращения выражали убеждение, что при выборе между республикой или конституционной монархией нужно выбрать «только вторую». Географическое положение Финляндии, говорилось в обращении, представляет «величайшую опасность для самостоятельности Финляндии», так как в России, которая сейчас слаба и находится в «состоянии смуты», вскоре опять будет восстановлен порядок, и тогда она снова «проглотит Финляндию». Так как одна Финляндия не может себя защитить от этой опасности, она должна oпeреться на «могучее военное государство, из вооруженной победы которого выросла самостоятельность Финляндии». В защиту монархии выдвигались и внутриполитические соображения. «Нам нужна, — говорилось в обращении, — твердая и самостоятельная правительственная власть для защиты порядка и мира в обществе, для защиты истинной гражданской свободы», а все это «наилучшим образом обеспечивает конституционная монархия». В кампанию за монархию включились крупнейшие политические фигуры белой Финляндии — Маннергейм и Свинхувуд. Маннергейм 16 мая «от имени армии» выступил в сейме за то, «чтобы руль государственного корабля Финляндии был вверен в твердые руки, которые были бы недосягаемы для партийных споров и которым не нужно было бы идти на компромиссы, ведя мелочный торг из-за правительственной власти». Маннергейм рассчитывал, что руль государственного корабля вручат в его твердые руки. «Человек, который до 50 лет был верным слугой русского царя, в том числе и в тяжелые для Финляндии годы угнетения, человек, который только под давлением обстоятельств вернулся на свою родину, думал сразу же по возвращении подняться на еще не существовавший до этого трон, стать на своей родине королем!», — пишет один из его биографов. Но в качестве короля монархистам нужен был немецкий принц.

Свинхувуд, во время войны притворявшийся республиканцем, теперь открыто и твердо высказался за монархию и даже пригрозил, что если сейм будет поддерживать республиканскую форму правления, некоторые члены правительства уйдут в отставку. Сторонники монархии в своей газете «Ууси пяйвя» прямо писали, что они «составляют новый заговор» с целью «настойчиво внушать народу принцип сильной государственной власти», которая якобы только и обеспечивает безопасность и мир в будущем (хотя одной из целей установления в Финляндии монархии с немецким принцем во главе была война против Советской России для захвата Восточной Карелии). Всем противникам этого принципа монархисты объявляли «непримиримую войну».

Однако самые многочисленные классы — крестьянство и рабочий класс — являлись противниками монархии, рядовой состав армии также был республикански настроен, а среди буржуазии сторонники и противники монархии приблизительно уравновешивали друг друга. Подавляющее большинство населения было,следовательно, за республику. Республиканцы, виднейшим из лидеров которых был К. И. Стольберг (позже, в 1919 г., избранный президентом Финляндии), также повели энергичную кампанию в прессе. 29 мая они опубликовали воззвание, в котором высказывались против «чужого короля, находящегося под влиянием узкого, чуждого нашему народу круга».

Поскольку вопрос о форме правления в условиях того времени был связан с вопросом о внешнеполитической ориентации, великие державы внимательно следили за перипетиями внутренней борьбы в этой небольшой стране и не оставались безучастными. Если германские военные круги были явно на стороне монархистов, то Антанта, напротив, пыталась сорвать их планы. По имевшимся у немцев сведениям, Антанта поддерживала республиканцев в Финляндии и предоставляла денежные средства для ведения республиканской пропаганды.

Монархистов не смущало то, что они в меньшинстве. Они рассчитывали, опираясь на Германию, навязать своей стране монархию вопреки сопротивлению большинства. Участник германской интервенции Ф. Байер не скрывает, что немецкие войска в Финляндии находились в состоянии «готовности на случай восстания по поводу введения монархии». В обстановке немецкой оккупации, белого террора и при отсутствии в сейме крупнейшей фракции народ не мог повлиять на решение вопроса о власти. Как признает Ландтман, «часть публики оставалась довольно равнодушной к этой бурной кампании, так как во всяком случае казалось безнадежным, чтобы при существовавшем тогда как внешнем, так и внутреннем политическом кризисе финляндский народ мог совершенно свободно выбрать ту государственную форму, которую он предпочитал». На это и рассчитывали монархисты.

11 июня сенат внес в сейм законопроект о введении в Финляндии конституционной наследственной монархии; Обосновывая его, глава правительства подчеркнул: «Если мы действительно хотим собрать находящиеся по другую сторону границы наши племена... в один народ и одно государство, способное стоять на собственных ногах, то осуществить эту задачу и сохранить приобретения в будущем мы сможем только при помощи монархической формы правления» ш. Вокруг законопроекта разгорелись споры, в ходе которых стороны дошли до крепких выражений. Республиканцы называли сторонников монархии «авантюристами, готовыми продать страну Германии», а те, в свою очередь, отвечали, что республиканцы хотят продать страну Антанте. Голосование показало, что проект о введении монархии собирает немногим более половины голосов: в конституционной комиссии сейма за него голосовало 9 депутатов, против — 8, а в большой комиссии за — 16, против — 15. Результаты были совершенно неудовлетворительны для монархистов. Законопроект, имеющий конституционный характер, должен быть принят большинством в две трети, после чего он переносится через выборы (т. е. должен быть поставлен на обсуждение еще нового сейма после выборов) и может считаться окончательно принятым только в случае, если и сейм нового состава принял бы его большинством не менее двух третей голосов. Монархисты не хотели перенесения законопроекта через выборы: в сейме полного состава большинство составляли бы противники монархии. Чтобы законопроект не переносился через выборы, а решался сеймом данного состава, требовалось, чтобы не менее пяти шестых присутствующих депутатов признали его срочным и не менее двух третей поддержали его по существу. Голосования показали, что даже в охвостье сейма законопроект не провести.

Монархисты стали просить Германию оказать воздействие на их соотечественников. От Германии требовалось официальное заявление, что она заинтересована в установлении монархии в Финляндии. На часть республиканцев, считали монархисты, это должно было подействовать. Ведь республиканцы утверждали, будто вопрос о форме правления в Финляндии для Германии безразличен. Основанием для этого могли служить лицемерные заявления вице-канцлера Пайера в главном комитете рейхстага, что Германия не намерена-де вмешиваться во внутренние дела Финляндии, аналогичное утверждение фон дер Гольца (которое он опровергал делами) и заявление посланника Брюка, будто Германия считает вопрос о форме правления внутренним делом Финляндии. Просьбы об официальном заявлении в пользу монархии были направлены сразу и в политические, и в военные инстанции Германии. Свинхувуд и Сарио обратились с такой просьбой к германскому правительству через Брюка, белофинские представители в Германии Бунсдорф и Фрей подали об этом записку в германский генштаб, а личный секретарь министра иностранных дел Финляндии Прокопе высказался в этом духе в беседе с начальником политического отдела генштаба Штейнваксом. Бунсдорф и Фрей припугнули Германию, что если она не сделает такого заявления, то вся ее «благородная помощь» Финляндии пойдет насмарку: прогерманское правительство Свинхувуда падет, а Финляндия станет слабой республикой, которая будет подвержена влиянию Антанты, а Германии будет чинить только затруднения. Аналогичные доводы выдвинул и начальник отдела финляндского генштаба Суолахти в секретном письме, которое он несколько позже, 12 июля, направил в германский генштаб. Бунсдорф и Фрей подсказывали Германии и еще один сильный аргумент: аграрный союз, считали они, переметнется с республиканской позиции на монархическую, если Германия заявит, что только в случае введения монархии Германия поможет Финляндии решить вопрос о Восточной Карелии.

Все эти доводы произвели впечатление в Германии. Людендорф считал, что безусловно необходимо сделать просимое заявление. В телеграмме канцлеру он подчеркнул, что политические интересы Германии и интересы княжеских фамилий Германии состоят в том, чтобы в качестве противовеса растущим демократическим и республиканским тенденциям добиться основания в Финляндии сильной монархии, целиком подчиненной немецкому принцу. По мнению Людендорфа, в каком-нибудь убедительном обосновании не было надобности. Полуофициальное заявление фон дер Гольца прямо привело бы к введению монархии. Руководящие деятели Финляндии ожидали только известного нажима, чтобы привлечь колеблющиеся слои на сторону монархии. В конце телеграммы Людендорф предостерегал, что республиканская Финляндия, безусловно, очень скоро окажется под влиянием Антанты. Поэтому он предлагал дать согласие на требуемое заявление, «в особенности потому, что переход Восточной Карелии до Мурманского побережья в руки Финляндии, ставшей нашим самым близким другом, в действительности еще более важен для нас».

Итак, воцарение немецкого принца в Финляндии и для белофиннов, и для германских милитаристов становилось условием осуществления захватнических планов в отношении Советской Карелии и Мурмана.

Согласие на просимое белофиннами полуофициальное заявление было дано. 6 июля из германского генерального штаба было направлено указание фон дер Гольцу заявить, что лишь монархическую Финляндию Германия может считать надежным другом и что поддержка Германией финских планов относительно Восточной Карелии будет зависеть от того, примет ли Финляндия решение о введении монархии. Правда, фон дер Гольц и до этого сделал неофициальное заявление о желательности монархии. Отвечая на вопрос республиканцев о его мнении относительно монархии в Финляндии, генерал сказал: «Я сам..., естественно, убежденный монархист. Как монархист, я сомневаюсь, что молодое, раздираемое партийной борьбой государство, находящееся в критическом внешнеполитическом положении, может оставаться республикой».

Вскоре фон дер Гольц сделал более сильное, полуофициальное заявление о поддержке Германией монархической формы правления, на которое он был уполномочен Людендорфом. Фон дер Гольц сообщил в Берлин, что финляндское правительство надеется получить такое же или даже еще более ясное заявление и от германского МИД. Тогда оно могло бы опровергнуть возможное возражение, что германское правительство менее заинтересовано в монархии, чем военное командование (в Финляндии знали, что между этими инстанциями бывают разногласия по финляндскому вопросу). Направляя 14 июля эту телеграмму фон дер Гольца канцлеру, Людендорф высказывался за необходимость ясного заявления и со стороны МИД, «чтобы не говорили опять, что политику делают военные».

Между тем в сейме началось второе чтение законопроекта о монархии. В своих выступлениях его сторонники, по ироническому выражению Хямяляйнена, рекомендовали монархию во главе с немецким принцем словно патентованное средство, которое должно было избавить Финляндию от всех зол. В их аргументации ясно указывалось на реакционные и антисоветские цели этого шага. Так, депутат Пааволайнен заявил, что благодаря монархии «прекрасная мечта о великой Финляндии могла бы превратиться в действительность» и союз с Германией стал бы еще крепче. Депутат Кайрамо подчеркнул, что «вопрос о внешней политике и вопрос о форме правления в Финляндии неразрывно связаны между собой» — «так как Германия нам необходима, республика в Финляндии невозможна». Пастор Малмиваара привел тот довод, что от Германии еще неизбежно придется получать помощь в борьбе против «красной опасности»: «Одни мы не выдержим эту бурю, которая угрожает нам снова, если не получим помощь от наших великодушных гостей, и нам было официально заявлено, что оказание этой помощи будет зависеть от того, какую мы теперь установим форму правления для нашей страны».

При голосовании во время второго чтения 13 июля предложение о монархии было принято 57 голосами против 52 (следует помнить, что полное число депутатов сейма — 200 человек, так что в голосовании по такому важному вопросу не участвовало около половины депутатов; отсутствовала социал-демократическая фракция).

Республиканское меньшинство охвостья сейма требовало, чтобы до окончательного решения вопроса о форме правления были проведены новые выборы или же всенародное голосование. Монархисты наотрез отказывались от такого варианта, сулившего им верное поражение. Они надеялись добиться своего именно при этом составе сейма.

Третье, решающее чтение законопроекта, которое обычно состоится через три дня, было на сей раз вопреки всяким традициям отложено на три недели, чтобы, как откровенно писали газеты, дать время монархистам обработать колеблющихся республиканцев и собрать необходимое большинство. Однако Свинхувуд, по свидетельству германского посланника Брюка, считал перспективы весьма туманными и находился в подавленном состоянии. Если раньше он сказал Брюку, что не ожидает от Германии более пространного заявления о монархии, ибо такое заявление воспринималось бы в Финляндии как нажим и произвело бы неблагоприятное впечатление, то теперь он уже не прочь был согласиться на самый откровенный нажим. Он хотел, чтобы фон дер Гольц напрямик заявил в сейме, что только воцарение в Финляндии немецкого князя возбудит у Германии достаточное доверие к Финляндии. 17 июля Брюк официально заявил регенту и министру иностранных дел Финляндии, что «германское правительство считает наиболее целесообразным с точки зрения интересов Финляндии (!) введение в Финляндии монархической формы правления». Финнам не было надобности ломать голову над тем, что целесообразнее для их страны: это решили в Берлине. Министр иностранных дел тут же информировал фракции сейма о заявлении Брюка, чтобы монархисты могли пустить в ход этот довод в попытках склонить на свою сторону колеблющихся республиканцев. Германскому правительству была направлена благодарность за новое заявление, которое «произвело большое впечатление на республиканцев».

Это беззастенчивое использование сенатом давления Германии для навязывания финляндскому народу монархии вызвало возмущение даже у буржуазных авторов. «Факт, — пишет Шауман, — что по чисто внутреннему делу правительство Финляндии запросило высказывание иностранного правительства и опиралось на него, так как иначе ему не удалось бы провести свою точку зрения». «Правительство знает, что оно не имеет за собой большинства народа, и поэтому старается удержаться при помощи искусственных средств».

До решающего, третьего чтения монархисты вели энергичную обработку общественного мнения. «Монархически настроенные граждане, — писала «Хувудстадсбладет» 23 июля 1918 г., — должны, пока еще есть время,... сплотиться вокруг правительства и словами и делами показать, что в один из важнейших периодов в политической жизни страны они едины с правительством и готовы бороться за то, чего, по их мнению, требует благополучие страны». В своей агитации монархисты беззастенчиво упирали на то, что германская помощь будет обеспечена лишь монархической Финляндии. В одной брошюре, например, говорилось: «Если мы выберем республику, то можно с уверенностью предположить, что Германия либо сделает из Финляндии опекаемый немецким генералом плацдарм для германского наступления на Мурман (и тогда сама Германия будет удерживать Восточную Карелию), либо Германия выведет из Финляндии свои войска, оставив нас на произвол судьбы». В случае непринятия монархии сулили апокалиптические ужасы. «Наша страна распадется на разрозненные части, и только волки и гиены общества будут рыскать среди руин, стараясь среди обломков того, что некогда было нашей страной, найти добычу для своей алчности. Каждый будет думать только о себе и никто — обо всех». Для доказательства преимуществ монархии ссылались даже на… биологию [68].

С своей стороны Германия делала все возможное, чтобы сломить сопротивление республиканцев и довести процесс, начатый подавлением революции, до логического конца — полнейшего подчинения Финляндии путем превращения ее в вотчину короля-немца. Официальные и неофициальные заявления в пользу монархии, о которых Германию некогда пришлось просить, теперь сыпались градом. Финские дипломаты каждой депешей сообщали о все новых доказательствах заинтересованности Германии в установлении монархии в Финляндии. И. о. министра иностранных дел фон дем Буше заявил Ельту, что теперь Германия занимает «более решительную позицию в пользу монархии». Бунсдорф писал, что «высшие инстанции — верховное командование и министерство иностранных дел — желают, чтобы в нашей стране была введена монархия». Немецкая пресса (за исключением социалистической и немногих буржуазных газет) изо всех сил поддерживала монархистов в Финляндии, а те в своих газетах посвящали целые столбцы высказываниям немецкой прессы, вроде, например, такого места из «Норддейче альгемейне цейтунг» от 31 июля: «Германия не может стоять с закрытыми глазами в то время, как Финляндия создает себе форму правления. Участие в решении вопроса о форме правления является для Германии прямым долгом, так как ее интересы совпадают с интересами Финляндии». 1 августа та же газета писала: «Как для Финляндии, так и для Германии чрезвычайно полезно установление в Финляндии монархической формы правления... Финляндия безусловно нуждается в Восточной Карелии, чтобы создать себе пригодную для защиты границу с Россией. Интересы как Финляндии, так и Германии требуют быстрейшего решения вопроса о государственной форме в пользу монархии». Немецкая пресса стала пропагандистским орудием финских монархистов. Сам кайзер тщился до максимума использовать весь свой вес, чтобы добиться в Финляндии желаемого результата. Он сам заявил Ельту, как тот поспешил сообщить в Гельсингфорс 4 августа, что Германия придает особо большое значение тому, чтобы в Финляндии была введена монархия. Ну, в каких еще выражениях должен был кайзер передать свое желание этим непонятливым финнам? Монархисты подхватывали каждое такое заявление для обработки колеблющихся республиканцев.

Для давления на республиканцев Германия и монархисты пустили в ход еще одно средство. Еще с весны между Германией и Финляндией начались переговоры о заключении военного союза. Кто хотел расширения территории Финляндии, тот должен был желать такого союза, предусматривавшего помощь Германии в этом деле. Но Германия поставила условием такого союза и такой помощи введение в Финляндии монархии, что дало новый козырь в руки монархистам. В проекте договора о военном союзе, с которым фон дер Гольц ознакомил Свинхувуда, наряду с пунктом о германской помощи Финляндии в завоевании Советской Карелии, был пункт, гласивший, что «Финляндия обязуется ввести такую форму правления, которая гарантирует сохранение дружественной по отношению к Германии внешней политики», т. е. монархию.

Чтобы склонить республиканцев к отказу от своей позиции, монархисты использовали и другую приманку. В августе 1918 г. в Берлине проходили советско-финляндские переговоры. Условием нормализации отношений Финляндия выставила удовлетворение таких территориальных и материальных претензий, на какие советская сторона не могла согласиться. 7 августа Свинхувуд и Стенрот по телеграфу попросили финляндскую миссию в Берлине прислать «разъяснение» о том, что Германия поддержит финские претензии лишь в случае установления монархии, Миссия немедленно телеграфировала в ответ: «Наши претензии не могут быть осуществлены без поддержки Германии. Подтверждаем наше прежнее сообщение, что поддержка Германии может быть получена только при условии немедленного введения монархии». Монархисты могли теперь заявлять, что только из-за упрямства республиканцев тормозится реализация финских претензий к РСФСР.

Все это несколько помогло монархистам: от лагеря республиканцев отпало два десятка депутатов. 7 августа состоялось решающее третье чтение законопроекта. Страна напряженно ждала результатов. Предложение монархистов о признании законопроекта срочным не собрало требуемых голосов: за него было подано 75 голосов, против — 32. Итак, законопроект не мог быть принят данным сеймом окончательно и переносился через выборы. Все старания монархистов использовать давление Германии не достигли цели. А в сейме полного состава монархистам и подавно нечего было рассчитывать на победу.

Законных, соответствующих конституции способов изменить форму правления у монархистов не осталось. Между тем и сами монархисты, и Германия придавали особо большое значение установлению монархии с немцем на троне. Это можно было сделать только с помощью мошенничества — и монархисты не остановились перед мошенничеством, перед попранием конституционных норм.

Из пыли архивов был извлечен на свет закон... 1772 г., относившийся к тому времени, когда Финляндия была частью Швеции. Ст. 38 его гласила, что если династия вымирает, то депутаты сословий должны срочно собраться в Стокгольме и выбрать нового короля. Нелепость применения этого шведского закона полуторавековой давности была тем более очевидна, что в прошлом государственные деятели и юристы Финляндии единодушно считали этот закон утратившим силу со времени выхода Финляндии из состава шведского государства и объединения с Россией. Такое мнение высказывали не только Л. Мехелин, Р. Хермансон, Р. Вреде, но и Ю. К. Паасикиви, правительство которого теперь вдруг признало его действующим. Забавнее всего, что закон этот давно считался недействительным и в самой Швеции: в 1809 г. он был заменен новым. Позже Р. Эрих, горячий сторонник монархии, говорил по этому поводу: «Форма правления 1772 г., как согласится всякий, совсем устарела, и к тому же действительность сделала бы во всех отношениях невозможным фактическое применение ст. 38 этой формы правления. Можно указать также на то, что в Швеции в 1809 г.сочли нужным и необходимым дать стране новый закон о форме правления». Естественно, что ни после свержения самодержавия в России, ни после предоставления Советским правительством независимости Финляндии никто в Финляндии и не думал применять этот закон. Что и сами монархисты считали его вышедшим из употребления, видно из того, что они не обратились к нему сразу же, а только после того, как потерпели фиаско их попытки добиться решения вопроса о монархии без него.

Но теперь он оказался для монархистов находкой. Вопрос о форме правления из спорного превращался в решенный: ведь закон предусматривал только монархическую форму правления, монархия стала обязательной. Отпала необходимость собирать в поддержку законопроекта квалифицированное большинство, нужно было избрать короля простым большинством, которым монархисты уже располагали в охвостье сейма.

Иностранная пресса отмечала всю искусственность юридической аргументации монархистов. «Дагенс нюхетер» 9 августа в редакционной статье охарактеризовала использование закона 1772 г. как «хитрость»; ведь в декабре, писала газета, никто не говорил, что надо избрать короля. Французская газета «Тан», называя это решение скандальным, с иронией писала 13 августа 1918 г: «Непонятно, каким образом шведская конституция может обязать финнов взять себе немецкого короля». Таннер в интервью газете «Сосиаль-демократен» назвал использование закона 1772 г. «государственным переворотом».

Дальше все уже было просто. 9 августа 1918 г. охвостье сейма 58 голосами против 44 уполномочило сенат принять необходимые меры для избрания короля. Сенат счел желательным, чтобы президент Свинхувуд в сопровождении сенаторов Таласа, Фрея и Неванлинна и барона Бунсдорфа поехал в Германию и обсудил с кайзером вопрос о кандидатуре будущего короля Финляндии.

Вопрос этот уже давно обсуждался и в Финляндии, и в Германии. Финские монархисты сначала имели в виду (как сообщали в Берлин Брюк и германский военный атташе в Стокгольме еще в феврале 1918 г.) сделать королем герцога Мекленбургского. Сам герцог был горячим сторонником этого варианта. Он, правда, до этого носился с мыслью занять курляндский престол, но охотно соглашался и на финляндский. Едва в Финляндии закончилась гражданская война, как он, стараясь не упустить время, послал туда своего представителя камергера Бранденштейна хлопотать об этом. Но чересчур усердные и бесцеремонные хлопоты произвели неблагоприятное впечатление в Финляндии, и сами монархисты стали считать эту кандидатуру неприемлемой. Сенат, как сообщал Брюк 19 мая, хотел просить в короли Людендорфа или Макензена, но отказался от этой мысли, решив, что они нужны самой Германии. Свинхувуд хотел вообще выбор правителя для Финляндии предоставить на усмотрение кайзера. Но потом было решено просить кайзера дать своего сына.

В Германии долго не могли решить, кого посадить королем в Финляндии. По поводу герцога Мекленбургского Людендорф еще в феврале 1918 г. заметил, что о нем «не может быть и речи, вместо него — принц Вюртембергский или Саксонский». Но в конце марта Людендорф уже считал, что правителем Финляндии может стать только кто-нибудь из Гогенцоллернов. Немецкие военные власти в Финляндии вели агитацию за сына кайзера Оскара. Однако канцлер был против; в записке кайзеру от 15 июня он доказывал, что с точки зрения будущих интересов Германии невыгодно, чтобы королем Финляндии был принц из царствующей в Германии династии: это слишком связало бы Германию, обязывая ее во всем поддерживать Финляндию. Королем Финляндии, по мнению канцлера, мог быть кто-нибудь из менее значительных немецких князей. Кайзер согласился с этими доводами и по прочтении записки заявил, что об избрании финляндским королем принца не может быть и речи. Но против Адольфа Фридриха Мекленбургского кайзер не возражал. Однако эта кандидатура уже не устраивала финских монархистов. Кайзер, канцлер, Гинденбург и Людендорф согласились было дать финнам в короли Фридриха Вильгельма Прусского. Но Бунсдорф, Фрей и Суолахти в обращениях к Германии подчеркивали, что при существующих в Финляндии настроениях монархию можно ввести только при условии, что у правителя будет солидное имя. Речь могла идти лишь о сыне кайзера. Если принц Оскар не станет королем Финляндии, то быть ей республикой, у которой не будет сил противостоять приманкам и интригам Антанты. Гинденбург счел эти соображения настолько важными, что попросил кайзера пересмотреть решение. «То, что только Финляндия с монархическим правлением будет для нас надежным союзником, это я уже подчеркивал, — напоминал он. — Если Финляндия останется республикой, она попадет под влияние Антанты. Мы потеряем не только господство Германии на Балтийском море, но и возможность с помощью Финляндии держать в повиновении Россию». Вопрос был еще раз доложен кайзеру, и он изменил свое мнение. «Установление в Финляндии монархии соответствует нашим интересам, так как Финляндия при республиканской форме правления была бы гораздо больше подвержена влиянию Антанты», — как эхо повторил кайзер в своем решении; но теперь он считал, что кандидатуру прусского принца нельзя отвергать совершенно, только предварительно надо выяснить, каковы гарантии прочности монархии в Финляндии, не подойдет ли какой-нибудь другой принц и т. д.

Но министерство иностранных дел стояло на том, что кандидатура Оскара неприемлема. Причины выдвигались следующие: 1) обстановка в Финляндии ненадежная, и, если принц не сможет удержаться там на престоле, это будет удар по престижу всего дома Гогенцоллернов; 2) Германии пришлось бы нести ответственность за политику Финляндии, а это могло осложнить отношения со Швецией и Россией; 3) если вновь усилившаяся Россия в будущем потребует обратного присоединения Финляндии, прусский принц явился бы большим препятствием, чем всякий другой. Вопрос был в третий раз представлен на рассмотрение кайзера. Тот, будучи самым непостоянным во всей этой истории, снова согласился с доводами МИД и решил, что о кандидатуре кого-либо из его сыновей действительно не может быть речи, но на воцарение в Финляндии любого другого принца он готов дать согласие.

Такова была окончательная позиция германского правительства, когда 21 августа 1918 г. в Берлин приехал Свинхувуд с министром иностранных дел Стенротом и свитой. 26 августа Свинхувуд был принят кайзером. Свинхувуд рассчитывал склонить кайзера дать своего сына в короли для Финляндии, но ничего не вышло. Тем временем статс-секретарь по иностранным делам Гинце разъяснил Стенроту, что германское правительство уже по внутриполитическим соображениям не хочет, чтобы королем в Финляндии был Гогенцоллерн, так как это слишком усилило бы Пруссию в ущерб остальным германским землям, что могло бы породить трудности и разногласия во внутриполитической жизни Германии. Кроме того, Германия заинтересована в хороших отношениях со Швецией, а Гогенцоллерн на финском престоле создал бы впечатление тесной связи между Финляндией и Германией. Окончательным кандидатом в короли Финляндии был намечен шурин кайзера Фридрих Карл Гессенский.

Так в столице чужой страны был решен вопрос о том, кому править Финляндией в качестве монарха, в то время как подавляющее большинство финляндского народа не желало никакой монархии, как признавали даже официальные германские представители. Брюк сообщал в Берлин 21 августа, что население настроено «довольно равнодушно», имущие классы рады, рабочие и крестьяне, не имеющие земли, настроены враждебно. Нельзя говорить об общем настроении в пользу какого-нибудь одного кандидата, потому что все они незнакомы. Свинхувуд, писал Брюк, «хочет принца Оскара, так как в сыне кайзера он видит надежду на осуществление великофинских планов и гарантии связи с политикой Германии в будущем». Но его политика встречает возражения даже в кругу его сторонников. Торговцы и крупные промышленники, писал Брюк, противятся слишком тесному союзу с Германией, шведоманы против планов, касающихся Карелии, и в министерстве иностранных дел по вопросу о кандидате нет полного единодушия».

После того, как будущий финляндский король был избран в Берлине одним человеком — германским кайзером, предстояло разыграть комедию «всенародного избрания» его и в Финляндии. 26 сентября была созвана чрезвычайная сессия «сейма» (т. е. охвостья сейма) для выборов короля. Финляндское правительство сделало последнюю попытку придать этим выборам видимость законности. С этой целью оно представило сейму другой проект монархической формы правления, лишь немного отличавшийся от того, который переносился через выборы. Но и этот проект не был принят окончательно. Оба эти проекта автоматически переносились через выборы. Тогда монархисты, не дожидаясь выборов в новый сейм, организовали «выборы» короля.

9 октября 1918 г. в сейме было принято решение 64 голосами против 41 избрать короля. В тот же день произошла заключительная сцена фарса: королем был «избран» Фридрих Карл Гессенский. Выборы производились не голосованием, а путем выкрикивания. Белофинские и немецкие историки утверждают, что король был выбран «без возражений». Но ведь 41 депутат только что голосовал против избрания короля! За избрание короля голосовало 64 депутата, т. е. меньше трети полного состава сейма. Фактически тем самым монархия была отвергнута большинством в две трети (ибо отсутствовавшая социал-демократическая фракция была против монархии).

Заговор, подготовленный реакционными кругами финляндской буржуазии при помощи кайзеровской Германии, удался: был произведен настоящий государственный переворот. Финляндия должна была отныне стать вотчиной немецкого принца. Спартаковцы писали об этом в своей листовке: «Когда по немецкому приказу Финляндия должна была сделаться королевством для какого-то безработного немецкого принца, тогда даже это жалкое охвостье парламента, которое так же мало является финляндским ландтагом, как консервативная фракция немецкого рейхстага — немецким рейхстагом, — тогда даже это жалкое охвостье парламента отказалось повиноваться. Несмотря на охрану из немецких штыков, получить требуемое большинство в две трети не удалось. Понадобился настоящий государственный переворот, чтобы сфабриковать вожделенный трон для шурина германского кайзера путем оскорбительного насилия над финским народом, подавляющее большинство которого высказало себя недвусмысленными и страстными приверженцами республики...».

Установление в Финляндии монархии во главе с немецким принцем являлось большим политическим успехом для Германии, которая везде, где могла, сажала своих принцев или ставленников. «Куда ни глянешь, — говорил Давид в рейхстаге 24 июня 1918 г., — немецкие принцы предлагают себя и домогаются иностранных корон и троников. Предлагают себя в Финляндии, в Прибалтике, в Литре, в Польше. Если верить турецким сообщениям, даже Грузия должна быть осчастливлена немецким принцем». Давид иронически замечал, что, к сожалению, «экспорт принцев оптом» не увеличивает запасы валюты в Германии. Но политические результаты такого «захвата» тронов немецкими принцами были бы для германского империализма поважнее валюты, если бы поражение в войне не лишило его плодов этих кратковременных успехов.

Франция, в свое время очень быстро — раньше Германии — признавшая независимость Финляндии, несомненно с целью привлечь симпатии Финляндии на сторону Антанты, все время ревниво следила за усилением немецкого влияния в этой стране и еще весной сделала попытку предотвратить превращение Финляндии в монархию с немцем на троне. 31 мая 1918 г. французский посланник в Стокгольме сделал финляндскому посланнику заявление, что «правительство французской республики не признает никакой политический режим в Финляндии, который будет навязан этой стране незаконными путями». Позже, когда уже стало ясно, кого прочат на финский престол, предупреждение сделала и Англия. 19 сентября Гардинг заявил финляндскому представителю в Лондоне Р. Холсти, что союзники будут рассматривать Фридриха Карла как представителя кайзера Вильгельма и поэтому Финляндия вряд ли будет признана Англией де-юре, особенно потому, что сомнительно, чтобы выборы короля соответствовали воле большинства народа. В день «выборов» короля 9 октября Англия сделала последнее усилие предотвратить это: до сведения делегатов сейма было доведено, что английское правительство не признает самостоятельность Финляндии, если Фридрих Карл будет избран ее королем. Но это не подействовало на монархистов.

«Избрание» финляндским сеймом Фридриха Карла Гессенского королем было расценено за границей как доказательство полного подчинения этой страны кайзеровской Германии. 15 октября Франция взяла обратно свое признание независимой Финляндии, сопроводив это следующим заявлением: «Факт избрания немецкого принца королем Финляндии свидетельствует о поразительном незнании международной обстановки: Финляндия тем самым присоединилась к государствам, которые группируются вокруг центральных держав. При таких обстоятельствах признание Францией временного правительства Финляндии никоим образом не может ipso facto относиться к новой форме правления, которая может быть введена только путем нарушения основных законов и путем фактического государственного переворота. Независимо от этого Франция никоим образом не может признать монархию, главой которой является принц из страны, воюющей против Франции».

Итак, результатом классовой политики реакционных кругов финляндской буржуазии было то, что страна оказалась в полной зависимости от Германии. Это было ясно всему миру. Американский консул в Гельсингфорсе Хейнс в докладе правительству от 15 июля 1918 г. писал, что Финляндия «теперь не может освободиться от германской оккупации, даже если бы серьезно захотела этого». Английский генерал Кемп называл Финляндию колонией Германии. Французский представитель в Финляндии капитан Пти приравнивал Финляндию к германской аннексии. Дипломатические представители Франции и США в Швеции констатировали, что Финляндия находится под германской военной оккупацией. Норвежская газета «Тиденс тейн» писала: «Полицейская власть будет долго находиться в руках немцев, и финский народ очень скоро убедится в том, насколько опаснее, тяжелее, невыносимее немецкая опека, чем самые тяжелые времена бобриковского периода... (Бобриков — генерал-губернатор Финляндии, проводивший политику русификации. Был убит в 1904 г. — В. X.). Немцы пришли для того, чтобы господствовать над ними (финнами. — В. X.) исключительно в интересах Германии» «Гетеборгсхандельсо шёфартстиднинг» констатировала: «После своего соглашения с Германией Финляндия выступает в качестве германского вассала». Газета «Гетеборге постен» удивлялась: «Поистине невероятно, как господствующий класс маленькойстраны может быть настолько ослеплен, чтобы продать иностранной державе до последней капли свободу и независимость своего народа».

Даже сам Маннергейм признал, что «Финляндия находится целиком под господством Германии, и к чему приведет будущее, неясно» Разве это не признание того, что война, которую вел Маннергейм, не имела никакого права на название «освободительной», что финляндская буржуазия привела страну в пропасть?

Так Финляндия, в результате победы Октябрьской революции ставшая независимой, в результате победы контрреволюции стала вассалом Германии.

III. АНТИСОВЕТСКИЕ ПЛАНЫ И ДЕЙСТВИЯ ГЕРМАНИИ И БЕЛОФИННОВ В 1918 г.

И белофинны, призвавшие немецкие войска, и пославшая эти войска Германия имели, помимо цели подавления революции в Финляндии, и антисоветские цели.

Белофинны зарились на советские территории. Не успела буржуазная Финляндия получить признание своей независимости, как уже стала претендовать на никогда не входившие в состав Финляндии части России. 2 января 1918 г., через день после признания Советским правительством независимости Финляндии, представители финской буржуазии Ельт, Эрих и Сарио, обретавшиеся в Берлине, направили канцлеру меморандум с приложениями, прося Германию посодействовать присоединению к Финляндии Петсамо, Кольского полуострова и русской Карелии. В документах доказывалось, что это было бы выгодно и Финляндии, и Германии: «Финляндия, территория которой была бы целесообразно расширена, могла бы стать мощным фактором на Севере, действительно ценным союзником Германии в военном и экономическом отношении»; «немецкие капиталовложения и немецкая предприимчивость нашли бы здесь благоприятное поле для применения. Большое значение как для финляндской, так и для германской торговли имел бы непосредственный выход в Ледовитый океан»; «включение Беломорской Карелии в состав Финляндии представляет, таким образом, общий интерес для Германии и Финляндии». И в качестве заключительного аргумента белофинские искусители приводили такой: «Германия получила бы, кроме того, ту выгоду, что английское влияние в этих областях было бы ликвидировано раз и навсегда». Все эти доводы вряд ли содержали что-либо новое для прожженных империалистических политиков, которым они были адресованы: те сами были весьма сообразительны по части своих выгод, давно следили за Финляндией и уже прикинули, что из этого дела можно иметь. Но в тот момент Германии было не до хлопот о расширении Финляндии: ей важнее было добиться сепаратного мира на Востоке, чтобы решить главный вопрос — о победе в мировой войне.

Но белофинны не теряли надежды на помощь Германии. Хотя Маннергейм 23 февраля 1918 г. в обращении к карелам провозгласил план создания великой Финляндии и поклялся, что не вложит свой меч в ножны, пока Финляндия и Восточная Карелия не будут освобождены от красных, сами белофинны уповали не столько на этот меч, сколько на немцев. Доказывая сенатору Ренваллю, что нужно позвать немецкие войска, В. Теслев сказал: «Одни мы никогда не сможем решить вопрос об Аландских островах и о Восточной Карелии». Когда в Германии уже шли приготовления к отправке войск в Финляндию, Ренвалль 4 марта 1918 г. заранее благодарил германское правительство за их присылку и подчеркнул, что они нужны и для того, чтобы помочь «освободить наших братьев в Восточной Карелии, что помогло бы также укрепить естественную границу против России». От имени белофинского правительства Ренвалль выражал надежду, что немецкие войска останутся в Финляндии до тех пор, пока не будет «освобождена» Восточная Карелия. Германское правительство просьбу не отвергло, но попросило не направлять ее ему официально: это вызвало бы трудности ввиду заключения мира с Россией. Приехавший в Берлин перед отправкой немецких войск в Финляндию Свинхувуд подтвердил претензии Финляндии на Восточную Карелию и Кольский полуостров.

Но желания белофиннов росли, как в сказке о рыбаке и рыбке. Германскому посланнику Брюку Свинхувуд по возвращении из Берлина сказал, что Финляндия должна включать и Ингерманландию, Петроград должен быть превращен в город-республику, в открытый порт, Россия же должна быть отрезана от Балтийского моря. Согласно некоторым белофинским планам, граница Финляндии должна была идти от Пскова через Ильмень-озеро на Вытегру, Онежское озеро, озеро Лача и вдоль реки Онеги до Белого моря. Петроград отходил к Финляндии и превращался в «свободный город». Официальная финляндская делегация заявила в Швеции, что в состав Финляндии войдут Карелия, Мурман, Петроград и Новгород, а Германия получит на Мурманском побережье свободную гавань[69]. Если добавить, что одновременно некоторые белофинские круги выдвинули притязания на часть территории Норвегии и Швеции, на Эстонию и даже на часть португальских колоний в Африке, то станет особенно очевидным, что стоит реакционной буржуазии оказаться у руля даже небольшой страны, как по части захватнических аппетитов она не отстанет от империалистов крупной державы.

Планы создания великой Финляндии требовали военного сотрудничества с Германией: без ее помощи их нельзя было осуществить. Предпринятая весной 1918 г. тремя белофинскими отрядами попытка захватить Карелию, подняв там восстание, и перерезать Мурманскую железную дорогу провалилась. Стало ясно, что без немцев не обойтись. Поэтому после подавления революции Свинхувуд в письме фон дер Гольцу от 22 мая мотивировал необходимость оставления немецких войск и тем, что, «по всей вероятности, окажется необходимым устранить постоянно существующую опасность вторжения (?) красных из Восточной Карелии путем решительной очистки этой местности... Финские войска вряд ли были бы в состоянии разрешить эту задачу, если бы немцы не остались в стране». Опасность вторжения Свинхувуд выдумал: на «эту местность» белофинны стали претендовать еще в начале января 1918 г. Даже буржуазные авторы признавали, что немецкие войска были оставлены в Финляндии не для обороны от Советской России, а для наступления на нее. Шауман писал, что немецкие войска остались в Финляндии «отчасти для наведения порядка, отчасти для того, чтобы вместе с нашими войсками осуществить часть программы германского верховного командования, а также финской делегации и правительства, которая предусматривала завоевание русской Карелии с Кольским полуостровом и Мурманской железной дорогой, а также Ингерманландии, т. е., другими словами, создание великой Финляндии, к которой должна была присоединиться даже Эстония».

Стараясь привлечь Германию к осуществлению планов создания великой Финляндии, белофинны воображали, что используют немцев для своих целей, но скорее сами попались на собственную приманку. Обещая белой Финляндии помощь в осуществлении этих замыслов, Германия могла вести ее куда угодно и оказалась в положении седока, который побуждает осла идти вперед, держа перед ним на шесте клок сена. Германия не собиралась пока тратить силы на завоевание карельских лесов — были дела поважнее. А вот белофиннов она хотела заставить таскать для себя каштаны из огня, используя Карелию как приманку. «Финляндия готова на все условия. Надеется только на поддержку в вопросе о Восточной Карелии», — характеризовал положение фон дер Гольц.

У Германии были собственные империалистические цели. Главной заботой для нее была война, которую она вела против Антанты и США. От ее исхода зависело будущее Германии. Этой главной задаче были подчинены и ее планы и действия в районе Финляндии и вообще на Востоке. Пробиться на Мурманское побережье и устроить там базу для подлодок Германии было несравненно важнее, чем захватить Карелию или помочь это сделать белофиннам. В то же время германская военщина наметила на август 1918 г. вероломное нападение на Советскую Россию с целью свергнуть Советскую власть. Германия была против свержения Советского правительства Антантой, ибо та поставила бы в России проантантовское правительство, которое возобновило бы войну против Германии. Советское правительство в России, соблюдающее Брестский мирный договор, было, с точки зрения Германии, лучше, чем буржуазное, но враждебное ей. Однако несравненно выгоднее для Германии было бы иметь в России буржуазное прогерманское правительство. Сотрудничество с ним позволило бы Германии усилиться за счет ресурсов России в момент, когда решался исход мировой войны. К тому же прекратилось бы революционизирующее влияние, которое Советская Россия оказывала на Германию и ее армию, ослабляя последнюю. В сущности, Германия и после Брестского мира готовилась к тому, чтобы в ближайшем будущем, когда ей покажется удобным, начать войну против страны, с которой она только что подписала мир. Недаром она, грубо нарушая его, продолжала захватывать стратегические позиции, необходимые ей для будущей войны против Советской России. Штаб высшего военного совета Советской Республики, анализируя действия Германии, в своем докладе от 21 апреля 1918 г. пришел к выводу, что Германия готовит войну против Советской России. «Уже теперь, — говорилось в этом докладе, — мы наблюдаем грозные признаки частичного осуществления намеченных задач: противник методически продвигается на Севере и особенно на Юге, занимая, таким образом, охватывающее исходное положение, из которого в любой момент можно нанести нам смертельный удар...». Об опасности войны со стороны Германии неоднократно говорил В. И. Ленин.

Подготовкой к войне против Советской России являлась и интервенция в Финляндии, в результате которой Германия заняла важные и удобные для нападения на Советскую Россию стратегические позиции. «Мы имели теперь, — писал Людендорф. — позиции на Нарве и в Выборге, которые позволяли нам в любое время предпринять наступление на Петербург, чтобы свергнуть там большевистское господство...». Гинденбург так оценивал результаты интервенции: «Мы одновременно заняли тем самым и угрожающую позицию на ближних подступах к Петрограду». «Надо было подавить Советскую Россию...» писал фон дер Гольц. — Отбросив большевиков вплоть до Петербурга, их господству наносили новый чувствительный удар, и тогда в союзе с дружественной Финляндией с линии Нарва — Выборг можно было зажать в клещи русскую столицу».

В Финляндии немцы начали сразу же практическую подготовку к войне против Советской России. По свидетельству самого фон дер Гольца, ими были оккупированы все стратегически важные пункты (Гельсингфорс и находящиеся перед ним острова, Выборг и его окрестности, Коувола и важные железнодорожные мосты через реку Кюми, форт Ино, самый северный пункт Финляндской железной дороги Рованиеми, острова Лавансаари и Суурсаари, а в Ладожском озере — остров Валаам и небольшие острова против Сортавала и т. д.). Был принят ряд мер, специально направленных против Советской России: в форту Ино была установлена германская артиллерия, радиостанция и наблюдательный пункт, так что Финский залив и Кронштадт находились под наблюдением; немцы теперь, по выражению фон дер Гольца, «держали в узде русский флот, находящийся в Кронштадте». Занятие немцами островов на Ладожском озере не нуждается в комментариях. Производилась «разведывательная и другая подготовка для последующих действий, прежде всего против Петербурга»; была организована разведывательная служба для сбора сведений, касающихся Петрограда, Мурманской железной дороги и Мурманского побережья; была направлена «большая разведывательная экспедиция к востоку и к северу от Ладожского озера» (т. е. на советскую территорию). Бранденштейну было поручено разработать план «обороны» (!) против России.

Есть много свидетельств самих немецких военных и дипломатов о подготовлявшейся тогда войне против Советской России с целью свергнуть Советскую власть и захватом ресурсов России улучшить шансы Германии на победу на Западе. Существовало мнение, пишут германские генералы Куль и Дельбрюк, что положение может быть улучшено, если «повести наступление на Петербург и Москву, свергнуть Советскую республику, создать буржуазное правительство и заключить с ним союз». Людендорф писал в своих воспоминаниях о возможности короткого удара на Петроград и наступления на Москву при помощи донских казаков, чтобы свергнуть Советское правительство и создать в России другую власть, которая сотрудничала бы с немцами; это, считал Людендорф, имело бы большое значение для дальнейшего ведения войны Адмирал Гопман, глава комиссии по перемирию на Черном море, писал в своем дневнике: «Я с генералом Гофманом придерживались мнения, что было бы правильно путем наступления на Петроград весной и летом 1918 г. свергнуть большевистское правительство и создать временное правительство». Генерал Гофман отмечал, что его мнение о «необходимости своевременно осуществить вмешательство в России» разделял статс-секретарь по иностранным делам Гинце. Германский посол в Советской России Гельферих считал, что «только в случае, если на место большевистского режима придет новый порядок вещей.., мы могли бы надеяться облегчить ведение войны путем использования русских источников и запасов». «Германскому командованию казалось правильным улучшить наше военное положение путем занятия Петрограда», — писал фон дер Гольц. Штадтлер, работавший пресс-атташе германского посольства в Москве, 25 августа 1918 г. в беседе с министром юстиции Шпаком в Берлине доказывал, что «при первом удобном случае нужно наступать на Петербург и занять Петербург.., что затем, действуя из Петербурга, можно содействовать свержению большевиков и помочь прийти к власти русскому национальному правительству...». У Шпана этот план не вызывал возражений. В меморандуме, предназначенном для Людендорфа, Штадтлер призывал к разрыву с Советской Россией, нападению на нее, завоеванию Петрограда и созданию «национального русского правительства». Германский посол в России Гельферих также излагал Людендорфу аналогичные проекты, касающиеся Восточной Европы, причем Людендорф «проявил понимание» и кайзер также «не остался нечувствительным». В дальнейшем германская военщина планировала, как сообщал советский дипломатический представитель из Берлина, захватить всю Советскую Россию и превратить ее в тыл и базу для действий германских войск в Индии, Персии и Афганистане, откуда Германия собиралась вышибить Англию.

Но в момент напряженной войны на Западе Германия не могла отвлекать оттуда крупные силы, поэтому она рассчитывала осуществить свои планы свержения Советской власти с максимальной экономией собственных сил — при помощи финляндских и русских белогвардейцев.

Первоначально — в конце гражданской войны в Финляндии — у германских империалистов возникла мысль использовать для осуществления своих планов Маннергейма, прежняя верная служба которого царю позволяла ему фигурировать одновременно и в качестве финляндского, и в качестве русского генерала и возглавлять не только финляндские, но и русские белогвардейские войска. Этот проект весьма интересовал кайзера, Гинденбурга и Людендорфа, как видно из ряда германских документов. Так, по поводу доклада германского посланника в Финляндии Брюка от 17 апреля кайзер заявил, что «генерал Маннергейм мог бы быть весьма подходящим человеком для того, чтобы после прекращения беспорядков в Финляндии навести порядок в России». Германское правительство, очевидно, выясняло на этот счет и мнение своих союзников. По крайней мере, на отчете Брюка от 15 апреля кайзер написал, что и болгарский царь считал Маннергейма подходящей фигурой для «наведения порядка» в Петрограде. По мнению кайзера, «этот генерал, которого в России уважают» (?), мог бы стать центром для кругов, стремящихся к «умиротворению» страны, т. е. для контрреволюционных кругов. Кайзер считал, что если бы у Маннергейма были такие планы или если бы развитие событий «вынудило» его вмешаться в русские дела, то Германии следовало бы ему помочь. Кайзер имел в виду помощь деньгами и военными материалами, но не прямую помощь немецкими войсками. «Им (немецким войскам) следовало бы скорее оставаться в Финляндии, чтобы освободились силы Финляндии». Эти силы и предполагалось направить против Советской России. Кайзер считал, что из пленных русских офицеров и солдат (находящихся в Германии и в Финляндии) можно было бы отобрать «надежных» и образовать ядро небольшой армии, которое стало бы центром организации контрреволюционных сил сначала в каком-то ограниченном районе, откуда затем «усмирение» распространялось бы на более обширные области.

Далее в своих замечаниях на полях доклада Брюка от 17 апреля кайзер подчеркнул, что необходимо установить связь с людьми, которые наряду с Маннергеймом могли быть пригодны для этого.

Поясняя замечания кайзера, Грюнау, представитель МИД при кайзере, подчеркивал, что они были основаны на соображениях большой политики в связи с тогдашним военным положением. «Если мы слишком долго будем оставаться в стороне, то нас опередит Антанта и не упустит никаких средств закрепить свое господствующее влияние при новом положении вещей». Грюнау писал, что кайзер, много занимавшийся этим вопросом, при первом же удобном случае обсудит его с Гинденбургом и Людендорфом и что этим вопросом в генеральном штабе занимался майор Кранц.

1 мая 1918 г. Грюнау сообщил канцлеру, что 30 апреля кайзер совещался с Гинденбургом и Людендорфом по вопросу о том, какую роль мог бы играть Маннергейм в «восстановлении порядка» в России. Кайзер сообщил Грюнау, что Гинденбург и Людендорф «были бы очень довольны, если бы Маннергейму досталась такая роль»; они считали, что Маннергейм и сам втайне вынашивал такую мысль и только ждал указания «с нашей стороны». Гинденбург и Людендорф «так же, как и кайзер, считали, что при всех попытках Маннергейму нужно сохранять видимость русского». «Мы, — продолжал Грюнау, — могли бы оставаться в стороне, незаметно оказывая ему поддержку». По поручению кайзера, Грюнау сообщил канцлеру, что Гинденбург был бы очень благодарен, если бы были выяснены намерения Маннергейма и если бы ему был сделан намек, из которого он мог бы почувствовать «наше одобрение». Кайзер также считал необходимым выяснить, как отнеслось бы к этому белофинское правительство.

Но Маннергейм не был германофилом, его симпатии были на стороне Антанты. Только страх поражения вынудил его сотрудничать с немцами. После подавления революции он не разделял пресмыкательства правящих кругов перед Германией, и когда главой государства стал не он, а Свинхувуд, военным же министром был назначен В. Теслев, которого Маннергейм недолюбливал, Маннергейм 31 мая демонстративно ушел в отставку, и немцы стали относиться к нему с подозрительностью. 5 июня германский посланник в Стокгольме Люциус получил указание внимательно следить за приехавшим в шведскую столицу Маннергеймом, в частности за тем, не ведет ли он враждебную Германии агитацию. Люциус выполнил приказание. 9 июля Маннергейм имел откровенную беседу с английским посланником Говардом в стокгольмском отеле. Разговор велся по-французски, о немцах были сказаны нелестные вещи. Собеседники не подозревали, что в смежной комнате спрятался немецкий шпион, слышавший каждое слово. Вскоре Берлин получил запись этой беседы, из которой стали очевидны антинемецкие настроения Маннергейма. Вопрос об использовании его в германских интересах отпал.

Но Германия продолжала переговоры о военном союзе с Финляндией. Этот союз должен был дать возможность немцам использовать финские войска и против войск Антанты на Севере, и против Советской России. Согласно § 5 проекта договора, финские войска предполагалось применять на северном или восточном театре военных действий, осуществляемых Германией. Другой вариант проекта предусматривал в ст. 1, что «в случае войны между Германией и державой, которая угрожала бы в то время границам Финляндии или каким-либо образом подвергала опасности жизненные интересы Финляндии, последняя обязуется произвести полную мобилизацию своей армии и ввести ее в действие в соответствии с операциями германской армии». Финляндия должна была стать союзником Германии, против кого бы та ни начала военные действия. Из-за дружбы с Германией отношения Финляндии с Англией уже сильно обострились. Война против Антанты была совершенно не нужна Финляндии, она была нужна только Германии. Но финские правители готовы были и на это ради получения обещанной немецкой помощи в завоевании Карелии. Вовлечение в мировую войну на стороне Германии должно было еще крепче привязать Финляндию к последней.

Проект содержал и статьи, направленные прямо против Советской России. Ст. 2 предусматривала, что Германия будет «защищать» Финляндию от восточного соседа и «будет рассматривать как прямой повод к войне постоянную опасность нападения на Финляндию». Итак, стоило выдумать, что Финляндии грозит опасность со стороны Советской России — и casus belli налицо! Ст. 4 обещала Финляндии германскую помощь в присоединении Восточной Карелии в результате либо переговоров с Россией, либо вооруженной борьбы.

Одновременно Германия сплачивала для войны против Советской России силы русской контрреволюции. В Финляндии фон дер Гольц вел переговоры с князем Волконским, бывшим министром Треповым, великим князем Кириллом. Германское посольство и консульство в Советской России стали центрами контрреволюционного заговора, имевшего целью подготовку к свержению Советской власти.

Летом 1918 г. Германия заканчивала последние приготовления к войне против Советской России. В белогвардейской прокламации, распространявшейся в Пскове, Режице и других оккупированных немцами местах, говорилось: «Германское правительство... окончательно решило сломить господство большевизма и предоставляет нам все средства, чтобы сорганизовать сильную северную добровольческую армию... Германское правительство и весь цивилизованный мир дают нам все необходимые средства для борьбы. Германские оккупационные войска не очистят оккупированные области раньше, чем там образуется боеспособная армия». 20 июня в Котка под конвоем двух миноносцев прибыл большой транспорт германских войск. В это же время немецкие войска были высажены и в Гангё. Германская дивизия сосредоточилась на северной границе в направлении Петрограда, ее штаб находился в Териоки. На Ладожском озере было подготовлено большое число лодок для переправы. Приготовления велись с лихорадочной поспешностью. Все отпуска и кратковременные отлучки в финских и немецких войсках были отменены, на полигонах и стрельбищах велось ускоренное военное обучение белофиннов. Немецкие и финские войска заняли исходные позиции на шоссе, ведущих из Финляндии в Петроград, в Выборге готовились бронепоезда. Согласно многочисленным сведениям, поступавшим в распоряжение командования Красной Армии, войну против Советской России предполагалось начать наступлением из Финляндии на Петроград. Намерение немцев и белофиннов напасть на Советскую Россию не являлось секретом и для иностранных дипломатов, как это видно, например, из опубликованных документов внешних сношений США.

Впоследствии сам командующий германскими войсками в Финляндии фон дер Гольц подтвердил, что Германия готовилась вероломно напасть на страну, с которой недавно подписала мирный договор. Нападение было первоначально намечено на август. «По приказу верховного командования, — писал фон дер Гольц, — в августе планировалась операция по обе стороны Финского залива (против Петрограда) и при содействии флота — операция против Кронштадта... Операция обсуждалась с генерал-лейтенантом фон Эсторфом, главнокомандующим войсками, расположенными южнее залива..., и вице-адмиралом Бедикером; она детально изучалась на месте и была так подготовлена, что переброска войск на поездах или передвижение пешком могли начаться по первому сигналу команды». Позже фон дер Гольц писал: «В августе германское военное командование решило захватить Петербург с суши и с моря; к сожалению, план этот никогда не был осуществлен, так как в это время было тяжелое положение на западном фронте». Сыграло роль и брожение среди германских солдат, не желавших воевать против Советской России. Советская дипломатия, с своей стороны, содействовала предотвращению войны заключением 27 августа добавочного к Брест-Литовскому договора.

Любопытно, что германские империалисты, плетя заговор против Советской России, лицемерно осуждали подобные методы. Кайзер в речи перед рабочими заводов Круппа 9 сентября 1918 г. сказал: «Вы читали, что недавно произошло в Москве: огромный заговор против теперешнего правительства. Англичане, демократический народ, управляемый парламентскими методами, пытаются свергнуть ультра-демократическое правительство, которое теперь начал создавать русский народ, потому что это правительство, соблюдая интересы своего отечества, дало народу мир, которого он требовал, а англо-саксы не хотят еще мира... Когда хватаются за такие преступные методы, это доказывает, что чувствуют свое поражение». Сказанное против Англии было целиком приложимо к самой Германии. Германская военщина тоже готовила свержение Советского правительства, которое кайзер перед рабочими признал ультра-демократическим, желающим мира и соблюдающим интересы своего народа.

В августе 1918 г. германская военщина не совершила намечавшегося нападения на Советскую Россию, но планы нападения не были оставлены совсем — их лишь перенесли на зиму. Продолжались и переговоры с Финляндией о военном союзе. 21 августа Людендорф, излагая статс-секретарю по иностранным делам; Гинце свои соображения об этом союзе, перечислял требования, которые Германия должна была при этом предъявить Финляндии. Экономические требования касались использования экономики этой страны в интересах Германии. Кроме того, Германия должна была организовать в Финляндии контрразведку для борьбы со шпионажем против Германии и другими способами препятствовать использованию Финляндии в целях, враждебных Германии. «Ваше превосходительство понимает, какое значение с военной и политической точки зрения я придаю союзу, заключаемому с Финляндией», — писал Людендорф. Гинце поддерживал идею союза. Задача Финляндии, писал он в записке кайзеру 23 августа, состоит в том, чтобы помогать укреплять господство Германии на Балтийском море и хотя бы некоторое время, пока Россия не окрепнет, сдерживать продвижение русских на север и к Балтийскому морю. Гинце считал, что союз следует заключить ненадолго, лет на пять, так как в дальнейшем обстоятельства могут потребовать изменения отношений с Россией.

Однако по мере того, как становилось все более очевидным поражение Германии, финская сторона стала все холоднее относиться к заключению союза. «Черный день германской армии» 8 августа показал, что Германия находится перед катастрофой. Стенрот тянул, считая, что с союзом спешить некуда — завоевание Карелии намечено все равно только на зиму, а до того многое может измениться. Перенеся срок своей помощи в завоевании Советской Карелии на зиму, Германия ослабила действие этой приманки на финнов. Роли несколько переменились: теперь не Финляндия домогалась немецкой помощи, а Германия — финской. Именно Германия хотела союза, который терял для финнов интерес. «Нет никакого сомнения, — писал Стенрот, — что германское верховное командование хотело обеспечить Германии преимущества, которые можно было приобрести посредством союза с Финляндией». Немцы явно хотели бросить финские войска на Западный фронт, где решалась судьба войны, ибо, по свидетельству Стенрота, во время переговоров «немцы, вопреки мнению финских представителей, настаивали на том, что финские войска должны будут использоваться не только на Восточном и Северном фронтах, но и на других фронтах, где это сочтет необходимым общее военное командование». Падая в бездну поражения, империалистическая Германия хваталась за соломинку — за Финляндию — и грозила увлечь туда и ее. У финских правителей все-таки хватило духа не согласиться стать союзником державы, проигрывающей войну, когда от нее уже стали отпадать союзники. После того, как 14 сентября 1918 г. Австро- Венгрия обратилась к воюющим странам с предложением о мире, а 25 сентября Болгария стала просить о перемирии, Стенрот счел, что пора уже начать заигрывать с будущими победителями и постепенно отмежевываться от Германии. 1 октября он предложил членам финляндского правительства сделать ход Маннергеймом — послать генерала в Англию и Францию для переговоров о признании Финляндии. А 5 октября он уже вежливо намекнул фон дер Гольцу, что, возможно, интересы Финляндии потребуют в ближайшее время вывода немецких войск из страны. Потеряв надежду на помощь Германии в завоевании Восточной Карелии, Финляндия все же не хотела упустить момент слабости Советской России и 15 октября захватила Ребольскую и Поросозерскую волости.

А Германия и накануне краха не оставляла антисоветских планов, предусматривавших использование Финляндии. 10 октября немцы заключили в Пскове соглашение с русскими белогвардейцами: в то время как те должны были двинуться на Петроград, из Финляндии предполагалось перерезать Мурманскую железную дорогу у Кеми и Кандалакши. 2 ноября германская пресса опубликовала план свержения Советской власти путем наступления немцев из Финляндии на Петроград и русских белогвардейцев с юго-востока — на Москву. Немецкие империалисты строили эти разбойничьи планы в момент, когда до капитуляции Германии оставались считанные дни.

Уже в то время, когда Германия подавляла революцию в Финляндии, замечались признаки назревания революции в самой Германии. 12 апреля, в день взятия интервентами Гельсингфорса, Людендорф издал приказ, в котором было сказано, что возвращающиеся с Восточного фронта солдаты открыто говорят, что после войны будет революция, и норовят захватить с собой оружие. Предписывалось проверять одежду и багаж отпускников и в случае обнаружения оружия сурово наказывать их. 4 мая, когда фон дер Гольц мог с торжеством заявить, что революция в Финляндии задушена, прусское военное министерство в секретном циркуляре с тревогой писало о «большевистской пропаганде», которая превращается во «все более опасное политическое движение и будет играть в будущем большую роль».

Эту пропаганду вели в Германии прежде всего спартаковцы. Они разъясняли немецким рабочим и солдатам, какую позорную, противоречащую их интересам, братоубийственную роль заставляют их играть немецкие империалисты, делая их орудием подавления революционного движения в других странах и подчиняя другие народы. Даже лидеры независимых социалистов по мере приближения военного краха Германии стали выступать смелее. Так, Гаазе 26 июня 1918 г. в своей речи в рейхстаге сказал: «Финская буржуазия не могла одна справиться с рабочими и крестьянами: она нуждалась в чужеземных штыках, и на помощь ей подоспело германское правительство, готовое всюду подавлять революцию в потоках крови. Германская буржуазия попользовала германских солдат и рабочих с целью оказать эту дружескую услугу финской буржуазии. Мы глубоко удручены тем, что и немецкий рабочий принимал участие в этом деле». По поводу белого террора в Финляндии Гаазе заметил: «Я надеюсь, что германские рабочие, в душе сочувствующие финским рабочим, узнав об этих фактах, будут знать также, что им предпринять, чтобы помочь финнам в этой борьбе».

Агитация спартаковцев пробуждала классовое сознание у немецких трудящихся, одураченных социал-шовинистами. В нескольких листовках спартаковцев характеризовались, между прочим, и результаты империалистической интервенции в Финляндии. В одной из них, распространенной в немецких войсках в августе 1918 г., говорилось: «Мы видим, как наше высшее командование... пытается задушить революционную свободную Россию. Лифляндия, Эстляндия, Финляндия и Украина одна за другой попадают под власть прусско-германских штыков и пулеметов... Все свободы, которые русская революция принесла этим странам, растерзаны, разорваны».

В пламенном обращении по поводу преступного хозяйничанья в Финляндии спартаковцы писали: «Немецкие солдаты! Немецкие рабочие! Посмотрите, какую гнусную игру ведет немецкое правительство с Финляндией! Знаете ли вы, какой была Финляндия прежде? Страной с самым свободным избирательным правом — в том числе и для женщин! С восьмичасовым рабочим днем — в том числе и для сельскохозяйственных рабочих! А как выглядит эта Финляндия теперь? Что стало с этим парламентом? Социалистические депутаты разогнаны, посажены в тюрьмы или расстреляны! Остальные — под «защитой» немецких штыков... И как же обстоит дело с Финляндией? Порабощена, в когтях Германии. Свободное избирательное право отменено. Восьмичасовой рабочий день, которым,... финские рабочие были «избалованы», отменен. И ради этого вы должны проливать кровь и бедствовать?».

Спартаковцы подчеркивали ответственность немецкого пролетариата за то, что он был использован империалистами для подавления революции в Финляндии и в других странах. «Германия, — говорилось в спартаковской листовке, — превратилась в международного жандарма капиталистической реакции для всей Европы, а германский пролетарий в военной форме — в палача свободы и социализма!.. В 1848 г. по приказанию царя полчища крепостных мужиков нагрянули на Западную Европу, чтобы задушить буржуазную революцию. Сегодня же, спустя 70 лет, на север и на восток маршируют германские рабочие, организованные в социал-демократическую партию и принадлежащие к профессиональным организациям, — маршируют, чтобы задушить социалистическую революцию. Более ужасной трагедии, более глубокого позора, более предательского самооскопления не было суждено ни одному классу общества на всем протяжении всемирной истории».

«Перед нами встает и дальнейший вопрос: неужели мы снова принуждены быть палачами и «кровавыми собаками» революции?», — писали спартаковцы в другой листовке, где шла речь об установлении Германией реакционных режимов в Финляндии и на других оккупированных ею территориях. Спартаковцы призывали немецких рабочих «проснуться», ибо «настал последний час: надо спасать честь германского пролетариата». «Кто за рабство народных масс на фронте, за укрепление существующих тронов и за обеспечение жаждущих власти князей новыми тронами и коронами, кто хочет бороться за угнетение и эксплуатацию чужих народов, как и своего собственного, тот пусть и дальше повинуется Гинденбургу и Гогенцоллернам. Но кто хочет бороться за свободу и счастье народов, за освобождение мирового пролетариата, тот пусть идет к нам!». Подобно тому, как имущие классы Финляндии призывали германские войска на помощь, «неимущие классы тоже зовут и звали иностранную помощь — но не помощь иностранных правительств, а помощь рабочих масс, своих товарищей по классу по ту сторону границ; и не для военной интервенции, а для социальной революции, завтрашней действительности».

Если германский пролетариат не найдет в себе силы порвать с империалистической политикой, предупреждали спартаковцы, то самому ему наградой за примерное послушание в выполнении преступных поручений злейших врагов трудящихся будет лишь еще более тяжкое рабство. «Позорная измена международному социализму не останется без возмездия. Давая использовать себя как раба в качестве палача свободы Европы, германский пролетариат готовит самому себе новые цепи... Палачи России и Финляндии почувствуют на своем собственном теле последствия своих рабских услуг и в отношении зарплаты, и социального законодательства, и бремени налогов, и политического бесправия... Мы, германские пролетарии, превращенные в убийц русской и финляндской свободы, мы в благодарность за это еще получим хороший пинок от германской реакции, вскормленной нашей же собственной кровью...».

Спартаковцы были уверены, что, несмотря на военные успехи и кажущуюся несокрушимость германского империализма, насаждаемые реакционные порядки не могут быть прочными, ибо грубое насилие над целыми народами и странами должно неизбежно порождать противодействие, сила которого должна расти. Либкнехт указывал, что германский империализм не сможет длительное время осуществлять насилие над сотнями миллионов европейцев, не сможет к каждому поляку, латышу, эстонцу, финну, украинцу, русскому, румыну, венгру, чеху, сербу, словаку, болгарину, турку и т. д. поставить жандарма. «Так грубо, как Германия сейчас на Востоке, не может действовать даже самый мощный империализм, не роя самому себе могилу, — писал Либкнехт. — Такие методы довольно рискованны даже в отношении африканских дикарей, не говоря уже о европейских народах. Даже в рядах финской буржуазии началось брожение; кризис, выразившийся в отставке Маннергейма, говорит о многом... Фиаско в Польше, фиаско на Украине, фиаско в Финляндии, фиаско в Румынии — но они стремятся дальше навстречу року... Они (германские империалисты — В. X.) могут как угодно стараться; во всем мире нет «реальных гарантий», чтобы надежно упрочить такую безумную политику истязания народа. Позорно и заслуженно потерпят они крах...».

Эти слова Либкнехта сбылись очень скоро. Германия потерпела поражение, и в ней произошла революция. Все политические и военно-стратегические расчеты, которые германские империалисты связывали с интервенцией в Финляндии, рухнули. Немецкие войска, при помощи которых Германия подавила революцию в Финляндии и собиралась еще вести войну против Советской России, да и против Антанты, должны были покинуть Финляндию по требованию последней. Среди них тоже началось брожение. Революция, подавленная ими в Финляндии, возрождалась на их родине.

Коммунистическая партия Финляндии распространяла среди немецких солдат революционные листовки на немецком языке. В одной из них, датированной 12 ноября 1918 г. и подписанной О. Куусиненом, Ю. Сирола, Л. Летонмяки, К. М. Эвя и Ю. Рахья, говорилось: «Вставайте, товарищи, как уже сделали ваши героические братья в Германии. Свергайте преступную власть генералов и всех правящих мошенников... Освободите себя и освободите при этом наших революционных товарищей, которые томятся в тюрьмах финских кровопийц... Германские войска были весной привезены в Финляндию, чтобы подавить нашу социалистическую революцию... Покажите теперь в Финляндии, что вы, немецкие солдаты и матросы, хотите быть не пособниками угнетателей, а освободителями и товарищами по оружию угнетенных... Возьмите наших товарищей в Финляндии в свои ряды и дайте им в руки оружие. Тогда рука об руку, объединенными силами мы победим банды белых подстрекателей. В Финляндии и Германии, в России и других странах, во всем мире будет свергнуто господство класса эксплуататоров и вся власть будет взята действительными представителями трудящегося народа, Советами рабочих и солдат. Вперед на эту прекрасную борьбу, немецкие революционные братья по оружию! Грабительская мировая война, начатая империалистическими правителями, должна закончиться желанной победой угнетенного человечества».

Фон дер Гольцу пришлось пускать в ход демагогию и ложь, чтобы удержать свои войска в повиновении. Примером может служить речь, с которой он обратился к своим войскам за четыре дня до их отъезда из Финляндии, 12 декабря. Генерал прибег к совершенно несвойственному ему тону и лексикону. «Товарищи!» — вдруг запросто обратился он к солдатам. И дальше в тоне дружеской сердечности объяснил им, почему они должны нерушимо сохранять дисциплину и «верность»: ведь ни один немецкий солдат не покинет-де живым Финляндию, если из-за их «неверности» опять вспыхнет красный мятеж. Уже ради самосохранения нужно служить по-прежнему. К большевикам же немецкие солдаты не должны относиться с симпатией: большевики, пояснил граф, принесли России не мир, а вечную войну. Тут же он «сообщил», что большевики отменили солдатские советы и не признают другого наказания для солдат, кроме смертной казни». Таким-то замешанным на дезинформации идеологическим цементом была спаяна Балтийская дивизия!

Не успели интервенты уйти, как финская буржуазия уже переориентировалась на победителей. О царствовании в Финляндии немецкого принца, для которого уже стали строить замок и приобретать за границей дорогие вина, теперь не могло быть и речи. Маннергейм, выехавший в Западную Европу, телеграфировал из Лондона 17 ноября: «Мои беседы с лордом Сесилем (заместителем министра иностранных дел. — В. X.) и чиновниками МИД и военного министерства показывают, что в отношении Финляндии существует глубоко укоренившееся недоверие, и нам следовало бы отказаться от плана возведения на престол Фридриха Карла»[70]. Позже Маннергейм сообщил: «На основании бесед, имевших место здесь и в Париже, вынужден констатировать, что Антанта ни теперь, ни в будущем не признает принца. Было бы чрезвычайно важно быстрее добиться официального отречения, что является необходимым условием признания» [71].

Принц учел ситуацию и отрекся от престола, который не успел занять. Парламентские выборы весной следующего года означали смерть для кратковременной финляндской монархии без монарха. Ее сторонники могли иметь большинство лишь в охвостье сейма без социал-демократической фракции. Стоило собраться сейму полного состава, как монархисты оказались в ничтожном меньшинстве. Финляндия снова стала республикой.

Таким образом, от мрачной участи, которую уготовила Финляндии эгоистическая классовая политика ее буржуазии, от участи целиком зависимой от Германии и управляемой немецким принцем страны, Финляндию избавило чисто внешнее и для Финляндии случайное обстоятельство: не предвиденное финской буржуазией поражение Германии в мировой войне.