Революция 1918 года в Финляндии и германская интервенция

I. ПРОСЬБЫ БЕЛОФИННОВ О ГЕРМАНСКОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИМИ КАБАЛЬНЫХ ДОГОВОРОВ С ГЕРМАНИЕЙ

Еще накануне мировой войны центральные державы рассчитывали в случае войны с Россией поднять антирусские восстания в Финляндии и Эстляндии, а также побудить Швецию выступить на стороне Германии и Австро-Венгрии и оккупировать Финляндию. Незадолго до начала войны австро-венгерский правительственный советник (регирунгсрат) барон Гаймерле посетил Лифляндию. В своем отчете, направленном им в Вену 8 июля 1914 г., он писал: «Если в случае войны России с европейскими державами шведская армия двинется в Финляндию (что было бы нетрудно сделать) и, будучи принята там с распростертыми объятиями, организует восстание финнов и эстонцев, то она сможет, не встречая большого сопротивления, продвинуться до русско-финляндской границы и оказаться почти в 30 км от Петербурга. Насколько иначе выглядело бы наступление Австро-Венгрии и Германии на Россию, если бы одновременно столице страны угрожала сильная шведская армия, расположенная от нее всего в 30 км! Насколько более значительные силы русской армии были бы тогда связаны на севере!».

Аналогичные мысли вынашивались и руководящими деятелями Германии. 2 августа, на другой день после начала войны между Россией и Германией, начальник германского генерального штаба в письме в МИД излагал следующие планы, имевшие отношение и к Финляндии: «Следует добиваться того, чтобы Швеция немедленно мобилизовала все свои вооруженные силы и как можно скорее придвинула свои шесть дивизий к финляндской границе. Нужно, чтобы своими действиями Швеция вызвала и поддерживала у России опасение перед возможностью движения шведских войск через Финляндию или их высадки на русском побережье. Всем желаниям Швеции, касаются ли они обратного присоединения Финляндии или чего-либо еще, мы, безусловно, должны пойти навстречу, поскольку они совместимы с германскими интересами».

В первые же дни мировой войны Германия установила связи с сепаратистскими элементами в Финляндии. Вдруг возникшее у германской военщины «сочувствие» к финляндскому народу (который она была бы готова отдать Швеции в качестве платы за вступление в войну) объяснялось военными расчетами. Стратегическое положение Финляндии было исключительно важным: от нее было близко до тогдашней столицы России и до построенной в 1916 г. Мурманской железной дороги, по которой союзники, хотя и недостаточно, снабжали Россию военными материалами. В Финляндии находились базы и стоянки Балтийского флота России. Финнов не призывали в царскую армию, так что в Финляндии было много неиспользованного солдатского материала. И притом эта окраина России была населена народом, у которого русификаторская политика царизма вызывала недовольство и ненависть. Вооружить этот народ и поднять на восстание, чтобы использовать его как орудие в борьбе против России, — такова была цель Германии. Какое значение придавалось финляндскому вопросу, видно из того, что в Берлине были созданы следующие организации: в сентябре 1914 г. — комитет помощи финнам, в ноябре того же года — финляндское бюро, позже — комитет по финляндским делам, а весной 1915 г. — финляндское военное бюро.

Финские сепаратисты (они себя называли «активистами», т. е. сторонниками активной борьбы против царизма) охотно согласились сотрудничать с Германией. Это были главным образом буржуазные интеллигенты, ненавидевшие царизм. Хотя они называли себя сторонниками независимости Финляндии, они, в сущности, стремились лишь к независимости Финляндии от России, но ничуть не возражали против того, чтобы после отделения от России Финляндия оказалась в полной зависимости от Германии. Наоборот, стараясь заинтересовать Германию в «освобождении» Финляндии, они доказывали, что это будет выгодно самой же Германии: она сможет превратить Финляндию в свой опорный пункт против «Востока», а немецкий капитал сможет участвовать в эксплуатации ее природных богатств. Некоторые из «активистов», разумеется, без каких-либо полномочий от финляндского народа, даже предлагали герцогу Мекленбургскому стать королем будущей «независимой» Финляндии. Больше того: они подсказывали Германии планы порабощения других народов и делали попытки вовлечь Швецию в войну на стороне Германии, о чем последняя хлопотала и сама, да безуспешно. Короче, «активисты» стали просто добровольными агентами Германии. Они организовали в Стокгольме свое бюро, а в Финляндии в начале 1915 г. — военный комитет, занимавшийся в основном разведкой. Через созданную ими тайную сеть, имевшую ответвления далеко в России, они стали добывать для Германии важные сведения о русской армии, флоте и военной промышленности. В Финляндии ими был организован ряд диверсий — взрывы складов, судов.

Для подготовки военных руководителей восстания в Финляндии немцы в феврале 1915 г. открыли в Локштедтском лагере близ Гамбурга военные курсы для финнов. Вначале курсы были рассчитаны на 200 человек. В апреле 1915 г. начальник генштаба Фалькенгайн распорядился расширить их до 1 тыс. человек. В августе военный министр Гогенборн приказал еще расширить их примерно вдвое.

На полученные от Германии средства «активисты» развернули в Финляндии тайную вербовку на эти курсы. Атмосфера не была неблагоприятной. Многие в Финляндии желали царизму поражения, поэтому к врагу России — Германии — относились с известной симпатией, ожидая, что ее победа создаст условия для свободы Финляндии. Молодые люди были не прочь получить военную подготовку, чтобы принять участие в возможной вооруженной борьбе за освобождение родины. Привлекала молодежь таинственность и риск самой переправы в Германию. Иногда вербуемым говорили, будто их вербуют на работу. Поэтому на курсы попали не только авантюристы, но и часть патриотически настроенных молодых людей из студенчества, мелкой буржуазии и даже социал-демократических рабочих. Большая часть финской буржуазии — промышленники, выполнявшие военные заказы для России, аграрии, поставлявшие продукты для армии, торговцы, ведшие выгодную торговлю с Россией, — относилась к деятельности «активистов» равнодушно и даже враждебно. Она не хотела отделения от России, выгодные экономические связи с которой ее великолепно устраивали. Социал-демократическая партия в общем не возражала против участия своих членов в этой затее, хотя некоторые ее левые лидеры (в частности, Сирола) были против какого бы то ни было сотрудничества с германским империализмом.

Разумеется, Германия тратила средства на вербовку, содержание и обучение финнов не ради свободы Финляндии. Когда у Германии появилась надежда на заключение сепаратного мира с Россией, она совершенно охладела к финнам. В один из таких моментов кайзер даже распорядился закрыть финские курсы в Локштедте. Но надежда на сепаратный мир рассеялась, и курсы распущены не были. Сформированный из финнов егерский батальон немцы бросили в бой на восточном фронте. Егеря не так представляли себе борьбу за свободу Финляндии. Среди них начались волнения. Батальон был отозван в Либаву. Свержение самодержавия похоронило надежды Германии на сепаратный мир с царем, но показало и политическую непрочность бывшей царской империи. Считая момент подходящим, Германия стала требовать от «активистов» организации восстания в Финляндии летом 1917 г. в Данциге было срочно сосредоточено большое количество русского трофейного оружия для переброски в Финляндию. «Активисты» вместе с буржуазией провели большую работу по созданию шюцкоров. Но буржуазия, вовсе не жаждавшая отделения от России, связывала с ними прежде всего классовые расчеты, а «активисты» — -националистические. Буржуазии шюцкоры были нужны дли борьбы против революционных элементов, кто бы они ни были — финские рабочие или русские солдаты. Недаром «Хувудстадсбладет» писала позже, 18 октября 1921 г.: «Уверения, будто шюцкоры были образованы для освобождения страны от русского гнета, не совсем правильны. Их задачей являлась защита общественного строя, жизни и имущества граждан от кровавого террора красных» (на самом деле шюцкоры сами применяли террористические методы против стачечников). «Нельзя также согласиться с тем, — продолжала газета, — что главной задачей шюцкоров во время войны была борьба против внешнего врага». «Активисты» же видели в шюцкорах зародыш вооруженных сил, которые с немецкой помощью должны были изгнать русские войска и обеспечить отделение Финляндии, которая должна была потом превратиться в зависимое от Германии государство.

Однако по вопросу о намечаемом восстании в Финляндии между немцами и «активистами» возникли существенные разногласия. Каждая сторона хотела «уступить» другой основное бремя борьбы. Немцы хотели, чтобы восстание в Финляндии началось по их заказу без немецких войск. «Активисты» считали высадку немецких войск непременным условием начала восстания. Германия считала высадку десанта пока невозможной, но продолжала поставки оружия для шюцкоров. В октябре 1917 г. из Германии к берегам Финляндии направился пароход «Эквити» с военным грузом. Для маскировки на его борту было по-русски написано «Мир», а на мачте развевался революционный красный флаг. Он доставил в район Ваасы 6500 винтовок,100 пулеметов, около 3 млн. патронов, 1,5 тыс. гранат, 2 тыс. пистолетов, 8 мотоциклов, большое количество взрывчатых веществ[55]. (Следует сказать, что одновременно финская буржуазия тайно закупала оружие в России через открыто существовавшие организации с невинно звучащими названиями, вроде Выборгское окружное управление или Карельский гражданский союз).

Финский егерский батальон немцы держали в Либаве готовым для переброски в Финляндию. В батальоне было некоторое количество социал-демократов, которые образовали свой комитет. 9 сентября 1917 г. этот комитет принял резолюцию о том, что поведение егерей — социал-демократов будет определяться тактикой социал-демократической партии. 21 сентября социал-демократы батальона приняли решение не подписывать обязательство о верности буржуазному правительству Финляндии. А после Октябрьской революции, во время ноябрьской забастовки в Финляндии, они решили обратиться к германской социал-демократии с просьбой добиться прекращения тайных германских поставок оружия в Финляндию, так как это оружие попадает, вероятно, только в руки буржуазии. Таким образом, егеря — социал-демократы стояли на позиции классовой борьбы и готовы были следовать указаниям социал-демократической партии. Но та недооценила важность разъяснительной работы в егерском батальоне, и это сыграло роковую роль: буржуазия позаботилась о том, чтобы информировать егерей в нужном ей духе и использовать их в интересах контрреволюции, изолировав наиболее левых.

Октябрьскую революцию финская буржуазия восприняла как сигнал опасности. Вмиг были забыты остатки разногласий с «активистами». Даже те слои буржуазии, которые были заинтересованы в экономических связях с Россией, теперь ориентировались на Германию и жаждали прибытия немецких войск, если не в Финляндию, то хотя бы на Аланды. Уже на другой день после Октябрьской революции так называемая заграничная делегация центрального комитета по освобождению Финляндии (в нее входили «активисты» Гуммерус, Сивен и Теслев) передала в германский военно-морской штаб меморандум по этому вопросу. И ноября та же делегация направила самому германскому правительству просьбу «перейти к действиям» в финляндском вопросе и для начала оккупировать Аландские острова. Германии было тогда не до этого, для нее первостепенную важность имел вопрос о сепаратном мире с Россией. Но она продолжала посылать в Финляндию военные материалы. 12 ноября 1917 г. к берегам Финляндии направилась немецкая подводная лодка, которая 17 ноября доставила к окрестностям Ловисы 3 т. взрывчатых веществ, 100 маузеров, ручные гранаты, 2 радиоприемника, а также радиокоманду и саперную команду; первая должна была осуществлять радиосвязь с Германией, вторая — перерезать сообщение между Финляндией и Петроградом.

Во время ноябрьской забастовки, когда власть финской буржуазии повисла на волоске, ее просьбы о немецком десанте стали еще настоятельнее. Нет надобности излагать эти вариации на тему о необходимости прислать войска в Финляндию или хотя бы на Аланды для «защиты Финляндии от большевизма». Финская буржуазия торопила, чувствуя, что земля горит под ногами, но Германия все не предпринимала просимых действий. 21 ноября на совещании у генерала Бартенверфера в Берлине «активист» Теслев раздраженно воскликнул, что если Финляндии не поможет Германия, то придется просить помощи «у Франции, Англии, Китая, Японии или какой-либо другой державы». Это произвело впечатление. Япония и Китай были не в счет, но разве не могли финны обратиться к Англии? Финских представителей вызвал сам Людендорф. Его беседа с ними состоялась 26 ноября 1917 г. в главной квартире в Крейцнахе. Выслушав очередную просьбу о высадке немецких войск в Финляндии или в крайнем случае на Аландских островах, подкрепленную всевозможными доводами о выгодности этого и для Германии, и для финской буржуазии, Людендорф объяснил, что из-за вероятности перемирия с Россией в текущем году об оккупации Аландов не может быть речи; в будущем году перспективы такого предприятия благоприятны при условии, что положение на Востоке будет иным. Людендорф обещал отправить егерский батальон в Финляндию и продолжать поставки оружия.

Хотя после Октябрьской революции планы восстания в Финляндии с целью отделения ее от России потеряли всякий смысл, так как благодаря позиции Советского правительства стало возможным свободное отделение Финляндии, Германия продолжала снабжать шюцкоры оружием. Ей было важно сохранить роль покровительницы финской буржуазии и не допустить переориентации ее на другую империалистическую державу. Поставки оружия являлись и профилактической мерой против революции, ибо укрепляли силы финской реакции. Эти поставки смягчали впечатление от фактического отказа Германии послать войска в Финляндию или на Аланды. Но Германия была не склонна выделять нужные ей в других местах войска только ради успокоения нервничавшей финской буржуазии, пока та не находилась в действительно критическом положении. Людендорф считал, что финская буржуазия сможет укрепить свое положение и без немецких войск. Но сама она была другого мнения. «В декабре 1917 г., — пишет Маннергейм, — сенат обратился в Берлин с просьбой о вооруженной помощи, однако это ходатайство было отклонено по той причине, что подобная интервенция могла бы серьезно затруднить происходившие тогда в Брест-Литовске германско-русские мирные переговоры». Информируя Кюльмана о переговорах с финнами, Людендорф высказывался за то, чтобы продолжать поставки оружия в Финляндию, постепенно перебросить туда егерский батальон и «помочь стране» (т. е. финской буржуазии) создать хорошие вооруженные силы. Но ни о каком намерении послать германские войска в Финляндию Людендорф в это время не упоминал.

Германские поставки оружия Финляндии имели и антисоветскую направленность. Хотя Германия вела с Советской Россией переговоры о перемирии и мире, она уже в это время планировала войну против нее. Вооружая финскую реакцию, Германия имела в виду использовать ее потом в войне против Советской России. Знаменательно, что Германия сразу же решительно выступила против намерения умеренных политических кругов Финляндии провозгласить Финляндию нейтральной наподобие Швейцарии. Германский посланник в Стокгольме Люциус в беседе с финляндским посланником Грипенбергом выразил сомнение в целесообразности провозглашения нейтралитета Финляндии, так как Финляндия-де неспособна защитить свой нейтралитет. По мнению германского верховного командования, нейтралитет Финляндии «не принес бы пользы ни Финляндии (?), ни Германии», ибо первая не могла бы тогда прибегнуть к германской помощи в борьбе против «угрожающей ей красной тирании», а Германия не могла бы рассчитывать на помощь Финляндии при наступлении немецких войск на Петроград. Выражалось также опасение, что если Финляндия будет нейтральной, то Антанта использует ее в своих интересах — например, для прохода своих войск. Людендорф считал, что надо поскорее заключить с Финляндией, пока она не объявила о своем нейтралитете, военные и экономические договоры, гарантирующие Германии те первоочередные выгоды, каких нельзя было бы получить после провозглашения Финляндией нейтралитета. Нейтральной Финляндия себя не объявила. Этого не хотели и те влиятельные круги в Финляндии, которые мечтали о создании «великой Финляндии». Их, естественно, интересовал не нейтралитет, а военный союз с Германией для захвата Восточной Карелии. В связи с революцией вопрос о посылке войск в Финляндию, который германское командование до этого решало в отрицательном смысле, встал куда более серьезно: дело шло о существовании буржуазного строя в Финляндии и распространении революции на Запад, на Европу. С началом гражданской войны просьбы белофиннов к Германии о помощи посыпались градом. Маннергейм сразу же через своего представителя Хейкеля, направленного в Стокгольм, адресовал Германии просьбу немедленно прислать ему в помощь двух немецких офицеров генерального штаба и около 100 егерей, а также по крайней мере 10 — 20 тыс. винтовок, 50 пулеметов с боеприпасами, полевые телефоны и радиостанции. Уполномоченные белофинского правительства в Германии Э. Ельг, Р. Эрих и В. Теслев в письмах к Людендорфу и статс-секретарю по иностранным делам Кюльману сообщали, что их правительство «находится в отчаянном положении» и что-де «финляндский народ» «стоит перед своей гибелью» (дело шло всего только о власти буржуазии!) и «в крайней нужде просит Германию о помощи». В это же время белофинский поверенный в делах в Стокгольме Грипенберг получил из белой Финляндии телеграмму о необходимости принять «самые энергичные меры», чтобы добиться интервенции Швеции и Германии. 8 февраля Ельт пытался ускорить получение германской помощи, пугая немцев тем, что отсутствие таковой может толкнуть Финляндию к Антанте, которая ведет в Швеции агитацию за присоединение Финляндии к Швеции. 9 февраля Ельт письменно просил верховное командование сделать все для «спасения Финляндии», так как якобы «вопрос стоит о жизни или смерти финляндского народа». 15 февраля Свинхувуд направил Ельту в Германию письмо, в котором писал: «Необходимо, чтобы вмешались иностранные державы — прежде всего, конечно, Германия, так как она наиболее энергична и может оказать наиболее быструю и эффективную помощь, но также и скандинавские страны, если с этой стороны можно ожидать какой-нибудь помощи. Мы просим иностранные державы защитить людей и собственность в южной Финляндии, просим защиты от красного террора и от коварного русского правительства. Как и в какой форме может быть оказана помощь, мы должны предоставить на решение интервентов». Белофинны даже предложили Германии Аландские острова за помощь в борьбе против красных.

19 февраля Ельту было доставлено письмо от сенатора Ренвалля, члена белофинского правительства в Ваасе. Ренвалль уполномочивал Ельта запросить германское правительство, согласно ли оно осуществить прямую вооруженную интервенцию в Финляндии. По словам Ренвалля, Германии не понадобилось бы посылать большое количество войск, нужны в основном офицеры, а также артиллерийские, инженерные, автомобильные, авиационные и другие специальные отряды. Высадка не представляла бы больших трудностей. Ренвалль прямо указывал, что германская интервенция в Финляндии являлась бы действием, направленным и против Советской России. «Германия, — писал он, — могла бы наверняка, действуя подобным образом и угрожая из Финляндии Петрограду (подчеркнуто в оригинале. — В. X.), принудить Смольный к любому миру...».

Германские империалисты понимали, что если они откажут финляндской буржуазии в помощи, то в Финляндии либо победит революция, либо на помощь буржуазии придет Антанта. В обоих случаях Финляндия была бы потеряна для германского влияния. Германские империалисты смекнули, что для них вопрос о Финляндии стоит так: теперь или никогда.

Действительно, Маннергейм уже обратился за помощью к Англии и Франции, и гельсингфорсские буржуа, как потом рассказывал Л. Ингман, поднимались на возвышенные места в городе и смотрели на море в бинокли, рассчитывая увидеть приближение английских кораблей. «Следует помнить, — пишет Смит, — что если бы немцы не прислали Балтийскую дивизию и если бы война протянулась на один-два месяца больше, то, вероятно, союзники, а не немцы оказали бы помощь Маннергейму». Но Антанта замешкалась из-за собственных военных трудностей, и этим не могла не воспользоваться Германия.

После разрыва Троцким брест-литовских мирных переговоров в Гомбурге 13 февраля состоялось военное совещание с участием кайзера, на котором было принято решение о переходе к активной внешней политике на Востоке. Речь шла о возобновлении военных действий против Советской России и подготовке к военным действиям против революционной Финляндии.

На другой день после совещания в Гомбурге, 14 февраля, германское командование предложило Ельту официально попросить о присылке немецких войск в Финляндию. Ельт и Эрих тут же составили меморандум и направили его рейхсканцлеру и верховному командованию. В нем говорилось, что «законное» правительство Финляндии просит о скорейшей и энергичной интервенции в пользу «Финляндии», которой «грозит гибель». Существует опасность, говорилось в меморандуме, что белая армия потерпит поражение, если будет предоставлена самой себе и если не будет оказана иностранная помощь. Лучшей помощью была бы присылка немецких войск. В меморандуме предлагалось направить России категорическое требование о выводе войск из Финляндии и выражалось предположение, что если Германия начнет интервенцию, то не останется в стороне и Швеция, ибо «каждый культурный народ обязан сообразно со своими силами вести борьбу против всемирной опасности большевизма». Таким образом, подавление финляндской революции рассматривалось как часть общего похода буржуазии против большевизма вообще.

Германия немедленно оказала белофиннам помощь силами.., пока самих же финнов: в середине февраля из Либавы в Финляндию вышли пароходы «Арктурус» и «Кастор» с финскими егерями на борту. Чтобы слухи об отправке в Финляндию воинских частей не вызвали трудностей в заключении мира с Россией, была разыграна маленькая комедия с переодеванием: финский егерский батальон был распущен, егеря переодеты в гражданское платье и без оружия доставлены в Финляндию, где опять превратились в военных. Перед отправкой с них взяли письменное обязательство, что они прослужат год в финляндской армии, и присягу на верность «законному» (т. е. белофинскому) правительству. Другими словами, Германия обязала егерей подавлять революцию. Егерям были присвоены воинские звания. Звание майора получило 13 человек, капитана — 41, старшего лейтенанта — 66, лейтенанта — 126, прапорщика — 157, фельдфебеля — 50, вице-фельдфебеля — 188, унтер-офицера — 423 и ефрейтора — 66 человек. 25 февраля этот большой отряд командного состава для белофиннов прибыл в Финляндию, куда за несколько дней до этого на двух судах из Германии же было доставлено оружие и боеприпасы.

В Финляндии не было тайной пребывание Ельта в Германий по поручению Свинхувуда, и не требовалось большой проницательности, чтобы догадаться, что он хлопочет там о присылке в Финляндию войск для разгрома Красной гвардии. Революционное правительство сделало попытку парализовать эти хлопоты. 21 февраля представитель революционной Финляндии в Стокгольме Артур Усениус послал германскому правительству следующую телеграмму народного уполномоченного по иностранным делам Ю. Сирола: «Настоящим имеем честь вам сообщить, что в Финляндской Республике правительство, которое привело страну к гражданской войне, свергнуто. Чтобы спасти страну от анархии, был временно создан Народный Комиссариат Финляндии, деятельность которого контролируется Центральным Советом Рабочих. Мы надеемся, что дружественные отношения между народами Германии и Финляндии останутся неизменными. Одновременно сообщаем вам, что Народный Комиссариат принял решение об аннулировании полномочий сенатора Эдварда Ельта».

Однако этот дипломатический ход революционного правительства не имел никаких последствий. В тот же день, 21 февраля, Людендорф пригласил Ельта в главную квартиру в Крейцнах и сообщил ему, что верховное командование решило послать в Финляндию войска; сначала будут оккупированы Аландские острова, которые послужат базой для операций, затем в Финляндию будут направлены более крупные силы — 5 — 6 немецких батальонов. Эти силы будут впоследствии пополняться всеми родами войск, необходимыми для ведения войны. Белофинские власти, сказал Людендорф, должны объявить населению, что немцы идут не как завоеватели, а как освободители страны от «красной анархии». Людендорф заверил Ельта, что германское военное вмешательство быстро положит конец власти красных. После этого Ельта принял Гинденбург, выразивший свое удовлетворение тем, что давнее желание сторонников германской интервенции теперь исполнится. Получив от Ельта «окрыляющую» весть о скором прибытии немецких войск, белофинское правительство сразу же отправило германскому канцлеру благодарственную телеграмму. У финской буржуазии вырвался вздох облегчения, она теперь была уверена в победе. Белофинское правительство сделало официальное заявление, что издержки германской интервенции Финляндия берет на себя.

Однако в конце февраля в шведских газетах было опубликовано самоуверенное заявление Маннергейма, что белофинны в немецких войсках не нуждаются и «освободят» Финляндию собственными силами. Людендорф вызвал Ельта и спросил, что это значит. Нужна ли, в конце концов, немецкая помощь? Тот стал уверять, что немецкая помощь совершенно необходима.

Поскольку отправка немецких войск в Финляндию несколько задерживалась, белофинны нервничали. 3 марта Ельт направил в германское министерство иностранных дел письмо, в котором умолял: «От имени моего правительства я еще раз настоятельно прошу об уже обещанной военной помощи со стороны Германии. Надежды моего правительства и финского народа, который прилагает сейчас все силы, чтобы спасти страну от анархии и гибели, построены, как и раньше, на осуществлении этой помощи».

Германия не была бы империалистической державой, если бы не воспользовалась отчаянным положением финляндской буржуазии. Непременным условием получения Финляндией помощи она объявила подписание договоров, которые должны были поставить Финляндию в зависимость от Германии. Белофинны были готовы на:все. 7 марта Гертлингом от имени Германии и Эрихом и Ельтом, получившими от Свинхувуда неограниченные полномочия, от имени белой Финляндии были подписаны германо-финский мирный договор, соглашение о торговле и мореплавании и дополнительные протоколы к договору и соглашению. Вопреки нормам международного права, все эти документы были составлены на языке одной стороны — немецком; в этом отразилось и неравноправие сторон, и спешка, вызванная критическим положением белофиннов.

Мирный договор ограничивал внешнеполитическую самостоятельность Финляндии. 1-я глава договора носила название «Подтверждение дружбы между Германией и Финляндией и обеспечение самостоятельности Финляндии»[56]. Первая же статья противоречила второй половине заголовка. В этой статье после заявления, что между Германией и Финляндией не существует состояния войны и что они исполнены решимости жить отныне в мире и дружбе, говорилось, что Германия будет выступать за то, чтобы другие державы признали независимость Финляндии. За это Финляндия обязуется не уступать никакой части своих владений иностранной державе и не предоставлять такой державе сервитута на своей территории, не согласовав предварительно этот вопрос с Германией. Обязательству, которое брала на себя Германия, была грош цена, потому что после признания независимости Финляндии Советским правительством для признания ее другими державами не было серьезных препятствий. Таким препятствием стала сама зависимость Финляндии от Германии. Англия и США не признавали потом Финляндию некоторое время именно потому, что она превратилась в сателлита Германии. Но сама эта статья и показывала, что Финляндия уже находится в зависимости от Германии: статья запрещала Финляндии распоряжаться своей территорией по своему усмотрению, требовалось предварительное согласие Германии.

В ст. 6 говорилось, между прочим, что в отношении коллективных договоров политического содержания, в которых участвуют и другие воюющие страны, обе стороны резервируют свои позиции до заключения всеобщего мира. Эта статья имела целью не допустить переговоров и сближения Финляндии со странами антигерманской коалиции и привязать Финляндию к Германии.

Ст. 19, в которой говорилось о репатриации каждой из сторон интернированных ею гражданских лиц другой стороны, возлагала на Финляндию еще дополнительную обязанность: она должна была хлопотать перед русским правительством об освобождении тех немцев, которые были задержаны на финляндской территории, но находились вне пределов Финляндии, на территории России.

Согласно ст. 26, Финляндия должна была передать Германии те немецкие торговые суда и их грузы, которые были в ходе войны захвачены Англией и Россией и находились в момент подписания договора в Финляндии. Следовательно, Финляндия должна была отказаться от нейтральной позиции и выступить фактически в роли союзника Германии, совершая действия, враждебные Англии и России. Это делалось с явной целью сделать невозможным сближение Финляндии с Антантой и облегчить вовлечение Финляндии в войну на стороне Германии.

Из ст. 30, предусматривавшей порядок решения судьбы Аландских островов, явствовало, что Финляндия, у берегов которой расположены эти острова и для которой их судьба имела особо важное значение, не могла иметь влияния при выборе участников соглашения по этому вопросу, тогда как Германии предоставлялась в этом отношении решающая роль.

Кроме того, мирный договор взваливал на Финляндию, словно на побежденную страну, бремя разного рода «возмещений» за ущерб, который был нанесен Германии не Финляндией.

Так, ст. 3 обязывала каждую из сторон возместить ущерб, который в связи с войной был причинен на ее территории консульствам другой стороны и их чиновникам. Другими словами, Финляндия должна была отвечать материально за действия, которые совершались в то время, когда она еще входила в состав царской России, правительству которой и принадлежала верховная власть в Финляндии.

Ст. 4 гласила: «Договаривающиеся стороны взаимно отказываются от возмещения военных издержек, т. е. государственных расходов на ведение войны, а также от возмещения военных убытков, т. е. того ущерба, который был причинен им и их подданным в зоне военных действий вследствие военных мероприятий, включая все произведенные во вражеской стране реквизиции». Финляндия, не имевшая войск, не могла нанести Германии никакого ущерба в зоне военных действий. Германия «великодушно» отказывалась от возмещения Финляндией этого ущерба, равного нулю, но в обмен на эту «уступку» Финляндия должна была отказаться от возмещения вполне реального ущерба, который был нанесен Финляндии и финляндским гражданам немецкими войсками на всех оккупированных ими территориях.

В ст. 25 было сказано: «Торговые суда одной договаривающейся стороны, которые в момент начала войны находились в портах другой договаривающейся стороны, так же, как и их грузы, возвращаются или, если это невозможно, их стоимость возмещается деньгами. За использование таких судов, подвергнутых эмбарго, должен быть выплачен обычный поденный фрахт». Если Германия должна была при этом отвечать за финляндские суда и их грузы, которые она сама захватила и использовала, то с Финляндией дело обстояло иначе. Финляндия в начале войны входила в состав России, и немецкие суда и их грузы, находившиеся в Финляндии, были захвачены русскими военными властями, за действия которых Финляндия не могла нести ответственности. И все же эта статья обязывала Финляндию выплатить фрахт за конфискованные русскими властями в Финляндии немецкие суда и возместить стоимость конфискованных русскими властями грузов.

Правда, в ст. 4 подписанного в тот же день «Дополнительного протокола» говорилось: «Налагаемое ст. 25 мирного договора на финляндское правительство обязательство возвратить немецкие торговые суда и их грузы или возместить их стоимость в отношении тех судов и грузов, которые были уведены или уничтожены русским правительством, не применяется в том случае, если русское правительство возвратит их или возместит их стоимость в течение года после ратификации мирного договора. Поскольку такие суда используются русским правительством, аналогичное имеет силу и в отношении вознаграждения за использование судов».

Германия «великодушно» отказывалась дважды получать — с русских и с финнов — одно и то же судно и груз или их стоимость. Если же Германии не удавалось получить суда, грузы или их стоимость с России, то платить должна была все же Финляндия, хотя она и не имела отношения к причинам этих потерь.

Статьи 14, 15 и 16 предусматривали возмещение каждой из сторон подданным другой стороны (в частности, акционерам), потерпевшим ущерб на ее территории в результате конфискации, ареста, продажи имущества или лишения права на доходы. Здесь умышленно говорится не об ущербе, нанесенном в результате действий властей данной стороны, а об ущербе, который был нанесен на территории данной стороны (безразлично какими властями). Это позволяло возложить на Финляндию обязанность возместить ущерб, который был нанесен германским подданным «на территории Финляндии» властями царской России. Чтобы позолотить эту пилюлю, немцы в ст. 2 «Дополнительного протокола» обещали «приложить усилия», чтобы ущерб, ответственность за который, согласно ст. 15, несет Финляндия, был возмещен Финляндии русским правительством, если он возник из-за противоречащих международному праву насильственных актов русских государственных органов.

Ряд статей, предусматривающих, казалось, полное равноправие Финляндии и Германии, в действительности предоставляли преимущественные выгоды Германии. Так, ст. 7 отменяла ограничения, которые каждая из сторон в связи с военным временем ввела для физических и юридических лиц другой стороны. Для Германии это не представляло ни малейшей опасности, тогда как для Финляндии существовала реальная угроза, что через некоторое время ключевые позиции в ее экономике окажутся в руках немцев. Ст. 13, касавшаяся вопроса о земельных владениях на территории другой стороны и о владении предприятиями или участии в предприятиях, позволяла немецким капиталистам вернуть то, что они потеряли в Финляндии в связи с войной, а потеряли они немало, — тогда как в Германии, где господствовали гигантские монополии, фирмы маленькой Финляндии не могли занимать большое место.

В ст. 20 говорилось, что подданные одной стороны, которые в момент начала войны имели на территории другой стороны свое местожительство или местопребывание в связи с занятием промышленностью или торговлей и не могли остаться на этой территории, теперь туда могли вернуться, коль скоро другая сторона не находится больше в состоянии войны; визы для этого не требуется. Эта статья предоставляла фактическое преимущество немцам: ведь немецкие дельцы могли вернуться в Финляндию для продолжения своей деятельности сразу после подавления революции, а финские дельцы могли возвратиться в Германию только после прекращения состояния войны для Германии (такой момент наступил лишь после заключения Версальского, мира, когда уже и германо-финские договоры потеряли силу).

Столь же невыгодным для Финляндии было и соглашение о торговле и мореплавании.

Ст. 1 предусматривала максимальное уменьшение обеими сторонами экспортных и импортных ограничений и ввозных пошлин. Вдобавок к этому в ст. 8 говорилось, что внутренние сборы на территории каждой стороны для продуктов другой стороны не могут быть выше, чем для собственных продуктов. Таким образом, Финляндия лишалась возможности защищать свою промышленность от конкуренции несравненно более развитой немецкой промышленности, которая должна была стать особенно опасной после войны. Финляндская промышленность не могла бы выдержать такой конкуренции, и если бы договор действовал значительное время, то она должна была бы либо исчезнуть, либо быть поглощенной немецкими монополиями и фактически превратиться в немецкую.

В ст. 2 говорилось: «Подданные каждой договаривающейся стороны должны пользоваться на территории другой стороны такими же правами и льготами всякого рода в отношении торговли и остальных занятий, какие предоставляются или будут предоставлены гражданам этой страны. Они должны, подобно гражданам этой страны, иметь право приобретать, владеть и управлять движимой или недвижимой собственностью, а также располагать ею. Ни они лично, ни их земельная собственность, их доходы или их имущество не должны облагаться большими общими или местными налогами или сборами, чем имущество граждан этой страны». Эти формально равные возможности открывали дверь для полного экономического подчинения Финляндии Германией. Правда, согласно финляндским законам в правлениях акционерных обществ могло быть не больше 50% нефиннов. Однако белофинские представители тут же заявили о своей готовности отказаться от этого последнего препятствия, которое хоть в какой-то мере могло мешать немцам в подчинении финляндской экономики. В день подписания этих договоров белофинские представители направили германскому правительству ноту, в которой говорилось, что «финляндское правительство с возможной поспешностью представит финляндскому сейму закон, который даст возможность уравнять подданных Германии с жителями Финляндии и в этом отношении, и сделает все, что в его силах, чтобы добиться принятия и вступления в силу этого закона». В моменты наибольшей зависимости Финляндии-от России русские не имели в Финляндии таких прав, какие теперь получили немцы. В частности, русские не могли участвовать в банковских предприятиях, а их участие в промышленных предприятиях и их права там были ограничены финляндскими законами.

По ст. 4 стороны устанавливали друг для друга принцип наибольшего благоприятствования в отношении ввоза, вывоза, Транзита, пошлин, железнодорожных тарифов и прочих сборов. Однако ст. 6 лишала Финляндию этого наибольшего благоприятствования. В этой статье говорилось, что Финляндия не будет пользоваться льготами, которые Германия, возможно, предоставит Австро-Венгрии, или другой стране, или своим колониям, или колониям других стран, имеющих таможенный договор с Германией.

В ст. 9 предусматривалось, что торговцы, фабриканты и другие дельцы одной договаривающейся стороны, имеющие удостоверение о том, что они платят в своей стране все надлежащие налоги и сборы, могут лично или через своих агентов производить на территории другой договаривающейся стороны закупки всех товаров, насколько там это разрешено и гражданам собственной страны, не платя никаких особых сборов. Финляндским деловым кругам эта статья обещала мало корысти: в Германии, четвертый год ведущей войну с крайним напряжением всех сил, нельзя было закупить ни продовольствия, ни потребительских товаров, ни машин. Зато немцы имели гораздо больше возможностей для беспошлинных закупок в Финляндии леса, целлюлозы, некоторых продуктов. Можно сказать, что фактически и эта статья была выгодна только немцам.

Ст. 10 гласила: «Во время существования данного соглашения по отношению к Германии будут применяться финляндские таможенные тарифы по состоянию на 1 января 1914 г. В течение этого времени эти тарифы не могут быть ни повышены, ни распространены на те товары, которые на 1 января были свободны от пошлин. Однако финляндское правительство оставляет за собой право предписать, чтобы пошлина, выраженная в названном таможенном тарифе в финских марках, взималась либо золотом, либо, по выбору стороны, платящей пошлину, в бумагах по золотой стоимости». Финляндия должна была сделать одностороннюю уступку, восстановив и не имея права изменить в отношении одной только Германии низкие довоенные пошлины. Вдобавок нужно учесть, что во время войны стоимость финской марки упала, так что пошлины, выражавшиеся той же цифрой, что и в начале 1914 г., фактически были значительно ниже. По финляндским тарифам, существовавшим на 1 января 1914 г., зерно и мука были свободны от пошлин. Таким образом, нуждавшаяся в хлебе Финляндия не могла теперь воспрепятствовать беспошлинному вывозу хлеба в Германию.

Статьи 11 и 12 конкретизировали принцип «равных возможностей» в применении к железнодорожному и морскому транспорту и к ввозимым, вывозимым и транзитным грузам.

Ст. 16 гласила, что каждая сторона будет разрешать временный выезд своих подданных на территорию другой стороны для работы в сельском хозяйстве и на промышленных предприятиях и что представители организаций, которые будут основаны на территории одной стороны для вербовки таких рабочих, должны немедленно допускаться на территорию другой стороны и иметь право беспрепятственно осуществлять там свою деятельность. Эта статья нужна была только Германии, отражая ее заинтересованность в получении из Финляндии рабочей силы. Финляндия должна была стать для Германии и рынком рабочей силы.

Соглашение о торговле и мореплавании должно было действовать до заключения «окончательного договора», но во всяком случае срок его истекал не раньше 31 декабря 1920 г. Начиная с этого времени оно могло быть денонсировано с предупреждением не менее, чем за год. Таким образом, оно должно было действовать по меньшей мере до 31 декабря 1921 г.

Помимо этих договоров, 7 марта Германия предъявила белофинским представителям целый ряд секретных требований, которые были изложены в ноте за подписью заместителя статс-секретаря по иностранным делам фон Штумма. Белофинские представители немедленно приняли немецкие условия, засвидетельствовав это нотой.

Фактически это был тоже германо-финский договор, заключенный посредством обмена нотами. Заместитель начальника германского военно-морского штаба фон Белов в письме к германскому военному атташе в Стокгольме предупреждал, что «этот секретный договор ни при каких обстоятельствах не должен быть опубликован». Финляндская буржуазия тоже имела основания не желать его опубликования: он был лишним доказательством предательства ею национальных интересов.

В упомянутой ноте за подписью Штумма говорилось, что для того, чтобы Германия «не потерпела ущерба» из-за того, что она «восстановила внутренний порядок в Финляндии» (как будто Германия делала все это не ради собственной выгоды и уже «мирный договор» и соглашение о торговле и мореплавании не гарантировали ее от всякого подобия ущерба!), и чтобы воюющие против Германии страны не извлекли из этого выгоды, германское правительство должно подчеркнуть необходимость выполнения ряда его «пожеланий». Смысл этих «пожеланий» сводился к тому, что Финляндия должна была вести себя не как нейтральное государство, а как военный союзник Германии, не останавливаясь перед враждебными актами против стран, с которыми Германия вела войну. Так, п. 2 обязывал финляндское правительство интернировать находящиеся в Финляндии или могущие прибыть в Финляндию военно-морские силы держав, воюющих против Германии и ее союзников. П. 3 обязывал Финляндию помогать германским военно-морским силам, действующим в водах Финляндии. П. 7 требовал, чтобы Финляндия запретила командам всех находящихся в Финляндии иностранных судов, сходить на берег, если члены этих команд не являются финляндскими гражданами. Подобные действия Финляндии должны были неизбежно испортить ее отношения со странами антигерманской коалиции. Это не только должно было лишить ее возможности получить оттуда продовольствие (Финляндия рассчитывала на получение продовольствия из США), но могло привести к разрыву и даже к войне с этими странами.

П. 4 предоставлял Германии право создавать в любом месте финляндской территории германские военно-морские базы. П. 10 предусматривал создание в Торнео германского контрольного пункта для борьбы против иностранного шпионажа. Пункты 5, 6 и 8 устанавливали контроль Германии над финляндской торговлей и судоходством.

Вот, для примера, что гласит п. 8: «Финляндское правительство будет следить за тем, чтобы теперешние запасы страны, а также дальнейшая продукция экспортируемых товаров употреблялись как можно больше на пользу Германии и ее союзников в течение периода, предусмотренного в п. 5 (т. е. до восстановления всеобщего мира, — В. X.). Эти запасы и продукты будут использоваться в качестве платы за военные материалы, доставленные Германией. В соответствии с этим финляндское правительство в течение указанного времени издает и будет сохранять в силе запрещения на экспорт, в особенности на экспорт необработанной и обработанной древесины, деревянных судов, целлюлозы, картона, бумаги, шкур и кож, шерсти, льна и других текстильных материалов, олова, никеля, меди и медных сплавов и других дефицитных материалов и на расходование их, а также минеральных масел, каучука и старой резины. Исключения из этих запрещений могут быть сделаны только с согласия германского правительства». Германия, правда, изъявляла согласие сделать исключение для экспорта некоторых изделий из древесины в скандинавские страны. С другой стороны, в п. 6 говорилось, что «просьбы германского правительства О разрешении экспорта в Германию или в союзные с нею страны должны удовлетворяться в максимально возможной степени, поскольку этому не препятствуют соображения о собственных потребностях Финляндии».

Анализ договоров, заключенных белофиннами с Германией, показывает, что они были неравноправными и не только не выгодными, а прямо кабальными для Финляндии. Финляндия отныне не была свободна ни в отношении политических сношений, ни в отношении торговли, ни в отношении сохранения своего нейтралитета в войне; фактически эти вопросы должны были теперь решаться в Берлине. Она должна была широко открыть двери германскому капиталу для эксплуатации ее национальных богатств и не имела права принимать какие-либо меры против его засилья, до какой бы степени оно ни дошло. Были созданы условия, при которых в течение срока действия этих договоров ключевые позиции в финляндской экономике должны были неминуемо оказаться в руках германских монополий. Весь смысл существования Финляндии должен был свестись теперь к разного рода обслуживанию Германии: к снабжению ее сырьем, дефицитными материалами и рабочей силой, к «компенсации» за ущерб, нанесенный Германии в Финляндии еще в то время, когда Финляндия не существовала как самостоятельное государство, к предоставлению своей территории для размещения немецких войск и устройства военных баз, а в дальнейшем — и к поставкам «пушечного мяса». Выражение «вассальная зависимость» могло быть теперь с полным правом отнесено к Финляндии и не являлось преувеличением.

Финляндская буржуазия не остановилась перед тем, чтобы поставить свою страну в такое положение ради торжества своих классовых интересов. То, что она клеветнически приписывала красным — «предательство национальных интересов», «подчинение страны иностранной державе», она сама совершала в действительности. Разумеется, от этих кабальных договоров должна была отчасти страдать и сама финляндская буржуазия, потому что ей предстояло теперь быть оттесненной в своей же стране на второстепенное место, превратиться в младшего партнера, поступиться частью прибылей. Но буржуазия считала это меньшим убытком по сравнению с последствиями победы революции; главное — сохранялись буржуазный строй и возможность эксплуатации.

«Финская буржуазия продала свою страну» — такими словами, писала «Тюэмиес» 20 марта, «выдающийся финский писатель» (вероятно, это был Рантамала) охарактеризовал заключенную белофиннами сделку. Знаменитый датский хирург Эйлер Чернинг, член Комитета датской скорой помощи в Финляндии, направил председателю этого комитета открытое письмо, в котором отказывался участвовать в его работе на том основании, что Финляндия стала вассалом Германии. Норвежская газета «Сосиаль-демократен» писала, что обращение белой Финляндии к Германии «означает смерть для недавно достигнутой свободы Финляндии».

Кабальный характер германо-финских договоров для Финляндии признается даже в буржуазной литературе. «Перед осуществлением военной акции германское правительство потребовало заключения мирного и торгового договоров с. Финляндией, — писал М. Г. Шибергсон, совершенно умалчивая еще о третьем, наиболее секретном договоре. — В них содержались далеко идущие требования, которые ставили Финляндию в политическую и экономическую зависимость». Седерберг признает: «... те условия, на основании которых был заключен договор с Германией, были весьма тяжелы для Финляндии. Эти тяжкие условия обнаружились также и в торговом договоре, заключенном с Германией, текст которого невыгодным образом связывал Финляндии руки и поставил бы Финляндию в фактическую — во всяком случае экономическую — зависимость от Германии, если бы упомянутый договор оставался в силе». Л. Хармая отмечал, что торговый договор был связан с тарифным соглашением, которое предоставляло «максимальные выгоды Германии». Германия получила право ввозить в Финляндию свои промышленные товары по тарифам, которые существовали до войны, а Финляндия не имела права повышать пошлины. Германские торговцы и промышленники получили право действовать в Финляндии на таких же условиях, как и сами финны; немцам разрешалось владеть недвижимым имуществом и другой собственностью в Финляндии. Эти меры представляли серьезный риск для будущего экономического развития Финляндии. В самом деле, продолжает Хармая, Германия даже потребовала права контролировать внешнюю торговлю Финляндии в течение войны.

«Договор между Германией и Финляндией, — констатировал один из видных деятелей шведской народной партии Г. Шауман, — закрепил нашу полную внешнеполитическую зависимость от могущественного помощника. Целью Германии является создание маленького военного государства на Севере, тесно связанного с Германией. Вместе с полной политической зависимостью от Германии следовала и торгово-политическая... Во всяком случае новая торгово-политическая ориентация должна была привести к потере в будущем важнейших рынков сбыта для финляндского экспорта; в 1913 г. экспорт в Россию, Великобританию и Францию составлял 260 млн. марок из общей суммы экспорта 404 млн. марок, тогда как экспорт в Германию составлял в 1913 г. всего 52 млн. марок». Торговый договор, — пишет Ю. Нурмио, — «был явно выгоден для Германии, но соответственно тем тяжелее для Финляндии».

Даже в официальных белофинских изданиях по истории гражданской войны, которую буржуазия именует освободительной, можно встретить такие «деликатные» признания, что германа-финский торговый договор был «более невыгоден для Финляндии, чем это, может быть, было необходимо» (?) и что «когда эти договоры стали более или менее известны публике, они вызвали большое удивление». Само белофинское правительство отметило 7 апреля 1918 г., что некоторые пункты в договоре с Германией «узурпировали права сейма и что прежде всего секретный торговый договор может стать гибельным для Финляндии».

Наконец, сам генерал Маннергейм, меньше всего желавший изображать в черных красках положение, в котором страна оказалась при его содействии, писал: «В мирном договоре с Германией от 7 марта 1918 г... Финляндия принесла в жертву свой нейтралитет уже в первом параграфе, который возлагал на Германию задачу побудить те страны, которые еще не признали независимость Финляндии, сделать это. В таком же духе было заключено и приложенное к мирному договору соглашение о торговле и мореплавании, в § 2 которого, между прочим, устанавливалось, что в отношении торговли и другой экономической деятельности «подданные обеих договаривающихся сторон должны пользоваться теми же правами и преимуществами всякого рода, какие предоставляются или будут предоставляться в будущем жителям собственной страны». Такой шаг в отношении великой предприимчивой нации, как немцы, мог иметь неисчислимые последствия. Да и особое секретное соглашение.., по которому Германия имела право... устраивать, где она захочет, опорные пункты в Финляндии, вряд ли находилось в согласии с сохранением нейтралитета страны. Все эти соглашения были заключены во время войны; это показывает, как мало верило правительство в собственные силы страны».

В финской буржуазной литературе иногда делается попытка взвалить ответственность за подписание столь невыгодных договоров на Ельта, который-де не имел возможности поддерживать тесную связь с белофинским правительством и, действуя по собственному усмотрению, санкционировал то, на что другие буржуазные деятели не согласились бы. Ельт действительно перед отъездом в Германию получил carte blanche. «Сенатор Свинхувуд, — рассказывал сам Ельт, — в качестве главы правительства подписал массу пустых бланков полномочий, в которые затем текст вписывался в Стокгольме... Такое предоставление полномочий на дела государственной важности может показаться несколько легкомысленным, но «беда не считается с законом» и важные интересы этого требовали». Попытка сделать козлом отпущения Ельта не выдерживает критики. По свидетельству немецкого офицера Гюльзена, благодаря услугам германских радиостанций Ельт мог быстро связываться с белофинским правительством. Кроме того, 10 марта в Берлин приехал Свинхувуд и одобрил образ действий своих представителей, а 10 июня договоры были ратифицированы буржуазной частью сейма. 29 мая белая Финляндия заключила торговое соглашение с Австро-Венгрией, сходное по содержанию с германо-финским. Тут уж Ельт был ни при чем. Все это показывает, что заключение кабальных договоров — дело не одного Ельта, а всей финляндской буржуазии. В официальной «Истории освободительной войны» говорится, что Ельт и Эрих, подписывая эти договоры, «принесли эти связывающие нашу страну жертвы из патриотических чувств» (?) и что истинными виновниками заключения кабальных договоров с Германией были... красные: они-де «сами привели к такому положению дел».

Резкий контраст составляли эти кабальные договоры с равноправным и выгодным для Финляндии договором, который заключило революционное правительство Финляндии с правительством Советской России.

В Германии договоры с белой Финляндией были встречены с нескрываемым удовлетворением и утверждены рейхстагом. Заместитель статс-секретаря по иностранным делам фон дем Гадденгаузен заявил в рейхстаге 18 марта, что «наши интересы и в этом случае соблюдены нашими представителями наиболее выгодным образом, ибо внесен ряд улучшений по сравнению с прежним положением». «Значение этого мирного договора, — писала «Гамбургер эхо»,- — заключается не столько в окончании состояния войны, которое между Германией и Финляндией, собственно, вряд ли и существовало, сколько в тесной связи Финляндии с Германской империей, которая становится некоторым образом патроном Финляндии и в качестве такового получает привилегии по сравнению с другими державами. Нетрудно догадаться, что острие договора направлено против Англии и Америки, которые предпринимали попытки подчинить Финляндию своему влиянию». Социал-демократическая газета умышленно умалчивала, что в не меньшей степени договоры были направлены против Советской России.

Заключение столь выгодных для Германии договоров увеличило заинтересованность Германии в интервенции, которая являлась теперь средством превратить обещаемые ими возможности в действительность.

II. ЦЕЛИ ГЕРМАНСКОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ

По вопросу о посылке войск в Финляндию возникли разногласия между кайзером и военными — с одной стороны и канцлером Гертлингом, некоторыми министрами и высшими чиновниками — с другой. Разногласия между военными и штатскими высшими инстанциями проявлялись более или менее заметно на протяжении всей войны. В этом нет ничего удивительного: среди империалистов наряду с более склонными к авантюрам кругами есть и сторонники более умеренной, осторожной, трезвой политики, которые преследуют тоже империалистические цели, но более ограниченные и, по их мнению, более реальные. Кайзер и верховное командование возглавляли крайнюю военную партию, были носителями наиболее агрессивных и экспансионистских тенденций. Впоследствии, после поражения Германии, некоторые немецкие военные и политические деятели видели одну из причин поражения в том, что верховное командование задавалось «фантастическими целями» и вместо того, чтобы сосредоточить на западном фронте все силы для решающего наступления в 1918 г., распылило силы на операции в Палестине, Македонии, Грузии, Крыму, на Украине и в Финляндии[57].

Канцлер Гертлинг сомневался в целесообразности отправки военной экспедиции в Финляндию и во всяком случае настаивал на ее отсрочке. В пространной телеграмме, направленной им кайзеру 7 марта 1918 г., он указывал, что отправка экспедиции, которая вела бы в Финляндии борьбу против финляндской Красной гвардии и против русских войск, вызывает сомнения, так как с точки зрения международного права экспедиция могла рассматриваться как поход против Великороссии, с которой только что подписан мир. По мнению канцлера, новый поход явился бы нарушением условий мира и подверг бы опасности ратификацию мирного договора. В самой Финляндии, продолжал Гертлинг, к немецкой экспедиции относились по-разному. У социалистов в финляндском сейме было 90 мест из 200, у аграрного союза было около 20 мест, но их позиции немцы не знают. В Финляндии, подчеркивал канцлер, немецкая экспедиция вызывала симпатии лишь у чисто буржуазных кругов (любопытное признание со стороны противника революции). Гертлинг ссылался также на некоторые внутриполитические и внешнеполитические причины (затруднения с финансированием экспедиции, которая потребует сотен миллионов марок, вероятное сопротивление левых в рейхстаге, возможная неблагоприятная реакция скандинавских стран), на не совсем благоприятное отношение Маннергейма к прибытию немецких войск и считал необходимым, чтобы до отправления экспедиции, которое было назначено на 10 марта, кайзеру был представлен совместный доклад представителей главнокомандующего военно-морскими силами адмирала Гольцендорфа, канцлера и фельдмаршала Гинденбурга. До тех пор Гертлинг просил кайзера отложить экспедицию.

Кайзер в тот же день ответил Гертлингу, что он, кайзер, вместе с Гинденбургом считает, что экспедицию нужно послать безотлагательно, и что только из-за ледовых условий она не может быть послана раньше 13 марта. Кайзер указывал, что финляндское правительство само просило о помощи и он уже обещал ее предоставить, поэтому пока Финляндия (т. е. белая Финляндия) продолжает поддерживать свою просьбу, это обещание не должно быть нарушено. Отправка экспедиции, подчеркивал Вильгельм, диктуется «высшими интересами» Германии.

Гинденбург, по-видимому, узнав, что канцлер против посылки войск в Финляндию, отправил кайзеру 9 марта длинную телеграмму, в которой доказывал необходимость интервенции в Финляндии. Телеграмму он заканчивал так: «По всем этим, прежде всего военным и военно-политическим причинам, я покорнейше прошу ваше величество соблаговолить дать распоряжение о том, чтобы экспедиция вышла в море, как только будут закончены последние приготовления. Всякая отсрочка способна поколебать доверие финнов к нам и затруднить выполнение задачи по умиротворению страны».

Все же кайзер поручил Гертлингу дать заключение о дипломатических и государственно-правовых аспектах этого вопроса. Поэтому Гертлинг созвал И марта совещание с участием вице-канцлера Пайера, ряда статс-секретарей и представителя верховного командования. Некоторые участники совещания отметили, что отправка войск в Финляндию является враждебным актом в отношении Советской России и противоречит заключенному с нею договору. Так, статс-секретарь юстиции Краузе выразил сомнение в том, что эта экспедиция согласуется с международным правом, «так как поскольку экспедиция была бы направлена против России, она являлась бы нарушением перемирия.заключенного с Россией». Вице-канцлер Пайер высказался за то, чтобы русскому правительству было дано время ратифицировать договор и вывести в соответствии с ним войска из Финляндии. Статс-секретарь по делам колоний Зольф высказал мнение, что от экспедиции следует пока отказаться и прибегнуть к ней лишь тогда, когда Германия будет вынуждена к этому действиями Советского правительства.

Но присутствовавший на совещании представитель верховного командования полковник Винтерфельдт заявил, что верховное командование по стратегическим соображениям придает большое значение занятию в южной Финляндии фланговой позиции против Петрограда, которая необходима для того, чтобы оказывать сильное давление на правительство России и якобы обеспечить соблюдение условий мира.

Совещание единогласно пришло к выводу, что «с точки зрения международного права имеются сомнения относительно военных действий против русских войск, пока Россия не отказалась от ратификации договора или не будет действовать против своих обязательств», а также «имеются сомнения внутриполитического характера относительно вмешательства в борьбу партий в Финляндии для помощи одной и для подавления другой». Совещание предлагало отложить экспедицию до ратификации Брестского договора Россией, а публично объяснить отсрочку ледовыми условиями на Балтике, рекомендовав, впрочем, газетам вообще «как можно меньше предавать гласности» все относящееся к этому вопросу.

12 марта вопрос об отправке экспедиции в Финляндию обсуждался на совещании под председательством кайзера. Гинденбург специально попросил у кайзера разрешения присутствовать на нем. Статс-секретарь по иностранным делам Кюльман отсутствовал — он находился в Бухаресте, но в телеграмме, присланной в этот день Гертлингу, он в общем не возражал против экспедиции. По его мнению, бояться ухудшения отношений с Россией было нечего, так как «Россия бессильна». Кюльман лишь считал, что с финнами надо заключить договор об их участии в покрытии издержек экспедиции, а во главе последней поставить искусного и тактичного военного, который позаботился бы о том, чтобы военное вмешательство Германии в дела Финляндии вызвало как можно меньше трений. Из письма заместителя статс-секретаря фон дем Буше германскому посланнику в Стокгольме о г 13 марта видно, что на совещании 12 марта канцлер, статс-секретари финансов и юстиции, а также фон дем Буше выступали за отсрочку финляндской экспедиции до ратификации договора с Россией. Кайзер, учитывая неблагоприятные ледовые условия в Балтийском море, согласился на отсрочку экспедиции до 1 апреля. Но Аландские острова были заняты немцами уже 5 марта.

В этот момент правительство революционной Финляндии попыталось предотвратить неблагоприятное для нее развитие событий. Занятие немцами Аландских островов и заключение договоров между белофиннами и Германией (факт их заключения стал известен сразу) ясно свидетельствовали о сговоре с целью подавления революции. Совет Народных Уполномоченных предпринял, с одной стороны, дипломатическую акцию, а с другой — пропагандистскую. Он через посредство находившихся в Финляндии немецких военнопленных довел до сведения германского правительства о своем желании вступить с ним в контакт Пример только что заключившей Брестский мир Советской России показывал возможность внешнеполитического лавирования для спасения революции.

Одновременно революционное правительство Финляндии попыталось воздействовать на те силы в Европе и особенно в Германии, которые могли бы создать помехи возможной германской интервенции. В ночь на 12 марта 1918 г. оно передало по радио обращение «Всем в Европе». От имени Совета Народных Уполномоченных К. Маннер, Ю. Сирола и О. Токой заявляли протест против заключения Германией договора с финскими контрреволюционерами и против высадки ею 5 марта войск на Аландских островах. «У членов свергнутого сената, местонахождение которых большей частью сейчас никому в Финляндии неизвестно, тем менее права заключать от имени Финляндии договоры с иностранными государствами, что финляндский сенат не имел на это законного права без согласия законного сейма, — говорилось в обращении. — Мы убеждены, что громадное большинство финляндского народа осуждает такие договоры и считает вступление войск иностранной державы на территорию Финляндии грубым посягательством на независимость страны». Авторы воззвания заявляли, что они являются представителями не какого-то случайного повстанческого движения, а доверенными лицами рабочего класса; они занимали должности председателя и вице-председателей сейма в 1908, 1913 и 1917 гг., а один из них (Токой) был в 1917 г. и вице-председателем сената. «Мы желаем, — говорилось в заключение, — чтобы Финляндия была самостоятельной демократической республикой, которая могла бы жить и делать свое дело в мире и беспрепятственно развивать свою культуру в соответствии со свободной волей народа и решениями подлинно народного представительства, в дружественных отношениях с другими народами, но оставаясь свободной как от политической, так и экономической опеки. Мы надеемся, что германское правительство откажется от нападения на наш народ и что если оно от этого не откажется, то рабочее движение европейских стран и просвещенное общественное мнение осудят такие нападения и окажут могучую моральную поддержку борьбе финляндского народа за свою независимость и свободу».

Правительство революционной Финляндии обратилось и непосредственно к немецким солдатам, прибывшим на Аландские острова. «Не может быть, — говорилось в этом обращении, — чтобы немецкие солдаты прибыли сюда воевать против финских рабочих и помогать кровавым палачам задушить революцию, которую поддерживает подавляющее большинство финского народа. Красная гвардия является новой армией демократической Финляндии, а белая гвардия — только банда контрреволюционных мятежников. Гельсингфорсское правительство, состоящее из известных представителей рабочих Финляндии и бывших депутатов сейма, действует в согласии со всей социал-демократией Финляндии, которая считает теперешнюю революцию единственным средством создать лучшее будущее. Цель, которую она ставит, — это сделать из Финляндии свободную, независимую и демократическую республику, которая жила бы в мире и занималась развитием своей культуры». «Немецкие рабочие, — говорилось далее, — не допустите того, чтобы вас заставили воевать против нашей страны. Уже ваши собственные представители в рейхстаге энергично протестовали против вашей отправки в Финляндию. Надо надеяться, что общественное мнение Германии заставит германское правительство вскоре отозвать вас отсюда домой. До этого сохраняйте строгий нейтралитет! Зачем вам, немцам, препятствовать победе угнетенного народа? Наша Красная гвардия не хотела бы сделать по вас ни одного выстрела. Мы хотели бы обращаться с вами по-дружески. Но если вас поведут в бой против нас, наша Красная гвардия с своей стороны готова бороться против вас всеми своими силами».

13 марта на Аландские острова была направлена делегация Совета Народных Уполномоченных в составе Г. Болдта, Р. Эстермана и Ю. Лайне. Немцы гарантировали представителям неприкосновенность, но фактически обращались с ними как с пленными.

15 марта представители СНУ прибыли на немецкий линкор «Рейнланд». По поручению своего правительства они осведомились, какие цели преследует высадка немецких войск на Аландских островах и предполагается ли присоединение островов к Германии, и заявили, что рабочий класс Финляндии готов прекратить гражданскую войну сразу же, как только народу будет обеспечена свобода, поэтому они готовы вести переговоры с командованием немецких войск, полагая, что Германия не собирается подавлять свободу народа. Командир «Рейнланда» ответил, что Германия не признает Совет Народных Уполномоченных, но так как «признанное Германией правительство Финляндии» попросило о защите, Германия направила свои войска на Аландские острова с целью «установить порядок и мир». Представители революционного правительства передали просьбу к германскому правительству вступить в переговоры. Командир корабля ответил, что не знает, согласится ли на это германское правительство, но просьбу обещал передать.

Сообщение о желании революционного правительства Финляндии вступить в переговоры с Германией вызвало интерес у тех кругов германского МИД, которые сомневались в целесообразности посылки войск в Финляндию. У них возникла идея, нельзя ли уладить вопрос в интересах Германии и без экспедиции или, во всяком случае, сведя ее к минимуму. 13 марта фон дем Буше дал указание германскому посланнику в Стокгольме направить к Эккерё тайного советника Рицлера. Если бы красные выразили пожелание заключить с белофиннами договор при посредстве немцев, то Рицлер должен был всячески способствовать осуществлению такого решения. Однако он должен был заявить красным, что немцы твердо решили во всяком случае «отразить волну большевизма» и очистить Финляндию от русских (в это время в Финляндии уже не было русских войск, за исключением небольших команд на кораблях). Красные должны были также признать мирный и торговый договоры, заключенные белофиннами с Германией (что обеспечивало превращение Финляндии в вассала Германии), а «в остальном» Германия-де не собирается вмешиваться во внутренние дела Финляндии. Фон дем Буше выражал надежду на то, что в случае переговоров с красными Германии не понадобится посылать войска в Финляндию. План этот был, разумеется, абсолютно нереален уже потому, что революционное правительство не собиралось идти на мировую с белыми, а тем более признавать кабальные договоры. Но он отпал не из-за позиции красных, до выяснения которой дело даже и не успело дойти, а по другим причинам.

Во-первых, белофинны всполошились, пронюхав о каких-то контактах между красными и Германией; они испугались, как бы Германия не раздумала послать свои войска для их спасения. В Берлине сразу были получены просьбы и от представителя белофинского правительства Ельта, и от самого Маннергейма не вести переговоров с красными. Белые, конечно, понимали,что германские империалисты сочувствуют им, а не красным, и не предадут их, а наоборот, могут заставить красных пойти на компромисс, на уступки. Но финская буржуазия не хотела слышать ни о каком компромиссе: в своей жажде мщения она не согласилась бы ни на что меньшее, чем сокрушительный разгром рабочего движения. Буржуазия считала, что если не довести дело до конца, не обескровить совершенно рабочий класс, не дать ему такой урок, чтобы запомнился навеки, то через небольшое время можно опять ждать революции. Поэтому половинчатый план некоторых кругов германского МИД белофиннов абсолютно не устраивал и если бы эта позиция была принята Германией, то белофинны могли бы отвернуться от нее и обратиться к Антанте, чтобы с ее помощью осуществить свою «мечту» о неслыханной кровавой бане. Об этом осторожно, но довольно ясно белофинны намекнули немцам. Представитель политического отдела германского генштаба Штейнвакс 21 марта телеграфировал из Стокгольма, что в Финляндии уже знают о возражениях в Германии против отправки экспедиции. Свинхувуд, сообщал Штейнвакс, «также слышал, якобы Германия откажется от экспедиции или ограничит ее минимальными размерами. Он, как и все финские господа, считает, что, действуя таким образом, Германия утратит свое значение не только в Финляндии, но на всем Балтийском море».

Этот намек Германия не могла игнорировать. 19 марта германское МИД с ведома белофинских представителей в Берлине направило главе СНУ К. Маннеру следующую депешу: «Германское правительство не имеет возможности вести переговоры с правительством народных комиссаров, так как оно до сих пор не признало правительство народных комиссаров. Однако нет никаких препятствий к тому, чтобы уполномоченный комиссаров прибыл на Аландские острова и сообщил..., что они хотят передать германскому правительству». Но какой смысл имели дальнейшие контакты с правительством, которое не намерено вступать в переговоры? 16 марта представители СНУ уехали с Аландских островов. Дипломатические шаги революционного правительства не могли предотвратить интервенцию, ибо она была делом решенным.

Во-вторых, о том, чтобы не посылать войска в Финляндию, в Берлине уже не могло быть и речи, ибо просьбы белофиннов о германской помощи все больше напоминали крик утопающего. «Нужна была срочная непосредственная помощь. Одни поставки оружия были недостаточны», — писал Людендорф, оценивая положение. Начавший войну с полной уверенностью в победе без посторонней помощи, Маннергейм еще в середине февраля сообщил корреспонденту «Кельнише цейтунг», что белофинны ожидают от немцев лишь поставок оружия. «Мы, — заявил Маннергейм, — гордый народ с настолько сильно развитым национальным сознанием, что лучше освободим себя сами; мы считаем себя достаточно сильными для этого». Когда немцы обещали Ельту прислать войска, сенатор Ренвалль спросил Маннергейма, могут ли белофинны без помощи немцев одержать победу. «Я абсолютно убежден в этом», — театрально ответил Маннергейм. Ренвалль тут же поручил В. Теслеву выехать в Берлин и передать там, что белофинны отклоняют немецкую помощь. Теслев категорически отказался передавать такое заявление, считая немецкую помощь необходимой. Тогда Маннергейм заявил, что он немедленно уйдет, как только первый немецкий солдат вступит на землю Финляндии (угроза уйти в отставку была у Маннергейма довольно обычным приемом). Впрочем он тут же снял свои возражения против прибытия немецких войск. А вскоре он понял, что без них ему победы не одержать. 5 марта Маннергейм послал Людендорфу телеграмму, в которой просил передать кайзеру благодарность за обещанную Гёрманией помощь, «без которой мы теперь не могли бы твердо и победоносно выстоять». В середине марта Маннергейм уже считает положение «роковым, если не высадятся немцы», а 20 марта он телеграфирует: «Прошу сообщить Теслеву, что я считаю его неотложным долгом ускорить прибытие немецкой экспедиции. Промедление будет роковым»[58]. Не знаменательно ли, что эти отчаянные вопли о помощи белофинский главнокомандующий стал испускать тогда, когда русские войска эвакуировались? Против кого же Маннергейм просил иностранную помощь? Против Красной гвардии финляндских рабочих и торппарей. И эту войну называют «освободительной»! Приведенная телеграмма Маннергейма показывает, что германской интервенции еще до ее начала придавалось решающее значение, и для этого были все основания: она действительно сыграла решающую роль в исходе войны[59].

Германское командование понимало, что надо спешить. Людендорф еще в середине марта несколько раз ставил вопрос об отправке экспедиции в Финляндию, считая ее необходимой и срочной. Чтобы ускорить ее, он торопил с ратификацией Брест-Литовского договора, которой он придавал «тем большее значение, что с помощью ратификации обеспечивалась возможно большая свобода действий для финляндской экспедиции». (Всероссийским съездом Советов договор был ратифицирован 15 марта.)

Из германских документов видно, как спешили немцы с интервенцией после ратификации Брест-Литовского договора и после получения отчаянной просьбы Маннергейма. 21 марта германский военный атташе телеграфировал из Стокгольма в Берлин: «Когда военные приготовления будут закончены, рекомендую как можно скорее направить войска в Финляндию». В тот же день находившийся в Стокгольме представитель политического отдела германского генерального штаба Штейнвакс телеграфировал в Берлин, что «Свинхувуд горячо просит максимально ускорить экспедицию». 22 марта вечером Людендорф телеграфировал в МИД: «Я только что узнал от посланника в Стокгольме и от военного помощника, что экспедиция еще отложена и сокращена». Приведя просьбу Маннергейма, Людендорф подчеркивал: «Маннергейм ни в коем случае не может один освободить Финляндию». Представитель МИД при генштабе Лерснер в телеграмме Грюнау, представителю МИД в ставке кайзера, повторил текст телеграммы Людендорфа и добавил от себя: «По моему мнению, следовало бы направить экспедицию в Финляндию, как только позволят ледовые условия. Будьте добры получить распоряжение его величества».

Под влиянием просьб Маннергейма и Свинхувуда кайзер 25 марта дал распоряжение отправить войска в Финляндию как можно быстрее. Лерснер телеграфировал в МИД: «Генерал Людендорф сообщил мне, что его величество распорядился, чтобы предназначенная для Финляндии экспедиция была отправлена как можно скорее». Критическое положение белофиннов заставило немцев пересмотреть вопрос и о численности военной экспедиции: первоначально намеченная численность в 5 тыс. человек была увеличена приблизительно в три раза. Кайзер сам дважды выезжал в Данциг, чтобы ускорить подготовку к отправлению войск в Финляндию (за что белофинское правительство выражало ему впоследствии особую благодарность).

Непосредственной и очевидной целью германской интервенции в Финляндии было подавление там революции. Но это делалось не столько ради спасения финляндской буржуазии, сколько в интересах самой же Германии. Чтобы получить выгоды от кабальных договоров, надо было восстановить в Финляндии буржуазную власть. Победа красных в Финляндии означала бы распространение на запад того революционного пожара, для которого почва становилась все более благоприятной и в самой Германии, о чем свидетельствовали деятельность спартаковцев, всеобщая стачка в январе 1918 г., братание и революционизирование войск на восточном фронте, волнения во флоте, рост недовольства в связи с затягиванием войны и продовольственными затруднениями и т. д. «Великодушно» спасая от революции финляндскую буржуазию, германский империализм стремился отразить на дальних подступах революционную волну, угрожавшую ему самому. Хоть и не велика Финляндия, победа революции в ней явилась бы новым ударом по капиталистической системе и усилила бы революционизирование войск и трудящихся масс в Германии; а войска, проникнутые революционными настроениями, для империалистической войны не годятся, зато годятся для гражданской.

Руководящие деятели империалистической Германии прямо называли интервенцию в Финляндию мероприятием против распространения революции на запад. По словам кайзера, «если бы большевизм победил в Финляндии, то катастрофа вряд ли ограничилась бы Северной Европой, но та же самая опасность грозила бы и Германии у ее собственных дверей». Стабилизация белофинского правительства и восстановление в Финляндии «мира и порядка» были, по мнению кайзера, надежнейшим оплотом против «распространения большевизма на Северную Европу», ибо «Скандинавия не является плотиной против большевизма». Германское верховное командование подчеркивало, что при посылке войск в Финляндию Германией руководит стремление сломить власть большевиков, представляющую опасность для всей Европы». Людендорф утверждал, что «большевистский хаос» в России «в соответствии со своей тенденцией направлен против Германии». Характеризуя задачи направляемой в Финляндию Балтийской дивизии, Людендорф писал в приказе: «Балтийская дивизия должна стать опорой финляндского правительства в его борьбе против большевиков». «Борясь против финско-русских красных, Германия защищала и себя изнутри и извне», — подчеркивал руководивший интервенцией генерал фон дер Гольц. (Разумеется, никакой внешней угрозы для Германии революционная Россия и Финляндия не представляли.) Германский военный атташе в Стокгольме указывал на заинтересованность Германии в том, «чтобы была создана плотина против красной волны, которая из Финляндии угрожает прежде всего Швеции, а затем и Германии. Победа Красной гвардии в Финляндии усилит подрывные элементы у нас».

Но подавление революции в Финляндии было не конечной, а лишь промежуточной целью германских империалистов. Не маленькая Финляндия, а Советская Россия была главным очагом революции, воздействия которой так боялись империалисты. Подбирая самые уничижительные слова для характеристики этого влияния, Леопольд Баварский назвал его «моральной инфекцией», которой «теперешняя Россия старается заразить все страны мира». Интервенция в Финляндии была лишь первым этапом кампании, которая в дальнейшем должна была иметь целью «уничтожение большевизма» в России. Для этого германским войскам и нужно было занять удобный исходный рубеж в Финляндии для удара на красный Петроград. Еще до начала интервенции, в феврале 1918 г., германский военный атташе в Стокгольме изложил эти расчеты так: «Овладение Финляндией дает нам то дополнительное военное преимущество, что мы оказываемся близ ворот Петербурга; такое положение обеспечивает нам в данном случае большие военные возможности». Ельт не преувеличивал, характеризуя германскую интервенцию в Финляндии как звено в германском наступлении против России. Лишь ожесточенная борьба на Западном фронте вынуждала Германию отложить на время выполнение этих планов, чтобы сосредоточить как можно больше сил для «решающего наступления» до прибытия крупных контингентов американских войск. Но что такие планы уже намечались,видно из заявления Гинденбурга Кюльману, что от России при заключении мира нужно потребовать таких территориальных уступок, которые обеспечат левому флангу германской армии достаточный простор для действий во время ближайшей войны против России.

Интервенция в Финляндии являлась со стороны Германии подготовкой к войне против Советской России и в другом отношении: Финляндия, находящаяся под контролем Германии, должна была подготовить, а затем дать в распоряжение последней свою армию. Немцы рассчитывали сделать из Финляндии сравнительно сильное государство, чтобы его руками, почти без затраты собственных войск, осуществлять свои антисоветские планы. Еще до интервенции, 5 марта 1918 г., Людендорф заявлял, что Аландские острова нужно передать Финляндии, ибо если они будут переданы Швеции, то «в будущем мы не имели бы в Финляндии той опоры против России, которая нам неизбежно понадобится...». Гинденбург, убеждая кайзера в необходимости интервенции в Финляндии, писал: «Внутренне усмиренная и пользующаяся нашей военной поддержкой Финляндия, принимая во внимание ее географическое положение относительно Петрограда, наряду с позицией, занятой нами в Эстонии, будет оказывать целительное (?) давление на Великороссию... Финляндия и Украина являются естественными союзниками Германии против Великороссии не только во время войны, но и во время мира». Людендорф, выступая за интервенцию, подчеркивал, что на границе с Россией должно быть создано сильное государство, которое «облегчило бы» Германии выполнение ее «задач на Востоке» и позволило бы перебросить побольше германских войск на Запад. Такого облегчения Германия, по его словам, могла ждать от Финляндии. «Мы, — продолжал Людендорф, — дали бы Финляндии лишь немного войск (несколько батальонов). Мы хотели бы за это использовать все силы Финляндии против России...».

Однако планами удушения революции в Финляндии, а позже и в России цели германской интервенции не исчерпывались. Как ни далеко находилась Финляндия от главного театра военных действий, на котором решался вопрос об исходе войны, сама борьба между империалистическими гигантами с их соперничающими во всех частях света интересами приобрела настолько всеохватывающий, всемирный характер, что и германская акция в «захолустной» Финляндии была одной из операций войны между двумя империалистическими группами. Посылая войска в Финляндию, Германия руководствовалась и военно-политическими расчетами, имевшими прямое отношение к ее борьбе против Антанты.

Германия и Англия с большой подозрительностью следили за действиями друг друга на севере Европы. С классовой точки зрения, подавление Германией финляндской революции не вызывало у Антанты возражений. Белофинский представитель в Англии Холсти встретил в Форин оффис полное понимание того, что обращение белофиннов к Германии было «необходимым», поскольку Швеция отказалась от открытой интервенции. Но с военно-политической точки зрения, высадка, а следовательно — и закрепление германских войск в Финляндии, меньше всего соответствовала интересам Антанты. Ведь из Финляндии немцы могли захватить большие и слабо охраняемые военные склады Антанты на Мурмане, могли захватить участок Мурманского побережья и создать там базу для своих подводных лодок, перерезав тем самым важнейший путь сообщения Антанты с Россией, которому империалисты Антанты и США придавали большое значение в своих планах вмешательства в дела России. Из Финляндии немцам было бы нетрудно перерезать и Мурманскую железную дорогу, опять-таки отрезав Антанте сообщение с Россией. Выход немцев на Мурманское побережье означал бы брешь в морской блокаде, которой Англия подвергала Германию.

Предположение о намерении Германии проникнуть через Финляндию на побережье Ледовитого океана и создать там базу для операций против северных коммуникаций Англии отнюдь не было порождено чрезмерной подозрительностью англичан. Из немецких источников известно, что Германия действительно имела это в виду. Адмирал Мойрер, командовавший эскадрой, которая доставила германские войска в Финляндию, считал эту операцию направленной в основном против Англии, подтверждение чему он видел и в болезненной реакции на нее со стороны Англии. Он считал, что Германия, получив через Финляндию новый выход в открытое море, сделала бы крупный шаг к освобождению от английской блокады. Другой офицер германского военно-морского флота Кип полагал, что «возможно здесь, в Финляндии, ключ к стратегическому положению Германии в войне на два фронта» и что нужно подвести под военные действия против Англии новую основу, «а именно — перенести действия через Балтийское море и Ботнический залив на Мурманское побережье».

Англия зорко следила за каждым шагом Германии в отношении Финляндии. После высадки немцев на Аландских островах 5 марта и заключения 7 марта договоров в Берлине с белофиннами стало уже совершенно очевидно, что следующим шагом будет высадка германских войск в Финляндию. В Лондоне еще до этого сделали соответствующие выводы. 9 марта был высажен английский десант на Мурмане. Помимо антисоветских, преследовались и антигерманские цели: Англия хотела не допустить выхода немцев или белофиннов к океану. Позже Ллойд-Джордж говорил, что одной из причин мурманской экспедиции было стремление «не дать возможности финнам овладеть с помощью немцев Мурманским побережьем».

В свою очередь Германия была обеспокоена английским десантом на Мурмане. Сам-то по себе этот незначительный десант не представлял опасности. Но в Германии великолепно знали об усилиях Антанты и США восстановить Восточный, т. е. русский, фронт против Германии. В Берлине не считали невозможным, что с Мурмана войска Антанты могут двинуться на Петроград, объединиться с контрреволюционными силами в России, свергнуть большевиков и поставить у власти в России проантантовское правительство, которое снова бросило бы русских солдат против Германии. Послав немецкие войска в Финляндию, можно было отрезать мурманский десант от Петрограда, хотя бы Антанта и увеличила этот десант. С точки зрения Германии английский десант на Мурмане делал германскую интервенцию в Финляндии тем более необходимой, что благодаря ему Англия могла быстро прийти на помощь финской буржуазии. Если бы подавить революцию помогла Англия, то она уже и установила бы свой контроль над Финляндией, ввела бы часгь своего флота в Балтийское море и получила бы еще лучшие возможности для осуществления своих планов восстановления Восточного фронта. Предупреждение этой гипотетической опасности стало одной из важных целей Германии. Кайзер, мотивируя необходимость интервенции, указывал, что если Германия не поможет белой Финляндии, то последняя обратится к Антанте. Людендорф также доказывал целесообразность интервенции, между прочим, тем, что отказ Германии привел бы к тому, что «Финляндия бросилась бы в объятия Англии. Это произошло бы сразу, как только увидели бы, что Германия, которая обещала ей помощь, оставляет ее». Торопя с отправкой войск в Финляндию, он подчеркивал: «Финляндия из-за Архангельска и Мурманской железной дороги имеет всемирно-политическое значение для нас и для Англии»».

Впоследствии Гинденбург писал в своих воспоминаниях: «Мы надеялись привлечением Финляндии на свою сторону максимально затруднить Антанте военное воздействие из Архангельска и с Мурманского побережья на дальнейшее развитие событий в Великороссии». «Чтобы предотвратить образование нового Восточного фронта и укрепить себя в военном отношении, — писал и Людендорф в своих воспоминаниях, — Германия удовлетворила просьбу Финляндии (т. е. белофиннов. — В. X.) о помощи войсками». Германия, закрепившись в Финляндии, продолжал Людендорф, могла не допустить закрепления англичан на Мурманском побережье. «К тому же Мурманская железная дорога фланкируется из Финляндии по всей своей длине, так что серьезные действия англичан против Петербурга были уже невозможны. Английский десантный корпус, оккупировавший Мурманское побережье, оставался там запертым». Командовавший немецкими интервенционистскими войсками в Финляндии генерал фон дер Гольц также указывал, что одной из главных целей Германии в Финляндии было «парализовать английское влияние на Россию; Англия захватила незамерзающее Мурманское побережье и Мурманскую железную дорогу. Она могла оттуда оказывать давление на Петроград, свергнуть большевистское господство, использовать стоявший в Кронштадте русский флот. У Германии возник бы на Востоке новый противник на море и на суше. Ибо господство красных в России было не настолько прочным, чтобы Англия не могла вызвать выступление своих сторонников внутри страны. Немецкие войска и корабли в Финляндии образовали оплот немецкого господства на Балтийском море, они угрожали Петрограду и фланкировали Мурманскую железную дорогу, эту английскую дорогу вторжения в Россию». «Финляндия нужна была как опора на Балтийском море против англичан на Мурманском побережье и против Советской России в Петрограде».

Германские военные авторы Куль и Дельбрюк также признавали, что Балтийская дивизия была отправлена в Финляндию по причинам военного и военно-политического характера; в частности, учитывалось, что германские войска в Финляндии будут расположены параллельно Мурманской железной дороге, которая вела из незамерзающего порта Александровска в Петербург, и что английскому десантному корпусу на Мурманском побережье будет закрыт путь вперед. В многотомном немецком издании «Мировая война 1914 — 1918 гг.» цели германской интервенции в Финляндии излагаются так: «При этом решающую роль играли германские интересы. Нужно было предотвратить создание нового вражеского фронта, так как англичане уже заняли Мурманскую железную дорогу. Немецкие войска и корабли в Финляндии угрожали Мурманской дороге и имели важное значение для господства на Балтийском море, прежде всего над входом в Финский залив и вместе с тем над подступами к Петербургу».

Интервенция должна была установить господство Германии в Финляндии и тем самым — на Балтике, а это, в свою очередь, должно было дать Германии новые возможности для давления па Швецию, которую она давно пыталась вовлечь в войну на своей стороне, но безуспешно. Командовавший интервенционистскими войсками генерал фон дер Гольц писал: «Мы были бы рады иметь Швецию на своей стороне». Он считал, что для достижения этого не нужно останавливаться и перед прямой угрозой. По его мнению, следовало бы «объяснить парламентскому правительству (т. е. Швеции. — В. X.), дружественно настроенному к Антанте, что Стокгольм находится в пределах досягаемости орудий германских кораблей, против чего господствовавший тогда на морях Альбион ничего не мог поделать».

Политические расчеты Германии в связи с интервенцией в Финляндии не ограничивались периодом войны, а простирались и на более отдаленное будущее. Финляндия должна была не только сама стать объектом германского влияния и эксплуатации, но в дальнейшем и базой для распространения этого влияния на ближние страны. Еще интервенция не началась, были только заключены кабальные договоры с белофиннами, а кайзер, как сообщала «Таймс» 9 марта 1918 г., уже обрисовал последствия этих договоров и интервенции следующим образом: «Германизация Балтийских стран теперь обеспечена навсегда».

Таким образом, предпринимая интервенцию в Финляндию в разгар напряженнейшей войны с Антантой и США, германский империализм преследовал целый ряд военно-политических целей, среди которых само спасение финской буржуазии от революции занимало второстепенное место.

Но это не все. Нельзя умолчать и об экономических целях интервенции. Хотя в исторической литературе встречаются утверждения, будто такого рода соображения не имели значения, это неверно. Уже из рассмотренного выше торгового соглашения видно, как Германия была заинтересована в проникновении в финляндскую экономику. Захватывая в то время Прибалтику, Украину и восточные области России, Германия рассчитывала путем беспощадного ограбления этих территорий, вывоза оттуда продовольствия, фуража, лошадей, стратегического сырья укрепить свою экономическую базу и военный потенциал и благодаря этому добиться победы. Точно так же она рассчитывала, по выражению Либкнехта, высосать соки и из Финляндии, как и из других оккупированных территорий. Сам Гинденбург сформулировал эту мысль в телеграмме кайзеру от 9 марта 1918 г. так: «Хочу еще подчеркнуть, что мы ожидаем облегчения экономического положения от получения финляндского сырья и что мы уже по этой причине должны обратить внимание на возможно более быстрое усмирение страны». Кайзер смекнул это и сам. Он еще 1 марта в телеграмме рейхсканцлеру в числе выгод, которые сулила интервенция, упоминал «вывоз руды, льна и других продуктов» из Финляндии и даже возможность заполучить какао и кофе, завезенные туда из России. Людендорф тоже подчеркивал, «как бесконечно важны» для Германии «Украина и Финляндия, эти краеугольные камни Востока, богатства которых невозможно оценить».

Немецкие капиталисты были весьма заинтересованы в интервенции как с точки зрения защиты своих прежних капиталовложений в Финляндии, так и с точки зрения возможности новых капиталовложений и разработки естественных богатств Финляндии. Так, 1 февраля 1918 г. компания «Альгемайне локаль унд штрассенбангезельшафт» потребовала защиты своей собственности в Финляндии. Капиталовложения этой компании в железнодорожном и газовом хозяйстве Выборга составляли около 4,5 млн. марок. Когда в марте 1918 г. глава белофинского правительства Свинхувуд приехал в Берлин, высшие деловые круги проявили к нему большой интерес. Г. Стиннес и А. Баллин устроили в его честь завтрак 14 марта. «Они, — рассказывает сенатор Кастрен, — почуяли в наших железных дорогах, наших лесах и речных порогах выгодные объекты для эксплуатации». Сразу после завтрака «Стиннес и Баллин начали разговор о железных дорогах, лесах и порогах. Стиннес прежде всего заинтересовался железными дорогами. Он предложил переделать железные дороги широкой колеи на дороги нормальной колеи, сказав, что Финляндия должна продать свои паровозы и вагоны России и закупить все это в Германии... Эти крупные промышленники непременно хотели также основать немецко-финское общество, которое взяло бы в свои руки всю торговлю Финляндии. Учредительное собрание общества должно было состояться через две недели». (Все это происходило еще до начала германской вооруженной интервенции). «Они все расспрашивали и расспрашивали нас и приставали к нам, — рассказывал Свинхувуд, — а затем основали-таки какое-то акционерное общество под свою ответственность».

Интервенция в Финляндии позволяла Германии в некоторой степени разрешить вопрос о прорыве экономической блокады и использовать Финляндию в качестве транзитного пути для импорта из Швеции и Норвегии высококачественной железной руды. Один влиятельный немецкий промышленник (фамилия его не называется) в письме к рейхсканцлеру обращал внимание на то, что «благодаря призыву со стороны Финляндии Германия получает возможность обеспечить ввоз шведской и норвежской железной руды и шведского чугуна, что необходимо для положения Германии и Австрии как мировых держав. Громадные запасы в Швеции и Норвегии бедных и богатых фосфором руд, по содержанию железа совершенно равноценных рудам бассейна Брией, но превосходящих их по качеству, расположены в основном в Лапландии между портом Лулео и Нарвиком. Они необходимы для рейнско-вестфальской промышленности, для Силезии, Богемии, Австрийской Силезии и Моравии, которые одновременно являлись для них естественным рынком сбыта. Они доставляют также немецкому сельскому хозяйству важную для него томасовскую муку. Лишь с помощью этой руды Германия и Австрия могли обеспечить свою тяжелую промышленность лучшим сырьем, а крупные заводы специальных сталей — необходимым чугуном, полученным на древесном угле, который только Швеция может поставлять в большом количестве при превосходном качестве. Шведские и норвежские руды и шведский чугун, полученный на древесном угле, для Германии еще важнее и необходимее, чем бассейн Брией, потому что они делают возможным для нас мощное производство специальных сталей. Германии следовало бы использовать свое теперешнее хорошее положение на Балтийском море для того, чтобы путем интервенции в Финляндии поставить в зависимость от себя рудные области Швеции и Норвегии. Финляндия сможет удерживать свое положение в отношении России лишь в случае, если Германия будет оказывать ей поддержку, а это возможно только в случае, если Финляндия передаст важнейшие стратегические пункты Германии. Поскольку между Англией и Норвегией существуют хорошие отношения, весьма возможно, что Англия получит в Нарвике «угольную станцию». Если Германия не будет иметь тогда в Финляндии надежной опоры, то обеспечение ее рудой в случае войны станет невозможным, и вместе с этим ее положение как мировой державы будет утрачено». Так промышленные магнаты обосновывали необходимость интервенции в Финляндии.

Наконец, социал-демократическая «Гамбургер эхо» поделилась со своими читателями следующими соображениями в связи с германской интервенцией: «Мирный договор с Финляндией позволяет ясно различить, куда нацелена германская политика на Востоке: сношения через Балтийское море должны снова получить свое наивысшее развитие... Само собой разумеется, что... Курляндия, Литва, Латвия и Эстляндия превратятся в складские пункты для немецкого--балтийской торговли. Но планы германской экспансии идут, по-видимому, гораздо дальше.

Во всяком случае, по всему видно, что военное вступление Германии в Финляндию продиктовано экономическими интересами мирового масштаба. Лишь наивные души в немецком тылу могут думать, что тушить революционный пожар в Финляндии Германию побудила только достойная ночного сторожа забота о том, чтобы добрые обыватели смогли там снова спокойно спать».

Разумеется, немцы рассчитывали вывезти из Финляндии и те стратегические материалы, которые там не добывались, а были импортированы раньше. Германия потом действительно «очистила» Финляндию от цветных металлов, — финнам пришлось отдать немцам даже медные дверные ручки. Финская буржуазия начала содействовать ей в этом еще до высадки немецких войск в Ганге. Красной гвардии удалось задержать целый поезд металлического лома, в основном меди, предназначавшегося буржуазией для немцев. Сказанное не оставляет никаких сомнений в том, что с интервенцией в Финляндии Германия связывала и важные экономические интересы.

И Гинденбург, и Людендорф, и фон дер Гольц признавали, что интервенция в Финляндии была для Германии выгодным делом и окупила себя с лихвой; Все это делает понятным, почему Германия, несмотря на ожесточенную войну на Западе, выделила войска для отправки их в район, столь далекий от Западного фронта, и почему верховное командование и кайзер так холодно отнеслись к родившемуся в МИД проекту добиться «соглашения» между белыми и красными в Финляндии и не отправлять туда войска. Германские милитаристы считали, что важно было не только то, чтобы в Финляндии победила буржуазия, но и то, чтобы туда были направлены и там оставались немецкие войска. Тем более, что войск в Финляндию потребовалось сравнительно немного, немногим больше дивизии. Ведь против русских войск немцам не нужно было там воевать, они после подписания мира были оттуда выведены; немецким войскам нужно было бороться только против финляндской Красной гвардии. Но Красная гвардия и так уже вела трудную борьбу с многочисленной, хорошо вооруженной и имеющей квалифицированный командный состав белой армией. Немцам приходилось не воевать против всех вооруженных сил, имеющихся в Финляндии, а только помогать одной части этих вооруженных сил справиться с другой частью их; не целиком своими силами завоевывать Финляндию, чтобы подчинить ее себе, а только помочь белофиннам, уже продавшим независимость Финляндии, отвоевать для подчинения Германии и остальную часть страны, которую еще защищали сторонники ее действительной независимости — красные войска. В таких условиях германская дивизия должна была оказать решающее влияние, как меч, брошенный на чашу почти уравновешенных весов. Если на Западе даже ценой потери дивизии немцы не достигали подчас и тактических успехов, то в Финляндии было достаточно дивизии, чтобы поставить под контроль Германии всю страну, превышающую по территории Британские острова, с ее природными богатствами, с ее важным стратегическим положением, с ее будущей армией. Интервенция в Финляндии была поистине выгоднейшим гешефтом, сулящим такую же баснословную прибыль, как прибыль, которую капиталисты выколачивают из колоний.

Итак, осуществляя интервенцию в Финляндии, Германия была дальше всего от бескорыстия, альтруизма или жертвенности: она действовала исключительно в своих собственных эгоистических, империалистических интересах. Тем забавнее выглядели усилия германской и белофинской пропаганды, в частности финской буржуазной прессы, изобразить эту интервенцию как подвиг великодушия, благородства и т. п. Весь цинизм прожженных политиканов Германии и белой Финляндии проявился в том, что если они публично так и говорили, то всерьез так, разумеется, не думали. «Не финляндские, а исключительно германские интересы привели наши войска в Финляндию», — писал Людендорф. Кайзер еще накануне интервенции признал, что решающими в этом вопросе были «значительные и непосредственные интересы Германии». Депутату рейхстага от партии центра Греберу принадлежит удачное сопоставление двух сторон интервенции: в чьих интересах она проводилась и кто за нее платил. Он сказал: «Господа, в Финляндию наши немецкие войска вступили, конечно, так же, как и на Украину..., в первую очередь в интересах самой Германии. Интересы Финляндии стояли не на первом месте... Издержки экспедиции несет, само собой разумеется (!), финляндское государство». Руководящие белофинские деятели тоже, конечно, понимали, что Германию побудило к интервенции не бескорыстие, а противоположные расчеты. Сенатор Стенрот об этом прямо писал, понимал это и Ельт, сам подписавший кабальные договоры с Германией. Сенатор Холсти отмечал, что интервенция была вызвана не желанием оказать помощь, а крупными политическими причинами. Не глупее был и Маннергейм, отнюдь не германофил. Но «для народа», подобно тому, как войну продолжали изображать освободительной даже после вывода русских войск и прибытия немецких, так и присылку последних изображали великодушным жестом со стороны Германии. Маннергейм в приказе по этому случаю лицемерно толковал о «великой жертве, которую благородный народ Германии приносит ради нашей страны». Жертвой в подобных заявлениях была лишь правда.

В связи с этим нельзя оставить без опровержения содержащиеся в книге Ф. Байера «Германская интервенция в Финляндии в 1918 г., как интервенция, соответствующая международному праву» утверждения, сущность которых выражена в заглавии этой книги. О германской интервенции в Финляндии Байер пишет: «Эта интервенция являлась дозволенной с точки зрения международного права, так как она опиралась на соответствующие положения международного права. Таковыми являлись: а) в отношении России — право на интервенцию в соответствии с правом репрессалий, основанное на деликте — нарушении русскими абз. III ст. 6 германско-русского мирного договора путем неисполнения обязанности эвакуировать войска, что требовало мер пресечения; б) в отношении Финляндии — ее согласие. Последнее было предоставлено как для осуществления права репрессалий против России в пределах финляндского государства, так и для внутригосударственной интервенции в самой Финляндии. Это согласие было предоставлено посредством формального немецко-финляндского договора об интервенции, формальные недостатки которого были исправлены».

Сказанное Байером является насквозь фальшивым.

В утверждении «а» элементом истины является лишь признание антисоветской направленности этой интервенции. Но Германия, как документально доказано выше, еще до заключения Брест-Литовского договора дала финляндской буржуазии обещание относительно интервенции. Закабалявшие Финляндию договоры, подписание которых представителями финляндской буржуазии Германия ставила предварительным условием интервенции, разрабатывались одновременно с Брест-Литовским договором. Кстати, специального договора об интервенции не было заключено между Германией и белофиннами — Байер считает таковым, по-видимому, так называемый «мирный» договор. На совещании статс-секретарей и представителя верховного командования, созванном Гертлингом 11 марта, через неделю после заключения Брестского мирного договора, никто из участников не говорил о нарушении его Россией. А ведь решение верховного командования послать в Финляндию войска было давно принято — о нем Людендорф сообщил Ельту еще 21 февраля. Интервенция, на антисоветские цели которой указывали и кайзер, и Гинденбург, и Людендорф, готовилась Германией еще до того, как стал существовать договор, мнимое нарушение которого Советской Россией Байер пытается выдать за правовое основание для интервенции. Империалистам, уже принявшим решение об интервенции, было необходимо какое-то подобие юридических оправданий этой интервенции, и одним из них и явился приводимый Байером надуманный довод. Его пустили в ход еще германские дипломаты, тоже старавшиеся изобразить интервенцию в Финляндии как якобы ответную меру на нарушение договора Советской Россией. В радиограмме от 1 апреля 1918 г. германское МИД заявило, что в Финляндию прибывают русские красногвардейцы и что в случае, если русское правительство окажется не в состоянии выполнить свои договорные обязательства, германское правительство, к своему сожалению (!), будет вынуждено предпринять шаги «для восстановления положения, соответствующего договору». Это говорилось в то время, когда вопрос о «шагах», которыми грозило германское правительство «в случае, если» и т. д., был им уже давно и безоговорочно решен: германские войска задолго до этого в качестве подготовки заняли Аландские острова, и германские корабли уже направлялись в Финляндию с экспедиционным корпусом на борту, высадка которого началась через день после этой радиограммы. Позднее Германия таким же образом оперировала фальшивым утверждением, будто в боях в Финляндии участвовал 42-й корпус русской армии, хотя он уже давно не существовал.

Злостным нарушителем Брест-Литовского мирного договора была Германия. Подписав договор, в 1 ст. которого говорилось, что стороны «решили впредь жить между собой в мире и дружбе», Германия на практике непрерывно продолжала враждебные Советской России действия. Германия фактически продолжала наступление. В нарушение мирного договора она оккупировала Крым, высадила войска на Таманском полуострове и начала захват черноморского побережья. На Черном море Германия и ее союзники, тоже подписавшие Брест-Литовский договор, обстреливали и захватывали русские торговые суда. На Донском фронте немецкие военные власти отказались установить демаркационную линию, чтобы не связывать себя. Но и там, где демаркационная линия была установлена, германские войска продвигались за нее и нападали на русские войска. Так было в Орловской, Курской, Смоленской губерниях и во многих других местах. На Псковском участке постоянным явлением было вторжение германских отрядов и отдельных лиц не только в нейтральную полосу, но и за демаркационную линию с целью пропагандирования среди прифронтового населения идеи о том, что немцы готовы прийти «для наведения порядка». Карл Либкнехт с полным основанием отмечал: «Брест-Литовский «мир» не является миром, ибо война против «Великороссии», с которой заключен мир, продолжается, прямо и косвенно, в Прибалтике, в Финляндии, на «Украине», в Крыму, в Донской области, на Кавказе, на всем Востоке...». Вопиющим нарушением договора были поддержка, финансирование и вооружение Германией русских белогвардейцев для свержения Советской власти. Советское правительство не раз ставило вопрос о необходимости прекратить нарушения договора со стороны Германии, но безрезультатно.

В качестве второго довода, оправдывающего интервенцию, Байер ссылается на согласие «Финляндии» на эту интервенцию. Но в Финляндии шла классовая гражданская война, и если эксплуататорские классы были сторонниками интервенции, то рабочий класс и деревенская беднота были ее безусловными противниками и сражались против интервентов с оружием в руках. Сам канцлер Гертлинг признавал, что германская интервенция вызывала симпатии лишь у чисто буржуазных кругов Финляндии.

Впоследствии германский посланник в Финляндии В. Блюхер писал, что половиной населения Финляндии германская интервенция была воспринята с чувством ненависти. Эксплуататорские классы, готовые продать свою страну ради помощи в подавлении революции и удержавшиеся у власти исключительно милостию интервентов, — это еще не Финляндия. Байер умышленно применяет неточные термины.

Прославление Германии в качестве блюстителя международного права тем более кощунственно, что действия Германии во время первой мировой войны представляли собой цепь возмущавших весь мир нарушений международного права. Достаточно напомнить о попрании ею гарантированного ею самою нейтралитета Бельгии, о применении отравляющих веществ, о бомбардировках мирных городов, о бесчеловечном обращении с военнопленными. После подписания Брест-Литовского договора Германия совершала по отношению к Советской России действия, которые представляли собой нарушение не только этого договора, но и общепризнанных норм международного права. В Черном море военные суда Германии и ее союзников обстреливали суда, перевозившие больных. У Мурманского побережья германские подводные лодки без предупреждения атаковали и топили рыбачьи суда поморов и суда, перевозившие продовольствие для поморов, причем людей, спасавшихся на лодках, немцы обстреливали. Принудительный увод мужского населения некоторых деревень, вырезывание целых семей вместе с детьми по подозрению в принадлежности кого-нибудь из семьи к партизанам, сожжение целых деревень, сопровождавшееся расстрелом их населения из пулеметов, ограбление населения — таковы были разбойничьи действия кайзеровской Германии на оккупированной ею территории Советской России.

Столь же вопиющими нарушениями международного права сопровождались и действия германских интервентов в Финляндии. «Гуманность» этих «защитников культуры» проявилась в использовании шеренг из пленных и из жен и детей рабочих для прикрытия своих войск во время боя, в зверском обращении с военнопленными и массовом уничтожении их, не исключая и женщин (например, только в один день немцы расстреляли в Лахти и другом населенном пункте 158 пленных женщин). Интервенты не сдерживали, а поощряли белофиннов, которые также попирали все нормы международного права: зверски истязали и массами расстреливали пленных, применяли разрывные и медные пули, вызывающие отравление, сжигали строения с людьми.

И эту-то интервенцию, сопровождавшуюся попранием международного права и осуществлявшуюся державой, для которой его нарушение стало обычаем, немецкий буржуазный юрист изображает как воплощение торжества международного права!

Если обратиться к курсу международного права буржуазного теоретика Л. Оппенгейма, то окажется, что среди семи случаев, в которых, по мнению автора, интервенция является допустимой, нет ни одного, к которому можно было бы отнести германскую интервенцию в Финляндии.

Книга Байера — один из примеров того, как история и право фальсифицируются адвокатами империализма и как вокруг некоторых реакционных и сопровождавшихся ужасными жестокостями действий создается задним числом ореол «справедливости» и «гуманности».

Итак, финляндская буржуазия добилась германской интервенции, хотя, как признают и буржуазные авторы, было заранее очевидно, что эта интервенция «с политической точки зрения являлась рискованной, если не сказать опасной. Финляндия рисковала быть вовлеченной в мировую войну на стороне Германии. В случае победы Антанты это означало бы, что Финляндия должна разделить участь побежденных. Если бы победили центральные державы, Финляндия, по всей вероятности, стала бы германским вассалом». (Не «по всей вероятности», а совершенно определенно, ибо будущее вассальное положение Финляндии было юридически закреплено в договорах почти за месяц до высадки германских войск в Финляндии.) Бедствие не только для трудящихся, но и для страны в целом при любом исходе мировой войны, — таковы должны были быть плоды классовой политики финляндской буржуазии, такой ценой должен был быть сохранен буржуазный строй в этой стране.

III. ОТНОШЕНИЕ РАБОЧИХ ПАРТИЙ ГЕРМАНИИ К ГОТОВЯЩЕЙСЯ ИНТЕРВЕНЦИИ

Из Финляндии неслись не только призывы буржуазии о помощи, но и призывы революционных рабочих и пролетариату других стран о солидарности. В первые же дни революции было опубликовано воззвание к международному пролетариату. «Финляндский пролетариат надеется, — говорилось в нем, — что ни в одной стране классово сознательный пролетариат не ответит финляндской буржуазии посылкой военной помощи против финляндского рабочего класса». Этот призыв относился и к рабочему классу Германии — и к нему даже больше, чем к рабочему классу других стран, ибо именно на интервенцию Германии возлагала финляндская буржуазия главные надежды.

Но рабочий класс Германии находился в тяжелом положении. Социал-демократические вожди в самом начале войны изменили решениям Интернационала, перешли на позиции империалистической буржуазии, поставили ей на службу аппарат рабочих организаций — социал-демократической партии и профсоюзов — и стали проповедовать классовый мир со своей буржуазией.

Все же лучшие люди немецкого рабочего движения смогли правильно разобраться в событиях, устояли против шовинистического угара и сохранили верность марксизму и интернационализму. Этому содействовали антивоенные выступления Карла Либкнехта, заявившего, что «враг — в собственной стране», «Письма Спартака» и печатные органы интернационалистов «Интернационал» (запрещенный после первого же номера), «Кампф» (одним из руководящих сотрудников которого был В. Пик), «Социальдемократ», «Арбейтерполитик»: Но все они не были объединены в боевую революционную партию и в условиях военного режима имели крайне мало возможностей для пропаганды среди масс и для организации массового действия.

Как же отнеслись немецкие социалисты к намерению германского империализма задушить финляндскую революцию? Что они были бессильны помешать интервенции — этого нельзя сказать. Ведь правые (шейдемановцы) и центристы (независимые социалисты) были представлены в рейхстаге (который должен был ратифицировать договоры с белой Финляндией и ассигновать средства на отправку туда экспедиционного корпуса), а шейдемановцы — даже и в правительстве. Что до левых — спартаковцев, то в рейхстаге и правительстве их, конечно, не было, они были обильно представлены в казенных учреждениях другого рода — в тюрьмах: именно там находились Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Клара Цеткин, Франц Меринг и многие другие интернационалисты. Правые и независимые имели легальную прессу. С социал-демократическим руководством была тесно связана верхушка профсоюзов. Таким образом, у правых и у центристов были даже и легальные возможности для борьбы против интервенции.

Такой борьбе благоприятствовали распространившиеся среди рабочих, а также в армии и флоте усталость от войны, желание мира, симпатии к революционной России. Требования быстрейшего заключения предложенного Советским правительством мира без аннексий и контрибуций, выдвигавшиеся во время многочисленных забастовок, в том числе и во время массовой январской стачки, начавшейся почти одновременно с революцией в Финляндии, свидетельствовали об осуждении рабочим классом Германии империалистической политики.

Хотя в выдвинутых во время январской стачки требованиях ничего не говорилось о Финляндии, где как раз началась революция, из самого духа этих требований с несомненностью явствует, что передовой части немецких рабочих были совершенно чужды те цели, которыми руководствовались германские империалисты, направляя войска в Финляндию. Передовые немецкие рабочие симпатизировали и революционной России, и революционной Финляндии. Сама январская стачка была попыткой рабочего класса Германии покончить с империалистической политикой, проявлением которой была и интервенция против революции. В феврале 1918 г., в то время, когда верховное командование обещало белофиннам прислать войска для подавления революции в Финляндии, оно вынуждено было принимать меры на случай революции в самой Германии. В распоряжении «о внутренних беспорядках» пехотным частям 3-го гвардейского корпуса, 4- и 5-го корпусов предписывалось по условной телеграмме «подготовиться к защите от стачки» привести части в мобилизационную готовность; по телеграмме «защита от стачки» — вооружить части по-походному; по телеграмме «подготовить окружение» части должны были прибыть в назначенные места; по телеграмме «окружение» 3-, 4- и 5-й корпуса должны были идти на Берлин до окружной железной дороги, в то время как гвардейский корпус должен был наступать на «мятежные массы» из центра города, тесня их к этой дороге. Указывалось, что в дальнейшем в дело должны быть пущены пулеметы. Такова была обстановка в самой Германии в то время, когда она готовилась к интервенции в Финляндии.

Для публичного оправдания готовящейся интервенции в реакционных кругах Германии выдвинули пару концепций, одна нелепее другой. Во-первых, Германия-де отнюдь не вмешивается в дела Финляндии; войска направляются туда просто для выполнения полицейской акции. Депутат центра Ференбах так пояснил это в рейхстаге 18 марта: «Что касается нашей деятельности в Финляндии, то я подчеркиваю — это недвусмысленно явствует и из заявления господина рейхсканцлера, — что дело никоим образом не идет о воздействии Германии на внутреннее политическое положение в Финляндии. Для нас дело идет не о вмешательстве в борьбу между тамошними партиями, буржуазной и социалистической..., но для нас дело идет о том, чтобы очистить несчастную страну от большевистских разбойничьих банд, к которым, конечно, могли присоединиться и некоторые введенные в заблуждение люди из собственной страны». Так благочестивый лидер христианской партии сам пытался ввести в заблуждение «людей из собственной страны».

Несмотря на всю вздорность этой чисто пропагандистской мотивировки, кайзер и Гинденбург использовали ее даже в своей закрытой переписке, в которой они изложили и действительные цели интервенции в Финляндии, о которых говорилось выше. Так, кайзер в телеграмме Гертлингу от 7 марта характеризовал предстоящую экспедицию в Финляндию как «чисто полицейское мероприятие, осуществляемое по просьбе признанного Германией правительства» и направленное против «шляющихся по стране шаек и против тех русских воинских частей, которые, несмотря на распоряжение русского правительства, не покинули страну, а продолжают участвовать во внутриполитической борьбе в Финляндии». Через два дня Гинденбург в телеграмме кайзеру утверждал, что «цель экспедиции — оказать финнам помощь в борьбе против грабителей, совершенно так же, как мы делаем это на Украине, в Литве и в Эстонии и после того, как с Великороссией подписан мир». Можно подумать, что Германия посылала свои войска на Украину, в Литву, в Эстонию, а теперь и в Финляндию затем, чтобы вести там борьбу против грабителей! Да не сами ли немцы были наихудшими грабителями в этих странах? Фон дем Буше в телеграмме посланнику в Стокгольме не стал притворяться и подчеркнул, что посылаемую в Финляндию экспедицию «нужно изображать» (вот именно!) как направленную против «бандитов» и избегать всего, что могло бы вызвать осуждение военных мероприятий немцев в Финляндии как направленных против социалистических принципов.

Впрочем, интервенция действительно была полицейской акцией, только в ином смысле, чем хотела представить буржуазия. Ведь в буржуазном государстве полиция используется не только для борьбы с преступниками, но и с рабочим движением. Империалисты пытались выдать интервенцию в Финляндии за полицейскую акцию в смысле борьбы с «бандитами», тогда как на самом деле она была полицейской акцией для борьбы с рабочим движением, для подавления революции, боровшейся с бандитизмом энергичнее и эффективнее, чем буржуазия.

Другое официальное объяснение посылки войск в Финляндию было не менее смехотворным. Финляндских революционеров изобразили противниками мира, которые сами не хотят мира с Германией. Уже из соображений миролюбия-де Германии приходится идти на них войной. И хотя революционное правительство на весь мир заявило по радио, что оно желает мира с Германией, в рейхстаге звучали патетические речи такого рода: «Разве красное правительство, против которого мы поддерживаем в Финляндии белое правительство, было готово заключить с нами мирный договор? И не является ли это правительство — безразлично, пользуется ли оно теперь или не пользуется большевистской помощью из Петербурга, — именно тем, которое не хотело мирного договора с нами, но старалось саботировать и сделать невозможным этот мир?» Так ораторствовал граф Вестарп и заключал: «Уже из этого следует, что мы для того, чтобы прийти к мирному договору с Финляндией, должны были вмешаться». Но мирный договор, как уже говорилось, был для Финляндии кабальным, и красные, естественно, не хотели идти в подчинение к Германии (а значит, они «не желали мира»!).

Нашлись и другие деятели, пресерьезно обосновывавшие интервенцию строптивостью самих красных. Штреземан в речи 19 марта сначала ссылками на «Форвертс» и шведскую «Сосиальдемократен» «доказал», что революция в Финляндии представляет собой цепь разбойничьих действий, нарушений права и т. п. (для такой картины правая социал-демократическая пресса давала предостаточно материала), а затем заявил, что красные якобы сами «отказались от всякого соглашения и посредничества в отношениях с Германией». Впоследствии, в начале мая 1918 г., вице-канцлер фон Пайер так изложил побуждения Германии: «Своим вступлением в Финляндию мы вовсе не хотели вмешиваться в ее внутриполитические дела»; «главная идея нашего выступления состояла в том, чтобы создать на севере определенное состояние мира как в военном, так и в политическом отношении». О, благородные миротворцы, начавшие мировую войну за передел мира! Но один авторитетный человек разоблачил фарисейство этих заявлений фон Пайера. Это сделал... сам фон Пайер. В другом выступлении он прямо сказал: «Когда мы, несмотря на атаку на Западе, проникли в Финляндию, то при этом решающими являлись важные военные и политические требования». Как уже говорилось и как будет еще показано дальше, Германия жаждала не мира на Севере, а создания там своей базы для расширения войны.

Как же вели себя социал-демократы и независимые социалисты при обсуждении в рейхстаге договоров с Финляндией и вопроса о предстоящей интервенции?

Планируемая интервенция в Финляндии ставила лидеров рабочих партий Германии перед деликатной проблемой. Германские войска и до этого воевали против революционной России и революционной Эстонии. Но целью наступления против Советской России было не только подавление русской революции, но прежде всего принуждение принять грабительские условия мира. В случае отказа Советского правительства от их принятия Германия, конечно, продолжала бы наступать, пока какое-либо правительство России не согласилось бы на еще более тяжкий мир. Но принятие Брестских условий временно избавило Советскую Россию от большой войны с Германией.

Таким образом, здесь Германия выступала против революционной страны пока с целью ликвидации фронта на Востоке и создания более благоприятных стратегических условий для войны на Западе. Революционную Эстонию Германия, конечно, раздавила, но «мимоходом», двигаясь через нее наиболее выгодным путем на Советскую Россию.

С Финляндией дело обстояло иначе. Войска должны были быть посланы туда специально для подавления революции. Политика германского империализма в ходе войны не раз требовала от социал-шовинистов все более гнусного предательства по отношению к пролетарскому интернационализму и международному рабочему движению, и каждый раз они сдавали этот экзамен... можно было бы сказать «с честью», если бы речь не шла о вещах, не совместимых с ней. На сей раз история поставила их перед альтернативой: быть или не быть пособниками палачей революции свободолюбивого и культурного рабочего класса маленькой страны. Речь шла не о каких-то территориальных и экономических уступках, как в случае с Советской Россией, а о самой судьбе финляндской революции. И этот вопрос лидеры германской социал-демократии решили без гамлетовских сомнений, хотя и не без приличествующих обстоятельствам монологов с трибуны рейхстага.

Между империалистическими кругами и лидерами социал-демократов во время войны установилось своеобразное взаимодействие. Упомянутые лидеры, поддерживая империалистическую политику в общем, позволяли себе в частных вопросах легкую оппозицию, облекая ее подчас в слова, взятые из марксистского лексикона. Империалисты, конечно, предпочли бы, чтобы в их адрес не было и такой критики; и все же они ее терпели, понимая, что именно благодаря ей рабочие массы не отворачиваются окончательно от этих лидеров и те поэтому могут своим авторитетом удерживать массы от «крайностей» (сорвали же они январскую стачку!). Без этой критики рабочие лидеры перестали бы быть лидерами и их влияние в рабочих массах, а значит и их ценность для империалистов стали бы равны нулю. Но оппортунистические лидеры были достаточно осторожны, чтобы не хватить в своей критике через край, не задеть чересчур верхи и не взбудоражить слишком низы. Многолетний опыт соглашательства позволял им так дозировать критические выступления, чтобы и видимость оппозиции сохранять, и не переставать быть верноподданными кайзера. И потому никого их критика не пугала, никаких последствий она не имела, а сами они после своих филиппик против реакционеров оставались с ними добрыми коллегами по парламентской работе. Именно в этом свете надо рассматривать и некоторые критические выступления социал-демократов, а также более левых, но непоследовательных, колеблющихся независимых социалистов по вопросу о германской интервенции в Финляндии.

В первых числах марта в рейсхстаге обсуждался вопрос о занятии Аландских островов. Было нетрудно догадаться, что отправление войск к берегам Финляндии имеет прямое отношение к событиям в этой стране и к просьбам белофиннов об интервенции. Однако лидеры социал-демократов и независимых и не подумали привлечь внимание рабочих к этой явной подготовке нападения на революционную Финляндию. Эберт ограничился заявлением, что занятия Аландских островов он не одобряет. Давид и Гаазе в своих речах воздержались даже и от неодобрения.

В дальнейшем метод правых и независимых состоял в том, чтобы, с одной стороны, что-то во всей этой интервенционистской затее покритиковать и этим показать рабочим: мы, мол, не дремлем, стоим на классовой точке зрения; а с другой стороны, свести эту критику на нет клеветой на финляндскую революцию под видом беспристрастной оценки событий.

Вот как, например, выглядело выступление социал-демократа Давида 18 марта. Часть первая — критика. Возражая канцлеру, утверждавшему, будто Германия, посылая войска, не хочет вмешиваться во внутренние дела Финляндии, Давид смело разоблачил этот тезис, поскольку он уж больно нелеп. Давид оказал, что в действительности Германия вмешивается во внутренние дела Финляндии. Там происходит гражданская война, и когда представляют дело так, будто в Финляндии существует одно финляндское правительство, которое поддерживается всем народом и борется против русских, то это — искажение фактов. Но классового характера гражданской войны в Финляндии Давид не раскрыл. Идет борьба между самими финнами, «каждое из двух правительств утверждает, что оно является законным», а какое из них «правильное» — поди, мол, разберись!

Возражая против уверений, будто немцы только хотят навести в Финляндии порядок, ибо там-де царят разбой и насилие, Давид сказал, что в самом Берлине, в этом упорядоченном городе упорядоченного государства, ежедневно совершается 300 краж и ограблений, а во всей Германии их тысячи. Что сказали бы немцы, если бы в Германию вступили иностранные войска для того, чтобы обеспечить порядок и безопасность в стране и неприкосновенность собственности жителей? А в Финляндию вводятся немецкие войска якобы только потому, что красное правительство не навело порядок в мгновение ока. Германская интервенция, предупредил Давид, вызовет ненависть трудового народа Финляндии к Германии.

Все это сказано неплохо, и, рассуждая последовательно, Давид, казалось бы, должен был закончить требованием: руки прочь от Финляндии! Ничуть не бывало. Дальше следовала вторая часть речи — клевета и такие предложения, какие, в сущности, не противоречили интересам империалистов. Чтобы очернить революционную Финляндию, Давид ставит ее на одну доску с белофиннами и утверждает, что оба правительства в Финляндии ведут лживую кампанию в прессе. В отношении белофинского правительства это было верно, но в отношении революционного правительства утверждение Давида являлось клеветой, по существу — частью той лживой кампании против революционной Финляндии, которую вела вся буржуазная пресса. Это выступление было не такого рода, чтобы вызвать у рабочих и солдат симпатии к финляндской революции и побудить их к действиям в духе пролетарского интернационализма [60].

Далее в этом же выступлении Давид заявил, что если уж Германия вмешивается (а против этого вмешательства — ни слова!), то следовало бы выслушать и другую строну, «а не пускать в дело штыки без дальнейших разговоров». «Итак, — витийствовал Давид, — пусть сделают попытку склонить и другое правительство к принятию этого мирного договора. Другое правительство, я убежден (!), тоже встанет на почву заключенного договора». Достигнув этого, можно будет потребовать вывода русских войск. (К этому времени их там уже не было.) Задача Германии заключалась, по словам Давида, в мирном урегулировании спора между сторонами.

Империалистическая Германия должна была, по мнению этого социалиста, вмешаться в справедливую, революционную войну, которую вел рабочий класс Финляндии и надеялся довести до победы, — и «мирно урегулировать» спор, не дать красным победить, навязать и им кабальный договор, который даже финляндская буржуазия подписала только потому, что находилась в отчаянном положении. Зависимость от Германии — тот общий знаменатель, к которому, по мнению Давида, надлежало привести и белых, и красных — всю Финляндию. Не то же ли самое предлагал заместитель статс-секретаря по иностранным делам фон дем Буше? Своей интервенцией Германия, собственно, это и сделала — распространила договоры, заключенные белофиннами, на всю Финляндию; естественно, что этого нельзя было сделать без подавления революции.

Сам Шейдеман при решении вопросов о договорах с Финляндией и интервенции предпочитал говорить поменьше. 19 марта он, разыгрывая неосведомленного, сослался на то, что он-де не располагает достаточными данными для политического обсуждения этого важного вопроса. Член правительства, лидер парламентской фракции, несомненно находившийся в курсе всего, что касалось этих вопросов, притворился неосведомленным в момент, когда совершалось предательство интересов рабочего класса. Это был жульнический прием с целью избежать ответственности. А 22 марта, когда нужно было выразить мнение социал-демократической фракции о договоре с Финляндией, Шейдеман лаконично заявил, что фракция его одобряет. Позже в своих двухтомных мемуарах Шейдеман ни о финляндской революции, ни об отношении его партии к ней не упомянул ни словом, хотя уделил место в некоторых случаях даже описанию кушаний, которые ел в том или другом месте.

Социал-демократ Фридлендер де Роберт Брейер, ставший впоследствии, при правительстве Шейдемана, руководителем министерства печати, хоть откровенно признал экспансионистские цели Германии. 21 марта 1918 г. он писал под псевдонимом «Германикус» в «Вельтбюне»: «Через завесу «права на самоопределение народов» мы можем ясно видеть, как удовлетворяется стремление Германии к расширению на Востоке. Зачем фразы? Происходит необходимое. Финляндия, Аландские острова, Рига, приславшая герцогскую корону на сохранение в Берлин, и зависимые от Германии Лифляндия, Эстляндия и Литва, до самой Одессы: положение ясно...».

Лидеры независимых при обсуждении договоров с белой Финляндией и вопроса об интервенции занимали более левую позицию, чем шейдемановцы, и прямо выступали против интервенции, но кончали обычно ложкой дегтя.

Так, Ледебур, выступая в рейхстаге 19 марта, сказал, что именно революционное правительство Финляндии является законным, потому что правительство Керенского противозаконным актом распустило сейм, где большинство составляли социалисты, незаконно объявило выборы в новый сейм, а буржуазное большинство этого незаконно избранного сейма образовало правительство. «Если, таким образом, исходить из права, как это делаете вы, — сказал Ледебур, обращаясь к буржуазным депутатам рейхстага, — то именно красное правительство является законным. Вы вмешались во внутренние дела Финляндии, оказав поддержку незаконному белому правительству против законного красного... Интервенция (имеется в виду высадка на Аландах. — В. X.) была предпринята потому, что германское правительство чувствовало потребность выступить против социалистического правительства. Это является выступлением реакции против социализма, за капитализм. Осуществляя свою интервенцию в Финляндии, германское правительство действует как неприкрытый орган капитализма в классовой борьбе против социализма. Как могут социалисты оказывать В какой-либо форме поддержку такому правительству — мне, право, совершенно непонятно».

Другой лидер независимых социалистов, Гаазе, выступая в рейхстаге 22 марта, тоже оказал немало правильных слов. «Мирный договор с Финляндией, — сказал он, — это чисто притворный маневр, так как заключение договора с государством, с которым не находятся в состоянии войны, противоречит всякой логике. Кроме того, договор заключен с людьми, не представляющими никакого правительства, ибо правительство может опираться только на фактическую силу, а люди, которые заключают здесь договор, не имеют за собой органов власти, обладающих действительной властью. Власть в Финляндии фактически имеют социалисты, которые составляют большинство народа. Игнорируя этот факт, оказывают помощь одной части населения в Финляндии против другой и тем самым нарушают принцип невмешательства во внутренние дела». «Весь мирный договор является лишь предлогом для Интервенции в Финляндии. Злоупотреблением самого худшего рода является то, что солдаты, которых здесь набрали, чтобы вести Войну против враждебных держав, используются теперь В стране, которая не ведет с нами никакой войны, используются против партии, которая никогда не замышляла против нас враждебных действий, против партии, которая первой провозгласила самостоятельность, против профсоюзов и социал-демократов Финляндии, чтобы растоптать их». «Есть еще время воздержаться от этого. Если же мы станем на сторону белой гвардии и поможет ей одержать победу, то в Финляндии большинство населения надолго проникнется ненавистью к Германии».

Положительной стороной этих выступлений было раскрытие классового характера событий в Финляндии и возражение против интервенции, как ни далек от марксизма такой довод, как ссылка на нецелесообразность отправки туда войск, предназначенных для действий против воюющих с Германией стран. Но и лидера независимых социалистов отличало то же «достоинство», что и щедринского либерала: «Никогда и ничего он не требовал, наступи на горло, а всегда только по возможности», а «ежели нельзя по возможности, так хоть что-нибудь». По поводу контакта германских военных властей на Аландских островах с тремя представителями социал-демократической партии Финляндии Гаазе сказал: «Мы можем лишь настоятельно просить, чтобы эти переговоры велись честно, а не в таком духе, чтобы подавлять большую партию, обладающую в настоящее время властью, в угоду классам, имеющим привилегии». Этому сладенькому пожеланию была грош цена. Как будто германские империя-листы могли действовать не в интересах привилегированных классов!

Закончил же Гаазе, как щедринский либерал, — «применительно к подлости». Красные войска подчинены теперь строгой дисциплине, сказал Гаазе; «последние недели вы уже не читаете в газетах о зверствах в Финляндии». Выходило, будто зверства в Финляндии совершали именно красные, и только они: стоило им укрепить дисциплину — и зверства прекратились! И это говорилось, несмотря на то, что зверства в Финляндии совершали белые (пока помогать им не прибыли и немцы).

Во время обсуждения финляндского вопроса в Берлине находились Свинхувуд и сенатор Я. Кастрен. Они опасались, что социал-демократы и особенно независимые социалисты создадут большие трудности в вопросе об интервенции. Но все оказалось проще. По словам биографа Свинхувуда Ряйккёнена, Давид и Гаазе были против акции в Финляндии, но Свинхувуд без особого труда преодолел их сопротивление, скорее демонстративное, чем энергичное, обрисовав перед правительством и комитетом рейхстага ситуацию в Финляндии с белофинской точки зрения. От имени Финляндии Свинхувуд взял обязательство целиком возместить издержки интервенции. Операция, которую Германия проводила в собственных интересах, не должна была стоить ей ни пфеннига.

Фракция независимых социалистов все же внесла в комитете рейхстага проект предложения против вмешательства во внутренние дела Финляндии, против отправки туда войск или поставок оружия. Этот проект был, разумеется, отвергнут, и независимые не стали вносить его на обсуждение всего рейхстага, что позволило бы привлечь внимание публики к этому вопросу. Большевики не пренебрегли бы подобной возможностью использовать трибуну парламента. Но тут и не думали о действительно серьезной практической борьбе против разбойничьей интервенции. На общем заседании рейхстага, где были фракции двух «рабочих» партий, даже не фигурировало предложение против интервенции в Финляндии. Дальше некоторых «недовольных» высказываний дело не пошло. Договоры с белой Финляндией были приняты при нескольких воздержавшихся, но без замечаний. Впоследствии буржуазные деятели Финляндии тепло отзывались о германских социал-демократах. Так, депутат Кокко заявил в сейме 29 апреля 1919 г.: «Немецкие социалисты... не делали запросов в парламенте, не мешали тому, чтобы немцы помогли финнам против красной опасности...» Убийственная похвала!

Вряд ли будет преувеличением сказать, что правая социал- демократическая пресса оказывала германским империалистам еще большую услугу, чем их собственная. Именно социал-демократическая пресса воздействовала на рабочих. Эти газеты действовали не так грубо, как буржуазные. Они, например, говоря об Октябрьской революции или о революции в Финляндии, не выступали против пролетарской революции вообще — такую газету рабочий не стал бы читать. Социал-демократические газеты делали вид, что они признают законность пролетарской революции, да только-де и Октябрьская, и финляндская революция совсем не то. Даже теоретический журнал социал-демократов «Нейе цейт» утверждал, что строй в России и после Октябрьской революции не что иное, как... капитализм! ««Диктатура пролетариата», — писал журнал, ставя эти слова в иронические кавычки, — стала в России действительностью. Однако ликвидация классов, несмотря на все декреты, не осуществлена — и не может быть осуществлена, так как Россия, несмотря ни на какие провозглашения социалистической республикой, осталась, как и прежде, капиталистическим государством. Социалистическая Россия среди капиталистических государств Европы просто не может существовать».

События в Финляндии, по словам социал-демократической прессы, тоже вовсе не являлись революцией. «О революции в Финляндии сейчас не может быть больше и речи», — писала «Гамбургер эхо» 16 февраля 1918 г., ссылаясь на информацию из Стокгольма. Что же там происходит? «То, хуже чего нельзя и придумать, — отвечала газета, — убийства, поджоги, разбой, грабежи». Дальше намекалось на то, что действия финских рабочих якобы противоречат национальным интересам Финляндии: «Финские рабочие взяли на себя ужасную ответственность, поставив на карту только недавно достигнутую самостоятельность своей страны». И наконец, газета объявляла преступлением революцию — не всякую, а именно финляндскую: в условиях такой полнейшей демократии, какая существовала в Финляндии, «революция представляет собой бессмыслицу, преступление в отношении страны и народа и даже всей международной демократии». Даже Гаазе, характеризуя позицию этой газеты, заявил: «Останется неслыханным для всех времен, что газета, которая называется социал-демократической, «Гамбургер эхо», защищает белую гвардию против финляндских рабочих». Но и журнал «Глокке», издававшийся социалистом Парвусом, изображал финляндскую революцию в таких красках, что поверивший всему этому рабочий мог только желать ей поражения. Журнал же «Нейе цейт» финляндскую революцию вообще игнорировал: ни во время революции, ни в течение нескольких месяцев после нее он так и не упомянул о ней, хотя помещал статьи о таких ужасно актуальных вопросах, как политические взгляды Гоббса, Аахенский конгресс Священного союза в 1818 г. и т. п., и, разумеется, обзоры театрального и оперного репертуара, рекламы книг о венерических болезнях и призывы подписываться на военный заем (подкрепленные цитатой из... Шиллера).

26 апреля, когда заканчивалась неравная борьба финских революционеров с белофиннами и германскими интервентами, главный орган социал-демократической партии «Форвертс» опубликовал одну из своих гнуснейших статей. Она была озаглавлена «Свободная Финляндия» (!). В ней говорилось: «В то время как будущая судьба русских лимитрофов еще неизвестна, Финляндия, которую с Россией связывала лишь личная уния, добилась полной свободы, гарантированной Германией (!). Как мы ни сожалеем, что должны были вмешаться во внутренний хаос в этой стране, вызванный в значительной части русской Красной гвардией, все же есть надежда, что в будущем Финляндия будет жить с нами в прочном мире и дружбе».

Дальше говорилось: «Когда в России будет осуществлено право народов на самоопределение, Финляндия получит значительное территориальное приращение. Великая Финляндия будет больше Германской империи, так же как теперешнее великое княжество больше Пруссии». Клевеща на Советскую Россию, где будто бы еще не было претворено в жизнь право народов на самоопределение, социал-демократический орган обещал буржуазной Финляндии приращение за счет социалистической России. Далее газета нарисовала лучезарное будущее для финляндской экономики, которая удостоится чести служить нуждам Германии. «В будущем финляндская экономика будет еще теснее смыкаться с германской....В возможной экономической войне в будущем созвездии северных стран Финляндия, находящаяся в тесном союзе с Германией, будет иметь немалое значение». И, наконец, покровительственным тоном газета обещала: «При поддержке Германии она (Финляндия. — В. X.) станет культурным европейским государством». Что было бы, упаси боже, если бы империалистическая Германия отказала в такой великодушной поддержке? Ведь так и осталась бы несчастная Финляндия некультурной!

Отповедь газете «Форвертс» от имени финляндской социал-демократии дал Ю. Сирола в полной горечи и презрения статье. Каждую фразу статьи из «Форвертс» он разобрал и показал ее лживость. На весь мир, как пощечина германским социал-империалистам, прозвучали гневные слова: «Мы, финляндские социалисты, заявляем всему миру: нет такой гнусности, какую немецкие правительственные социалисты не могли бы совершить!.. Мы обвиняем вас перед всем миром».

О поражении финляндской революции и начале эры зверского белого террора социал-демократическая «Гамбургер эхо» с ликованием оповестила огромным заголовком: «Восстановление порядка в Финляндии». А за четыре дня перед этим журнал «Нейе цент» в номере от 3 мая 1918 г. в связи со столетием со дня рождения Маркса разразился статьей о Марксе. В те самые дни, когда солдаты фон дер Гольца, среди которых, по свидетельству самого генерала, было немало социал-демократов, после палаческих трудов отмывали с рук кровь финляндских революционеров, — теоретический орган социал-демократической партия, игнорировавший финляндскую революцию, которую Маркс с восторгом приветствовал бы, как и Парижскую коммуну, если бы был жив, орган партии, содействовавшей кровавому подавлению этой революции, — в длинной статье свидетельствовал свое уважение памяти Карла Маркса! Это был поистине венок от ренегатов.

Все лучшее, что было в международном рабочем движении, заклеймило предательскую роль германских социал-империалистов в отношении финляндской революции. Газета датской социалистической рабочей партии «Классекампен» писала 14 июня 1918 г.: «Финская буржуазия подавила своих рабочих с помощью германских рабочих! Позорный столб от земли до неба был бы недостаточен, чтобы измерить тот позор, который навлекли на себя немецкие и австрийские социал-демократы большинства тем, что в этот роковой для всего мирового пролетариата час не использовали крайние средства с целью не допустить того, чтобы немецкая армия и немецкие пушки на службе реакции сокрушали революционный русский и финский рабочий класс; а теперь они снова предоставляют этому правительству новые миллионы на продолжение империалистической войны».

Тем отраднее констатировать, что в то время как разбойничий германский империализм при содействии шейдемановцев готовил, а затем и осуществлял кровавую расправу над революционными рабочими Финляндии, в Германии были люди, которые держали знамя пролетарского интернационализма незапятнанным, которые были верными друзьями революционных рабочих Финляндии и понимали весь ужас и гнусность палаческой акции, совершаемой по приказу германских милитаристов в Финляндии, хоть и были бессильны этому помешать. Это были Либкнехт и его сторонники, издававшие «Письма Спартака».

Прямых высказываний спартаковцев об интервенции в Финляндии немного, что неудивительно, ибо эту интервенцию, решившую судьбу революции в небольшой Финляндии, затмили события мирового значения, происходившие в тот период.

Позиция Либкнехта и его сподвижников в отношении финляндской революции вытекала из их общих взглядов на задачи революционных марксистов. Задача революционных социал-демократов, учил Либкнехт, состоит в интернациональной классовой борьбе, в борьбе против империалистической войны. Действия социалистов отдельных стран должны быть подчинены интересам общего, международного революционного движения, «чтобы достичь наибольшей возможной мощи пролетариата как единого целого... Нужно всегда стремиться к максимальному достижимому взаимодействию в революционном смысле, всегда принимать во внимание и учитывать влияние политического положения не только в собственной стране, но и в других странах». «Не война между государствами, а классовая борьба является средством пролетариата как во внешней, так и во внутренней политике; классовая борьба в отдельной стране и за границей — -для внутренней политики, классовая борьба за границей и в собственной стране — для внешней политики».

Следовательно, долгом революционных социал-демократов Германии была максимальная помощь классовой борьбе пролетариата в других странах, а значит — и помощь финляндской революции.

Либкнехт гневно клеймил правительственных социалистов за измену революции, за то, что они вместе с империалистами борются против революционного движения и внутри страны, и за ее пределами, заключают новый Священный союз «против революционных народов, для подавления русской революции и для того, чтобы растоптать Италию, в которой начался революционный подъем!» Нет сомнения, что таким же преступлением считали Либкнехт и его сторонники и подавление финляндской революции.

Спартаковцы разоблачали всю смехотворность и дикость мысли о том, будто германский или какой-либо другой империализм может содействовать освобождению народов. «Ни одна угнетенная нация, — говорилось в резолюции группы «Спартак», — не может получить свою независимость и свободу в результате политики империалистического государства и в результате империалистической войны. Маленькие нации, правящие классы которых являются только содействующим придатком правящих классов великих держав, играют роль пешек на шахматной доске этих держав. Во время войны они, подобно рабочему классу, играют роль простого орудия, а после войны они будут принесены в жертву капиталистическим интересам». Эти заявления помогали немецким рабочим понять истинную цену утверждений буржуазной пропаганды, будто Германия помогает освободительной борьбе финляндского народа и других народов.

Либкнехт подчеркивал, что всякий союз с Германией, каковы бы ни были его формы, обрекает малые народы на вассальное подчинение, на эксплуатацию. «Союз, — писал Либкнехт, — является в настоящее время лишь наиболее утонченным методом подчинения». Это положение удачно характеризует то отношение вассальной зависимости, в котором оказалась белая Финляндия в результате союза с Германией.

От спартаковцев не ускользнули намерения Германии в отношении Финляндии. Сообщение о прибытии в Ваасу 8 марта 1918 г. трех немецких офицеров, обучавших финских егерей, наводит Либкнехта на мысль, что это обучение велось еще до заключения мира с Россией (сведения об обучении в Германии финских егерей держались в секрете). В заметке «Немецкая фабрика революций» Либкнехт пишет, что финнов «заманивали в Германию на революционный сбор» (слово «революционный» употреблено, конечно, иронически).

В отношении германской интервенции в Финляндии спартаковцы подчеркнули в первую очередь то, что старались затушевать шейдемановцы: ее классовый характер. Военная интервенция вообще, писал Либкнехт, «конечно, является классовой борьбой, классовой борьбой в форме войны, интернационализированной гражданской войной». Ссылаясь на исторические примеры, Либкнехт отмечал, что эксплуататорские господствующие классы не раз вызывали иностранное вторжение, когда были сами не в силах справиться с «внутренним врагом» — трудящимися массами. Совершенно так же поступила и буржуазия Финляндии. «Сегодня мы видим, как на Украине, в Финляндии, в Прибалтике желание царской интервенции сбывается в виде буржуазной интервенции; имущие классы, ни минуты не колеблясь, прибегли к мечу внешнего врага... против пролетариата собственной страны. Интернационал «порядка» стал сегодня действительностью».

Как только стали заметны приготовления Германии к интервенции в Финляндии, «Союз Спартака» выпустил в марте 1918 г. гневную листовку, в которой говорилось: «Маски спали. После месяцев болтовни о мирных соглашениях без аннексий и контрибуций, о праве народов на самоопределение, германский империализм представился теперь миру в своей полной звериной наготе... У российской революции отняты области, превосходящие по своей величине всю Германию... Германские войска вступают и в Финляндию. Германия высосет из всех этих стран все их хозяйственные соки, разорит их реквизициями и превратит их впоследствии в германские буферные государства и в подданных германского милитаризма, и все это будет происходить под флагом благодарности этих стран за германское «освобождение» от России... Во всех этих странах при помощи германских штыков наводится «порядок», прусский порядок!....В Финляндию направлены германские полчища для того, чтобы, свергнуть победоносное правительство социал-демократического пролетариата и чтобы помочь реакционному буржуазному правительству, которое должно будет блюсти эту колонию «германской культуры»...» [61].

Либкнехт указывал, что германская интервенция направлена и против революционной России. По мнению прусско-немецкой: реакции, революционная Россия «угрожает внутриполитической и социальной позиции господствующих классов германского государства» — и именно в этом, указывал Либкнехт, нужно искать смысл операций немцев на Востоке.

Спартаковцы опровергали измышления империалистов, будто» одной из причин германской интервенции в Финляндии является несоблюдение Брест-Литовского договора Россией. Они указывали, что после заключения Брест-Литовского мира в действительности мира «не было ни минуты», война продолжалась непрерывно, только она приняла особую форму — велась одной: стороной, Германией.

Из сказанного ясно, что спартаковцы старались раскрыть немецким трудящимся глаза на истинный смысл интервенции в: Финляндии и помешать этой интервенции, но предотвратить ее они были не в силах.

Рабочий класс Германии не выполнил свой интернациональный долг в отношении своих финляндских братьев по классу. Он не предотвратил интервенции германского империализма в защиту финляндской реакции, интервенции, в которой в качестве солдат принимали участие и немецкие рабочие и социал-демократы. Со стороны немецкого рабочего класса это было предательством по отношению к рабочему классу Финляндии. Но то, что рабочий класс Германии содействовал трагическому поражению, финляндской революции, явившись орудием в руках ее палачей, было и его собственной трагедией. Он действовал вопреки собственным интересам, к радости классовых врагов пролетариата — немецкой и финляндской буржуазии, по воле которой проливалась кровь и немецких, и финляндских рабочих. Главная ответственность за это падает на правых и центристских социал-демократических вождей, предавших дело рабочего класса и искусными софизмами оправдывавших это предательство. Ленин писал:

«об этом в своей работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский»: «Когда пролетариев Европы обвиняют в измене, — пишет Каутский, — то это обвинение против неизвестных.

Ошибаетесь, господин Каутский! Посмотрите в зеркало, и вы увидите тех «неизвестных», против коих это обвинение направлено.... Обвинение это выставляли и выставляют немецкие «левые», спартаковцы, Либкнехт и его друзья. Обвинение это выражает ясное сознание того, что немецкий пролетариат совершал предательство русской (и международной) революции, когда душил Финляндию, Украину, Латвию, Эстляндию. Обвинение это направляется прежде всего и больше всего не против массы, которая всегда забита, а против тех вождей, которые, подобно Шейдеманам и Каутским, не исполняли своего долга революционной агитации, революционной пропаганды, революционной работы в массах против их косности, которые действовали фактически наперерез революционным инстинктам и стремлениям, всегда тлеющим в глубине массы угнетенного класса».

Однако лучшая часть немецкой социал-демократии и немецкого пролетариата осуждала империалистическую политику, одним из проявлений которой была интервенция в Финляндии. Пока рабочий класс не мог выступить всей или почти всей своей массой, он не мог опрокинуть систему, которая при помощи хитрости и обмана, насилия и жестокости использовала его в империалистических целях. Но имеющиеся данные, хотя и очень скудные, не оставляют сомнения, что воззвания спартаковцев и обращения по радио революционного правительства Финляндии к немецким солдатам падали не на бесплодную почву: среди части немецких солдат имели место выступления против интервенции в Финляндии. «Некоторые товарищи рассказывали, — писал Сирола, — что в Германии проводились — и, кажется, отчасти успешно, — активные мероприятия, чтобы помешать отправке войск в Финляндию». Сирола, например, слыхал, что «какой-то солдат отказался ехать в Финляндию». Нет сомнения, что этот неизвестный товарищ был настоящим интернационалистом, симпатизировавшим революции в Финляндии. Сирола пишет, что упомянутого солдата «в наказание отправили на передовую».

Выступления против подавления финляндской революции имели место и среди немецких матросов, прибывших в Финляндию. После взятия немцами Гельсингфорса, 16 апреля, «матросами «Гобеля» и «Вестфалии» был устроен митинг на одном из островов близ Свеаборга. На митинг собралось довольно значительное количество матросов. На нем произносились речи, в которых призывалось к удалению командного состава и свержению правительства. Особенно оппозиционные речи были со стороны матросов «Вестфалии». О митинге на Зеленом острове было донесено германскому командованию, которое окружило остров верными ему судами и вызвало сухопутные войска. На следующий день военно-полевой суд приговорил 46 участников митинга к расстрелу». Финляндская земля была обагрена кровью и немецких революционеров. Неуклонно, хотя и медленно, проникали революционные идеи в массу тех самых немецких солдат, которые дали себя использовать в качестве палачей революции.

Так зрели субъективные предпосылки для революции и в Германии. Они созрели, когда германский империализм уже сделал свое палаческое дело; но красная Финляндия, погибая, как бы передала революционную эстафету немецкому рабочему классу.

IV. ВЫСАДКА НЕМЕЦКИХ ВОЙСК В ФИНЛЯНДИИ И ПОДАВЛЕНИЕ РЕВОЛЮЦИИ

Еще до высадки немецких войск в Финляндии и немцы, и белофинны постарались максимально использовать предстоящее прибытие германских вооруженных сил для внесения замешательства и паники в ряды красных и для ободрения белофиннов и буржуазии, находившейся в тылу у красных. Был сделан ряд заявлений и выпущен ряд листовок, содержащих «предупреждения» и угрозы по адресу финляндских революционеров и старающихся внушить им, что теперь их дело безнадежно. Еще в феврале, как только стало известно об обещании немцев прислать войска в Финляндию, Маннергейм поспешил использовать эту весть в своем воззвании к шюцкорам финляндской Карелии, чтобы ободрить их. В начале марта немецкие самолеты разбросали над Финляндией обращение «К народу Финляндии», датированное 1 марта и отпечатанное в 130 тыс. экземпляров (30 тыс. экз. на немецком языке и по 50 тыс. экз. на финском и шведском). В нем говорилось: «Вы зовете нас в час нужды. Мы идем, друзья, чтобы помочь вам в вашей борьбе против банд убийц, которые уничтожают порядок, закон и свободу в вашей стране. Нас побуждает к этому голос человеколюбия (!). Мы идем не как завоеватели и не хотим присвоить ни одной пяди вашего дорогого отечества, мы идем и не для того, чтобы вмешиваться в ваши внутренние партийные споры». Под такой маской немцы начинали интервенцию, о целях которой говорилось выше. Кроме того, над территорией революционной Финляндии немцы разбросали листовку, в которой, между прочим, говорилось: «В согласии с финляндским правительством я, главнокомандующий прибывающими немецкими войсками, предостерегаю всех и каждого в. Финляндии от совершения насилий, грабежей, разбоя, убийств и саботажа или от применения того или иного вида принуждения в отношении населения и особенно пленных белогвардейцев. Подобные преступления будут строго наказываться». В первой декаде марта белофинское правительство сделало заявление о предстоящем прибытии немецких войск; в нем было сказано: «Главнокомандующий войсками Финляндской республики информировал финляндское правительство, что мы, после того, как нас снабдили оружием, могли бы собственными силами довести борьбу до успешного конца, но многочисленные жестокости, совершаемые в южной Финляндии, недостаток продовольствия у населения и ежедневное прибытие крупных отрядов большевиков побудили правительство ради благополучия страны принять руку помощи могущественного друга». 14 марта Маннергейм обратился с воззванием к Красной гвардии; в нем он старался внушить красногвардейцам страх перед немцами, утверждая, что немцы «побеждали везде». После высадки немцев Маннергейм выпустил воззвание, в котором говорилось, что теперь (т. е. после прибытия немецких войск) поражение Красной гвардии неизбежно. Воззвание заканчивалось угрозой сурово покарать тех, кто будет продолжать борьбу. Насчет расправы он не обманул.

Утром 3 апреля 1918 г. германская эскадра, вышедшая 1 апреля из Данцига и насчитывавшая более 50 судов, в том числе 2 линкора, 3 крейсера, 10 больших океанских пароходов, ряд транспортных судов, минных тральщиков и торпедных катеров, появилась на рейде Ганге (Ханко), и Балтийская дивизия начала высадку. Немцы высадили в Ганге следующие силы: гвардейскую кавалерийскую бригаду, состоявшую из двух гвардейских уланских полков и одного полка карабинеров (эти части, считавшиеся кавалерийскими, действовали в качестве пехоты); резервную пехотную бригаду, состоявшую из 3 егерских батальонов; эскадрон кирасир; две батареи 100-мм орудий и одну батарею 150-мм орудий; два пулеметных взвода; саперную роту; разные специальные подразделения: войска связи, автомобильные части, санитарные отряды и даже группу кинооператоров. На вооружении Балтийской дивизии было 18 орудий, 10 минометов и 165 пулеметов.

В немецкой и белофинской литературе высадка немецких войск в Ганге преподносится как смелая операция, сопряженная с риском. Это чистейший вздор. Высадка немцев являлась для Красной гвардии неожиданностью, и находившийся в этом городке небольшой отряд Красной гвардии не мог и думать оказать эффективное сопротивление такой массе вооруженных до зубов немецких войск, находившихся под защитой орудий линкоров и крейсеров, которые в несколько часов могли бы сравнять город с землей.

Но это были только главные силы. 6 и 11 апреля близ Ловизы был высажен доставленный из Ревеля на двух ледоколах и двух пароходах отряд Бранденштейна, состоявший из пехотного полка, велосипедного батальона, половины эскадрона гусар, артиллерийских батарей и специальных родов войск; общая численность отряда составляла около 3 тыс. человек. Отряд Бранденштейна должен был перерезать железную дорогу Рихимяки — Выборг, чтобы отрезать красных от Выборга и от России и лишить их возможности перебрасывать подкрепления к Гельсингфорсу. Кроме того, в Финляндию потом был переброшен с Аландских островов немецкий егерский батальон. Общая численность высаженных в Финляндии немецких войск составляла около 15 тыс. человек.[62]

Во главе этой карательной экспедиции стоял генерал фон дер Гольц, реакционер и аннексионист до мозга костей, заклятый враг рабочего движения и особенно коммунизма, впоследствии с воодушевлением приветствовавший приход Гитлера к власти, методы и планы которого он, впрочем, отчасти предвосхищал. «Я не остановился бы ни перед какими средствами, чтобы прийти к власти» |84, — заявил он на одном офицерском собрании в 1924 г. Действительно, генерал был неразборчив в средствах — как в борьбе против красных в Финляндии, так и в своей деятельности на родине. Позже стала известна одна его тайна... не совсем военная: как сообщила «Форвертс» 16 февраля 1926 г., он занимался грязными финансовыми операциями, дававшими ему ежегодный доход в десятки тысяч марок. В этом свете напускаемый им на себя тон высоконравственного негодования, когда он говорит в своих мемуарах о революционном правительстве Финляндии, члены которого, в противоположность ему, были настолько бескорыстны, что потребовали снижения себе жалованья, звучит довольно забавно. «Многое, что я в 1920 г. еще не мог сказать открыто, — писал фон дер Гольц в 1936 г. — я смог откровенно высказать после прихода Гитлера к власти, в том числе и мои собственные последние планы...». Таким образом, для подавления революции в Финляндии был направлен генерал, для идей и планов которого даже и кайзеровская, а затем веймарская Германия была недостаточно реакционна и только фашизм являлся наиболее благоприятной атмосферой. Более беспощадного врага революции вряд ли можно было и найти.

Высадка немецких войск в Финляндии не могла не оказать громадного влияния на дальнейший ход гражданской войны.

Во-первых, большое значение имело уже подкрепление, полученное белофиннами в результате высадки интервентов. В общей численности войск, противостоящих теперь Красной гвардии, немецкие регулярные войска составляли приблизительно пятую часть, однако их значение в боевых операциях было гораздо больше, чем их относительная численность. Это были регулярные, хорошо вооруженные и обученные войска, имеющие боевой опыт и квалифицированный командный состав. Их действия поддерживались военными кораблями и авиацией. Слабость военной подготовки красногвардейцев и почти полное отсутствие у них квалифицированного командного состава нигде не проявлялись столь заметно, как в боях с вымуштрованными и опытными немецкими войсками. С момента своей высадки в Финляндии именно немецкие войска представляли для красногвардейцев главную опасность. И если все же в ряде случаев, красногвардейцы не только удерживали свои позиции, но и принуждали к отступлению эти войска, среди офицерского состава которых было немало светлостей, высочеств, графов и баронов, то это объяснялось замечательным мужеством красногвардейцев и самопожертвованием, характерным для людей, борющихся за правое дело.

Во-вторых, высадка немцев значительно ухудшила стратегическую обстановку для Красной гвардии и улучшила ее для белофиннов. Красная гвардия, и без того вынужденная держать фронт, тянувшийся через всю страну от Ботнического залива до Ладожского озера да еще на побережье, получила теперь в тылу опаснейшего врага. Отныне ей приходилось вести борьбу на два фронта, она оказалась между двух огней. Война в такой стратегической обстановке вызывала распыление сил Красной гвардии, тяжелые последствия чего сказались сразу же. Когда после оккупации немцами Аландских островов в Або прибыл отряд немецких лыжников в 200 человек, командование Красной гвардии, опасаясь высадки немцев, собрало в Або крупные силы за счет ослабления обороны Гельсингфорса и железной дороги, связывающей Гельсингфорс с Выборгом и Петроградом. Эта мера, правильная по идее, не только не достигла своей цели из-за того, что прибытие лыжников было просто диверсией и настоящую высадку немцы произвели в совсем других, неожиданных для красных войск местах, но дала некоторым образом прямо противоположные результаты, так как отвлечение сил от Таммерфорса и Гельсингфорса помогло белофиннам взять первый, а немцам второй. Из-за отсутствия стратегических резервов командование Красной гвардии не имело возможности усилить какие-либо участки фронта, не ослабляя одновременно других, что в условиях обороны от превосходящего противника было чревато особо тяжелыми последствиями.

В-третьих, резкое ухудшение военного положения и перспектив борьбы в связи с прибытием немецких войск произвело удручающее впечатление на значительную часть красногвардейцев; оборона и отступление, которые являлись теперь главным видом боевых действий Красной гвардии, не могли способствовать поднятию ее боевого духа. Среди наименее устойчивых элементов появились настроения пессимизма, безнадежности, обреченности, «немцебоязни». Однако вскоре немцебоязнь была преодолена. После первых же столкновений с интервентами красногвардейцы убедились, что немцы не так уж непобедимы, что их удается и задержать, и даже оттеснить. В Красной гвардии вошла в употребление поговорка: «Пуля убивает и немца». В боях против немцев красные проявляли подчас даже большее ожесточение, чем против белых. Один красный командир сказал: «Факт, что там, где против немцев оказываются даже самые плохие части, — они все равно дерутся как бешеные». В общем Красная гвардия, несмотря на неблагоприятное для шее соотношение сил, не пала духом и продолжала борьбу с мужеством, удивлявшим даже ее врагов. Сенатор Талас писал, что красногвардейцы «не проявляли трусости» и «много раз обнаруживали храбрость, почти граничившую с безрассудством». Недаром газета «Сосиалисти» (Або) в связи с началом германской интервенции заверяла: «Мир может быть уверен, что мы, как спартанцы, сможем защищать эту свободу, если понадобится, до последней капли крови. Все на фронт!»

Но одновременно звучали и совсем иные призывы: с прибытием германских войск подняли голову капитулянтские, пораженческие элементы, имевшиеся и в руководстве социал-демократической партии. Это были правые лидеры вроде Таннера, державшиеся в стороне от революции и лишь болезненно реагировавшие на все неприятности, причиняемые ею буржуазии. Они неоднократно предлагали прекратить вооруженную борьбу и пойти на соглашение с буржуазией. И газеты красной Финляндии без комментариев публиковали такие предложения. Даже воззвание Свинхувуда «К гражданам Финляндии», призывавшее всех не подчиняться революционному правительству, было целиком напечатано в «Тюэмиес» 31 января.

Наряду с призывами еще больше напрячь силы для победы рабочий читатель подчас находил в своих газетах и статьи, порождавшие сомнения в успехе и целесообразности борьбы, и мудрствования насчет того, что хорошо бы сложить оружие и красным, и белым. Taк, в выборгской газете «Тюэ» была опубликована статья о желательности соглашения между красными и белыми, хотя автор не знал сам, каким образом такое соглашение может быть достигнуто. В «Тюэмиес» была опубликована статья, в которой предлагалось сторонникам мира и соглашения, принадлежащим к разным партиям, собраться и попытаться достичь примирения. Когда немцы высадились в Финляндии, но находились еще далеко от Гельсингфорса, правые лидеры — Таннер, Вуолийоки и другие — пытались склонить красногвардейцев отказаться от «напрасного сопротивления» и сдать Гельсингфорс шюцкоровцам, которые скрывались в погребах. Рабочие с негодованием отвергли это предложение. 8 апреля главный редактор «Тюэмиес» Валпас опубликовал свой проект соглашения между красными и белыми. 10 апреля в «Тюэмиес» была помещена статья «Сложить оружие!» за подписью «Нейтральный», в которой поддерживалось предложение о мире с белыми, изложенное в опубликованной ранее статье за подписью «О. К.» В тот же день в «Тюэмиес» появился проект соглашения, предложенный Таннером и его сторонниками. По этому проекту, Совет Народных Уполномоченных и главный штаб Красной гвардии — с одной стороны — и сенат и главный штаб белофиннов — с другой — должны были вступить в переговоры и договориться о прекращении военных действий. После этого все депутаты сейма должны были съехаться в Або и окончательно установить условия мира. В проекте перечислялись демократические свободы, которые должны были быть гарантированы. После заключения окончательного мира белые и красные должны были распустить свои армии и Совет Народных Уполномоченных и сенат должны прекратить свою работу. Сейм должен избрать временное правительство, назначить новые выборы и объявить себя распущенным. После новых выборов должен был собраться новый сейм и заняться упорядочением дел в стране.

Предложения правых о мирном соглашении с буржуазией принесли финляндской революции немалый вред. Они ослабляли у красногвардейцев волю к борьбе, оказывали разлагающее действие на менее устойчивых и менее сознательных красногвардейцев, порождали у них нерешительность, сомнения в необходимости суровой борьбы и надежды на мир без существенных уступок буржуазии. Эти надежды были вредными, беспочвенными, несбыточными.

Сея иллюзии насчет мира и соглашения с буржуазией, правые не могли не знать, что их предложения несбыточны, ибо возможность соглашения была исключена и ввиду непримиримой позиции буржуазии. Финляндская буржуазия нигде и ни разу не выражала желания заключить мир с революционерами. Она могла пойти на любые уступки немецким империалистам, но на уступки своим революционным рабочим она идти не собиралась. Прибывшие к этому времени немецкие войска коренным образом изменили военную обстановку в пользу белых, и последние, считавшие теперь свою победу обеспеченной, меньше всего были склонны к компромиссам с красными. Удовлетворить белых могла только кровавая месть. И в такое-то время правые социал-демократические сирены запели о мире! Своими предложениями, сеявшими несбыточные иллюзии, морально демобилизовавшими красных, правые приносили вред революции и пользу буржуазии.

С момента высадки немецких войск борьба, которую вел революционный рабочий класс Финляндии, приобрела черты национально-освободительной борьбы, так как рабочие боролись против белофиннов и иностранных интервентов, которые стремились подавить революцию, чтобы поставить Финляндию в полную зависимость от кайзеровской Германии, что уже было обусловлено договорами, которые были заключены между белофиннами и Германией.

Немецкие войска должны были, согласно договоренности между Гинденбургом и Маннергеймом, с момента своей высадки подчиняться Маннергейму. Разумеется, о действительном подчинении немцев белофиннам не могло быть и речи. Было бы странно, если бы командующий германскими войсками в Финляндии, которые играли теперь решающую роль в войне, зависел от белофинского главнокомандующего, судьба которого зависела от прибытия немцев. Бранденштейн счел нужным установить связь с Маннергеймом только 20 апреля, а фон дер Гольц снизошел до этого лишь в конце апреля, т. е. в самом конце войны.

Не докладывая Маннергейму и не интересуясь его мнением, фон дер Гольц после высадки направился на Гельсингфорс, так как взятие столицы Финляндии имело для Германии гораздо большее политическое значение, чем наступление по линии Хювинге — Рихимяки, которое для белофиннов было бы важнее. Один батальон под командованием Гамильтона фон дер Гольц направил несколько в сторону, к станции Карья. Этот батальон, натолкнувшись на энергичное сопротивление Красной гвардии, вынужден был отступить и просить помощи у основных сил. Фон дер Гольц направил ему на подмогу один батальон и артиллерийскую батарею, но и этого оказалось недостаточно, и туда была направлена еще пехотная бригада под командованием генерала Вольфа. В донесениях об этой операции немецкие офицеры указывали, что число красных, оборонявших станцию, составляло «по меньшей мере 3 тыс. человек». Белофинские историки увеличили эту цифру до 8 тыс. человек. В действительности эту станцию обороняли три роты красногвардейцев, располагавшие из артиллерии всего одним орудием с бронепоезда, так что общее число защитников станции не превышало 500 человек. Такие дикие преувеличения, являющиеся в буржуазной литературе системой, служат своего рода отражением беспримерной храбрости финляндских красногвардейцев. Столь же бессовестно фальсифицирует буржуазная литература цифры потерь немцев и белофиннов, с одной стороны, и красногвардейцев, с другой. Не редкость встретить «сообщения» в духе барона Мюнхгаузена о том, что немцы и белофинны уничтожали сотни красногвардейцев, сами не неся потерь.

Двигаясь на Гельсингфорс, немцы встречали все более сильное сопротивление. В частности, упорное сопротивление было оказано им у станции Карис. Красногвардейцы хорошо использовали три железнодорожные линии, сходящиеся к этой станции (по четвертой линии наступали немцы), для подвоза подкреплений из Гельсингфорса, Хювинге и Або. Упорные бои продолжались два дня. Немцы имели преимущество артиллерии, что в конце концов и решило исход сражения.

Что касается отряда Бранденштейна, то при своей высадке он, естественно, не встретил сильного сопротивления, так как она была неожиданностью для красных. Как только о ней стало известно, ему тоже было оказано энергичное противодействие. Батальон Шрадера, выступивший в направлении на город Котка, был отброшен 8 апреля с большими потерями; значительную часть небольшого отряда красных, обратившего в бегство немецкий батальон, составляли женщины.

Одновременно с боями основных сил немцев за Гельсингфорс Бранденштейн атаковал станцию Нюбю (Уусикюля) между Лахти и Коувола, чтобы отрезать Гельсингфорс от Выборга и России. 13 апреля эта слабо защищенная станция была после боя занята одним батальоном немцев, но уже через день красногвардейцы выбили немцев со станции и отбросили к югу. Бранденштейн вынужден был бросить на отвоевание станции всю свою бригаду, насчитывающую около 3 тыс. человек, в то время как численность защитников станции составляла самое большее 700 человек. Вечером 15 апреля Бранденштейн, не будучи в состоянии снова занять станцию, несмотря на многократный перевес сил, так обрисовал положение фон дер Гольцу: «В настоящее время поступившие в бригаду сообщения заставляют считать положение крайне критическим. Сообщают, что крупные силы артиллерии и пехоты красных движутся к Лапптряски и Артъярви, а также со стороны Каусала и Элимяки. Красные движутся также с севера. Полковник барон фон Бранденштейн видит себя вынужденным принять трудное решение. Один, во вражеской стране, окруженный численно во много раз превосходящими силами, он не мог допустить того, чтобы его отрезали от опорного пункта в Ловизе...» Так приходилось оправдывать свое отступление интервентам, убедившимся,что перед ними не «шайки бандитов», а Красная гвардия революционных рабочих и деревенской бедноты.

Как уже говорилось, Маннергейм хотел во чтобы то ни стало взять Таммерфорс до прибытия немцев, так как это имело бы большое политическое значение: это доказало бы, что и без немцев белофинны способны наносить красным решительные поражения и брать крупные города. Это намерение Маннергейма излагается в буржуазной литературе. «Главнокомандующий... решил осуществить свой план наступления на Таммерфорс, составленный еще в феврале. К этому решению его толкнуло не столько растущее нервничанье в тылу, сколько скорое прибытие немцев. Командующий действительно считал необходимым для независимой Финляндии и для ее будущего, чтобы финский народ сам завоевал свою свободу (так пишет буржуазная литература о победе буржуазии в классовой войне. — В. X.) и чтобы финны (т. е. белофинны. — В. X.) достигли значительных успехов еще до прибытия немцев».

Шведские офицеры считали наступление на пролетарский Таммерфорс настолько малообещающим, что предложили наступать лучше на Бьёрнеборг, если по каким-то другим мотивам, кроме военных, необходимо наступление. Но ничто другое Маннергейма не устраивало. Впоследствии он писал в своих воспоминаниях: «Для меня быстрое решение под Таммерфорсом было единственно приемлемым решением. Чтобы этого достигнуть, пришлось сконцентрировать все имеющиеся в моем распоряжении силы».

Опасность, нависшая над Гельсингфорсом и другими городами южной Финляндии в связи с высадкой немцев, лишила красных возможности перебрасывать оттуда подкрепления к Таммерфорсу и позволила белофиннам перерезать железнодорожное сообщение между Гельсингфорсом и Таммерфорсом. (Раньше по этой дороге можно было оказать помощь защитникам Таммерфорса; например, рабочие столицы прислали изготовленный ими бронепоезд.) Между тем, в отличие от противника, имевшего все в изобилии, защитники Таммерфорса находились в очень тяжелом положении. 1 апреля они подсчитали, что патронов хватит только на пять дней боев, а снарядов — всего на два дня. Для белых это не было секретом: благодаря своим агентам они наладили подслушивание телефонных разговоров штаба Красной гвардии и были в курсе всех затруднений оборонявшихся. Вдобавок осажденные голодали: они получали хлеба 100 — 50 граммов на человека в день, мяса — 75 граммов в день, сыра — 200 граммов в неделю. Ни сахара, ни молока, ни овощей не было. Белые могли действовать наверняка. Максимально используя и моральный фактор, белофинны с самолетов сбросили над городом листовки, в которых говорилось, будто на Таммерфорс движется 30-тысячный отряд немецких войск. Защитники же Таммерфорса не могли ждать подкреплений.

Незадолго перед решающими боями за Таммерфорс, во второй половине марта, туда прилетали из Гельсингфорса Сирола и Куусинен. На созванном по инициативе Куусинена собрании командиров и представителей Красной гвардии 23 марта было избрано новое командование обороной города, так как прежнее было переброшено в другие места. Главнокомандующим обороной был выбран Хуго Салмела, его помощниками — В. Лехтимяки, Весула и К. Л. Куло.

Финская буржуазия, стараясь оправдать свое обращение за помощью к немцам, уверяла, будто она позвала немецкие войска для того, чтобы предотвратить разрушение городов и предприятий Финляндии. В действительности об этом белофинны меньше всего заботились. Они непрерывно в течение двух дней варварски обстреливали Таммерфорс из тяжелых орудий, сносивших целые кварталы, затем пошли на штурм. Однако горящий, окутанный дымом город не сдавался. Ожесточеннейшие бои шли за каждый дом; иногда борьба за дом длилась целый день. Красные ничего не оставляли без упорнейшего сопротивления. 4 апреля белые передали красному командованию следующее предложение: «Главнокомандующий войсками таммерфорсского участка предлагает красному главнокомандующему сдать город. Командиры, русские, оружие и боеприпасы должны быть переданы войскам таммерфорсского участка. Рядовым гарантируется свобода». Ответом был категорический отказ. Красные не собирались выдавать своих командиров и русских добровольцев. Защитники города подсчитали свои ресурсы: патронов осталось по 8 штук на человека, а снарядов во всем городе только 30. Рабочая газета «Кансан лехти» опубликовала призыв стрелять по врагу только с короткого расстояния, чтобы не было промаха. Два дня еще продолжался этот ад, когда на шквал орудийного, пулеметного и ружейного огня противника защитники города могли отвечать лишь редкими выстрелами. Пушки красных безмолвствовали. В тяжелую минуту рабочие увидели рядом с собой на линии огня своих боевых подруг — пролетарские женщины не могли оставаться безучастными, когда шел «последний, решительный бой», жены рабочих сражались бок о бок с мужьями. Буржуазной армии противостоял весь рабочий Таммерфорс. По воспоминаниям красногвардейцев, женщины проявляли иногда еще большее презрение к смерти,чем мужчины. Так, во время боев в одном из пригородов Таммерфорса женщины под убийственным огнем с пением пошли в наступление, безнадежность которого была очевидна. Оборона Таммерфорса принадлежит к самым героическим страницам мирового рабочего движения.

6 апреля Таммерфорс пал — пал, в сущности, потому, что у защитников совершенно кончились боеприпасы — для борьбы не оставалось средств (Кристиненстад, между прочим, белые тоже взяли только после того, как у красных нечем стало защищаться).

Даже буржуазные авторы отмечали замечательный героизм защитников Таммерфорса. Не склонный к похвалам противнику Маннергейм признавал, что красные «дрались упорно» и проявляли «отчаянную волю к победе». Игнатиус и Сойккели пишут: «В некоторых домах сражались шаг за шагом от погреба до чердака. Наиболее солидными опорными пунктами были театр и городская ратуша. Последнюю, где находились также женские отряды и батальон смерти, защищали с ожесточением. Интенсивный пулеметный огонь, направленный в окна ратуши, не сломил сопротивления оборонявшихся, и только применение артиллерии, грозившее превратить все здание в руины, заставило красных сдаться». «Рабочее население Таммерфорса, — пишет Шибергсон, — с самого начала присоединилось к восстанию».

Свою победу над этим-то рабочим населением Таммерфорса (к которым присоединилось и некоторое количество русских добровольцев) Маннергейм в своем приказе от 7 апреля изображал так: «Это сражение является самым крупным и самым кровопролитным, какое когда-либо происходило в Финляндии. Эта победа является также самой блестящей, какую одерживали финляндские войска. Эта победа является также победой всей мировой культуры над русскими большевиками и над их ниспровергающими мир и губительными для культуры учениями». Победа над рабочими Таммерфорса и их женами — какая это была действительно «блестящая» победа «во имя культуры»! Но белые дорого оплатили свою победу — в их частях потери составляли от половины до двух третей состава. От шведской «черной бригады» осталось немного. «Маннергейм, — пишет историк Нопанен, — спешил со взятием Таммерфорса, несмотря на недостаточную подготовку. Следствием было множество неудач и большие потери среди наступающих.

Когда Таммерфорс был, наконец, взят 6 апреля, то понесенные людские потери думали затмить уничтожением бессчетного числа взятых в плен красных». Из-за недостатка боеприпасов красные и так понесли раза в три большие потери, чем белые. Однако Маннергейму этого показалось недостаточно, и он прибег к расстрелам. Германский посланник фон Брюк сообщал своему правительству, что Маннергейм «допустил в Таммерфорсе ненужное кровопролитие».

Взятие Таммерфорса было первым крупным успехом Маннергейма, да и тот он одержал благодаря немцам.

Финская буржуазная историография преувеличивала сверх всякой меры значение взятия Таммерфорса, чтобы выпятить успехи белофиннов и затушевать решающую роль германской интервенции. Договаривались даже до того, будто «взятие Таммерфорса фактически решило исход борьбы между красными и белыми», хотя на самом деле прибытие немцев решило и исход борьбы между красными и белыми вообще, и исход самой борьбы за Таммерфорс. В сочинениях финских буржуазных историков сначала говорится о взятии белыми Таммерфорса и только потом о высадке немцев, происшедшей на несколько дней раньше (иногда даже дату высадки немцев переносят на несколько дней позже, чтобы преуменьшить значение военных операций немцев для борьбы за Таммерфорс). Таким образом хотят создать впечатление, будто Таммерфорс был взят до прибытия немецких войск и последнее не оказало влияние на эту борьбу. В нефинской буржуазной литературе признается, что прибытие немцев помогло белым взять Таммерфорс [63].

8 апреля в связи с приближением немцев к Гельсингфорсу революционное правительство переехало в Выборг. В этот день в последнем номере газеты «Тюэмиес» было опубликовано воззвание Главного Рабочего Совета, в котором, между прочим, выражалась несбывшаяся, к сожалению, надежда, что немецкие рабочие не позволят своему империалистическому правительству подавить финляндскую революцию. Главный Рабочий Совет призывал k упорной борьбе для защиты завоеваний революции и независимости страны. «Никогда еще эта скупая земля, Финляндия, не была нам так дорога, как теперь, — говорилось в воззвании. — Трудовой народ Финляндии раскорчевал эту землю, распахал поля, и он должен пользоваться плодами своего труда. Такова цель революции финских рабочих. На этой земле не должны господствовать шведско-немецкие капиталисты. Дела этой страны должно вершить большинство трудового народа Финляндии. Вперед на борьбу за отечество, каждый финский рабочий! Вперед, солдаты революции! Поражение означало бы гибель нашей страны и рабство для рабочего класса. Итак, к оружию, рабочие, вперед, на разорителей! Пусть каждый мужчина и каждая женщина выполнят свой долг, и тогда победа обеспечена. Не только победа вооруженного восстания финских рабочих, но и победа революционной борьбы пролетариата во всех странах. Да здравствует победоносная революция финского рабочего класса! Да здравствует международная революция!»

11 апреля немецкие войска подошли к Гельсингфорсу, а на рейде стали германские военные корабли. В гельсингфорсской гавани было много русских боевых судов, которые не могли уйти в Россию из-за льда. Они обязаны были соблюдать нейтралитет уже в силу Брест-Литовского договора, да на них и оставались лишь небольшие команды. Но помимо того, с русскими морскими силами, находившимися в Гельсингфорсе, немцы заключили особый договор, согласно которому русские военные суда должны были сохранять нейтралитет, за что им была обещана возможность, когда позволят условия, уйти в Кронштадт.

Еще до начала штурма Гельсингфорса члены шведской миссии в Финляндии, имевшие телефонную связь с войсками фон дер Гольца, пытались, по свидетельству фон дер Гольца, убедить защитников Гельсингфорса сдаться. Парламентеры красных предложили перемирие. Фон дер Гольц потребовал капитуляции, предоставив для окончательного ответа три часа — срок, который нужен был ему самому для подготовки к штурму города. «Я требовал не безусловной капитуляции, — писал фон дер Гольц, — чтобы не побудить их к отчаянному сопротивлению, что для меня не могло быть желательным, но гарантировал им жизнь, не касаясь законного финляндского судопроизводства». С его стороны это был хитрый и лицемерный ход: он старался внушить осажденным надежду, что в случае сдачи им гарантируется жизнь, но этому обещанию была грош цена, если сдавшиеся должны были рассматриваться не как военнопленные, а как подсудимые перед лицом «законного финляндского судопроизводства», т. е. перед классовым судом буржуазии, что было равносильно смерти или истязаниям. Лицемерно гарантируя сдавшимся жизнь, фон дер Гольц на самом деле гарантировал им жестокую расправу и смерть. Красногвардейцы это понимали и не собирались сдаваться. Когда парламентеры сообщили в Гельсингфорс об условиях фон дер Гольца, это было встречено негодованием. Красный Гельсингфорс не сдавался.

Немцы начали штурм города 11 апреля, но сопротивление было таким упорным, что в этот и в следующий день они почти не продвинулись, хотя наличие военных кораблей, обстреливавших город, позволило немцам высадить у южных укреплений отряд морской пехоты, так что осажденные подвергались атакам с фронта и с тыла. Когда интервенты оказались в черте города, началась ожесточенная борьба за каждый дом. Красногвардейцы мастерски использовали имевшиеся у них несколько бронеавтомобилей, которые проходили по улицам и сеяли опустошение и смерть среди немецких солдат.

Значительную роль в обороне Гельсингфорса сыграли женщины. Один из участников борьбы рассказывает об этом: «Казалось, исход боя уже предрешен, бой уже стал затихать, со всех сторон наступали немцы, улицы заполнялись «освободителями», когда появились вооруженные женщины и молодые девушки. Сражающиеся женщины уже и раньше были в Красной гвардии, но теперь они появились во множестве. И их появление в Гельсингфорсе среди сражающихся красногвардейцев влило в последних бодрость и воодушевление. «Тюэмиес» в своем последнем номере еще писала с полной уверенностью, что красные амазонки могли бы еще оказать решающее влияние на исход борьбы. И женщины мужественно вышли и включились прямо в самый жаркий бой... Они одели свои лучшие платья, понимая, что это в последний раз в жизни». Они с ожесточением сражались, не испытывая никакого страха перед смертью, даже пренебрегая укрытиями. Занявшие табачную фабрику Бургстрёма 175 работниц в течение шести часов сдерживали наступление противника. Почти все они погибли.

Возможно, именно героическую оборону Гельсингфорса или Таммерфорса имел перед глазами финский рабочий поэт Кэсси Каатра, когда он писал в своей «Легенде о красном знамени»:

Немецким интервентам пришлось испытать на себе, какой героизм способен проявить трудовой народ, борющийся за свободу. Сам генерал фон дер Гольц, руководивший штурмом Гельсингфорса, писал об этом: «Происходили труднейшие уличные бои со стрелками на крышах, с вооруженными бешеными женщинами, с бронеавтомобилями, вооруженными пулеметами». Особенно долго шли бои в рабочем квартале столицы Серняйнен. Упорство и мужество красных поражали немецких офицеров, которые говорили: «Если бы у нас был такой человеческий материал!» Красногвардейцы, пишет Шибергсон, были проникнуты энтузиазмом, порожденным ненавистью к буржуазному обществу.

А американский историк Смит смеет еще утверждать, будто красные отдали Гельсингфорс «почти без боя».

Но интервенты не довольствовались преимуществами, какие давал им перевес в военной технике и военном искусстве командиров, во взаимодействии с флотом, они прибегли в ходе боев за Гельсингфорс к самым гнусным методам. В ряде мест они при наступлении гнали перед собой пленных красногвардейцев, прячась за их спинами. «Атакуя опорные пункты красных на улицах, немцы впереди своих наступавших войск гнали военнопленных», — писала и «Таймс». Дьявольская изобретательность цивилизованных варваров этим не ограничивалась: чтобы пленные не легли под огнем, им особым образом привязывали доски к груди, плечам и рукам. В рядах интервентов был и Франц Байер, впоследствии заработавший степень доктора права за сочинение, в котором доказывал, что германская интервенция в Финляндии якобы от начала до конца строго соответствовала международному праву.

Белофинны, участвовавшие в штурме Гельсингфорса, взяв пример с интервентов, при наступлении гнали перед собой около 150 женщин и детей рабочих, заставляя их держать руки вверх или, если те уже были не в силах это делать, опускать их на время на полову. После того, как белые в течение пяти часов пользовались этим живым щитом, в нем осталось около 50 человек. Остальные пали на мосту, отделявшем центр города от рабочих кварталов. Конечно, и красные могли бы при желании найти предостаточно людей из буржуазных кругов, чтобы прикрываться ими при наступлении. Но им и в голову не приходило прибегать к таким варварским методам.

Несмотря на отчаянное сопротивление красных, 14 апреля Гельсингфорс был в руках контрреволюционеров. Задача, которую сами белофинны считали для себя непосильной, была выполнена немцами.

Когда кончился бой, из подвалов и других убежищ вылезли жаждавшие мести буржуа, шюцкоровцы, егеря, которые начали свою кровавую оргию мести. Никогда за всю свою историю столица Финляндии не видела столько расстрелов. Это «разделение труда» между шюцкоровцами и немцами стало типичным для гражданской войны: обученные военному делу интервенты выполняли палаческую функцию в основном во время боя, шюцкоровцы — в основном после боя. «Важнейшей практической работой, которую выполняли шюцкоры, была охрана и участие в арестах и обысках», — пишет буржуазный автор Ландтман. «В Або работа шюцкоров проходила примерно в тех же условиях, что и в Гельсингфорсе. Большая часть времени уделялась охране и полицейской службе, обыскам и арестам».

После взятия Гельсингфорса В. Таннер и В. Вуолийоки были вызваны в гостиницу Кямппи, где разместился немецкий штаб, и один из штабных офицеров предложил им написать воззвание к красногвардейцам с призывом сложить оружие. Распространить воззвание брались немцы. Таннер созвал собрание правых социал-демократов. В разгар собрания нагрянула белофинская полиция, прослышавшая о каком-то социал-демократическом сборище и вообразившая, что собрались революционеры. Но увидя, какая тут публика, полицейские принесли извинения и удалились. Собравшиеся состряпали заказанное немцами воззвание. 16 апреля германские самолеты разбросали над территорией красных пространное «заявление». Революция объявлялась в нем бессмысленной и преступной, а вооруженная борьба — ненужной. «Во всяком случае нужно немедленно сложить оружие, — требовали авторы воззвания. — Так нужно сделать как на тех фронтах, где еще идут бои, так и в тех местах, где борьба уже проиграна, но где отдельные безответственные лица еще оказывают безрассудное сопротивление и таким образом подвергают опасности жизнь и собственность всех мирных жителей. Уже достаточно пролито крови нашего рабочего класса и граждан, не нужно новых жертв и не нужно ставить рабочий класс в еще более тяжелое положение... Итак, сложим оружие и вернемся к методам борьбы западной социал-демократии, вернемся к конструктивной парламентской работе и к мирной организаторской деятельности».

Под заявлением стояли следующие 25 подписей с указанием занимаемых или занимавшихся постов: А. Аалто, секретарь союза фабричных и неквалифицированных рабочих Финляндии; Э. Аарнио, редактор; Ю. Айлио, бывший сенатор; В. Хаккила, кандидат юридических наук; К. Хейнонен, бывший казначей социал-демократической партии; Л. аф Хёрлин, председатель правления рабочего сберегательного банка; В. Хупли, секретарь центрального союза потребительских кооперативных обществ; Р. Итконен, редактор газеты «Кулуттайяин лехти»; й. В. Кето, ответственный редактор газеты «Кулуттайяин лехти»; В. Кивиниеми, депутат сейма; М. Лоукайнен, депутат сейма; А. Ф. Люлю, маляр, член правления рабочего сберегательного банка:М. Паасивуори, депутат сейма; А. Паасонен, депутат сейма; Э. Пеккала, редактор рабочей спортивной газеты; П. Раиттинен, директор торгового объединения «Кооперативная оптовая торговля Финляндии»; X. Рюэмя, председатель административного совета кооперативного общества «Эланто»; Т. Салмио, председатель правления центрального союза потребительских кооперативных обществ; А. Сало, депутат сейма; К. В. Сакселл, канцелярский работник; Мийна Силланпяя, бывшая депутатка сейма; О. Суутала, депутат сейма, и. о. секретаря партии; В. Таннер, директор-распорядитель кооперативного объединения «Эланто», бывший депутат сейма; И. Виртанен, вице-председатель общества трезвости «Който»; В. Вуолийоки, председатель совета правления торгового объединения «Кооперативная оптовая торговля Финляндии». В книге «Из истории Коммунистической партии Финляндии» они характеризуются так: «Большинство из них занимали хорошо оплачиваемые должности и успели либо полностью отойти от рабочих, либо с самого начала примкнули к рабочему движению, побуждаемые чисто деляческими соображениями... Осенью 1917 г. рабочие в различных районах страны, в частности на окружных собраниях социал-демократической партии в Пори и Выборге, единогласно потребовали исключения Вяйнё Таннера из социал-демократической партии... Что касается Вяйнё Вуолийоки, участвовавшего вместе с Таннером в интригах, которые плелись в штабе генерала фон дер Гольца, то в старом рабочем движении он был известен как истинный буржуа. Третьим «героем» 16 апреля является Каарло Хейнонен, более известный под именем «Каарло-война», которое он получил позднее, будучи уже знающим себе цену бравым военным министром в правительстве Таннера в 1926 — 1927 гг. Хотя он и происходил из «рабочего сословия», но всем своим существом был типичным зазнавшимся выскочкой-буржуа, финляндским Густавом Носке. Было бы неправильно отождествлять с Таннером всех подписавшихся под обращением от 16 апреля. Среди них были и честные, руководствовавшиеся хорошими побуждениями люди, которые, поставив свое доброе имя под обращением, вероятно, надеялись способствовать прекращению кровопролития. Некоторые из них оказались позднее добросовестными участниками рабочего движения».

Авторы воззвания искушали людей, ведущих неравную борьбу, перспективой мирной парламентской деятельности. Но ведь выбирать можно было не между неравной вооруженной борьбой и мирной парламентской деятельностью, а между теперешней борьбой и террористической, кровавой диктатурой буржуазии,между смертью в бою и смертью в плену. Кто складывал оружие, у того шансов на спасение жизни было не больше, чем на войне: пленных ждали расстрел или тюрьма, где люди массами гибли от истязаний, голода и болезней. После высадки немецких войск шансов на победу революции уже, конечно, не было, но возможность пробиться на Восток, на советскую территорию, отнюдь не была исключена. К этому, а не к сдаче на «милость» беспощадных победителей должны были бы призывать красногвардейцев их истинные друзья.

Воззвание правых О. В. Куусинен расценивал позже как «удар ножом в спину» революции. Заявление такого значительного числа видных социал-демократов не могло не породить в рядах красногвардейцев замешательства, сомнения в правильности действий вождей революции, в целесообразности дальнейшей борьбы. Оно усилило действие воззвания Маннергейма, где содержался тот же призыв сложить оружие. Оно било в ту же точку, что и распускаемые белофиннами ложные слухи о том, что с красногвардейцами, добровольно сложившими оружие, белые не только не будут расправляться, но даже снабдят их средствами для возвращения домой. Под влиянием всех этих призывов некоторые красногвардейские отряды, имевшие возможность для продолжения борьбы, иногда вели ее недостаточно энергично или капитулировали. В результате этого десятки тысяч лучших сынов рабочего класса Финляндии, которые, возможно, вели бы себя иначе, если бы знали ожидавшую их судьбу, — последовав призыву правых социал-демократов, попали в руки белых и были замучены.

После падения Таммерфорса и Гельсингфорса остались две основные группы красных войск: восточная (выборгская) и западная; кроме того, в руках красных находилась долина реки Кюммене (Кюми), участок от Коувола до Финского залива, города Котка и Фридрихсгамн (Хамина). После того как немецкие войска под командованием Бранденштейна взяли, хотя и с большим трудом, Котка и удерживали, несмотря на ожесточенные атаки красных, этот город, железнодорожное сообщение между восточной и западной армиями было прервано. Западная армия получила приказ двигаться на восток. Неопытность и некоторая анархичность красных войск проявились в том, что они не хотели оставлять позиции без боя и упустили время для предусмотренного этим планом отступления. Тайми рассказывает, что сразу после высадки немцев Главное командование Красной гвардии приказало войскам Западного фронта отходить в сторону Карельского перешейка, чтобы избежать окружения. Однако красногвардейцы никак не хотели отступать. Когда Тайми по телефону передал приказ командующему фронтом, тот был, рассказывает Тайми, «буквально разъярен нашим приказом, называл его предательским. «Мы, — кричал он, — занимаем прекрасные позиции, а в некоторых местах ведем даже успешное наступление, а ты говоришь — отступать!..» Я, — пишет Тайми, — потребовал выполнения приказа. Но все же часть западного фронта вовремя не отошла...» Этим воспользовались немцы и белофинны, старавшиеся совершенно изолировать одну армию красных от другой. После взятия Гельсингфорса главные немецкие силы двинулись на север и 21 и 22 апреля после ожесточенных боев взяли важные железнодорожные узлы Хювинге и Рихимяки. 26 апреля им удалось взять Тавастегус (Хямеенлинна),. но соединиться с находившимися севернее войсками Маннергейма для того, чтобы окончательно отрезать красным путь на восток, не удалось: их атаковала западная армия красных.

Несмотря на то, что немцы как раз и имели целью задержать эту армию и что они уже в ходе сражения получили подкрепления, они не могли устоять против напора красногвардейцев и обратились в бегство, бросая пулеметы, минометы и даже орудия. «Красные проявили больше мужества и ловкости, чем предполагали немцы», — заявляет по этому поводу Шибергсон. Со стороны красных в сражении участвовали и женщины. Сражение у Сюрьянтака в буржуазной литературе характеризуется как «кровавый день для немецких войск». Вот как оно изображается даже в буржуазной литературе, которая, как правило, преувеличивает храбрость и боевые успехи немцев и бело финнов. «Около 9 часов штурмовые колонны красных прорвали линию немцев. Среди последних, видимо, распространилась паника. Некоторые взводы были отброшены к Лампис и впоследствии собраны майором фон Реденом к востоку от Суолиярви. Части эскадрона Мерца пробивались к Туулосу. Многие [немцы] спрятались в камышах на берегу озера, другие пытались его переплыть, но большая часть была убита. Большинство [немцев] бежало до самого Лиесо. Потери немцев были велики. Группа Редена потеряла около половины состава. Прорвавшаяся колонна красных в несколько сот человек направилась к Лампис, где вступила в бой с группой фон Эренкрока, которая была разгромлена и рассеяна. В то время, когда разыгрывались эти события, немецкие войска, находившиеся по соседству, пытались, сделать все, что было в их силах, чтобы помочь своим соотечественникам в этом отчаянном положении. Велосипедная рота в 5 часов утра вышла из Туулос, чтобы обойти левый фланг красных у Сюрьянтака, но встретила стойкое сопротивление и вынуждена была отступить. Тогда против красных выступил генерал Вольф, преисполненный решимости «уничтожить врага», но чуть не был уничтожен сам: красные атаковали его с такой яростью, что немцы вынуждены были отступить и едва успели спасти свою артиллерию. Лишь после прибытия резервов из Тавастегуса немцам удалось, дорого оплачивая каждый шаг, восстановить положение». Реакционный шведский автор Клейн пишет, что никогда в своих сводках сами немцы не упоминали о «в высшей степени унизительных для их престижа» случаях вроде сражения к северо-востоку от Тавастегуса, когда они «бежали сломя голову», побросав «как пулеметы, так и пушки». Сам фон дер Гольц дает следующее описание этого боя в районе Сюрьянтака — Туулос — Хаухо, не обходясь, конечно, без попытки принизить то, что вдохновило красных на такой героизм: «Отчаянные красные все снова и снова, день и ночь, пытались, рыча как тигры, пробиться на юг. Захваченное у нас орудие они использовали против нас, причем дистанционные взрыватели устанавливались точно — доказательство, что среди красных были русские артиллеристы. В первых рядах — женщины в штанах. Многие в русской форме. Положение было крайне серьезным. Даже французы вряд ли ходили в атаку так молодцевато, как эти фанатичные приверженцы нового евангелия некультурности... Создалась большая опасность прорыва здесь или у Бранденштейна и Вольфа; даже моя главная квартира в Рихимяки подвергалась опасности».

Группа красных в несколько тысяч человек прорвалась к Лахти, но дальше продвинуться им не удалось: на подкрепление защищавшим Лахти войскам Бранденштейна были срочно брошены все имевшиеся в распоряжении силы Балтийской дивизии, так что у немцев и белофиннов было многократное численное превосходство. Но красные, по словам Маннергейма, «с презрением к смерти» делали отчаянные попытки прорваться». Генерал Хейнрике так описывает это сражение: «В боях между Лахти и Хямеенлинна красные войска сражались с героизмом отчаяния, со всем неистовством безнадежности. Немецкие ветераны боев на Западе свидетельствовали, что и закаленные беспощадной войной французы вряд ли сражались так, как эти финские красные... Разбитая западная армия красных наступала неудержимо, как сонм фурий. Ее попытки прорыва были наконец сломлены в районе Лахти, когда на выполнение этой задачи были брошены почти все находившиеся в стране немецкие войска плюс части западной армии Ветцера (т. е. белофинской армии. — В. X.). Только с крайним напряжением сил они смогли остановить наступательную волну красных. В Гельсингфорсе в этот момент почти не осталось военных».

Впоследствии немецкий офицер говорил сенатору Таласу, что «если бы на фронте мировой войны какая-нибудь воинская часть попала в такое окружение, как красные у Лахти, то ее командир сдался бы, не раздумывая». Немец объяснял «безрассудную храбрость» красных только тем, что «их командиры, не имевшие офицерского образования, не знали всей безнадежности положения». Тем более странно, что немцы, имевшие образованных офицеров и знавшие «всю безнадежность положения» противника, почему-то не проявляли такой храбрости и удирали от «некультурных» красногвардейцев — рабочих и работниц!

Окруженные со всех сторон неизмеримо превосходящими силами, смертельно уставшие от непрерывного неистового сражения, продолжавшегося несколько суток, обессиленные ранами, не имея никакой возможности отдохнуть, оправиться, находясь под непрерывным огнем со всех сторон, красные в конце концов вынуждены были сдаться, поскольку дальнейшая борьба означала просто верную смерть не только для самих красногвардейцев (на это они шли без страха), но и для их семей, которые следовали за красными войсками, так как не могли оставаться на территории, захваченной белофиннами и немцами, где им угрожала месть буржуазии.

В конце апреля происходили бои за Выборг. 25 апреля члены русского ликвидационного комитета предложили, чтобы ответственные финские товарищи отплыли в Россию на последнем пароходе, который был подготовлен ликвидационным комитетом и должен был отойти 26 апреля. Силы красных в западной и центральной частях страны были изолированы друг от друга и путь на восток им был отрезан. После ликвидации этих групп белые и немцы имели возможность бросить все свои силы против Выборга. В создавшихся условиях белые могли отрезать Выборг от России и захватить в свои руки революционное правительство и всех руководящих деятелей финляндской революции. Физическое уничтожение авангарда финляндского рабочего класса, который воплощал теперь богатый опыт революционной борьбы, было бы величайшим торжеством для контрреволюции и бедой для революционного движения. Нельзя было позволить буржуазии обезглавить рабочий класс: нужно было думать и о грядущих боях. Настойчивое предложение советских товарищей было подвергнуто серьезному обсуждению на заседании Главного штаба, Главного командования и командования отдельных частей Красной гвардии и представителей русского ликвидационного комитета, которое состоялось поздно вечером 25 апреля.

Решение было принято за пару часов до отхода парохода. В час ночи 26 апреля Совет Народных Уполномоченных, командование Красной гвардии и группа ответственных финских товарищей использовали последний оставшийся шанс на спасение, отплыв на советском пароходе. Белые торопились отрезать отступление и морским путем, и только потому, что несколько опоздала их артиллерия, которая должна была потопить этот пароход (у орудий береговых укреплений красные вынули замки), были спасены руководители финляндской революции, основавшие вскоре Коммунистическую партию Финляндии.

Оставшиеся в Выборге красные войска упорно оборонялись под руководством старого красногвардейца Рантала и члена революционного правительства Гюллинга, который отказался уехать. Выборг штурмовала белофинская армия под командованием шведского генерала Лёфстрёма, состоявшая из 9 пехотных полков с артиллерией и другими войсками, общей численностью в 30 тыс. человек, к которым спешили подкрепления. Красных было около 20 тыс., подкреплений им ждать было неоткуда. В неравной борьбе красный Выборг пал 29 апреля.

«После взятия Выборга, — сообщала шведская газета «Сосиаль-демократен», — белые устроили в этом городе настоящую резню. Не только взрослые — нет, даже дети в колыбелях умерщвлялись и даже рожающие женщины становились жертвой зверств...». «В этих массовых убийствах нельзя было найти абсолютно никакой цели, это убийства из каннибальской жажды крови, из желания убить...» В Выборге в первый день было расстреляно 4000 красногвардейцев, русских и поляков без какого-либо суда. О польских жителях Выборга было известно, что они во время войны симпатизировали белым. Но они были славяне — этого оказалось достаточно для расправы.

После падения Выборга в течение нескольких дней были разбиты последние разрозненные отряды красногвардейцев. Кое-где они оказывали отчаянное сопротивление. В других местах оно было сломлено не силой оружия, а коварством. Среди красногвардейцев распространились воззвания некоей «комиссии мирных переговоров», которая якобы договорилась о прекращении военных действий; руководил ею сенатор Кари. Комиссия призвала всех не делать больше ни одного выстрела, если даже будут приказывать начальники. У людей, понимавших абсолютную бесперспективность дальнейшей борьбы и валившихся с ног от усталости после многодневных беспрестанных боев, это создало некоторые иллюзии, они послушались... и оказались в плену. Разгадавшие обман не сдались, а постарались скрыться.

Члены штаба Центрального фронта в Котка, по словам одного из них, «распрощались товарищески друг с другом, объединившись под следующим лозунгом: «Ни один член штаба средней армии не должен быть пленным белогвардейцев. Если он не сможет спастись для пользы будущей могучей революции пролетариата, то пусть падет в борьбе или от своей руки»» [64].

Великий праздник трудящихся Первое Мая стал для пролетариата Финляндии днем траура и скорби. Его героическая попытка свергнуть власть эксплуататоров кончилась неудачей: объединенными силами финской буржуазии и германских интервентов революция в Финляндии была подавлена.