Революция 1918 года в Финляндии и германская интервенция

I. НАЧАЛО РЕВОЛЮЦИИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ВЛАСТИ

26 января 1918 г., т. е. на другой день после того, как Маннергейм отдал приказ о нападении на русские войска, Рабочий исполнительный комитет отдал приказ рабочим гвардиям о подготовке к захвату всех правительственных учреждений и стратегических пунктов. В нем говорилось: «Мобилизация рабочих гвардий назначается на 26 января в 12 часов ночи и должна быть закончена в течение 3 дней. Лиц, поименованных в особых списках, которые будут вам даны, арестовать и препроводить в назначенное вами место, где вы несете ответственность за безопасность и хорошее обращение с арестованными... По получении приказа (имелся в виду не данный приказ, а специальный приказ о начале революции, который должен был быть издан позднее. — В. X.) захватить при присутствии назначенных комиссаров сейм, университет, губернские управления, органы высшей власти и банки.

Главный штаб имеет право по своему усмотрению занять необходимые для своих нужд здания и места, также транспорт и телефон»[27].

27 января Рабочая гвардия порядка и Красная гвардия объединились, приняв название последней. В 11 часов вечера ее отряды по распоряжению штаба приступили к занятию выше упомянутых объектов в Гельсингфорсе. На башне Рабочего дома загорелся красный сигнал и взвился красный флаг — символы начавшейся революции. Власть в столице перешла в руки рабочих без кровопролития. Финские рабочие продемонстрировали свое обычное умение действовать деловито и без лишнего шума. Шюцкоровцы, не уехавшие в Эстерботнию, не показывались, понимая безнадежность сопротивления; до прихода немцев они так и отсиживались в погребах.

Начало революции было ознаменовано прекращением работы на всех предприятиях, за исключением электрических и газовых станций, водопровода, транспорта, торговли, производства продовольственных товаров, а также пожарных команд и лечебных учреждений. Рабочий исполнительный комитет объявил всю страну «на революционном положении». Все не принадлежавшие к революционной рабочей гвардии обязаны были в течение 24 часов сдать оружие, боеприпасы и взрывчатые вещества, если они у них имелись. Несдавшие, говорилось в объявлении, будут рассматриваться как враги, борющиеся против, революции с оружием в руках. Характерным было стремление революционных органов не допустить совершения в связи с революцией никаких анархических или преступных актов. Объявлялось, что будет наказываться со всей строгостью не только контрреволюционная деятельность, но и всякие бесчинства, грабежи, порча пищевых и других товаров.

В тот же вечер Рабочий исполнительный комитет опубликовал «Революционное воззвание финляндскому народу». «Пробил великий час революции финского рабочего класса, — говорилось в нем. — Сегодня рабочие столицы отважно низвергли тот темный главный штаб господствующих, который объявил кровавую войну против своего собственного народа». Причины, побудившие рабочих столицы начать революцию, излагались, так: «Члены преступного сената готовили в столице страны гнусное пролитие братской крови и нападение на организованных рабочих. Наряду с этим они, прибегая к государственной измене, обратились к другим монархистским правительствам, прося у них помощи для избиения финляндского трудового народа. Вся свобода и жизнь нашего народа была в величайшей опасности». Рабочие были принуждены восстать «ради своего спасения, равно как и ради спасения всего народа от тех несчастий и бедствий, в пропасти которых народ чуть не очутился благодаря преступной, капиталистической политике», ибо «чтобы захватить в свои руки государственную власть, принадлежащую на самом деле самому народу, сенат нарушал законы. Главной целью сената, по-видимому, было кровавым образом уничтожить рабочее движение, заковать все демократические стремления рабочих в цепи и похоронить все весенние надежды исстрадавшегося народа».

Рабочий исполнительный комитет, «как высший орган революции финского рабочего класса», объявлял, что «вся революционная власть в Финляндии принадлежит организованному рабочему классу и его революционным органам». Сообщалось, что немедленно будет образовано революционное правительство. В воззвании содержался призыв к соблюдению революционного порядка и к решительной борьбе. «Строгий революционный порядок необходимо сохранить при этом в наших руках... Ни малейшего колебания, ни отступления! С коварным вооруженным врагом не следует вступать в долгие переговоры. Рабочую победу следует довести до конца!»

В противоположность разжигаемой белофиннами ненависти к русским войскам, Рабочий исполнительный комитет подчеркивал, что «к русским войскам следует повсюду относиться дружелюбно, ибо сознательные русские товарищи — друзья революционного рабочего класса».

Предвидя, что буржуазия будет запугивать революцией те слои населения, которым в действительности революция должна принести улучшение, Рабочий исполнительный комитет заявлял: «Мирным гражданам, не желающим содействовать врагам рабочего класса, не следует бояться революции. Небогатые люди в деревнях и городах, не верьте той лжи, будто рабочие хотят отнять вашу собственность. Напротив, победа рабочих улучшит и ваше социальное положение.

Сила рабочих — справедливая сила, которая стремится избежать ненужного насилия и страдания невинных людей...

Рабочая революция возвышенна и сурова. Она сурова по отношению к наглым врагам народа, но защищает право всех угнетенных и бедных».

В заключение выражалась надежда, что будущие поколения рабочего народа будут благословлять эту революцию, с которой начнется новая, более счастливая эра для Финляндии.

Однако уже в самом начале проявилась недостаточная быстрота и решительность действий революционеров, которая позволила членам буржуазного сената скрыться. Даже буржуазный автор Э. Хорнборг, отнюдь не сочувствующий революции, отмечает, что «когда руководство красных объявило о революции, оно не действовало с необходимой энергией и быстротой. Ошибкой было то, что немедленно не захватили сенаторов». Сенаторы моментально попрятались и исчезли, хотя находились в Гельсингфорсе. Сенатор О. Талас, например, благодаря содействию медицинского персонала одной больницы превратился в мнимого больного и под именем агронома Сааринена пролежал в больнице до взятия города немцами. Свинхувуд, первое время тоже скрывавшийся в столице, выпустил воззвание от имени «законного» правительства и призвал служащих саботировать мероприятия революционного правительства.

Четыре сенатора, до начала революции выехавшие в Ваасу, чтобы выполнять функции правительства во время гражданской войны, не успели доехать до Таммерфорса, как город оказался в руках Красной гвардии. Но сенатор Я. Кастрен успел телеграфировать из Гельсингфорса начальнику станции Рихимяки, чтобы четырех сенаторов предупредили, что через Таммерфорс следовать нельзя, и обеспечили бы их подводой. На станции Лемпяля сенаторы сошли с поезда и сели в ожидавшие их сани. Группа стоявших поблизости красногвардейцев заметила богато одетых господ, и те слышали, как один сказал: «Вот этих чертей надо бы проверить». Но его беспечные товарищи сочли, что не стоит, и сенаторы укатили. «Не знали красногвардейцы на станции Лемпяля, какую драгоценную добычу они упустили! — замечает по этому поводу в своих воспоминаниях один из этих сенаторов, Талас. — Еле-еле удалось правительству добраться до Ваасы, а если бы в Ваасе не было законного правительства, война могла бы принять другой оборот». Действительно, сенаторы для контрреволюции играли такую же роль, как «законный» наследник престола у одной из сторон в династической войне. Они стали символом «законного» правительства для всех враждебных революции сил. О том, какие последствия имела оплошность красных, не арестовавших сразу же членов сената, можно судить по следующему высказыванию того же Таласа: «Если бы красные действовали тогда посмелее (имеется в виду — в Гельсингфорсе в начале революции. — В. X.), им, вероятно, удалось бы задержать всех членов сената... Арест правительства мог бы оказать такое действие, что война закончилась бы совсем по-другому. Без содействия ваасского правительства Маннергейм вряд ли смог бы добиться в Северной Финляндии такого народного подъема, который был необходим для разгрома красных (буржуазии, как будет показано ниже, удалось восстановить против революции значительную часть дезинформированного и политически отсталого крестьянства Северной Финляндии. — В. X.). Красные, естественно, заклеймили бы Маннергейма как генерала, который прибыл из России и поднял мятеж против «законного» правительства. Поскольку Маннергейм в то время был еще неизвестен финскому народу, такие речи во всяком случае оказали бы влияние на население нашей страны». Так красные из-за неоправданной медлительности, против которой как раз предостерегал Сирола за несколько дней до взятия власти, упустили опаснейших организаторов борьбы против революции.

Руководители буржуазных фракций сейма тоже не были изолированы и поэтому могли вести контрреволюционную деятельность. Они выпустили обращение «к финляндскому народу», в котором поносили революцию как «неслыханное насилие», от имени «большинства народа» выражали энергичный протест против «наглого захвата власти меньшинством» и призывали подчиняться только «законному» правительству. Все это направляло и организовывало силы контрреволюции.

В Гельсингфорсе управление городом временно взял в свои руки Гельсингфорсский сейм рабочих организаций. Текущие дела он поручил своему исполнительному комитету. Последний предупредил владельцев домов и всех граждан, что те, у кого в домах или квартирах будут укрываться контрреволюционеры, будут сами рассматриваться как враги народа. Весть о революции с быстротой молнии распространилась по Финляндии. В южной ее части, где расположены наиболее промышленные города, революция победила быстро и почти без жертв. Поступавшие в столицу сообщения рисовали положение в этой части страны в первые дни революции в следующем виде. В Лахти Красная гвардия без сопротивления овладела ратушей. Буржуазные газеты были закрыты, в банки были назначены рабочие комиссары. Милиция присоединилась к Красной гвардии. В городе царил полный порядок. Шюцкоровцы бежали из города и прятались в окрестностях. Настроение у рабочих было бодрое и решительное. В Таммерфорсе рабочие без сопротивления заняли вокзал и учреждения. В отделение Финляндского банка были назначены рабочие комиссары. Рабочие обнаружили тайную радиостанцию белых и уничтожили ее. В Або рабочие заняли вокзал, электростанцию, телефон, телеграф, установили рабочий контроль над банками. Учреждения продолжали работать. В городе было спокойно, Красная гвардия и милиция поддерживали образцовый порядок. В Бёрнеборге все главные учреждения находились в руках рабочих. Работа продолжалась. В городе было спокойно. Вооруженные белогвардейцы ушли на север. В Вильманстранде (Лаппеенранта), Коувола, Куусанкоски и во многих других местах переход власти к рабочим произошел просто и естественно, так как буржуазия не смела оказывать сопротивления. Шюцкоровцы бежали. Красная гвардия везде поддерживала полный порядок и была хозяином положения. В Выборге Красная гвардия фактически овладела положением уже за неделю до революции и окончательное взятие власти произошло без особых трудностей. В Кямяря (близ Выборга) произошел бой между белыми и красными, закончившийся победой последних. Упорное сопротивление оказали шюцкоровцы в Борго (Порво), но их буквально сбросили в море — они спаслись на островах. Некоторые пункты важной в стратегическом отношении железной дороги Вааса — Хапамяки — Ювяскюля — Пьексамяки — Нюслотт (Савонлинна) — Элисенваара, соединяющей побережье Ботнического залива с Карелией и законченной только накануне революции, оказались в руках местной Красной гвардии. Так, Хапамяки белым взять не удалось, и они удовлетворились тем, что взорвали полотно в окрестностях города, в результате чего сошел с рельс пассажирский поезд. В Пьексамяки белым сначала не удалось справиться с Красной гвардией, но потом они подбросили туда подкрепления, что и решило исход борьбы. Ювяскюля удерживали белые.

Упомянутая железная дорога приблизительно и составляла границу между зоной красных и зоной белых. Дальше к северу господствовала белая гвардия. Рабочий класс там был сравнительно немногочислен, и его революционные выступления белым, имевшим превосходство в численности и особенно в вооружении, удалось подавить. Но, например, в Улеаборге красногвардейцы сначала чуть не одержали победу над местными шюцкоровцами; тех спасло только прибывшее к ним подкрепление. За город развернулась упорная борьба, в ходе которой сгорело много домов. Только 3 февраля она закончилась победой белых. Над Торнео белые установили свой контроль еще позже — 6 февраля, в Куопио они справились с красными лишь 8 февраля, а в Варкаусе — только 21 февраля.

Таким образом, под властью контрреволюции оставалось около четырех пятых территории. Но эта цифра не должна вводить в заблуждение: не надо забывать, что сюда входили громадные и почти безлюдные просторы Лапландии за Полярным кругом и другие сравнительно малонаселенные области страны. Промышленная часть страны с важнейшими экономическими и культурными центрами оказалась в зоне красных, и в ней проживало около половины населения Финляндии. Здесь была сосредоточена большая часть пролетариата, инициатора и главной движущей силы финляндской революции. Таким образом, соотношение между территориями белых и красных было не таким уж неблагоприятным для последних. И если белая Финляндия могла рассчитывать на помощь соседней Швеции и других капиталистических стран, то революционная Финляндия граничила с Советской Россией, сразу ставшей для нее гораздо больше, чем добрым соседом, — другом и братом.

28 января Рабочий исполнительный комитет опубликовал сообщение о революционном правительстве. В соответствии с демократическими традициями финляндского рабочего движения он вносил свое предложение по этому вопросу на обсуждение трудящихся. «Сегодня мы решили, — говорилось в этом документе, — предложить рабочим Финляндии, чтобы... в качестве революционного правительства страны был создан Совет Народных Уполномоченных, а также Главный Рабочий Совет для контроля за его деятельностью и для выполнения совместно с ним функции управления, пока рабочий народ Финляндии не решит иначе. Революционное правительство должно быть социал-демократическим. Окончательное назначение его членов должно быть предоставлено Главному Рабочему Совету. До тех пор, пока соберется Главный Совет, предлагаем одобрить Совет Народных уполномоченных Финляндии в составе следующих товарищей:

— председатель — редактор Куллерво Маннер;

— уполномоченный по иностранным делам — редактор Юрье Сирола;

— уполномоченные по внутренним делам — представитель союза пильщиков Финляндии Ээро Хаапалайнен и слесарь Адольф Тайми;

— уполномоченные по делам юстиции — редактор Лаури Летонмяки и столяр Антти Кивиранта;

— уполномоченный по делам просвещения — редактор Отто Вильхельм Куусинен;

— уполномоченный по финансам — редактор Яло Кохонен;

— уполномоченный по делам рабочих — председатель Организации профсоюзов Финляндии Йохан Хенрик Лумивуокко;

— уполномоченный по сельскому хозяйству — редактор Эверт Элоранта;

— уполномоченный по продовольственным вопросам — председатель Организации профсоюзов Финляндии Оскари Токой;

— уполномоченный по транспорту — машинист Константин Линдквист;

— уполномоченный по делам почт и информации — редактор Эмиль Эло, прокурор — партийный секретарь Матти Туркиа»[28].

Для контроля за работой Совета Народных Уполномоченных предлагалось избрать Главный Рабочий Совет из 35 человек; 10 представителей должен был избрать совет партии, 10 — руководство организации профсоюзов, 10 — Красная гвардия и 5 — Гельсингфорсский сейм рабочих организаций. Бюрократический же аппарат сената упразднялся.

29 января с воззванием «К рабочим и гражданам Финляндии» обратилось и вновь сформированное революционное правительство. Члены его прежде всего заявляли, что готовы по мере сил выполнять функции правительства лишь в том случае, если этого желают трудящиеся. «Но если вы, товарищи, — говорилось далее, — захотите поставить других людей на выполнение обязанностей революционного правительства, то скажите это в любой момент через собрания наших общих организаций — и каждый из нас готов передать бразды правления тем, кому вы предложите». Таким образом, революционное правительство, которое буржуазные авторы до сих пор противопоставляют «демократическому» сенату Свинхувуда, на самом деле представляло собой гораздо более демократическую власть с точки зрения подлинной демократии для трудящихся.

Свою программу революционное правительство излагало так: «Мы — социал-демократы, поэтому вы знаете, какова наша программа действий. Она — программа социалистическая... По нашему мнению, в Финляндии теперь надо стремиться смелыми, продуманными приемами изменить весь государственный строй. Власть бюрократии надо разрушить так, чтобы она даже позднее не могла господствовать над народом. Надо раз и навсегда покончить со своеволием судов. Все государственное устройство должно основываться на принципах демократизма в соответствии с интересами рабочего класса. Налоги и обременения надо перенести с плеч неимущих на плечи богачей-эксплуататоров. Страхование от старости и нетрудоспособности надо ввести практически уже до того, как будет издан постоянный закон о страховании. Торппари и бобыли должны быть немедленно освобождены от власти хозяев. Еще основательнее надо взяться за эксплуататорский режим капитализма. Банковский капитал должен быть подчинен общественному контролю, чтобы мы таким путем могли возможно скорее начать держать в узде промышленный и торговый капитал. Собственность малоимущих должна быть неприкосновенной. В тех областях, где общая народная нужда уже определенно требует изъятия в общественную собственность предприятий крупных эксплуататоров, пусть их право собственности будет отменено». Движение вперед по пути социалистической революции, говорилось в воззвании, в революционный период «может совершаться только через революционные постановления, издаваемые революционными органами власти, о реализации которых позаботится главным образом сам революционный народ со своими организациями». Указывалось на необходимость создать в стране твердый порядок, но для защиты бедноты, на помощь угнетенным. «Мы, как и вы, — заявляли народные уполномоченные, — пошли на революцию не для игры, а по глубокому убеждению, что только в ней спасение трудового народа Финляндии, что на это дело надо пожертвовать все, что только потребуется». Но от самих рабочих зависит, насколько значительные результаты будут достигнуты в революции. «Теперь требуются силы и единодушие! Великие жертвы и неутомимость! От них теперь зависит победа рабочего класса Финляндии» [29].

Многочисленные собрания рабочих обсудили обращения Исполнительного комитета и Совета Народных Уполномоченных (СНУ). И состав правительства, и его решимость взять на себя заботу о делах страны вызвали всеобщее одобрение рабочих. Но что касается его программы, то у части рабочих вызвала разочарование ее половинчатость. Так, рабочие фабрики Кюммене отмечали в своей резолюции, что если народные уполномоченные — социал-демократы, то «программа его (Совета Народных Уполномоченных. — В. X.) деятельности в таком случае должна быть чисто социалистической. Недостаточно лишь неопределенных слов о социальных и общественных переворотах, которые встречаются в манифесте». Рабочие считали, что манифест S.B некоторых пунктах колеблется между мелкобуржуазными стремлениями к реформам и экономическими революционными принципами, он является не вполне удовлетворительным для революционного рабочего класса». Намеченную СНУ экономическую политику рабочие Кюммене охарактеризовали как «буржуазное крохоборство». «Собственно социалистических преобразований, направленных на изменение экономической основы общества, как, например, национализация средств крупного производства, программа Совета Народных Уполномоченных, опубликованная 29 января 1918 г., не предусматривала»[30], — отмечал ЦК Компартии Финляндии в обращении по поводу 40-летия финляндской революции.

Но власть в результате революции была установлена действительно рабочая. Согласно директиве ведомства внутренних дел от 1 февраля, в губерниях власть осуществлялась социал- демократическими органами главного города губернии, а в общинах — социал-демократическими органами общин и местными сеймами рабочих организаций; иногда власть на местах осуществляли штабы Красной гвардии. Органы самоуправления избирались трудящимися. Вот, для примера, какой социальный состав имел избранный рабочими городской совет Гельсингфорса: среди его 60 членов и 20 кандидатов было десять домохозяек, восемь рабочих-металлистов, пять рабочих-электриков, четыре чернорабочих, три плотника, три маляра, три обойщика, три кочегара, трое рабочих (специальность не указана), три редактора, три каменщика, два жестянщика, один пекарь, один дворник, один слесарь, один портной, один столяр, один машинист, один строительный рабочий, один электромонтер, один литейщик, один штукатур, один токарь, один кузнец, один модельщик, один шорник, одна учительница, одна домработница, одна швея и т. д. Все это были люди труда. В муниципалитете теперь не было ни одного капиталиста, тогда как до революции там заправляли богачи. Аналогичным было положение и в других органах самоуправления революционной Финляндии. Так решила финляндская революция вопрос о власти на местах. Ленин с полным основанием констатировал, что в Финляндии «тип власти... новый, пролетарский».

Согласно положению, утвержденному Главным Рабочим Советом 18 февраля, этот совет (куда потом было введено еще пять представителей от совета партии) вместе с Советом Народных Уполномоченных должен был осуществлять высшую власть до избрания нового органа власти в соответствии с будущей конституцией. Члены СНУ имели в Главном Рабочем Совете право совещательного голоса, а по вопросам законодательства — право решающего голоса. Избранные в Главный Рабочий Совет могли быть в любое время отозваны избирателями. Главный Рабочий Совет назначал и смещал народных уполномоченных, которые отчитывались перед ним и обязаны были давать ответы на его запросы. Утверждение законов производилось также Главным Рабочим Советом.

Совет партии на своем заседании 4 февраля одобрил мероприятия СНУ и вообще совершившуюся революцию, как имеющую «характер социальной революции» и «исторически неизбежную». Однако он считал, что «при первой же возможности» наиболее важные революционные законы, а также проект конституции следует поставить на всенародное голосование, чтобы народ мог их окончательно одобрить или отвергнуть. В этом отразилось, с одной стороны, стремление к максимально бережному сохранению и развитию укоренившихся в Финляндии демократических традиций, а с другой стороны, глубокое убеждение в том, что мероприятия революционного правительства отвечают интересам большинства народа и в случае всенародного голосования будут им одобрены.

Революционное правительство немедленно и энергично принялось за решение продовольственного вопроса, которое не терпело отсрочки. Готовясь к гражданской войне, буржуазный сенат заранее тайно сосредоточивал продовольствие и стратегические материалы в Северной Финляндии, которую буржуазия надеялась удержать в своих руках. В результате этого та часть Финляндии, которая находилась под властью революционного правительства, оказалась в гораздо более тяжелом положении, чем часть страны, занятая белыми. Таким образом, в начале революции подавляющая часть продовольствия находилась в руках контрреволюции: если брать всю Финляндию — то в той части. которая оставалась под властью эксплуататоров, а если брать южную Финляндию, — то у той части населения, которая принадлежала к эксплуататорским классам.

Партийный совет социал-демократической партии в своем постановлении от 4 февраля дал указание Главному Рабочему Совету и Совету Народных Уполномоченных как можно быстрее принять решительные меры для смягчения продовольственных трудностей, «во всяком случае такие меры, чтобы продовольственные трудности не затронули рабочих раньше, чем другие слои населения». Правительство уже и до этого начало действовать в таком направлении. Инвентаризацию имеющихся запасов продовольствия, которую буржуазная власть превратила в комедию, революционная власть провела всерьез. Декретом от 31 января были расширены права продовольственных комиссий: им поручалось «в любое время производить посредством уполномоченных ими лиц общий подсчет и проверку продовольственных запасов» и принимать «любые меры», основываясь на распоряжениях СНУ. Интересно, что на местах рабочие стали кое-где по своей инициативе проявлять хозяйскую заботу о продовольствии еще до того, как правительство успело дать какие-либо указания. Так, в Выборге сразу же, как только произошла революция, местная «центральная организация рабочих» и штаб Красной гвардии распорядились, чтобы везде были избраны революционные комитеты, которые должны были взять в свои руки власть и следить за тем, чтобы не допускалось никаких злоупотреблений в отношении продовольственных запасов и общественной собственности. 3 февраля правительство распорядилось произвести новую инвентаризацию, так как были обнаружены тайные склады продовольствия. В Таммерфорсе был найден склад мяса — около 350 тонн солонины, в Луопиоисе (близ Таммерфорса) склад хлеба в 500 тонн, в Або — большой склад продовольствия и спиртных напитков, помещавшийся... в здании суда.

Там, где хлеб еще был не обмолочен, революционные органы принимали меры к обмолоту. Например, Нюландский губернский совет народных уполномоченных обратился ко всем социал-демократическим комитетам и организациям губернии с призывом взять продовольственное дело под свой контроль, и: г. частности — добиться обмолота всего хлеба, а если хозяева будут отказываться это сделать, произвести обмолот за их счет.

Чтобы увеличить количество продовольственного хлеба, правительству пришлось санкционировать использование для продовольствия части семенного зерна и части овса, предназначенного для корма скоту. Были приняты меры для более равномерного распределения хлеба: из тех общин, где хлеба было больше, часть его передавалась в те, где его было совсем мало. Для устранения неравенства в снабжении с 1 апреля на карточную систему были переведены хозяйства, до этого находившиеся на самообеспечении; раньше им при инвентаризации оставлялась известная часть хлеба для личного потребления, теперь же хлеб забирался и выдавался по карточкам.

Были взяты на учет и реквизированы все запасы картофеля; для потребления оставлялось по литру картофеля в сутки на человека; семенной картофель распределялся между общинами, нуждающимися в нем. 4 марта были введены ограничения в столовых и ресторанах: на одного человека должно было отпускаться не больше двух блюд, причем масло и сыр не могли подаваться в дополнение к мясным блюдам. Заботясь о том, чтобы трудящиеся могли покупать для детей молоко, правительство установило на него предельную цену, дороже которой оно не могло продаваться.

В каждой губернии продовольственным снабжением ведал назначенный социал-демократической организацией и утвержденный СНУ комитет из трех человек, которому подчинялись местные продовольственные комиссии. Последние должны были назначаться местными комитетами социал-демократической партии. Однако первое время продолжали существовать продовольственные комиссии, созданные еще при Свинхувуде и нередко состоявшие в основном из буржуазии, защищавшей, естественно, отнюдь не интересы рабочих. 11 февраля правительство призвало рабочих обеспечить в продовольственных комиссиях преобладающее влияние рабочих. Это было сделано не без сопротивления буржуазии. В Выборге, например, буржуазные члены продовольственной комиссии отказались предоставить большинство рабочим. Тогда рабочим пришлось доказать, что власть все-таки у них: буржуа были отстранены. В Гельсингфорсе продовольственная комиссия была освобождена от буржуазных членов 23 февраля.

Революционное правительство приняло срочные меры и для закупки и ввоза хлеба из России. Советское правительство во всем пошло навстречу, и начавшееся вскоре поступление хлеба из России ослабило остроту продовольственного кризиса в революционной Финляндии. СНУ попытался получить продовольствие из США. 17 февраля Такой и Сирола вели в Петрограде переговоры с американским послом Френсисом о том, чтобы хлеб, закупленный Финляндией в США еще в 1917 г., был направлен не белофиннам, а через посредство Норвегии и Швеции в красную Финляндию. Разумеется, ничего из этих переговоров не вышло.

Таким образом, революционная власть не обманула надежд голодавших людей: она действительно взяла на учет все имевшееся в наличии продовольствие, не останавливаясь перед обысками в домах буржуа, приняла меры для закупок хлеба за границей, покончила, насколько это было в ее силах, с бесхозяйственным отношением к необмолоченному хлебу и с излишествами состоятельных слоев, ввела строгое централизованное распределение продовольствия по карточкам, позаботилась о детях бедняков. Буржуазии предоставлялся такой же паек, как и рабочим.

Следующим большим и уже давно стоявшим на повестке дня вопросом был вопрос об освобождении свыше сотни тысяч деревенских бедняков — мелких арендаторов от власти владельцев земли. Революция сразу дала торппарям и бобылям то, за что они боролись и о чем мечтали столетия. 31 января они были объявлены не зависимыми от своих хозяев. В законе говорилось, что торппари и бобыли могли отныне «без арендной платы беспрепятственно обрабатывать участки, на которых они до сих пор жили, и владеть этими участками со всеми относящимися к ним выгодами». Это сделало торппарей и бобылей опорой революции в деревне, укрепив союз между пролетариатом и беднейшим крестьянством. Вдобавок эта мера должна была привести и к некоторому уменьшению безработицы, так как часть безработных могла быть занята на обработке земли хозяев, прежде обходившихся за счет труда торппарей.

Однако этот закон не представлял собой радикального решения аграрного вопроса. Уничтожались лишь пережитки феодализма, капиталистическая же собственность на землю и неравномерное распределение земли сохранялись. У крупных землевладельцев оставалась вся не отданная в аренду земля, т. е. они и после этого владели большим количеством лучшей земли (СНУ потом лишь в некоторых случаях национализировал землю акционерных обществ — например, землю акционерного общества «Стениус»). Мелкие же арендаторы получили в собственность лишь ту землю, которую они арендовали, т. е. они превращались в крестьян самостоятельных, но малоземельных, заведомо обреченных на прозябание в бедности. Малоземельным же крестьянам, бывшим и до этого самостоятельными, вообще не дали дополнительно земли, а ее не хватало и им. Что касается такой категории сельского населения, как батраки, которые до этого земли не имели, то наделение их землей не предусматривалось, они должны были оставаться наемными рабочими крупных землевладельцев. Еще Маркс отмечал, что «социальная революция серьезно должна начаться с самых основ, то есть с земельной собственности». Он же писал, что для того, чтобы пролетариат «имел хоть какие-нибудь шансы на победу, он должен быть в состоянии mutatis mutandis сделать для крестьян непосредственно по меньшей мере столько же, сколько французская буржуазия во время своей революции сделала для тогдашнего французского крестьянина». Финляндская революция не приняла решительных мер для радикального преобразования в этой области и для завоевания малоземельного и среднего крестьянства, ограничившись привлечением на свою сторону лишь части крестьянства — торппарей и бобылей. Этим она ослабила себя и невольно усилила своего врага. Массы были в некоторых случаях революционнее правительства. Так, в манифесте рабочих организаций и штаба Красной гвардии Выборга выдвигалось требование о наделении землей безземельного крестьянства за счет конфискации имений крупных землевладельцев и об удовлетворении нужд малоземельных крестьян.

Правда, правительством предусматривался ряд мер, облегчавших положение не только арендаторов, но и всего крестьянства: содержание дорог и конной почты было взято на государственный счет, революционное правительство намечало проводить мероприятия по осушению болот и озер, по улучшению обработки почвы и т. д.

В опубликованном 30 января обращении Аграрного комитета к арендаторам, мелким крестьянам и сельскохозяйственным рабочим говорилось: «Для улучшения положения сельскохозяйственных рабочих во всех отраслях труда законодательным порядком будет введен 8-часовой рабочий день, а посредством особых правил он будет введен также и для рабочих, нанимающихся на целый год, хозяевам которых будет предписано строгое его соблюдение. Коммунальные власти, как только рабочий класс станет иметь там влияние, энергично возьмутся за улучшение жилищных условий сельскохозяйственных рабочих. Законы об охране труда во всем их объеме распространяются на все категории этих рабочих».

Свои мероприятия по урегулированию аграрного вопроса революционное правительство разъясняло крестьянам в статьях и брошюрах. В них доказывалось, что революция целиком соответствует интересам крестьян и направлена только против господ. В то же время революционное правительство пыталось донести правду о революции и до крестьянских масс, находившихся на территории белых, и вырвать их из-под влияния буржуазной пропаганды. В одном таком обращении к крестьянам, вовлеченным в белую армию, говорилось: «В прошлые годы вас уверяли, что социалисты хотят разделить вашу землю. Нет, братья, вас ввели в заблуждение. Обработанных вами полей не тронет ни один рабочий, они ваши. Но социализм хочет и вас защитить от эксплуатации, он хочет установить законы, чтобы никто не мог по дешевке обманом приобретать у вас леса, которые вам приходится продавать из-за нужды в деньгах. Помните, что Хейкки Ренвалль (член правительства Свинхувуда. — В. X.), ради властолюбия которого вы сейчас сражаетесь, Хейкки Ренвалль, который ввел для вас воинскую повинность, является крупнейшим в Финляндии спекулянтом-лесоторговцем... Создавайте власть крестьянских и рабочих советов, так как ваша выгода — и наша выгода... Мы — не разбойники, мы — страдающие ваши собратья, сыны вашего же народа. Не воюйте против нас! Не воюйте за чужую власть!». «Помните, — говорилось в этом же воззвании по поводу кабальных договоров, заключенных правительством Свинхувуда с Германией, — вас продали так же, как и нас, ибо тот договор, который заключен в Германии, касается не только Гельсингфорса и Нюландской губернии — он касается всей финской земли и ее народа». Но практических возможностей донести эту правду до широких слоев крестьянства северной половины Финляндии было мало, и оно оставалось во власти дезинформации.

Революционные власти заботились и о том, чтобы сельскохозяйственное производство не пострадало в результате революции. Нюландский губернский совет народных уполномоченных призвал комитеты социал-демократической партии следить за тем, чтобы в крупных хозяйствах не падало производство; если владелец имения или его уполномоченный не пытаются восполнить недостающую рабочую силу (поскольку торппари теперь были освобождены и не работали на хозяев) и поддерживать производство на прежнем уровне, чтобы способствовать устранению продовольственного кризиса, то их предлагалось рассматривать как врагов революции и сообщать о них губернскому совету.

Некоторые владельцы крупных имений в страхе перед революцией бросили свои хозяйства и бежали на север. Заботу об этих имениях брали на себя трудящиеся. Еще до того, как правительство издало соответствующее распоряжение, провинциальные органы власти стали сами действовать в таком направлении. Так, 20 февраля Нюландский губернский совет уполномоченных предписал организациям трудящихся в тех местах, где есть брошенные хозяевами имения, избирать в каждом случае комитет из трех человек, который и должен взять на себя заботу об имении до возвращения хозяина. Вначале комитет должен в присутствии двух надежных свидетелей произвести опись скота и другой собственности. «Во всяком случае, нужно хорошо заботиться о хозяйстве, чтобы за всем был уход и чтобы скот был накормлен», — говорилось в распоряжении. 22 февраля СНУ принял решение о создании комитета, который должен был ведать брошенными имениями, а 25 февраля было опубликовано распоряжение сельскохозяйственного отдела СНУ о брошенных хозяйствах. Оно гласило, что трудящиеся должны заботиться об оставшихся без присмотра хозяйствах. «При организации ухода за имением нужно стараться все делать как можно рациональнее, применять передовую сельскохозяйственную технику. Хищения или хищническое пользование землей допускать нельзя». Предписывалось заботиться о скоте, особенно племенном и молодняке. Запрещалось брать из имений корма, необходимые скоту, семенной хлеб и продовольствие.

Эти распоряжения, проникнутые хозяйской заботой о производстве и сохранении плодов человеческого труда, лишний раз свидетельствовали о лживости буржуазных измышлений относительно разрушительных и анархических тенденций революционной власти.

Огромные трудности с первого же дня встали перед революционным правительством в области финансов. Правительству нужны были сразу же огромные средства, чтобы оказать немедленную помощь бедствующим безработным, чтобы содержать быстро растущую Красную гвардию и революционные органы власти, чтобы вести гражданскую войну. Рабочие, начавшие революцию забастовкой, тоже не получали зарплаты от предпринимателей. Между тем заботами буржуазии казна была пуста, доходов не было, банки с началом революции закрылись, а банковские чиновники по решению банковского объединения объявили саботаж, к которому присоединились и служащие банков, не входивших в это объединение (например, Гельсингфорсского акционерного банка, Кредитного банка и Ремесленного банка). Финансовый мир встретил революцию сплоченной враждебной стеной.

В своем отношении к банкам революционное правительство Финляндии остановилось на полпути между Парижской коммуной и Октябрем. Частные банки и вклады богачей не были национализированы. Даже в момент борьбы не на жизнь, а на смерть с контрреволюционной буржуазией оно не посягнуло на богатства последней, нажитые эксплуатацией трудящихся. Но Финляндский банк революционное правительство 1 февраля взяло в свои руки; саботировавшие чиновники были уволены, хранилища банка были вскрыты.

Однако золотой запас из Финляндского банка был заблаговременно вывезен буржуазией в Куопио и Ювяскюля, осталась лишь часть бумажных денег: в самом банке — около 180 млн. марок и в его филиалах в Або, Бьернеборге, Таммерфорсе, Тавастгусе, Выборге, Котка и Петрограде — около 25 млн. марок. Финляндский банк начал функционировать, руководимый уполномоченным революционного правительства и дирекцией, назначенной Гельсингфорсским представительством рабочих организаций. Кое-где в провинции рабочие организации тоже устанавливали свой контроль над банками. Так, уже 6 февраля сообщалось, что в Котка рабочие взяли в свои руки банки, руководители которых бежали, захватив ключи от сейфов; все же через несколько дней банки начали работать. 8 февраля было опубликовано сообщение, что в Ганге (Ханко) частные банки функционируют под контролем правления из четырех человек, назначенного местным советом рабочих. В Або саботировавшие банковские чиновники были уволены, и Западно-Финляндский акционерный банк, Абоский акционерный банк и Сберегательный банк стали действовать под контролем рабочих.

Однако большинство частных банков остались закрытыми, и 8 февраля законом СНУ их функции были переданы Финляндскому банку, если они не желали продолжать свою деятельность под контролем государства (а они такого желания не выражали). В законе подчеркивалось, что банки не должны помогать контрреволюции. Таким образом, центральную роль в финансовой системе стал играть Финляндский банк. Практически дело было организовано так: вкладчики не функционирующих частных банков имели право получать за счет своих вкладов ограниченные суммы — обычно 100 — 150 марок в неделю; более крупные суммы могли выдаваться только предпринимателям для выдачи зарплаты рабочим и для нужд предприятий. Свои заявки на получение денег клиенты закрытых частных банков сдавали в специально учрежденные платежные конторы. Здесь заявки рассматривались и, если назначение суммы не вызывало подозрений, на просимую сумму выдавался чек в Финляндский банк, где она и выплачивалась. Одновременно эта сумма списывалась с находившегося в Финляндском банке лицевого счета того банка, где лежали деньги вкладчика. Таким образом, Финляндский банк расплачивался по вкладам, вложенным не в него, а в частные банки. Не удивительно, что в Финляндском банке средства быстро таяли, так как они шли и на государственные нужды, и на выплаты по заявкам огромного количества вкладчиков различных не работающих банков, тогда как в самих этих банках их денежные запасы оставались в неприкосновенности. В то же время в Финляндский банк не поступало новых средств, кроме налогов: у рабочих в тех условиях о сбережениях не могло быть и речи, а буржуа не собирались делать вклады в банк, контролируемый революционным правительством. Существовало, правда, рабочее кооперативное объединение «Эланто», имевшее оборотные средства, которые оно могло бы сдавать в Финляндский банк и тем помочь революционному правительству в решении финансовых трудностей. Член СНУ Э. Хаапалайнен пытался убедить руководителя «Эланто» сделать это, но тот наотрез отказался: ведь это был Таннер. Скоро революционное правительство вынуждено было прибегнуть к эмиссии бумажных денег; их было выпущено на сумму более 77 млн. марок. Неизбежным следствием было падение их ценности и рост цен. В то же время старые деньги стали исчезать из обращения: обыватели их придерживали, смекнув, что в случае поражения революции деньги,напечатанные революционным правительством, будут объявлены недействительными (так потом и было). В своих мемуарах Таннер рассказывает, что так же поступал и он: из выручки «Эланто» отбирались бумажные деньги, выпущенные революционным правительством, и их-то и старались в первую очередь сбыть, а старые придержать. Несмотря на финансовые трудности, революционная власть не посягнула на ценности неработающих частных банков, национализация богатств которых, возможно, позволила бы избежать и эмиссии бумажных денег, и инфляции.

Правительство, хотя и не сразу, приняло меры против утечки ценностей за границу. 21 февраля оно запретило вывоз ценных бумаг и перевод движимого и недвижимого имущества за границу без особого своего разрешения. Гражданам, выезжавшим за границу (на что тоже требовалось разрешение СНУ), можно было брать с собой не более 1500 марок.

Уже с первых дней революции правительство не могло не обратиться к такому источнику средств, как налоги. Налоговая шкала революции имела ярко выраженный классовый характер; налоги были прогрессивными и ложились всей тяжестью на состоятельные слои и особенно на богачей, беднейшие же слои населения освобождались от них совсем. 31 января был издан временный закон о налоге на получаемые из банков вклады. Изъятие менее 500 марок в неделю налогом не облагалось, при получении суммы от 500 до 1000 марок налог составлял 1%, но дальше он быстро возрастал и для сумм выше 9000 марок достигал 10%. Таким образом, налог бил по карману только богачей.

1 февраля был издан закон об общинном налоге. От налога «освобождались горожане, доход которых в 1917 г. не достигал 2400 марок, и сельские жители с доходом ниже 1400 марок. По мере увеличения дохода необлагаемая его часть все уменьшалась, и начиная с дохода в 4400 марок для горожан и с 2600 марок для сельских жителей налог начислялся со всей суммы доходов без всякой скидки. До определенного уровня дохода предоставлялись еще льготы в зависимости от числа детей. 9 февраля был издан закон об обложении больших доходов. Был отменен обязательный налог в пользу церкви. 7 марта последовал закон о квартирном налоге, 21 марта — о налоге на недвижимую собственность. Каждый такой декрет вызывал ярость буржуазии.

Революционное правительство один за другим издавало законы в интересах людей труда. Одной из самых бесправных категорий трудящихся была до революции домашняя прислуга.

Нанявшись к хозяину, прислуга оказывалась в такой полной зависимости от него, что уже не могла уйти до срока. В случае ее самовольного ухода хозяин мог на основании законов, изданных еще в 1865, 1879 и 1888 гг., добиться через суд заключения ее в тюрьму или штрафования. Революция в первые же дни покончила с этой чуть ли не крепостной зависимостью. 31 января революционное правительство отменило упомянутые законы; прислуга получила право по своему желанию увольняться с предупреждением за две недели.

2 февраля был издан декрет, обязывающий предпринимателей выплатить рабочим зарплату за время забастовки, которой в некоторых местах было отмечено начало революции. Предпринимателям вменялось также в обязанность выплачивать рабочим зарплату, если последние становились безработными в результате локаута или по не зависящим от рабочих причинам. 11 марта был издан закон об обязательном соблюдении 8-часового рабочего дня, так как некоторые предприниматели нарушали принятый сеймом еще до революции закон о 8-часовом рабочем дне и устанавливали на своих предприятиях 9-10-часовой рабочий день.

Несмотря на то, что трудящиеся Финляндии добились политических прав для женщин еще в 1906 г., существовали преграды, мешавшие женщинам занимать общественные должности наравне с мужчинами. Революция сделала важный шаг к ликвидации фактического неравенства женщин и тем самым к расширению демократии. Декрет от 9 февраля гласил: «Настоящим отменяются все распоряжения и предписания, имевшие целью недопущение женщин на службу в государственных и общинных учреждениях. Отныне женщина, как замужняя, так и незамужняя, имеет равные с мужчиной права на занятие всех таких должностей и постов».

Одной из самых трудных проблем, доставшихся революционному правительству в «наследство» от сената Свинхувуда, была проблема безработицы и обеспечения средствами к жизни трудящихся, которые еще не могли быть обеспечены работой. В первое время безработица даже возросла: ведь часть предпринимателей закрыла свои предприятия, и вновь пущены в ход они были не сразу. Во второй половине февраля число рабочих, имеющих работу, составляло в революционной Финляндии в среднем лишь три четверти по сравнению с кануном революции (в Або эта доля равнялась 88%, в Таммерфорсе — 74%, в Выборге — 67%, в Гельсингфорсе — 58%). Это значило, что в каждом большом (по финским масштабам) промышленном городе было по крайней мере больше тысячи безработных.

Революционное правительство приняло ряд эффективных мер, чтобы облегчить их положение. Были быстро организованы биржи труда. 6 февраля отдел труда СНУ опубликовал распоряжение о том, что прием на работы, организуемые государством или общинами, производится только через биржи труда или комитеты безработных. Правительство приняло решение о выдаче безработным денежного пособия в размере от 40 до 80 марок, в зависимости от степени нуждаемости, и о бесплатной раздаче безработным продовольствия и товаров. На пособия безработным было отпущено около 15 млн. марок; кроме того, общинам, особенно тем, в составе которых были крупные промышленные города, предоставлялись займы на сумму около 20 млн. марок для пособий безработным. Были организованы общественные работы, возобновили работу остановленные предприятия. Сделать что-либо большее революционная власть вряд ли и могла.

Относительно промышленности в СНУ не было единодушия. Элоранта предложил ее национализировать, однако большинством в два голоса победила точка зрения, что национализацию следует производить лишь в отдельных конкретных случаях.

Революционной власти пришлось сразу же браться за организацию промышленного производства, которое частично было прекращено из-за саботажа предпринимателей. После окончания всеобщей стачки, ознаменовавшей начало революции, некоторые предприниматели все же не пустили свои предприятия, выдвигая иногда совершенно несостоятельные объяснения. Например, хозяева суконной фабрики в Экенэсе (Таммисаари) заявили, что фабрика не может работать из-за недостатка сырья, хотя до сих пор сырья хватало. В действительности, однако, саботаж проводился организованно по решению Всеобщего союза предпринимателей Финляндии. Рабочим механического завода Стенберга в Гельсингфорсе прямо объявили, что 4 февраля союз предпринимателей постановил не открывать заводы до тех пор, пока не станет возможной «нормальная предпринимательская деятельность». Фабриканты хотели приостановить промышленное производство, еще больше увеличить безработицу, вызвать недовольство рабочих новой властью, дезорганизовать и ослабить экономику революционной Финляндии и вызвать ее крах.

Но они просчитались. Уже 3 февраля Гельсингфорсский сейм рабочих организаций предложил профсоюзам позаботиться о налаживании деятельности промышленных и торговых предприятий, назначив туда своих уполномоченных; так как часть рабочих вступила в Красную гвардию, предлагалось заменить их безработными, что облегчило бы и проблему безработицы. 5 февраля отдел труда СНУ в обращении к промышленным рабочим квалифицировал действия предпринимателей как контрреволюцию и заявил, что планы их будут сорваны совместными усилиями революционных рабочих.

Сами рабочие остановленных предприятий вовсе не собирались почтительно ждать, пока фабриканты соизволят возобновить работу. 15 февраля рабочие табачной фабрики Бургстрёма единогласно постановили, что, если хозяин не хочет пустить предприятие, они сделают это сами. На следующий день Совет уполномоченных Нюландской губернии обратился с призывом к комитетам и организациям социал-демократической партии вновь организовать работу всех неработающих предприятий. Рабочие машино- и мостостроительного завода в Валлила, спичечной фабрики в Мянтсяля, стекольного завода в Нуутаярви предложили СНУ возобновить деятельность этих предприятий. Революционное правительство поддержало эту инициативу снизу.

17 февраля отдел труда СНУ опубликовал положение о заводских и цеховых комитетах на предприятиях, возобновивших работу с разрешения СНУ. В каждом цехе должна была избираться тройка доверенных лиц (цеховой комитет). Руководители таких троек составляли заводской комитет. Его председателем являлся назначаемый Советом Народных Уполномоченных комиссар. Заводские и цеховые комитеты должны были следить за порядком на производстве, за поддержанием надлежащей интенсивности работы (т. е. производительностью труда), за охраной труда и соблюдением законов о труде и зарплате. Прием на работу и увольнение, а также установление расценок почасовой и сдельной оплаты производилось только по согласованию с цеховыми и заводскими комитетами. На комиссара же возлагалась обязанность руководить предприятием в целом, Контролировать поступление сырья и заказов, следить за тем, чтобы администрация предприятия и те, кто практически руководил работами, выполняли свои обязанности (плохих работников он мог увольнять по согласованию с заводским комитетом). Комиссар мог созывать заводской комитет для обсуждения вопросов организации производства, повышения производительности труда, введения новых методов работы, изменения норм и расценок и т. п. Споры между рабочими и руководителями работ должна была разрешать комиссия под председательством комиссара, в которую каждая из сторон должна была избрать по два представителя. Споры между завкомом и комиссаром должен был разрешать отдел труда СНУ. Если рабочие считали, что комиссар или начальник конторы предприятия не соответствует своему назначению, они могли требовать его увольнения перед отделом труда СНУ. Заводской комитет, комиссар и начальник конторы вместе с двумя представителями, которых назначал отдел труда СНУ, образовывали правление предприятия.

20 февраля были опубликованы дополнительные указания. Если рабочие желали пустить предприятие, они должны были оформить это как решение рабочего собрания и избрать комитет из трех — пяти представителей различных цехов, причем было желательно, чтобы один из членов этого комитета был способен руководить предприятием. Комитет должен был обратиться к предпринимателю с вопросом, желает ли он возобновить работу предприятия под контролем рабочих. В случае отрицательного ответа комитет должен сообщить об этом СНУ и просить разрешения на пуск предприятия.

При этом требовалось указать данные о запасах сырья, о количестве готовой продукции, о наличии заказов и т. п. В случае разрешения на пуск нужно было произвести инвентаризацию и после этого возобновить работу.

Мысль Энгельса о том, что буржуазия уже не является необходимым для производства классом, финские рабочие доказали пуском вопреки ей целого ряда заводов. В Гельсингфорсе возобновили работу мосто- и машиностроительный завод, электромеханический завод фирмы Стремберг, Николаевский механический завод, завод металлических изделий общества Сульберг, завод водопроводного оборудования фирмы Хуберг, верфи Хиэталахден-Лайватокка и Лайваверви, типолитография акционерного общества Тильгман; в Котка — электрозавод, завод электрокабелей, железнодорожные мастерские и т. д.

Предприятия, не закрытые их владельцами, были поставлены под контроль рабочих. Некоторые предприниматели, опасаясь конфискации предприятий, выбирали сотрудничество с новой властью, как меньшее зло: так стали работать таммерфорсские фабрики, заводы Або и Хёгфорса, многие предприятия других промышленных центров. Руководители общества Кюми, владевшего крупными бумажными фабриками, сначала не согласились на пуск их в ход под рабочим контролем. Тогда рабочие избрали комиссию из девяти человек (по три представителя от каждой фабрики), и она наладила производство, фабрики стали выпускать бумагу. Большая часть служащих подписала обязательство, в котором выражала согласие работать под новым руководством. После этого и владельцы фабрик согласились признать СНУ законным правительством и выполнять его распоряжения. Они утверждали, что у них нет враждебных намерений против новой власти. Однако у этих «лояльных» фабрикантов были обнаружены целые склады винтовок, револьверов и патронов. В конце марта революционный трибунал в Коувола, рассмотрев дело об отказе этого акционерного, общества уплатить рабочим зарплату за неделю стачки, вынес решение о конфискации его имущества.

Начатая буржуазией гражданская война вынудила рабочих выпускать на некоторых заводах не мирную, а военную продукцию. На железоделательных заводах в Або изготовлялись трехдюймовые орудия и части для пулеметов. В Гельсингфорсе целиком на нужды войны работал Николаевский механический завод и отчасти верфь Хиэталахден-Лайватокка и машино- и мостостроительный завод. Железнодорожные мастерские в Фредриксберге выпускали бронепоезда для Красной гвардии. Выпуск военной продукции особенно наглядно показывал, что революционные рабочие ведут производство наперекор буржуазии, которая, понятно, никак не хотела бы способствовать вооружению ненавистной ей Красной гвардии и укреплению военных сил революции.

За поддержанием общего порядка на производстве следили доверенные лица, избранные на самих предприятиях. Распоряжение об избрании доверенных лиц было издано отделом труда СНУ 6 февраля. Они были также обязаны наблюдать за тем, чтобы прием на работу осуществлялся через биржи труда или комитет безработных, чтобы каждый рабочий своевременно приходил на работу, не уходил с нее в рабочее время и выполнял поручения и указания руководителя работы. Рабочий, игнорирующий предупреждения доверенных лиц, мог быть ими уволен. Доверенные лица должны были улаживать споры, если таковые возникали между рабочими и руководителем работы.

Революционная власть стремилась укрепить трудовую дисциплину на предприятиях через доверенных лиц, через цеховые и заводские комитеты, а также обращаясь к революционному сознанию рабочих. В опубликованном 7 февраля воззвании отдела труда СНУ к организованным рабочим указывалось, что если прежде они работали на капиталистов, то «теперь дело изменилось в результате революции. Большая часть выполняемых работ является теперь для трудящихся — и прямо, и косвенно — своим делом. То общество, которое старается каждому своему члену гарантировать работу и защиту, вправе ожидать от каждого своего члена непоколебимого чувства долга... Сейчас, когда идет строительство новой, демократической и рабочей Финляндии, нам всем надо понять, что для этого требуются совместные усилия всех... Если мы хотим осуществить нашу обширную программу, обеспечить самих себя на случай нетрудоспособности и старости, развить производство в стране, чтобы обеспечить всем комфорт, то мы должны теперь напрячь силы. В первую очередь нужно с помощью технических усовершенствований повышать производительность труда». Знаменательно, что во время революции, как констатировал отдел труда СНУ, производительность труда на предприятиях Финляндии повысилась по сравнению с месяцами, предшествовавшими революции. Финский рабочий класс за очень короткое время, предоставленное ему историей — какие-то три месяца — наглядно показал, что он может наладить производство и быть хозяином.

Предметом забот правительства в области экономики были не только вопросы, немедленного решения которых властно требовала сама жизнь, но и проблемы, касавшиеся более отдаленных перспектив. Так, уже 8 февраля 1918 г. СНУ рассматривал предложение своего ведомства труда об организации финского торгового флота для торговых перевозок по Ладожско-Волжской водной системе и ведомству труда было поручено принять необходимые меры. Другими словами, речь шла об использовании в будущем дешевых водных путей для расширения торговли с Советской Россией. Торговля с Россией имела и раньше огромное значение для Финляндии, и развитие ее отвечало интересам Финляндии. Был также организован Совет государственных работ, чтобы ведать, в частности, строительством каналов. Совет немедля приступил к сбору сведений о начатых, но не законченных работах по строительству каналов. Было принято решение о поддержании в порядке шоссейных дорог; на это выделялась часть средств от подоходного налога. Вынужденные вести гражданскую войну, финские революционеры мечтали о будущем мирном строительстве, о развитии торговли и производительных сил страны.

Революция успела оказать благотворное влияние даже на народное образование. Оно проявилось по крайней мере в трех аспектах.

Во-первых, в заботе о беднейших школьниках. В феврале общинам было дано указание выделить бедным ученикам на питание и одежду по 10 марок на человека; государство с своей стороны отпускало на это еще по 20 марок. Правлениям школ рекомендовалось продумать способы привлечения для этого дополнительных средств за счет более состоятельных родителей.

Во-вторых, было покончено с засильем реакционеров и духовенства в школах. До революции в правлениях школ состояли представители эксплуататорских классов, а руководящую роль играли попы или люди, находящиеся под их влиянием. Поэтому в школах царил дух формализма и нетерпимости к прогрессивным идеям. Уже в своей первой декларации от 29 января Совет Народных Уполномоченных заявил, что «в руководстве народным просвещением должно быть устранено все реакционное». Революционное правительство разъяснило, что, поскольку большинство в школах составляют дети трудящихся, трудящиеся должны оказывать и решающее влияние на руководство народными школами. В правления школ должны избираться люди, пользующиеся их доверием. Это и было осуществлено, в школьные советы были введены прогрессивно настроенные люди. Передовое учительство и трудящиеся встретили эти меры с большим удовлетворением.

В-третьих, была начата перестройка всего школьного обучения. Об этом ходатайствовало само передовое учительство, которое лишь теперь смогло поднять голову. Например, коллектив школы в Янаккола-Хювинкяя на своем собрании 20 февраля выразил следующие пожелания: 1) отменить преподавание закона божьего: 2) изучение истории не должно представлять собой лишь рассказ о жестоких войнах, проникнутый восхищением перед правителями; на первое место должно быть выдвинуто изучение истории народов, их культуры; 3) как можно быстрее включить в число учебных предметов науку об обществе. Подобные пожелания снизу были учтены. 11 марта финляндский совет по делам школ опубликовал указания, в которых с одобрением говорилось об инициативе правлений многих школ, уже прекративших преподавание закона божьего, отменивших утреннюю и вечернюю молитвы в школе, заучивание и пение псалмов и посвящавших это время изучению родного языка, естествознания и т. п. Далее говорилось, что из материалов для чтения по родному языку необходимо исключить те, которые не соответствуют классовым понятиям трудящихся, и включить такие, которые побуждали бы учащихся хорошо трудиться и выполнять свой долг. При обучении истории нужно перестать изображать королей и князей церкви в качестве благодетелей народа. В исторической литературе короли ставятся в центре событий, хотя, говорилось в инструкции, чаще всего они не совершали ничего такого, что давало бы им право на большее, чем простое упоминание только ради фактической точности. При изучении крестовых походов нужно подчеркивать их захватнический и грабительский характер. Рекомендовалось зато шире показывать народные движения и борьбу между различными классами в обществе, а также уделять внимание экономическому развитию, изменению форм производства. Указывалось на необходимость более основательного изучения естествознания. Таким образом, революция означала для финской школы переход на более высокую ступень и в смысле ее демократизации, и в смысле повышения научного уровня преподавания общественных наук.

И так во всех областях жизни, которых коснулась революция, — она проделала положительную и прогрессивную работу, направленную к благу трудящихся и соответствующую правильно понятым интересам народа.

Однако тогдашняя буржуазная пропаганда и последующая буржуазная историография ставила целью всяческое очернение революции. Одним из приемов была клевета на ее руководителей. Их изображали изменниками, агентами большевиков. В отношении некоторых из них выдвигались столь же нелепые дополнительные обвинения. Примером служит следующее сообщение норвежской газеты «Дагбладет»: «Не следует, однако, удивляться тому, что красные поступают так бессердечно и бесчеловечно. Ведь перед ними пример их главнокомандующего, «генерала» Токоя. Пять лет назад он был приговорен к пожизненному заключению за убийство своего брата. Он отсидел три с половиной года и был освобожден революцией». Токой не совершал убийства, не сидел в тюрьме; до Февральской революции он был не только депутатом сейма, но в 1913 г. и председателем его, а в 1917 г. являлся вице-председателем сената; во время революции он был вовсе не военным, а ведал продовольствием. Ю. Сирола в «Хувудстадсбладет» был назван «агентом Антанты» (?), и т. п. Но эти поклепы были тогда пущены в ход в пылу ожесточенной борьбы. Удивление вызывает современный американский историк К. Дж. Смит, который по прошествии десятилетий смог написать следующее: «В начале революции подвалы Финляндского банка были взломаны — операция, выполнение которой облегчалось благодаря тому, что министр финансов Эдв. Гюллинг в прошлом был вором-взломщиком». Эдвард Гюллинг был известным и уважаемым в Финляндии человеком: в 1908 — 1909, 1911 — 1914 и 1917 — начале 1918 г. он — депутат сейма, причем в 1917 г. был председателем бюджетной комиссии сейма. С 1910 г. он — доцент Гельсингфорсского университета. В социал-демократической партии он считался специалистом-аграрником и являлся автором научных трудов и партийных документов. Так что если в связи с замечанием Смита и возникают сомнения в чьей-то порядочности, то во всяком случае не в порядочности Гюллинга.

Моральный облик руководителей финляндской революции, их скромность и отсутствие у них корыстных интересов достаточно характеризует такой факт. Главный Рабочий Совет установил членам Совета Народных Уполномоченных зарплату в размере 1500 марок в месяц и добавку на дороговизну в сумме 500 марок. СНУ, рассмотрев этот вопрос на своем заседании 23 февраля, предложил Главному Рабочему Совету снизить зарплату членам СНУ до 1200 марок, а добавку платить на жену, если она нигде не работает, 100 марок и на каждого члена семьи моложе 16 лет — 25 марок; если жена работает, добавка на нее не выплачивается. Тем самым зарплата члена правительства приравнивалась к зарплате красногвардейца-артиллериста. В случае болезни или смерти члена правительства предлагалось выплачивать его семье такое же пособие или пенсию, как и семье погибшего красногвардейца. 25 февраля Главный Рабочий Совет утвердил это предложение. Члены какого буржуазного правительства поступили когда-либо подобном образом?!

Другим приемом дискредитации финляндской революции было изображение ее в буржуазной пропаганде и историографии как разгула дикой стихии жестокости и убийства. В действительности финляндские революционеры были воодушевлены идеалами гуманности и справедливости. Предупреждение о недопустимости жестокости было непременной частью чуть не каждого революционного воззвания. Гуманизм руководителей революции особенно ярко проявился в том, что в первые же дни своего существования Совет Народных Уполномоченных издал закон об отмене смертной казни. «Грубая жестокость не должна запятнать наш высокий идеал, — говорилось k мотивировочной части этого закона. — ...Социал-демократически мыслящий пролетариат везде возвышал свой голос против смертной казни, он всегда заявлял, что смертная казнь есть нетерпимая жестокость и преступление против жизни». Сам закон был сформулирован поразительно кратко:

«§ 1. Смертная казнь отныне не применяется.

§ 2. Вместо смертной казни суды применяют лишение свободы».

Сотни томов буржуазной литературы, фальсифицирующей историю революции и гражданской войны в Финляндии, не смогут заставить человечество забыть об этих неизменно замалчиваемых буржуазными авторами лаконичных двух пунктах закона рабочего правительства. Взяв власть, пролетариат не только не собирался использовать ее для мести своим классовом врагам, принесшим ему столько горя, но выразил отвращение ко всякой жестокости. Можно упрекать революционное, правительство в наивности, идеализме, непонимании необходимости в известных условиях и террора для обеспечения победы нового общественного строя, но в одном ему нельзя отказать: в человечное, в намерении покончить с жестокостью, которой так богата история господства эксплуататорских классов.

Революционные власти сделали поистине все, что было в их силах, чтобы не допустить на контролируемой ими территории актов мести, жестокости, грабежей и т. п.

Прежде всего они апеллировали к сознательности трудящихся, публикуя обращения и статьи, в которых призывали рабочих не только самим не становиться на путь мести и анархических действий, но и пресекать подобные действия преступных элементов, так как такие действия наносят огромный ущерб революции.

2 февраля революционное правительство в обращении к трудящимся подчеркивало, что, хотя жестокости белых и возбуждают ненависть и желание мести, от мести нужно удерживаться. «Если мы в этом случае будем платить той же монетой, то мы запятнаем высокие идеалы рабочего класса и повредим самой революции». В доказательство правильности такой позиции Совет Народных Уполномоченных ссылался на пример большевиков. «Когда недавно в Петрограде стало известно о двух случаях такого самосуда, виновниками которого оказались солдаты и красногвардейцы, то революционные! власти расценили эти действия как тягчайшее преступление и против виновных были приняты строжайшие меры наказания».

2 февраля, в тот же день, когда Совет Народных Уполномоченных объявил Красную гвардию государственной вооруженной организацией, призванной охранять завоевания революции, главное командование Красной гвардии обратилось к красногвардейцам и всем рабочим с воззванием. Враги революции, говорилось в этом воззвании, пытаются всячески дискредитировать революцию. Они организуют провокации и тайными выстрелами из-за угла заставляют рабочих прибегать к насильственным действиям. «Товарищи! Рабочие! - говорилось в воззвании. — Будьте бдительны, пусть такие провокации не выводят вас из равновесия! Наш чистый боевой щит должен оставаться незапятнанным, в нашей борьбе мы должны постоянно помнить о том, чтобы, несмотря на все провокации, сохранить величие и благородство нашего знамени, как того требует наш идеал. Лишь так сможем мы отбить последнею попытку врагов. Поэтому, товарищи, необходимо соблюдать железную дисциплину! Нужно следить за тем, чтобы никто из нас не позволил совлечь себя с пути и увлечь на действия, Которые могли бы опозорить нашу великую борьбу». Дальше предписывалось следующее:

«1. По отношению к невооруженным военнопленным строго воспрещается всякое применение насилия.

2. Все преступники за преступления, совершенные во время революции, должны передаваться военным судам рабочего класса. Это относится и к взятым в плен врагам; плохое обращение и несправедливость по отношению к ним не допустимы. К этому обязывает нас честь революционного народа. Создаваемые теперь же военные суды расследуют и разбирают также все преступления контрреволюционеров; самовольная месть со стороны отдельных красногвардейцев строго воспрещается».

Совет социал-демократической партии в постановлении от 4 февраля указывал на необходимость энергично «пресекать анархические и самовольные действия», ибо «анархия является худшим врагом рабочего класса, и революция вовсе не то же самое, что преступное насилие». Популярный деятель социал-демократической партии Юрье Мякелин опубликовал за своей подписью обращение к народу, в котором подчеркивал, что борцы за свободу и демократию должны быть выше своих противников в нравственном отношении. «Чувство мести должно быть чуждо борцу за дело пролетариата... Своим оружием рабочий должен удерживать все дурные элементы, которые обыкновенно выплывают наружу в революционные времена. К таким принадлежат, например, грабители... Они не менее опасны для пролетариата, чем те, кто в настоящее время с оружием в руках борются против рабочих..., так как многие даже из тех, кто относится с симпатией к стремлениям рабочего класса, будут по недоразумению преступления этих элементов приписывать рабочим. Мы хотим быть уверены в том, что мы перед богом истории и перед международным пролетариатом осмелимся отвечать за каждый выстрел, сделанный из наших рядов».

Однако революционные власти не ограничивались одними призывами, а принимали действенные меры против тех, кто не внял словам. В упомянутом обращении Главного командования Красной гвардии говорилось, что «все без исключения позволившие себе совершить такие поступки (речь идет об актах мести, о плохом обращении с пленными врагами. — В. X.), подлежат строгому приговору революционного суда». В заявлении выборгских рабочих организаций и местного штаба Красной гвардии также говорилось: «Строго запрещается совершение отдельными лицами насильственных действий и бесчинств... Во всех случаях преступников немедленно предавать суду». О недопустимости самовольных расправ с взятыми в плен врагами говорилось и в приказе по Красной гвардии от 10 февраля.

Совершались ли, несмотря на все это, жестокости в красной Финляндии? Этого никогда не отрицали и красные. Но эти жестокости имели место не по указанию и не при попустительстве командования и правительства, как это было в белой Финляндии, а наоборот, вопреки самым категорическим предупреждениям и запрещениям правительства, командования и революционных властей, да и совершали такие действия не организованные рабочие, а главным образом не имевшие ничего общего с рабочим классом подонки буржуазного общества, уголовные элементы да анархисты, всегда использующие обстановку больших социальных потрясений для своих преступных целей. Чтобы не возбуждать подозрений, они принимали вид красногвардейцев, а для этого достаточно было нацепить красный бант на шапку; ведь формы у Красной гвардии не было, одеты были кто как (за исключением части красногвардейцев, которым достались присланные из Петрограда шинели). Часть таких негодяев смогла проникнуть и в Красную гвардию, но для очищения от них принимались все меры. 21 февраля главнокомандующий и начальник штаба Красной гвардии издали приказ, где говорилось: «В ряды нашей революционной армии пролезли элементы, которые сознательно стоят на анархистских позициях или хотят использовать возможность для достижения своих личных выгод и которые готовы с оружием в руках совершать грабежи, убийства и другие злодеяния. Эти элементы нужно немедленно удалить из наших рядов, как заклятых врагов революции. Поэтому приказываем, чтобы командующие всех округов, местных отрядов и фронтов, а также начальники штабов немедленно приняли самые энергичные меры для удаления преступных элементов из рядов гвардии». Предпринималось ли белофинским начальством что-нибудь подобное этим мерам, хотя в белой армии преступления были не единичными, а массовыми? Нет.

Чтобы ликвидировать одну из главных причин преступлений, революционные власти приняли решительные меры против продажи и употребления спиртных напитков. Еще в приказе № 1 Исполнительного комитета штабу Красной гвардии, отданном накануне революции, 26 января, содержалось такое указание: «Склады спиртных напитков при нахождении уничтожаются. Грабежи немедленно подавляются вооруженной силой». 30 января народный уполномоченный по внутренним делам Э. Хаапалайнен издал распоряжение, где со свойственной декретам финляндской революции энергичной краткостью было сказано: «1. Лица, предлагающие спиртные напитки бойцам, привлекаются к революционному суду для наказания. 2. У всякого, кто имеет спиртные напитки, кем бы он ни был, последние отбираются и уничтожаются». Это лаконичное распоряжение выполнялось самым буквальным образом. Только в Або, например,красногвардейцы конфисковали и вылили на землю спиртных напитков на 2 млн. марок. Видимо, это был перегиб: вина могли пригодиться для подкрепления сил раненых. Но в неукоснительном уничтожении спиртных напитков проявилось давнее стремление рабочего класса Финляндии покончить с употреблением алкоголя. Еще в конце 90-х годов прошлого века в Финляндии развернулось массовое движение против производства и продажи спиртных напитков. В 1907 г. социал-демократам удалось даже добиться принятия сеймом соответствующего закона, но он не был окончательно утвержден из-за сопротивления влиятельных кругов буржуазии. В 1917 г. такой закон вступил в силу, но буржуазия тайно нарушала его. Взяв власть, пролетариат силой заставил ее соблюдать этот закон и пресек возможности для спаивания неустойчивых элементов и для распространения преступлений, большая часть которых обычно совершается в состоянии опьянения.

Для предотвращения грабежей было введено ночное патрулирование красногвардейских троек. Принятые меры подействовали: преступники убедились, что с революционной властью шутки плохи. Статистика показала, что при революции преступность сократилась, как это наблюдалось и в Париже в дни Коммуны. Если в январе 1918 г. в Гельсингфорсе было совершено 769 преступлений, причем стоимость украденных ценностей составляла 471 059 марок, то в феврале число преступлений снизилось до 468, а стоимость украденных вещей — до 158 819 марок. В Або, как сообщала милиция, преступность с началом революции почти совсем исчезла. За две недели февраля было совершено лишь два преступления, тогда как прежде ежедневно задерживали шесть-семь преступников.

Для рассмотрения преступлений против революции декретом от 1 февраля были созданы революционные суды, которые должны были действовать временно до создания общего демократического судопроизводства. Каждая община создавала свой революционный суд, состоящий не меньше чем из четырех членов, избираемых из лиц, отличающихся честностью и правдивостью. Обвиняемому предоставлялось право иметь защиту, причем если он не использовал свое право, то защиту назначал ему суд. «Революционный суд, — говорилось в § 6 этого декрета, — основывает свой приговор на заслуживающих доверия показаниях свидетелей, на правдивых фактах, причем суд должен принимать во внимание характер обвиняемого, а также особые обстоятельства дела и другие факторы, особенно то обстоятельство, в какой мере это действие наносит ущерб интересам рабочего класса и революции».

Суд имел право накладывать такие наказания: лишение собственности, свободы или каких-либо личных или общественных прав или преимуществ. Смертная казнь и телесные наказания исключались. Обвиняемый имел право в течение 20 дней после объявления приговора обжаловать его. Верховный суд мог и без апелляции осужденного отменить или изменить приговор. Суд мог отложить исполнение приговора с перспективой его полной отмены в случае, если данное лицо в течение определенного времени не провинится снова.

Таким образом, несмотря на обстановку ожесточенной борьбы, революционный пролетариат не отказывал даже своим активным врагам, дела которых должны были рассматривать революционные суды, в справедливом рассмотрении дела. 4 февраля ведомство юстиции призвало местные власти к срочному созданию революционных судов, чтобы предотвратить «произвол, несправедливость и самосуды».

Но создав революционный суд, чтобы карать преступления против революции, революционное правительство не создало органа типа ЧК для того, чтобы раскрывать тайные преступления контрреволюции. Поэтому в поле зрения революционной власти попадали лишь явные контрреволюционные действия. Это создавало благоприятные условия для тайной деятельности классовых врагов пролетариата, тем более, что даже в случае поимки с поличным им не грозила смертная казнь, а только арест, которого они не так уж боялись, надеясь, что Маннергейм с иностранной помощью быстро подавит революцию. Буржуазные авторы в своих мемуарах откровенно рассказывают, как находившаяся в тылу у красных буржуазия активно занималась подрывной, шпионской и диверсионной деятельностью, широко пользуясь недостаточной бдительностью и строгостью революционных властей.

Представление руководителей финляндской революции о государственном строе той будущей Финляндии, за которую они вели тяжелую борьбу, отразилось в опубликованном 23 февраля проекте конституции. В обращении к народу в связи с его опубликованием правительство сообщало, что после окончания гражданской войны оно намерено провести референдум для принятия предлагаемой конституции. В референдуме должны будут участвовать все достигшие 20-летнего возраста — следовательно, и буржуазные классы. «Посредством этого финляндский народ будет иметь возможность публично высказаться, стоит ли он за действительную демократию и какая часть народа еще высказывается за ликвидированное господство высших классов», — говорилось в этом обращении. «Пришло время основательно подумать, решаете ли вы в пользу дальнейшего господства крупных акционеров, финансовых воротил и крупных землевладельцев, хотите ли вы поддержать мощь бюрократии и власть угнетателей дворянства и их сторонников!» Впрочем, революция и гражданская война ясно показывала, что рабочие и деревенская беднота не хотят господства прежних эксплуататорских классов, а сами эти последние стараются восстановить свое господство, о чем убедительнее референдума говорила их вооруженная борьба.

Согласно проекту конституции, Финляндия — республика (ст. 1), в которой вся государственная власть принадлежит народу. Высшая власть в государстве принадлежит однопалатному народному представительству (ст. 2) из 200 депутатов, избираемых прямым голосованием по округам пропорционально численности населения. Выборы должны производиться каждые три года, но народное представительство имеет право назначать их и раньше этого срока (ст. 16). Пассивным и активным избирательным правом, а также правом голоса при референдуме пользуются все граждане с 20-летнего возраста (ст. 17). Правительство не правомочно ни созывать, ни распускать народное представительство; эти вопросы может решать только оно само (ст. 18).

Народное представительство должно избрать из своей среды ряд комиссий, в том числе комиссию для контроля за деятельностью правительства и соблюдением законов в стране (ст. 20). Народное представительство имеет право в любое время проверить решение правительства и либо утвердить его, либо отменить и заменить другим (ст. 26).

Таким образом, вся деятельность правительства должна была находиться под контролем народного представительства, первое было лишь исполнительным органом последнего. На случай чрезвычайных обстоятельств народное представительство обладало весьма широкими полномочиями (ст. 41 и 42).

На случай злоупотребления депутатов доверием народа и совершения ими государственного переворота проект содержал ст. 43, гласившую: «Если произойдет невероятное и само большинство народного представительства захочет полностью уничтожить эту конституцию и путем нарушения этих установлений передать страну насильственной диктатуре меньшинства, то народ должен разогнать такое представительство и позаботиться о том, чтобы в течение трех месяцев были проведены новые конституционные выборы и избрано новое народное представительство. Депутаты, избранные на таких выборах, в течение месяца собираются в сейм, и первым актом такого сейма должно быть торжественное подписание всеми присяги народу следующего содержания: «В случае несоблюдения и неверного осуществления доверенной народом власти согласно одобренной народом конституции я подлежу суду народа».

Проект конституции предусматривал широкие возможности для проявления народной инициативы в области законодательства и решения важных государственных вопросов. Народ мог вносить новые законопроекты не только через избранных им депутатов, но и непосредственно; такой законопроект должны были подписать 10 тыс. человек, пользующихся правом голоса; народное представительство обязано было рассмотреть его в срочном порядке (ст. 45). Закон мог быть поставлен и на народное голосование, если требование об этом поддерживали не менее трети депутатов народного представительства или не менее 5% избирателей от числа голосовавших на последних выборах (ст. 48). Путем референдума могло быть отменено любое решение народного представительства, правительства и любой другой инстанции, а также любой судебный приговор; требование о постановке этих решений на народное голосование должно было быть поддержано также 5% избирателей (ст. 51).

Правительство должно было избираться на три года (ст. 58, 59). Чиновники государственных учреждений назначались или избирались на пять лет, но в случае плохого выполнения своих обязанностей могли быть смещены раньше истечения этого срока (ст. 52 — 54). Вооруженные силы должны были подчиняться гражданскому управлению и не должны были вмешиваться в конфликты между рабочими и работодателями (ст. 11).

Проект конституции содержал ряд статей, ограждающих права личности: ст. 12 и 13 ограждали граждан от произвольного ареста и незаконного осуждения, ст. 14 отменяла смертную казнь, телесные наказания и наказания, наносящие ущерб здоровью; ст. 15 ограждала права национальных меньшинств.

Несмотря на то, что в проекте конституции был последовательно проведен принцип демократизма и продуманы гарантии против возможных попыток злоупотреблений властью и доверием народа, проект имел весьма существенный недостаток. Он, как и декларация революционного правительства от 29 января, не предусматривал ликвидации экономической мощи эксплуататорских классов, национализации средств производства, фабрик, заводов, банков, не предусматривал социалистического преобразования экономической основы общества. Но классы, господствующие экономически, в состоянии добиться и добиваются и политического господства, в результате чего в обществе, где существует капиталистическая эксплуатация «государство есть не что иное, как организованная совокупная власть имущих классов, землевладельцев и капиталистов, направленная против эксплуатируемых классов, крестьян и рабочих».

Оценивая позже, в 1949 г., этот проект конституции, О. В. Куусинен писал: «Опубликованный нами во время революции 1918 г. проект демократической конституции, который был подготовлен мной, заслуживает, конечно, критики, но не потому, что он был демократичен, а потому, что он был недостаточно демократичен, иначе говоря, прежде всего потому, что в нем не было важнейших реальных гарантий действительной демократии, таких, как взятие крупных промышленных предприятий и банков в руки принадлежащего народу государства, конфискация земельных угодий и лесов у крупных землевладельцев и лесопромышленных обществ и т. д.».

Даже противники революции не замечали в проекте конституции радикальных изменений политического строя. Так, X. Седерьельм, анализируя его, приходил к выводу, что «красные не думали ни о какой социальной революции», ибо этот проект «ничего не говорит о национализации средств производства». В. Таннер характеризовал проект как «австро-марксистский». В. Хютёнен отмечал, что согласно конституции сейм предполагалось оставить почти без изменений. Седерьельм не отрицал, что «проект, несомненно, демократичен». Это важное признание контрреволюционного автора опровергает клевету буржуазной пропаганды, будто революционеры были противниками демократии и хотели установить власть меньшинства. Отмечая последовательно проведенный в конституции принцип контроля народа над властью, Седерьельм писал: «С психологической точки зрения он (проект конституции. — В. X.) представляет собой возведенное в систему недоверие. Исходят из предположения, что всякий, кто обладает властью, стремится только к тому, чтобы ею злоупотреблять, поэтому он должен находиться под эффективным контролем «народа»». Именно этот ненавистный реакции принцип демократического контроля над облеченными властью и является крупнейшим достоинством проекта конституции, делая его гораздо более демократичным, чем конституция любого буржуазного государства.

Обстановка ожесточенной классовой борьбы заставила рабочее правительство действовать более революционно, чем предусматривали его программные документы. Столкнувшись с саботажем чиновников на железных дорогах, в банках и в других учреждениях, с саботажем предпринимателей и нанятого ими технического персонала, революционная власть приняла меры, которые диктовались необходимостью и здравым смыслом: она устранила старый буржуазный аппарат и заменила его аппаратом, созданным из рабочих. Буржуазные газеты уже в первую неделю революции (2 февраля) были «пока» закрыты, буржуазные организации распущены, буржуазия была фактически лишена политических прав. Таким образом, сама логика борьбы привела к тому, что финляндские революционеры, не говорившие ни слова в своих программных документах о диктатуре пролетариата, на практике все-таки осуществляли диктатуру пролетариата, хотя и недостаточно твердую и последовательную.

ЦК КПФ в обращении «40 лет рабочей революции в Финляндии» отмечал: «Рабочая революция в Финляндии по своему характеру была социалистической, хотя у революционного правительства в начале борьбы и не было ясной социалистической программы». В 1963 г. председатель компартии Финляндии А. Аалтонен на митинге в Або, посвященном 45-й годовщине финляндской революции, отметил, что «созданная финляндской революцией форма власти представляла собой действительно народную власть. Ее основу составляли избранные организованными рабочими представительства рабочих организаций. Эта форма власти имела значительные отличия от установившейся в России. Ленин говорил о ней, что это новая, пролетарская форма... Финляндская рабочая революция, несмотря на некоторые свои слабости, по своему основному характеру была социалистической».

Революционная Финляндия осуществляла и внешние сношения: обращалась к международному пролетариату, вступала в определенные отношения с другими странами, революционными и буржуазными. Сразу же после взятия власти рабочий класс Финляндии направил братские приветствия трудящимся тех двух стран, где уже существовали советские правительства — России и Эстонии. В обстановке капиталистического окружения три революционные республики были связаны горячими классовыми симпатиями, общностью целей и сознанием необходимости взаимной поддержки. Каждая из них готова была оказывать бескорыстную посильную помощь другой, но возможностей для этого у всех было мало. (О дружественных отношениях между революционной Финляндией и Советской Россией будет сказано ниже.) Советское правительство Эстонии прислало революционному правительству Финляндии следующее приветствие: «Рабочие Эстонии, свергнувшие в декабре буржуазную власть, протягивают вам с другой стороны залива товарищескую руку. Да здравствует рабочая диктатура! Да здравствует международная рабочая советская власть!». Эстонские товарищи, которые сами вели борьбу не на жизнь, а на смерть с силами контрреволюции, все же снарядили в помощь финским революционерам военное судно; однако оно было захвачено белофиннами. Позже, когда 23 февраля белоэстонцы взяли Таллин и Эстонская Коммуна пала, часть эстонских революционеров прибыла на судах в Финляндию. Здесь они сразу же заявили: «Мы собираемся вступить в вашу Красную гвардию, чтобы бороться против буржуазии вашей страны». В Финляндии уже и до этого был создан из проживавших там эстонских рабочих эстонский красногвардейский отряд численностью около 200 человек, с начала революции вошедший в финскую Красную гвардию. Его руководители Э. Тейтер, Р. Кийман, Трийп и Хаузен являлись советниками при ее штабе. Эстонцы проявили большое мужество в борьбе против германских интервентов [31].

Комитет социал-демократической партии Финляндии обратился через Международную социалистическую комиссию в Стокгольме к пролетариату всех стран. Сообщая о совершившейся в Финляндии революции и о программе революционного правительства, социал-демократическое руководство ставило вопрос о том, что имело теперь жизненное значение для судьбы финляндской революции — о практических действиях международного пролетариата в ее защиту.

«Имущие классы Финляндии, — говорилось в обращении, — апеллируют тоже к международной солидарности эксплуататорских классов и стараются получить помощь от некоторых иностранных правительств. Финляндский пролетариат надеется, что ни в одной стране классово сознательный пролетариат не окажет военной помощи финской буржуазии против финского рабочего класса. Мы надеемся также на то, что товарищи из тех стран, которые имеют экономические связи с Финляндией, сделают все от них зависящее, чтобы помешать уморить голодом финских рабочих».

В обращении опровергались распространяемые буржуазией слухи о том, будто в революционной Финляндии царит хаос и анархия: «Мы доводим до вашего сведения, что в стране царит революционный порядок, который поддерживается Красной гвардией, и что порядок нарушается только провокациями буржуазной контрреволюции. Революционные рабочие уважают права иностранцев, и только мятежи буржуазии против правительства рабочих вызывают нарушение порядка» [32].

В заключительной части воззвания говорилось: «Подобно тому, как эксплуатация и угнетение являются интернациональным, и борьба против них должна носить интернациональный характер. Кровь финских и русских революционеров льется теперь в общей борьбе против угнетателей. Мировая война увеличила предпосылки для интернационального действия, так как это действие стало необходимостью. Из страны в страну распространяется революционное движение рабочего класса. Когда оно разовьется во всеобщую международную революцию?

Рабочие! Мужчины и женщины! Вы, которые организовались на принципе классовой борьбы, чтобы свергнуть капитализм, прислушайтесь к голосу русского пролетариата, который зовет вас к борьбе. Поднимайтесь против власти господствующих классов, против этой роковой ужасной силы, которая именно при помощи своей системы эксплуатации и угнетения ввергла человечество в нищету и ужасы мировой войны. Кончайте войну, свергайте капиталистические правительства, принимайте участие в руководстве обществом на благо рабочего класса и всего человечества! Особенно обращаем мы, рабочие маленькой страны, наш боевой призыв к вам, рабочие крупных капиталистических стран; спасите человечество от гибели! Дело идет о благе растущих поколений! Борьба рабочих масс должна распространяться от страны к стране.

Да здравствует международная социалистическая революция!».

Призыв этот звучал в то время отнюдь не утопией. Положение рабочих воюющих европейских стран, особенно центральных держав, было вряд ли лучше, чем положение финских рабочих, и не было сомнения, что революция зреет и там. Уже кое-где замечались признаки приближения ее вулканической деятельности. Ведь австрийские рабочие еще до финляндской революции, а германские почти одновременно с ней поднялись на всеобщую забастовку. Сама революция в Финляндии оказывала известное революционизирующее влияние на международную обстановку, хотя по силе этого воздействия ее, конечно, нельзя и сравнивать с Октябрьской. Финляндская революция еще больше подчеркивала и усиливала впечатление от Великого Октября, представляя собой как бы его продолжение и распространение на запад. Впрочем, на некоторые отряды международного рабочего движения большое революционизирующее влияние оказала именно финляндская революция. Речь идет о финских рабочих в США и Канаде. Известие о революции на их родине вызвало у них большое воодушевление. Тиражи финских рабочих газет в этих странах сразу резко возросли. Канадские финны прислали СНУ следующую телеграмму: «С глубоким сочувствием мы следим за вашей героической борьбой. Надеемся на вашу окончательную победу, желаем вам помочь». Финские рабочие Канады и США действительно оказали помощь, они собрали средства для «Бюро Нуортева» (о нем ниже), распространяли правдивую информацию о финляндской революции и разоблачали клевету на нее. «Финляндская революция, — говорилось в книге «Классовая война в Финляндии», изданной в 1928 г. в США, — дала урок большевизма финским трудящимся Америки. Без классовой войны в Финляндии финские трудящиеся Америки не познакомились бы с революционным движением и не поняли бы необходимости коммунистической партии в такой мере, как они понимают это сейчас».

Революция в Финляндии воодушевила и рабочих некоторых европейских стран. Это видно, например, из воззвания венгерских революционных социалистов, опубликованного сразу после начала революции в Финляндии. В нем говорилось: «Следуя примеру наших русских товарищей, и наши финские товарищи подняли знамя революции. Они прогнали свое буржуазное правительство... Социалистическая революция вспыхнула и на Украине, и ее окончательная победа является вопросом дней. Наши немецкие товарищи сотнями тысяч бросают работу и обращают оружие всеобщей стачки против своего империалистического правительства... Братья-рабочие! Подумайте о своих русских братьях и готовьтесь к бою! Венгерские рабочие! Будьте готовы к пролетарской революции!». Таким образом, финские революционеры бросали свои призывы международному пролетариату в явно предреволюционной обстановке в Европе.

В то же время в отношении буржуазных государств они придерживались осторожной и лояльной политики, стремясь избежать репрессалий и интервенции с их стороны. Еще накануне революции, в приказе № 1 Пополнительного комитета штабу Красной гвардии от 26 января, подчеркивалось: «Защищать от всяких насилий жизнь и имущество иностранных подданных и представителей» [33].

Революционное правительство попыталось закупить продовольствие в США. Американский консул в Гельсингфорсе Хейнс неофициально ответил на зондаж, что «у Америки нет продовольствия для растранжиривания в гражданской войне и что сейчас невозможно обсуждать что-либо официально». С красными явно не хотели вступать в какие-либо переговоры, кроме обсуждения вопросов о защите интересов американских граждан в Финляндии.

Революционное правительство попыталось установить контакт с правительством и продовольственным управлением США через находившегося в Америке финского социал-демократа (впоследствии коммуниста и работника НКИД) Сантери Нуортева, который согласился выполнять функции представителя революционной Финляндии. У него сразу нашлось много помощников в лице членов Финской социалистической организации, объединявшей финских рабочих в США. Для помощи представителю было создано «Бюро Нуортева» и Комитет по финским делам, в состав которого вошли Ф. Сюрьяля, В. Аннала, П. Халко, Г. Виитала и Ю. Халонен. Финская социалистическая организация производила сборы средств, необходимых для деятельности «Бюро Нуортева», которое, в частности, публиковало правдивую информацию о финляндской революции.

Нуортева хлопотал прежде всего о продовольствии для Финляндии. Он сначала устно, затем письменно обратился в Продовольственное управление, которым руководил Гувер. «Финляндия голодает, — писал Нуортева. — Большая часть 3,5-миллионного народа Финляндии не имеет хлеба. Мало и других продуктов. Лишайник и размолотая древесная кора служит главной пищей сотен тысяч финнов. Тысячи людей уже умерли от голода. Тысячи голодающих медленно умирают»[34]. От имени временного революционного правительства Финляндии Нуортева выражал уверенность, что «крик финнов не останется неуслышанным» в США. Поскольку американское правительство опасалось, как бы предоставленное Америкой продовольствие не попало немцам, Нуортева предлагал организовать эффективную систему контроля за его распределением с участием американских и шведских граждан.

Продовольственное управление сослалось на то, что для продажи и экспорта в Финляндию некоторого количества продовольствия необходима санкция правительства США. 26 февраля Нуортева направил письмо президенту Вильсону. Не получив никакого ответа, Нуортева 9 марта обратился с письмом к государственному секретарю. Он просил, во-первых, разрешения госдепартамента на продажу, перевозку в Финляндию и распределение продовольствия, о котором шла речь в его письме в Продовольственное управление; во-вторых, права пользоваться трансатлантическим кабелем для сношений с временным революционным правительством народной республики Финляндии по вопросам, касающимся закупки и транспортировки продовольствия; в-третьих, выдачи паспорта одному американцу финского происхождения, который в качестве представителя Нуортева должен выехать в Швецию и Финляндию для урегулирования вопросов, связанных с поставкой и распределением продовольствия из США. К своему письму Лансингу Нуортева приложил записку, в которой показывалось, что финляндская революция явилась закономерным результатом предшествовавшего исторического развития, и характеризовалось правовое положение революционного правительства.

Только 20 марта госдепартамент соблаговолил ответить. Однако ответ, кроме подтверждения, что письма Нуортева президенту и государственному секретарю получены, содержал всего одну фразу: «Как вы, возможно, знаете, положение в Финляндии тщательно изучалось и изучается госдепартаментом». Вот и все! Просьбы Нуортева удовлетворены не были.

К белофиннам империалистическая Америка относилась благосклоннее. Им она была готова предоставить продовольствие. 21 февраля советник госдепартамента Полк писал представителю военно-торгового комитета Мансону: «Мы получили телеграмму от американского посланника в Швеции, в которой говорится, что сторона, защищающая закон и порядок (так американец называл белофиннов. — В. X.}, контролирует сейчас север Финляндии и что, следовательно, первые поставки продовольствия для Финляндии можно осуществлять через Нарвик...». Госдепартамент требовал немедленно договориться с представителем белофинокого правительства о поставке первых 8000 тонн продовольствия. 27 февраля представители белофинского правительства Рейтер и Игнатиус были благосклонно приняты государственным секретарем Лансингом. Сам Лансинг записал об этом приеме: «Я ответил, что правительство США весьма симпатизирует стремлению Финляндии к независимости, что мы расположены признать существующее там правительство де факто и что мы искренне надеемся, что вскоре будет создано прочное конституционное правительство». Излишне пояснять, что под существующим правительством Лансинг понимал белофинское, а не революционное правительство; он сам сказал далее, что когда в Финляндии будут ликвидированы «беспорядкии неразбериха», то он будет рад видеть представителей белофинского правительства снова. Адрес, переданный ему Рейтером и Игнатиусом, Лансинг обещал лично передать Вильсону. Благосклонное отношение правительства США к представителям белофиннов проявилось и в том, что оно помогало им сноситься со своим правительством: телеграммы Рейтера и Игнатиуса передавались как телеграммы Лансинга посланнику США в Стокгольме Моррису для передачи белофинскому представителю в Швеции. В тот же день, 27 февраля, Игнатиус телеграфировал финской миссии в Стокгольме, что 8000 тонн овса готовы для немедленной отправки в Финляндию, дело за судами. 30 марта Лансинг телеграфировал посланнику в Стокгольме Моррису: «Департамент уведомил здешнего финского (т. е. белофинского. — В. X.) уполномоченного, что он одобряет поставку первых 2000 тонн продовольствия в Финляндию». Только возражения Морриса и французского, английского и итальянского посланников в Стокгольме, что после заключения белофиннами договоров с Германией «давать хлеб Финляндии значит помогать непосредственно противнику», а также оскорбительное обращение белофиннов с английскими и американскими офицерами, посетившими белую Финляндию, заставили госдепартамент отменить свое разрешение на вывоз туда продовольствия.

Попытки СНУ через своего представителя Нуортева получить в США продовольствие оказались безрезультатными. По словам самого Нуортева, его обращения к правительству и к «обществу» США были гласом вопиющего в пустыне. В открытом письме к американским либералам Нуортева подчеркивал, что финляндские рабочие, боровшиеся против германских интервентов, объективно помогали союзникам, тогда как белофинны были в союзе с Германией. «И все же только эта другая сторона (т. е. белофинны. — В. X.) получали и все еще получают от вас поддержку, меня же никогда не пожелали благосклонно н серьезно выслушать». Классовые симпатии американской буржуазии были целиком на стороне врагов финляндской революции. «Да если бы мы были самими архангелами порядка, творческих политических способностей и здравого смысла, — писал в том же открытом письме Нуортева, — нас все равно клеймили бы как разбойников, пока мы не отказались бы от социальных целей, которые являются естественным ближайшим шагом в социальном прогрессе мира».

В июне 1918 г. Нуортева узнал от вернувшегося в США представителя американского Красного креста в России Раймонда Робинса, что последний вел переговоры с некоторыми членами СНУ (в частности, с Токоем) о возможности оказания союзниками помощи финским красногвардейцам в борьбе против белофиннов и немцев [35]. Сам Робинс считал это возможным; но ведь он был и сторонником признания Советской России, а США признали СССР лишь через полтора десятка лет. Разумеется, никаких последствий его переговоры с членами СНУ не имели и иметь не могли.

Симпатии и содействие капиталистического мира были обеспечены Финляндии Маннергейма и Свинхувуда, банкиров и земельных магнатов, революционной же Финляндии нечего было рассчитывать на какую бы то ни было помощь со стороны буржуазных государств. Зато всяческую посильную помощь ей готова была оказать соседняя революционная Россия.

II. ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ СОВЕТСКОЙ РОССИЕЙ И РЕВОЛЮЦИОННОЙ ФИНЛЯНДИЕЙ

После Великого Октября трудящиеся тех стран, в которых происходила революция, неизменно обращались с первым словом привета к рабочему классу Советской России, всемирно-исторические победы которого вдохновляли и их в революционной борьбе и в котором они видели своего «старшего брата».

Как только революционное правительство Финляндии было сформировано, оно направило Совету Народных Комиссаров приветствие, в котором после информации о переходе власти в руки рабочего класса говорилось: «Доводя о сем до вашего сведения, просим вас, товарищи народные комиссары, передать российскому революционному пролетариату привет от финляндского революционного народа и выразить сердечное пожелание, чтобы в борьбе за свержение капитализма среди рабочих России и Финляндии существовала прочная солидарность. Да здравствует международная революция пролетариата!».

С ответным приветствием от Совнаркома 30 января в Гельсингфорс прибыл нарком почт и телеграфа Прошьян. «Революционное пролетарское правительство России, — заявил он, — сердечно приветствует новое социалистическое правительство Финляндии. Когда недавно финские социал-демократы приезжали с просьбой о признании независимости Финляндии, мы ее поддержали, веря, что пройдет немного времени — и пролетариат Финляндии поднимется на революционную борьбу и возьмет бразды правления своей страны в собственные руки. Надежды оправдались быстрее, чем можно было ожидать». Подчеркнув, что революция со временем станет международной, представитель Советского правительства продолжал: «Поэтому таким радостным и ободряющим является то, что из цепи буржуазного господства выпало еще одно звено. Это — новый стимул для народов, побуждающий их вступать на путь социалистической революционной борьбы. Братское правительство России надеется, что финские товарищи смогут довести начатую борьбу до счастливого конца и обещает всяческую поддержку в борьбе против буржуазии, которая, будучи международным эксплуататором, является врагом рабочих».

В ответном слове председатель СНУ Маннер поблагодарил за приветствие, тем более радостное, сказал он, что оно исходит от русских товарищей, борьба которых создала предпосылки для пролетарской революции в Финляндии и вдохновила их на борьбу. На нашем пути, продолжал Маннер, имеются большие трудности, и поэтому нас радует помощь и поддержка русских товарищей. Веря в зрелость и силы пролетариата, мы будем продолжать нашу борьбу.

Русские революционные организации в Финляндии — Гельсингфорсский совет рабочих и солдатских депутатов, Областной комитет армии, флота и рабочих Финляндии и Центральный комитет Балтийского флота — на другой же день после начала революции приветствовали «социалистическое правительство Финляндской республики» и выражали глубокое убеждение, что «под знаменем социалистической революции, поднятым на развалинах буржуазной власти в Финляндии, объединятся все трудящиеся страны. Сыны свободной России, — говорилось в заключение, — -шлют свой горячий братский привет революционным трудящимся Финляндии».

Советская делегация, ведшая мирные переговоры в Брест-Литовске, послала революционному правительству Финляндии телеграмму: «Мы приветствуем героический рабочий класс Финляндии, вырвавший государственную власть из рук буржуазии. Ныне молодая северная республика с ее культурным и организованным пролетариатом станет образцовым опытным полем социалистического хозяйства. Весть о вашей победе воспламенит сердца рабочих всех стран и придаст им новые силы в борьбе против войны и капитализма. Здесь, в Брест-Литовске, в борьбе с империалистическими притязаниями центральных империй, мы чувствуем себя укрепленными вестью о вашей победе. Упорство и выдержка финляндских трудящихся масс служит лучшей порукой, что вы справитесь со всеми трудностями и выведете ваш народ на широкий путь социалистической революции. Новые узы пролетарской солидарности связывают отныне свободную Финляндию со свободной Россией. У нас с вами и одни враги, и одни друзья, у нас общие идеалы и общие пути, наши сердца бьются заодно с вашими сердцами. Да здравствует братская социалистическая Финляндия!».

В ответ Маннер и Сирола от имени СНУ телеграфировали советской делегации в Брест-Литовске: «Товарищи! Благодарим за ободряющее приветствие! Мы с энтузиазмом следили за вашими энергичными выступлениями в пользу идеалов рабочего класса. Мы надеемся, что скоро пролетариат всех стран встанет на путь борьбы, указанный революционным пролетариатом России. Да здравствует мир трудовых народов! Да здравствует международная революция!».

Обычным явлением стало присутствие на торжественных заседаниях, происходивших в Петрограде и в Гельсингфорсе, представителей от братской социалистической республики. В середине февраля на заседании Центрального Исполнительного Комитета Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов присутствовали Ю. Сирола и Э. Торниайнен. Они от имени революционного народа Финляндии приветствовали представителей революционных трудящихся России. Председатель ЦИК я. М. Свердлов в своем ответе сказал, что русский пролетариат не хочет смотреть со стороны на борьбу финляндского рабочего класса, он привык вести борьбу вместе с финскими товарищами еще против самодержавия. Свердлов пожелал успеха в этой совместной борьбе.

Несколькими днями позже в Гельсингфорс приехала направлявшаяся в Западную Европу делегация ВЦИК в составе Коллонтай, Берзина и левых эсеров Натансона и Устинова. По этому случаю 19 февраля состоялось торжественное заседание революционного правительства, на котором с приветственными речами выступили А. М. Коллонтай и К. Маннер, а вечером Коллонтай на большом рабочем собрании в национальном театре рассказала о положении в Советской России. Ее вдохновенная речь, завершенная здравицей в честь «родившейся в России и поддержанной смелым и героическим пролетариатом Финляндии социалистической революции», вызвала бурную овацию, перешедшую в пение «Интернационала».

Хотя Советская Россия сама находилась в исключительно тяжелом положении, страдая от разрухи и испытывая смертельную опасность со стороны империалистической Германии, она выполнила свой интернациональный долг и сделал все, что было тогда в ее силах, чтобы оказать всестороннюю помощь революционной Финляндии.

Помощь эта понадобилась сразу же: в Финляндии одновременно с революцией началась гражданская война, а Красная гвардия имела недостаточно оружия.

Финский революционер К-M. Эвя вспоминал, что из населенных пунктов под Таммерфорсом «людей посылали группами в Таммерфорс за оружием. Из всех окрестностей к нам группами приходили красногвардейцы и просили оружия. Но мы не могли его дать. Оружия не было». Русский гарнизон не мог им ничего выделить: приходилось лишь по винтовке на солдата». Видимо, оружия было не вполне достаточно и у самих солдат, ибо В. И. Ленин 30 января дал указание выдать 25 тыс. винтовок и 30 пулеметов для защиты русских солдат в Финляндии. Но там, где русские войска имели лишнее оружие, они его передали красногвардейцам. Например, комиссар 42-го корпуса телеграфировал председателю революционного комитета в Вильманстранде (Лаппеенранта): «Все имеющееся оружие выдать комитету Красной гвардии». Нет надобности приводить другие аналогичные распоряжения. Со стороны Советского правительства и всех советских органов просьбы Красной гвардии об оружии встречали самое внимательное отношение и по мере сил выполнялись.

9 февраля В. И. Ленин телеграфировал в Центробалт (Гельсингфорс): «Предписывается Центробалту и местным комитетам флота предоставлять, по первому требованию армейского комитета Ревельского укрепленного района, транспорт для перевозки оружия и продовольствия в Гельсингфорс».

А. Тайми рассказывает, что Ленин, приняв его 22 февраля 1918 г. в Смольном, подробнейше расспросил о положении в Финляндии и направил его в Комиссариат по военным делам с запиской: «Просьбу т. Тайми следует удовлетворить полностью». Для ленинского стиля работы характерно и все дальнейшее, что рассказывает Тайми: «Когда я пришел с этой запиской в Военный комиссариат, то оказалось, что там уже знают обо мне — Владимир Ильич звонил по телефону. В тот же день мне вручили наряд на получение различного оружия, боеприпасов и амуниции из складов в Петропавловской крепости и в Арсенале.

...Вскоре в Гельсингфорс один за другим прибыли два эшелона с винтовками, пулеметами, патронами, сапогами, шинелями и другим вооружением и снаряжением, в котором мы ощущали самую острую нужду.

Двумя эшелонами, присланными из Петрограда, дело не ограничилось. Вскоре мне сообщили, что для нас выделено оружие и припасы со складов, находившихся в Эстонии. Это было в марте, навигация уже началась, и мы снарядили в Эстонию два парохода под охраной красногвардейцев. Все было получено и доставлено. Для меня несомненно, что и это было отпущено нам по распоряжению Владимира Ильича» [36].

Благодаря помощи Советской России Красная гвардия Финляндии получила достаточно вооружения и снаряжения. Без этой помощи она не могла бы и думать о серьезных военных действиях против белой армии, получившей оружие и все необходимое из-за границы. Следует заметить, что, поскольку часть финских красногвардейцев получила русскую военную форму, у белофиннов создавалось преувеличенное представление о числе русских солдат в рядах Красной гвардии.

Красногвардейцы были незнакомы с военным делом. Русские военные научили их обращаться с оружием, старались дать им хоть элементарную военную подготовку. Но обучение затруднялось тем, что красногвардейцы не знали русского языка, а русские военные — финского. В Таммерфорсе лишь двое рабочих говорили по-русски. «Незнание русского языка нанесло нам непоправимый ущерб»[37], — писал позже Сирола, имея в виду, конечно, не только военную область, но и тогдашнюю трудность для финнов познакомиться с работами Ленина. Для обучения красногвардейцев часть их зачисляли в русские войска. Уже 27 января Особый отдел Армейского комитета 42-го корпуса распорядился о включении в 509-й пехотный полк 75 финнов «для обучения народогвардейцев строю и боевым действиям». На следующий день начальник 106-й дивизии Свечников отдал войскам, расквартированным в Западной Финляндии, приказ, в котором говорилось: «Ввиду беспрестанного уменьшения русских отрядов по мере увольнения старших возрастов: 1) немедленно зачислить в ряды частей русских войск национальных солдат Финляндии по рекомендации финской Красной гвардии: 10 человек в каждую роту, 5 человек в батарею и пулеметную команду, чтобы общее число финских добровольцев в полках не превышало 200 человек пехоты и 30 артиллеристов». Из них предписывалось подготовить инструкторов для Красной гвардии. 7 февраля этот приказ был повторен. Кроме того, в отряды финской Красной гвардии добавляли стойких русских солдат и матросов, которые должны были служить примером в боевых действиях. Позже, в марте, в Гельсингфорсе и на острове Сорнес при участии русских военных были организованы для красногвардейцев пехотная, пулеметная, артиллерийская, кавалерийская, инженерная и авиационная школы. Некоторое количество военных инструкторов для Красной гвардии прибыло из Петрограда.

Имела значение, особенно в самом начале гражданской войны, и непосредственная помощь Красной гвардии со стороны русских солдат, матросов и командиров. Еще накануне революции финские рабочие выражали надежду, что в предстоящих классовых боях русские солдаты будут с ними вместе. Последние и сами высказывались так же. Когда началась гражданская война, финские рабочие обращались к русским солдатам с просьбой не уходить из Финляндии, пока она не кончится.

В то же время Маннергейм обратился к русским войскам с призывом соблюдать нейтралитет, поскольку он-де воюет не против них. (Буржуазному миру он, напротив, заявлял, что начал войну против русских войск).

В руководящих органах русских войск не было единства. 29 января 1918 г. пленарное собрание армейского комитета 42-го корпуса, обсудив обстановку, созданную нападением белофиннов на русские войска, признало необходимым объявить, что с 29 (16) января «войска 42-го корпуса считаются в состоянии военных действий по отношению к финской буржуазной белой гвардии». Подчеркивая вынужденный характер принимаемых мер, собрание категорически требовало выполнения их «в целях сохранения воинской силы и спасения народного достояния в виде разного имущества, стоящего колоссальных сумм». Резолюция собрания заканчивалась призывами: «Смело, товарищи, в бой! Умрем, но победим кровожадную буржуазию. Да здравствует мировая революция!».

Но, с другой стороны, еще накануне командир 42-го корпуса генерал Надежный и комиссар корпуса Заонегин телеграммой из Выборга и в разговоре по прямому проводу приказали начальнику 106-й дивизии Свечникову, штаб которого находился в Таммерфорсе, направить два полка в Выборг, а остальные части дивизии сосредоточить в Рихимяки. Выходило, что Таммерфорс нужно оставить. Это означало, по существу, добровольную сдачу позиций белым. Однако из Гельсингфорса от Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии было получено противоположное распоряжение: перейти в решительное наступление и отбить у белых Ваасу. Из Петрограда никаких указаний не поступало. На следующий день из Выборга было подтверждено прежнее приказание комкора. Штаб финской Красной гвардии не был согласен с этим приказом командования 42-го корпуса и 1 февраля телеграфировал в Наркомат по военным делам Н. И. Подвойскому и в СНК, прося распустить штаб 42-го корпуса, как «бесполезный и консервативный». Свечников по соглашению с Военным отделом Областного комитета Финляндии и главным штабом финской Красной гвардии отказался подчиниться распоряжению командира корпуса. Свое решение он объясняет так: «Учитывая все обстоятельства — с одной стороны, необходимость не допустить, чтобы и войска таммерфорсского гарнизона постигла участь, подобная другим гарнизонам Северной Финляндии, а с другой — необходимость общего фронта с рабочими финнами по борьбе с белогвардейцами — чтобы не подорвать авторитета русской армии среди населения Финляндии, я вполне самостоятельно без колебаний принял решение выступить с войсками не только гарнизона Таммерфорса, но и всей дивизии на защиту рабочего класса Финляндии. 4 февраля председатель Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии Смилга доложил на заседании Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов: «Мы, русские, поняли нашу задачу в Финляндии так, чтобы всеми силами способствовать победе финляндского пролетариата». 30 января Свечников был назначен командующим русскими войсками в Западной Финляндии. Одновременно штаб финской Красной гвардии назначил его главнокомандующим Красной гвардией Таммерфорсского фронта.

Инициативный командир, крупный военный специалист (в старой армии он был полковником генштаба), горячо сочувствовавший финским рабочим, Свечников сосредоточил в своих р ках в начальный период гражданской войны командование и русскими войсками, и финской Красной гвардией в Западной Финляндии. Но это были небольшие силы, если иметь в виду не только численность, а и боеспособность. Как уже говорилось, после проведенной демобилизации ряда возрастов и категорий военнослужащих названия «полк», «дивизия» совершенно не соответствовали обычному значению этих слов. «Полк» был подчас меньше батальона. Главное же — эти «части» совсем не годились для серьезных военных действий. Смилга говорил, что уже в ноябре 1917 г. они были «абсолютно к войне неспособны» [38]. Еще более справедливо это было для января — февраля 1918 г. Большая часть солдат не хотела воевать ради чего бы то ни было, разве только будучи вынуждена к самообороне. Поэтому призыв Маннергейма соблюдать нейтралитет произвел на них впечатление. 30 января исполнительный комитет Бьёрнеборгского гарнизона ответил на предложение Маннергейма, что «войска гарнизона решили при могущих быть столкновениях между финскими гражданами соблюдать строжайший нейтралитет на следующих условиях: 1) гарантия от нападения с вашей стороны на русские войска, 2) оставление оружия всем частям гарнизона и оставление всех на местах»[39]. По свидетельству Свечникова, «большинство гарнизона Таммерфорса» тоже было настроено в том смысле, что «не нужно вмешиваться в гражданскую войну». «Положение в этом отношении еще больше обострилось, когда в гарнизоне была получена радиотелеграмма генерала Маннергейма на имя начальника гарнизона, в которой была обещана неприкосновенность русских войск, если последние не будут вмешиваться в финляндские дела. Среди дивизионного комитета также не было полного согласия, и только одна партия большевиков стояла за необходимость бороться, предоставив мне инициативу действий» [40].

1 февраля Военный отдел Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии отдал приказ, напоминавший воззвание. В нем содержался призыв без колебаний выступить на защиту своих финских товарищей. Этот призыв подействовал лишь на немногих русских солдат, как видно из опубликованного 6 февраля воззвания того же Военного отдела Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии. В нем говорилось: «Товарищи, на наш призыв к некоторым частям с просьбой о помощи финскому пролетариату многие части отказались идти, мотивируя тем, что они устали и не хотят вмешиваться в финские дела, вследствие чего из крупной части идет желающих несколько человек и те надежды, которые возлагает на нас революционная Россия, не могут быть оправданы. Обращая внимание товарищей солдат, матросов и рабочих на недопустимость сего явления, Военный отдел Областного комитета Финляндии призывает всех товарищей солдат, матросов и рабочих помочь нашим революционным финским товарищам — Красной гвардии, для чего предлагается всем советам, ротным, полковым, дивизионным и гарнизонным комитетам образовать добровольные специальные боевые отряды и направлять их в распоряжение командующего войсками Западного района против белой гвардии тов. Свечникова».

Более сознательным элементам удалось все же убедить солдат, что обещаниям белогвардейцев верить нельзя и что если белая армия хлынет в южную Финляндию и одолеет Красную гвардию, то русские войска окажутся отрезанными от России и тогда им не сдобровать. Поэтому оборонять занимаемые позиции солдаты еще могли, этого требовали интересы самосохранения; но для активных наступательных действий большая часть их совершенно не годилась. Однако среди этих почти небоеспособных остатков старой царской армии было некоторое количество солдат, матросов и офицеров с высоким революционным сознанием и чувством пролетарского интернационализма. Они не могли остаться в стороне от отчаянной борьбы, на которую поднялся рабочий класс и деревенская беднота маленькой страны; в буржуазии другой нации они видели и своего классового врага. По собственному желанию готовы они были разделить с финскими братьями по классу все тяготы этой опасной борьбы, не щадя своей крови и жизни.

Свечников разработал военные планы, отличительной чертой которых были активные наступательные действия против белых. Для таких действий он мог использовать лишь русских добровольцев и финских красногвардейцев. Но первых было сравнительно немного — основная часть войск оставалась пассивной, а вторые были не обучены, да первое время и не вооружены. Все же сформированные из добровольцев и красногвардейцев отряды, используя военную технику войск — артиллерию, бронепоезда, броневики, в Або — канонерскую лодку, повели активные боевые действия. Прежде всего было начато продвижение по железным дорогам на север и запад от Таммерфорса. На первом направлении была занята ст. Оривеси (около 40 кмот Таммерфорса), на втором — ст. Локиа (около 20 км от Таммерфорса). Наступление на север продолжалось. Тщетно белые пытались захватить ст. Люлю — они были отброшены. Лишь у ст. Вильпула, примерно в 30 км от ж. д. узла Хапамяки, взятие которого перерезало бы важную для белых железную дорогу, белым удалось остановить наступление. 4 февраля Свечников в сводке указывал: «Дальнейшей задачей ставлю занятие станции Вильпула и Хапамяки, после чего предполагаю развить активные действия в направлении Сейняйоки и Ювяскюля» (в Сейняйоки находился штаб Маннергейма). Позже, в приказе № 8 от 28 февраля по войскам Западной Финляндии ставились такие задачи: войскам, расположенным в районе Таммерфорса — «взять ст. Хапамяки», войскам района Бьернеборга — «взять Кристиненстад», войскам района Або — «ликвидировать белую гвардию во всем этом районе». Но осуществить эти задачи не хватило сил.

В первые недели войны, пока красногвардейцы не вооружились и не научились обращаться с оружием, русские добровольцы, хотя и меньшие по численности, играли все же заметную роль. Это видно из следующих данных Свечникова: в районе Раумо (Раума) «руководство борьбой с белой гвардией взял на себя 421-й пехотный Царскосельский полк под командой командира полковника Бунина». В районе Або «войсками командовал сначала полковник 421-го пехотного Царскосельского полка Булацель, а затем капитан первого ранга Вонляровский. Борьба велась матросами и имела своим объектом район Иляне в 25 км к северо-востоку от Або, где замечены были крупные формирования белогвардейских отрядов. Эти отряды были рассеяны». К северо-востоку от Рихимяки белогвардейцы «были оттеснены частями 424-го пехотного Чудского полка и отошли к северу». Из местечка Лавиа (примерно посередине между Таммерфорсом и Бьёрнеборгом) белых выбил «отряд в составе двух рот русских с небольшой частью красногвардейцев и двумя пулеметами». С 1 февраля в Бьёрнеборге «начались бои между белой гвардией, сформированной в его районе силой до 1000 человек, и гарнизоном красных, которым помогали русские войска, состоявшие из пограничной стражи, матросов и артиллеристов второй группы позиционных батарей». В район Таммерфорса, где в начале войны велись наиболее активные действия, на подкрепление к гарнизону прибыли с 31 января следующие русские отряды: «отряд разведчиков 421-го Царскосельского полка (добровольцы) с 10 пулеметами; около 250 добровольцев 114-го пехотного полка;...отряд матросов-анархистов в 250 человек», тоже добровольцев: они сразу попросили направить их в самое опасное место.

Итак, бремя борьбы с белыми не было с первого же дня целиком вэвалено на неокрепшую Красную гвардию, часть его сначала приняли на себя русские друзья. Это сорвало расчет Маннергейма разгромить Красную гвардию, пока она не успеет мобилизоваться, организоваться, вооружиться, получить элементарную военную подготовку. Белый генерал знал о развале старой русской армии и делал ставку на ее пассивность и небоеспособное™. Но он недооценил наличие в этой армии хотя и небольшого, но здорового ядра — людей, преданных революции, интернационалистов, способных на самопожертвование и героизм. И-как раз эта лучшая часть русских войск уже в самом начале сорвала планы Маннергейма! Энергичными действиями подразделений из рурских добровольцев при все возрастающем участии красногвардейцев наступление белых было в основном остановлено, попыткам захватить пролетарский Таммерфорс был дан твердый отпор. Красная гвардия получила возможность увеличить свои ряды, организоваться, окрепнуть. Все это имело важные последствия для дальнейшего хода войны.

Но утверждение Свечникова, что в этот период «борьба с финскими белогвардейцами в защиту рабочего класса велась почти исключительно русскими войсками под руководством русских офицеров, солдат и матросов» является неточным. Во-первых, активные боевые действия, составлявшие основное содержание военных планов, разработанных Свечниковым, вели не вообще русские войска, а добровольцы, хотя сформированные из них отряды носили названия рот и т. п. Сам же Свечников признавал: «Надо заметить, что для оборонительных действий я еще мог использовать все русские войска, но для наступательных операций можно было пользоваться только добровольцами да финскими красногвардейцами». В конце февраля число русских, сражавшихся в Финляндии против белых, составляло всего около 3 тыс. человек.

Во-вторых, неверно и утверждение, что в указанный период борьба велась «почти исключительно» русскими. Уже в первые дни гражданской войны роль красногвардейцев отнюдь не была незначительной. Сам же Свечников отмечает, что русских добровольцев было «мало» и что подкрепление, присланное Красной гвардией уже с конца января в район Таммерфорса, было порядочным. Туда прибыло «несколько отрядов финской Красной гвардии различной численности» и «блиндированный поезд, сооруженный своими средствами финской Красной гвардией в гор. Гельсингфорсе». А 4 февраля «в Таммерфорс прибыло 500 красногвардейцев из Гельсингфорса с 8 пулеметами и 7 орудиями». Словом, прибывшее в (район Таммерфорса красногвардейское подкрепление было численно больше русских. Для наступления на Нюстад (Уусикаупунки) был выделен «отряд Красной гвардии в количестве 600 человек с придачей им артиллерии и 200 человек наших солдат», т. е. и тут финнов было значительно больше, чем русских. При этом соотношение быстро изменялось в пользу Красной гвардии. Она с каждым днем росла и брала на себя все большую часть боевой задачи, а вскоре взяла и всю ее целиком.

Разумеется, союз финских рабочих с русскими солдатами и матросами против финской буржуазии изображался последней как предательство. Играя на националистических чувствах, она лицемерно ужасалась тому, что красные шли с «чужими» против «своих», хотя для национальных интересов Финляндии опасность представлял как раз ее союз с германским империализмом. «Если финляндская буржуазия, — резонно пишет в связи с этим коммунист Л. Коскелайнен, — без колебаний, беззастенчиво прибегла к помощи реакционных империалистических войск ради своих эгоистических классовых интересов, то разве у финляндских рабочих и торппарей, подвергшихся этому грубому нападению, не было в тысячу раз больше морального права прибегнуть К помощи прогрессивных, демократических войск ради защиты правого дела в оборонительной войне?».

Буржуазия старалась внести хотя бы рознь между финскими трудящимися и русскими войсками. Для этого пускались в ход провокации и ложные слухи. Переодетые в форму русских солдат шюцкоровцы творили бесчинства, чтобы вызвать негодование рабочих. Штаб Красной гвардии Гельсингфорса писал в Военный отдел Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии: «Белогвардейцы одеваются в военные формы и стараются переодетыми провоцировать, устраивать грабежи, стрелять из домов и стараются также вникнуть в нашу среду, которое доказывает, что их желание посеять раздор и таким образом устроить бой между красногвардейцами и солдатами». Получив этот сигнал, органы русских войск дали указание проверять документы у подозрительных лиц в военной форме.

С другой стороны, контрреволюционеры предпринимали по» пытки восстановить и русских солдат против финских красно-гвардейцев. Распускались слухи, будто красногвардейцы ведут переговоры с белыми и собираются выторговать выгодные условия за счет предательства русских друзей. Однако русские солдаты слишком хорошо знали своих финских братьев по классу, чтобы верить этой клевете. 26 февраля революционное правительство обратилось к ним с воззванием на русском языке. В нем говорилось, что распространяемые буржуазией слухи — .ложь и клевета. Воззвание заканчивалось словами: «Мы восхищаемся борьбой русских товарищей. Мы пожимаем с благоговением вашу сильную руку, которой вы уже так много помогли в нашей борьбе за свободу в деле международной пролетарской революции. Ваше дело и наше есть общее дело пролетариата, тесно связанное жизнью и смертью».

Еще одним видом помощи революционной Финляндии со стороны Советской России была, как видно из опубликованных советских документов, отправка из Петрограда отрядов для борьбы с белой армией. Просьбы о присылке отрядов поступали в Петроград от руководящих органов как Красной гвардии, так и русских войск. 30 января штаб гвардии порядка Выборга сообщал в Петроград: «В Карелии, на западе и севере Финляндии преимущество на стороне белогвардейцев; они достаточно организованы... Местная Красная гвардия организована недостаточно и очень плохо вооружена даже в таком пункте, как Выборг... Общее положение такое, что войска вынуждены перейти к открытым военным действиям против белой гвардии, но им необходимо подкрепление, о котором штаб корпуса просил народного комиссара по военным делам, но просьба до сих пор не уважена. Если подкрепление не будет прислано и будет сохраняться нейтралитет, то ворота ж Петрограду в скором времени окажутся открытыми, а поэтому примите все меры к тому, чтобы немедленно в Выборг было прислано подкрепление из 1000 человек стрелков, 34 пулеметов с прислугой и лентами (системы «Максима»), 2 тыс. винтовок для вооружения местной Красной гвардий, 3 — 4 батареи легких орудий. Наша задача прежде всего обезвредить Карелию, а затем двинуться на север». С своей стороны Областной комитет армии, флота и рабочих Финляндии 5 февраля телеграфировал в Совнарком: «Если можете, высылайте на подкрепление сознательных людей, крайне нуждаемся. Оружие вышлите, возможное количество броневиков и пулеметов в распоряжение Военного отдела».

Помощь из Петрограда была отправлена. Прежде всего, сразу же помогли рабочие. Было послано несколько красногвардейских отрядов, в том числе отряд, сформированный из путиловских рабочих. Кроме того, как ни трудно было военное положение самой Советской России, в Финляндию были посланы и войсковые подкрепления. 1 февраля штаб Петроградского военного округа в предписании ревкомам 60-, 61- и 62-го полков, кратко обрисовав обстановку в Финляндии, писал: «Рабочие Петрограда уже откликнулись на призыв помощи со стороны финляндских братьев, и туда направились отряды красногвардейцев, но этого мало. Финский народ ждет, что и товарищи солдаты откликнутся на призыв борьбы за общее дело и выделят из своей среды всех свободных товарищей на защиту интересов пролетариата». Комитетам полков предписывалось «немедленно выделить все, что можно, из состава полка и направить отряд на Финляндский вокзал для отправки в город Выборг в распоряжение комитета 42-го армейского корпуса». Как видно из сводки оперативного отдела при штабе Петроградского военного округа за 31 января и 1 февраля, аналогичные распоряжения были даны ряду других полков: Белгорайскому полку — «приготовить немедленно команду в составе 300 человек для сопровождения в г. Выборг бронированного поезда»; 1-му самокатному батальону — создать команду из «всех свободных от нарядов людей» и отправить в Выборг; Кексгольмскому полку было дано приказание «о немедленной организации одного эшелона в 250 человек с пулеметами, кухнями и своим довольствием для отправки в Финляндию для борьбы с белой гвардией. Эшелон должен прибыть в полной боевой готовности к отправке в 18 часов 20 января (стиль старый. — В. X.) с. г. Второй эшелон такой же численности должен быть готовым к отправлению к 6 часам вечера 21 января; третий — к 6 часам вечера 22 числа и четвертый — к 6 часам вечера 23 числа сего месяца». 6-му Тукумскому латышскому стрелковому полку было приказано «немедленно организовать отряд в 150 человек с пулеметами, кухней и своим продовольствием для отправления в Финляндию на борьбу с белой гвардией... Остальные наличные силы полка привести в полную боевую готовность...». Союзу трудового казачества было дано распоряжение «немедленно организовать отряд — сотню в 100 человек для отправки туда же»; казаки должны были выполнять роль разведчиков. Такие же приказы были отданы и еще целому ряду воинских частей. Обсуждался вопрос о посылке в Финляндию латышского полка. Об этом свидетельствует следующая телеграмма находившегося в Гельсингфорсе члена исполнительного комитета латышских стрелков Калнина от 27 февраля 1918 г., адресованная Дыбенко: «В штабе финской Красной гвардии нами решено обратиться с просьбой прислать вчера вами предложенный второй пулеметный полк под Таммерфорс, где на днях ожидается решающий бой; поддержка необходима; если возможно, сообщите приблизительно количество наличных людей этого полка, сообщите решение военного совета по вопросу о присылке в Гельсингфорс одного из латышских полков; последнее одобряется финляндским рабочим правительством» [41].

Советская Россия оказывала помощь революционной Финляндии, несмотря на то, что это могло осложнить переговоры с Германией о мире, который был жизненно необходим Советской стране. 10 февраля генерал Гофман заявил советским представителям в Брест-Литовске протест против, как он выразился, крупных перебросок войск в Финляндию как не соответствующих духу соглашения о перемирии [42].

Из Петрограда поступала помощь не только к красным, но и к белым. Трещина, расколовшая Финляндию на красную и белую, разделила и финское население Петрограда. Как уже говорилось, финские рабочие организовали там Красную гвардию, помогали отправке оружия рабочим Финляндии, а когда началась гражданская война, петроградских красногвардейцев-финнов нельзя было удержать: они отправились на родину, на самый опасный участок — под Таммерфорс и проявили там замечательную храбрость. Они прогнали четыре роты белофиннов и рвались наступать дальше, да были удержаны командованием. Но в то же самое время в Петрограде была тайно создана и белофинская боевая организация численностью около 300 человек. Она посылала белым оружие и тайно переправляла в белую Финляндию желавших сражаться в армии Маннергейма. Руководил организацией бывший итальянский консул в Выборге Грёнрос, находившийся в связи с бывшим статс-секретарем по делам Финляндии К. Энкелем, который в течение всей революции, до мая 1918 г., скрывался в Петрограде. Финские красногвардейцы Петрограда знали, что Энкель в городе, разыскивали его, но не нашли, а он жил напротив Таврического дворца у своих знакомых и поддерживал тайную связь с белой Финляндией, шведским посланником, русской контрреволюционной организацией и представителями буржуазной Эстонии.

Наступление немцев перед заключением Брестского мира окрылило контрреволюционеров, и белофинская организация уже выработала план действий на случай падения Петрограда. Эти расчеты не сбылись, но, когда в апреле в Россию стали прибывать финские революционные эмигранты, организация поставила вопрос о тайных репрессиях против них. Энкель, по его собственным словам, будто бы предостерег ее от этого. Ей предназначалась роль поважнее — стать пятой колонной в случае похода Маннергейма на Петроград. Насколько надежно работала связь между этой организацией и белой Финляндией, видно из следующего. Когда Маннергейма информировали о существовании в Петрограде этой организации, готовой к действию, он, желая проверить достоверность сообщения, попросил доставить ему ящик особых сигар, которые могли быть только в одном известном ему магазине на Невском проспекте. На десятый день сигары были доставлены. Вскоре он попросил еще пару ящиков таких сигар — и получил их через три дня. Письмо от Свинхувуда Энкелю было доставлено за три дня.

Мирные переговоры, которые Советская Россия вела в Брест-Литовске с Германией, в течение небольшого времени несколько удерживали Германию от предоставления помощи белофиннам. Германское правительство не решалось выполнить просьбу белофиннов об отправке финского егерского батальона в Финляндию, опасаясь, что это будет истолковано русской стороной как недружественный акт и помешает успеху переговоров. Несмотря на то, что Людендорф, как сообщалось в телеграмме находившегося при нем легационного советника Лерснера в министерство иностранных дел 25 января 1918 г., считал, что ни отправка егерского батальона в Финляндию, ни отправка туда оружия для белофиннов не противоречат перемирию с Россией, статс-секретарь по иностранным делам Кюльман в своей телеграмме из Брест-Литовска от 31 января все-таки рекомендовал отложить отправку оружия в Финляндию, «если мы не хотим попасть в ложное положение перед русскими». Правда, 2 февраля Кюльман через Лерснера сообщил Людендорфу, что он снимает свои возражения, если отправка оружия в Финляндию будет организована как чисто частное предприятие и будет по возможности засекречена.

Но когда Троцкий отказался подписать предложенные Германией условия мира, принятие которых было единственным средством получить мирную передышку, то это имело тяжелые последствия не только для революционной России, но и для революционной Финляндии. Впоследствии О. В. Куусинен указывал,что «театральное» поведение Троцкого во время первых переговоров в Брест-Литовске в январе — феврале 1918 г. содействовало в конечном счете поражению финляндской революции. «Тогдашние условия мира, выдвинутые германским правительством, — писал О. В. Куусинен, — были более благоприятны не только для Советской России, но и для финляндского рабочего правительства, чем мир, продиктованный позже... Если бы тогда был подписан мир между Советской Россией и Германией, то германское правительство, по всей вероятности, не направило бы войска в Финляндию. Это видно из опубликованных после войны воспоминаний некоторых немецких военных деятелей». Но Троцкий отверг германские условия мира. «Прошел драгоценный месяц без мира, а за этот месяц немцы взяли у Советской России Ревель и другие города. А у нас в Финляндии в тылу высадились германские оккупационные войска». Офицер политического отдела германского генерального штаба капитан Гюльзен также признавал, что перерыв переговоров между Советской Россией и центральными державами был выгоден для белой Финляндии. Ельт также считал, что разрыв переговоров в Брест-Литовске имел для белофиннов «решающее значение», так как германское командование получило свободу рук и смогло помогать белой Финляндии.

«Мы сделали, что могли, помогли революции в Финляндии, а теперь не можем», — говорил Ленин на заседании ЦК РСДРП (б) 18 февраля при обсуждении вопроса о принятии германских условий мира. Ленин предлагал ради спасения революции подписать любые условия, если даже они будут включать требование о выводе войск из Финляндии и о невмешательстве в дела Украины, Финляндии, Лифляндии и Эстляндии.

3 марта советская делегация подписала мирный договор с Германией, в ст. VI которого, между прочим, говорилось: «Финляндия и Аландские острова также будут немедленно очищены от русских войск и русской Красной гвардии, а финские порты — от русского флота и русских военно-морских сил... Россия прекращает всякую агитацию или пропаганду против правительства или общественных учреждений Финляндии».

Во исполнение договора Советское правительство вывело войска из Финляндии; правда, это было бы сделано все равно, если бы даже и не оговаривалось в договоре, ибо войска и были оставлены в Финляндии только до заключения мира с Германией.5 марта начальник штаба 42-го армейского корпуса телеграфировал начальнику штаба Северного фронта, что «части корпуса заканчивают демобилизацию, причем некоторые части фактически уже расформированы, остальные расформировываются и почти расформированы. Штабы частей корпуса также приступили к демобилизации. Полное расформирование управления корпуса намечается к середине марта». 7 марта ликвидационная комиссия постановила окончательно ликвидировать 42-й корпус, «большая часть войсковых частей, управлений и учреждений которого фактически уже почти не имеет солдат».

Факт вывода русских войск из Финляндии не отрицала и буржуазная пресса. Так, «Фоосише цейтунг» писала 5 марта, что в Петроград ежедневно прибывает много поездов из Финляндии с войсками и что «русское влияние в Финляндии прекратилось совершенно». Эвакуация войск была закончена к середине марта, за исключением небольшой охраны у складов и небольшого числа матросов на кораблях. Корабли не могли уйти из Финляндии, так как море было сковано льдом. Позже, когда в Финляндию начали прибывать немецкие войска, русские корабли, несмотря на труднейшие ледовые условия, совершив героический ледовый поход, прибыли из Финляндии в Кронштадт.

Но даже и после принятия тяжелейших условий мира, продиктованных империалистической Германией, Советская Россия не прекратила помощи революционной Финляндии. Мирная передышка давала для этого больше возможностей. «Сколько нам дали дней передышки, — мы не знаем, но она дана, — говорил Ленин на VII съезде партии. — Надо скорее демобилизовать армию, потому что это больной орган, а пока мы будем помогать финляндской революции». «Если бы следовали правильной стратегии, мы имели бы месяц передышки, а так как вы, — говорил Ленин, обращаясь к виновникам неподписания первоначальных предложений Германии, — последовали стратегии неправильной, мы имеем только пять дней передышки...». «За эти пять дней мы помогли нашим финским товарищам, — я не скажу, сколько, они это сами знают».

Военная помощь революционной Финляндии продолжалась в виде удовлетворения ее просьб о предоставлении оружия. «В договоре приказано вывести из Финляндии наши войска, войска заведомо негодные, — говорил Ленин в своем докладе на VII съезде партии, — но нам не запрещено ввозить оружие в Финляндию». «Всякий понимает, что, подписывая мир с немцами, мыне прекращаем нашей военной помощи: мы посылаем финнам оружие, но не отряды, которые оказываются негодными».

Германия в ноте от 23 марта заявила протест против этих поставок оружия, утверждая, что это противоречит ст. VI абз. 3 мирного договора, «согласно которому Россия обязалась прекратить всякую агитацию или пропаганду, направленную против правительства или общественных учреждений Финляндии», хотя, как видно и из этой цитаты, поставки оружия не являлись нарушением буквы договора. В ответной ноте НКИД от 27 марта отмечалось, что «в договоре нет запрещения ввозить оружие в Финляндию из России, и если считать..., что ввоз оружия в Финляндию кем бы то ни было из России есть вмешательство во внутренние дела финского народа, то русское правительство не может не отметить, что острое вмешательство во внутренние дела Финляндии началось с момента занятия Аландских островов германскими войсками и германского десанта в Финляндии. Последнее вызвало в свое время наш протест».

В связи с демобилизацией командование русских войск в Финляндии передавало финляндской Красной гвардии лишнее вооружение (в том числе артиллерию и броневики), боеприпасы, военное снаряжение и лошадей. Желавшим принять участие в борьбе за дело рабочего класса Финляндии была представлена возможность демобилизоваться из русской армии и вступить в качестве добровольцев в финляндскую Красную гвардию. «Мы из наших войск ни одного хорошего человека не увели и не уведем», — говорил по этому поводу Ленин. В Красной гвардии осталось около тысячи русских добровольцев.

Оказание помощи Финляндии было чревато для Советской России неприятностями в отношениях с Германией. «Да, конечно, мы нарушаем договор, мы его уже тридцать — сорок раз нарушили», — говорил по этому поводу Ленин и добавлял, что немцы могут нас на этом поймать. Выполняя свой интернациональный долг по отношению к революционным рабочим Финляндии, Советская Россия шла на это. Но когда возникла опасность серьезных осложнений, советская сторона вынуждена была официально отозвать русских красногвардейцев из Финляндии. 1 апреля 1918 г. В. И. Ленин направил председателю Совнаркома Петроградской Трудкоммуны распоряжение: «Согласно Вашему заявлению по телефону ожидаем, что будут немедленно и формально отозваны отряды красногвардейцев, хотя и в незначительном числе, но проникших в Финляндию вопреки воле советских властей. Настаиваем на том, чтобы об этом было вынесено формальное постановление Совкома Петроградской коммуны». Употребленная Лениным формулировка подсказывала, в какие выражения должно было быть облечено формальное решение, чтобы его можно было сообщить германскому правительству.

Огромное значение для революционной Финляндии имела советская помощь продовольствием. В начале февраля на заседании Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов выступили встреченные овациями представители революционной Финляндии, которые, между прочим, передали просьбу о помощи хлебом. Им было тут же заявлено, что петроградский пролетариат с радостью отдает из своего полуголодного пайка 10 вагонов хлеба для красной Финляндии, доблестно охраняющей тыл русской революции. В «Радиограмме всем, всем» Ленин сообщал: «Сегодня, 22.1 1918 старого стиля, петроградские рабочие дают 10 вагонов продовольствия на помощь финляндцам». О. Токой, который в качестве члена революционного правительства Финляндии вел в Петрограде переговоры, рассказывает, что Ленин обещал ему, что будет сделано все возможное для помощи финнам продовольствием. Это обещание было выполнено. Финнам было разрешено отправить поезд за хлебом в Сибирь. 19 февраля такой поезд вышел из Гельсингфорса. В Сибири поезд был так нагружен хлебом, что на подъемах паровоз не смог его везти. Часть вагонов пришлось оставить в Омске; 30 марта этот первый финский поезд из Сибири доставил в Гельсингфорс 36 вагонов хлеба. Однако и до этого в Финляндию из России было доставлено много продовольствия. «В марте, — пишет А. Тайми, — мы направили группу наших делегатов в Петроград с просьбой о хлебе... В самой России, особенно в таких центрах, как Петроград и Москва, ощущалась в то время страшная нужда в хлебе. Но нам не отказали. Хлеб был дан».

Уже 18 марта газета «Тиедонантоя» сообщала, что из России получено 14 вагонов пшеницы, 8 вагонов риса, 10 вагонов овса, 4 вагона ячменя; кроме того, от русского интендантства в Выборге было получено 19 вагонов продовольствия и в Гельсингфорсе еще несколько вагонов продовольствия. Газета добавляла, что Уральский окружной совет рабочих и солдатских депутатов направил в революционную Финляндию 3 вагона пшеничной муки, которая уже прибыла в Петроград, и что из Сибири в Финляндию направляется еще несколько поездов с продовольствием. 28 марта «Тюэмиес» сообщила о прибытии 75 вагонов хлеба. Много хлеба находилось на пути в Финляндию, но поезда не успели туда прибыть до поражения революции. Со своей стороны, русские войска в Финляндии по-братски делились продовольствием (мукой и печеным хлебом) с финской Красной гвардией.

Вся эта помощь продовольствием со стороны трудящихся Советской России была тем более великодушной, что сами они голодали не меньше финнов. 28 января 1918 г. В. И. Ленин писал Серго и Антонову в Харьков: «Ради бога, принимайте самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть». Но финнам хлеб давали. Американский военный атташе в Вологде отмечал в своем донесении, что в то время как поезда с хлебом направляются в Финляндию, «народ в Северной России не может достать хлеба». В воззвании, которое было утверждено Главным Рабочим Советом 25 февраля, говорилось: «Рабочие Питера сидели без хлеба не только дни, но недели, питаясь только капустой и огурцами, но, несмотря на это, среди них царит революционный энтузиазм, они верят в окончательную победу революции. В этом отношении нам нужно очень многому у них поучиться». Только благодаря братской помощи трудящихся Советской России рабочие революционной Финляндии были спасены от голодной смерти и финляндская революция не была задушена «костлявой рукой голода».

Белофинская агентура пыталась помешать доставке продовольствия из России в красную Финляндию. 19 февраля на пограничной советской станции было получено приказание задержать идущий в Финляндию поезд из 28 вагонов, груженных хлебом. Распоряжение было выполнено, хлеб конфисковали. Оказалось, что оно было фальшивым. Комиссар, ставший жертвой белофинской мистификации (ее автором являлся барон Херцен), был арестован.

Большие трудности переживала Финляндия с кормами для скота. Советская Россия оказала помощь и в этом. 18 марта «Тиедонантоя» сообщала, что «на прошлой неделе» получено 20 вагонов жмыхов и на пути из Петрограда в Финляндию находится еще 36 вагонов жмыхов. Кроме того, в Финляндию из России поставлялись нефть, ткани, кожи и другие товары. В связи с переводом столицы в Москву в Петрограде продавалось большое количество накопившихся во время войны товаров по низким ценам; красной Финляндии было продано таких товаров на 30 млн. рублей. Нужно ли добавлять, что все это предоставлялось Финляндии отнюдь не потому, что в России это некуда было девать! Наоборот, истощенная войной Россия крайне нуждалась во всех этих товарах; но с революционной Финляндией делились последним.

В марте из Петрограда в Финляндию было послано два санитарных поезда с оборудованием и медицинским персоналом[43].

Моральной и политической поддержкой для революционной Финляндии явился договор с РСФСР об укреплении дружбы и братства. Сознание общности борьбы и чувство искренней бескорыстной дружбы побуждало к сближению эти две социалистические республики, окруженные враждебным капиталистическим миром, который стремился их задушить.

В начале февраля 1918 г. Совет Народных Уполномоченных Финляндии предложил Совету Народных Комиссаров РСФСР начать переговоры о заключении договора. Вскоре была назначена комиссия, в которой каждая из сторон была представлена равным числом членов. С советской стороны в нее вошли А. Л. Шейнман, В. М. Смирнов, А. В. Шотман и К. Шишко, с финской — Э. Гюллинг, Э. Валпас, О. Токой, Арьянне[44]. Комиссия подготовила проект договора, после чего он был внесен на рассмотрение Совета Народных Комиссаров и Совета Народных Уполномоченных. Активное участие в обсуждении и формулировании статей договора принял В. И. Ленин.

Со стороны Советской России не было и тени навязывания небольшой Финляндии каких-либо не выгодных для последней условий. Советское правительство внимательно и доброжелательно относилось ко всем пожеланиям финнов, в том числе и к тем, которые касались территориальных изменений в пользу Финляндии. В то время как империалистические державы вели ради захвата новых территорий разбойничью войну, первые в мире социалистические республики решали вопросы о взаимных территориальных претензиях в духе дружеского взаимопонимания, без каких-либо затруднений.

Так, 25 февраля СНК принял следующее написанное Лениным постановление: «Признать в принципе справедливость желания финских товарищей о передаче Финляндской Социалистической Рабочей Республике указанной в финском добавлении к § 6 проекта договора части территории. Поручается Согласительной Комиссии разработать способы практического осуществления этой передачи».

28 февраля СНК, рассматривая вопрос о границе между Финляндской и Советской республиками, постановил вернуть проект договора в Согласительную комиссию для добавления, что «Лапландия присоединяется к Финляндии, если население, свободно опрошенное, выскажется за таковое присоединение».

Когда в ходе переговоров возникали разногласия о проведении границы, то неизменно принималось предложение финской стороны. Участвовавший в переговорах Токой пишет, что между русскими и финскими представителями возникло разногласие о том, по какому берегу пограничной реки должна проходить, граница. «Вопрос был доложен самому Ленину, который разрешил его характерным для него образом, сказав, что граница должна проходить так, как этого хотят финские товарищи». В другом случае разногласия касались границы по фиорду Муоткавуоно, богатому рыбой. Русский эксперт по вопросам международного права проф. Рихтер защищал один вариант, финны — другой, гораздо более для них выгодный. Вечером 1 марта вопрос был представлен на решение СНК. Как передает Токой, Ленин решил его просто, сказав: «Если финские товарищи так упорно требуют, чтобы граница проходила так, как говорится в их проекте, то пусть так и будет». Вопрос был исчерпан, и договор был подписан в тот же вечер. Ленин делом доказал, что его цитированные выше замечательные слова о том, что рабочие не разойдутся между собой по вопросу о границе, не были фразой с его стороны.

В этой готовности советской стороны пойти навстречу территориальным пожеланиям народа, в прошлом угнетавшегося Россией, большую роль сыграло отмеченное и Токоем личное влияние Ленина. Некоторое подтверждение этому можно увидеть в следующем высказывании самого Ленина на VIII съезде партии: «С красным финским правительством... мы заключили договор, пошли на известные территориальные уступки, из-за которых я слышал немало возражений чисто шовинистических: «Там, дескать, хорошие рыбные промыслы, а вы их отдали». Это — -такие возражения, по поводу которых я говорил: поскрести иного коммуниста — и найдешь великорусского шовиниста».

По предложению Ленина в проект договора был внесен ряд поправок политического характера. Так, название «Финляндская Республика» было заменено на «Финляндская Социалистическая Рабочая Республика»; это должно было указывать на то, что целью рабочей власти в Финляндии являются социалистические преобразования и построение социализма. Правда, по свидетельству представителя финляндской стороны Э. Гюллинга, «Совет Народных Уполномоченных был не совсем доволен этим переименованием, так как оно не подходило к находившемуся встадии разработки и принятому впоследствии проекту государственного устройства Финляндии» [45].

Договор об укреплении дружбы и братства между РСФСР и Финляндской Социалистической Рабочей Республикой был подписан в Петрограде 1 марта 1918 г. Это был первый в истории договор между социалистическими государствами, но в нем уже были те особенности, которые характерны для всех последующих договоров между социалистическими странами: он был равноправным и взаимно выгодным и он закреплял отношения дружбы и братства, которые связывают социалистические страны.

Первые семь статей договора[46] касались передачи каждой договаривающейся стороне расположенного на ее территории имущества другой договаривающейся стороны (хотя в находившееся в Финляндии русское имущество был вложен неизмеримо больший капитал), а также передачи Российской Федеративной Республикой Финляндской Социалистической Рабочей Республике в интересах содействия национализации торгового флота Финляндии всех кораблей, принадлежавших финляндской казне, обществам или частным лицам, но реквизированных русским правительством до или во время войны. Слова о том, что это делается в интересах содействия национализации финляндского торгового флота, были внесены в текст договора по предложению Ленина; это должно было подсказывать финляндским революционерам правильный путь социалистических преобразований [47].

Ст. 9 предоставляла судам каждой договаривающейся стороны право свободного пользования морскими, озерными и речными гаванями, якорными стоянками и лоцманскими учреждениями другой стороны и право свободной и беспрепятственной погрузки и разгрузки товаров. Ст. 10 предусматривала установление между российскими и финляндскими железными дорогами постоянного беспересадочного и бесперегрузочного сообщения, а ст. 11 — заключение особого соглашения о пользовании телеграфом, почтой и шоссейными дорогами на территории друг друга. Эти статьи договора создавали условия для оживленных экономических связей между Финляндией и Россией, которые всегда имели важное значение для обеих стран.

Поскольку между Россией и Финляндией исторически сложился обмен рабочей силой (один Петроград, как крупный промышленный центр, притягивал обычно около 30 тыс. финляндских рабочих и некоторое количество русских рабочих было занято в Финляндии), договор предусматривал урегулирование вопроса о политических правах трудящихся одного государства на территории другого. Ст. 13 гласила, что РСФСР предоставляет все политические права российских граждан финляндским гражданам в России, принадлежащим к рабочему классу или крестьянству, не пользующемуся чужим трудом, если они проживают на территории России для трудовых занятий. Со своей стороны Финляндская Социалистическая Рабочая Республика обязывалась предоставить гражданам РСФСР в Финляндии наиболее легкие условия для получения политических прав, особенно принимая во внимание интересы трудового населения, не имеющего постоянной оседлости. По этому вопросу финляндские представители сначала предлагал, чтобы каждая сторона предоставила проживающим на ее территории гражданам другой стороны права гражданства. СНК по предложению Ленина обратил внимание на то, что «формальное равноправие финских и русских граждан (в вопросе об использовании ими политических прав за границей) было бы на деле явной привилегией для русской буржуазии», поскольку много русских буржуа выехало в Финляндию. Ленин предложил предоставлять политические права только рабочим и не эксплуатирующим чужого труда крестьянам[48]. Поправка Ленина нашла отражение в окончательном тексте договора.

Ст. 14 содержала обязательство Финляндской Социалистической Рабочей Республики не чинить никаких препятствий и содействовать продолжению и скорейшему окончанию начатой эвакуации из пределов Финляндской Социалистической Рабочей Республики сухопутных и морских вооруженных сил РСФСР. Эта статья выбивала почву из-под ложных утверждений буржуазной пропаганды об «империалистических» целях Советской России в отношении Финляндии.

Газета «Тиедонантоя» так оценивала договор с Советской Россией: «Резок контраст, когда сравниваешь в уме... договор, который заключили господа (т. е. договор, который белофинны заключили с Германией. — В. X.), с тем ценным договором между Финляндией и Россией, который подписали первого числа этого месяца в Петрограде представители Совета Народных Уполномоченных и члены Совета Народных Комиссаров России. Русские представители не пытались обеспечить России какие-либо такие выгоды, в каких могут быть заинтересованы угнетатели и эксплуататоры, и вообще что-либо такое, что ограничивало бы свободу и независимость Финляндии. Россия не потребовала никакой опеки над финским законодательством относительно таможенных пошлин и никак не ограничила свободу торговли Финляндии. Напротив, Россия позволила финским торговым судам свободно и беспрепятственно во всякое время заходить во все русские морские, озерные и речные порты, якорные стоянки и каналы. Таким образом, Россия открыла финскому народу возможность экономического подъема...».

Сопоставление документов социалистической дипломатии и буржуазной дипломатии в самом деле весьма поучительно. В обоих случаях дело шло об отношениях между большой страной и малой страной. Когда обе эти страны представляли собой социалистические республики, их отношения строились на основе равноправия и взаимной выгоды, ибо большая страна — Советская Россия — была дальше всего от намерения навязывать Финляндии невыгодные ей условия, а рабочее правительство малой страны — революционной Финляндии — не делало ничего, что противоречило бы ее национальным интересам. Во втором случае обе страны являлись буржуазными государствами и их отношения строились на основе волчьих законов капитализма: большая страна — империалистическая Германия — навязала малой стране — белой Финляндии — невыгодные для последней условия, и белофинское правительство согласилось на них, ради своих классовых интересов пойдя на предательство национальных интересов. Пролетариат, взявший власть, ценит и уважает независимость и своей страны, и других стран, а буржуазия, находящаяся у власти, не уважает независимости других, более слабых стран и не дорожит независимостью собственной страны, которой она готова пожертвовать, если это диктуется ее эгоистическими классовыми выгодами.

Революционные трудящиеся Финляндии были благодарны Советской России за все, что она сделала для их страны. Эти чувства были выражены Э. Торниайненом в речи на VII съезде РСДРП (б). Передавая привет от финляндской социал-демократической партии и революционного правительства, он сказал: «Ваша самоотверженная борьба служила для нас примером в борьбе против буржуазии нашей страны, поддерживала энергию финляндского пролетариата... По примеру своих русских братьев наш пролетариат встал, как один человек... Мы обязаны благодарить вас за многое: вы оказали нам серьезнейшую поддержку. Кроме признания во имя принципов международного пролетариата независимости нашей республики, вы приняли самое горячее участие в нашей борьбе. Многие из вас, русские товарищи, пожертвовали уже жизнью на полях Финляндии за общее дело пролетариата. Придерживаясь революционных принципов социализма, вы пришли к соглашению с финляндской рабочей республикой, заключили выгодные для Финляндии договоры. Это доказывает вашу интернациональную солидарность: это является образцом социалистического государства, гарантирующего свободу рабочего класса». Свое выступление Торниайнен закончил словами: «За все это финляндский революционный пролетариат вам выражает искреннюю благодарность. Да здравствует русский великий революционный пролетариат! Да крепнет единство между трудящимися всех стран! Да здравствует международная рабочая революция!»[49]

Председатель съезда Свердлов в кратком ответном слове сказал: «Позвольте мне, товарищи, от имени съезда и от имени всей нашей партии выразить твердую уверенность в том, что вся та помощь, вся та поддержка, которую мы можем оказать финляндским рабочим в их борьбе против финляндской буржуазии, и впредь будет нами оказываться в полной мере... Та работа, которую проделали финские товарищи в Финляндии в борьбе со своей буржуазией, была тесно связана с нашей русской революцией. Многие наши товарищи, особенно питерские, действительно положили свои головы на полях Финляндии. Я не сомневаюсь в том, что впредь весь питерский пролетариат приложит все усилия к тому, чтобы власть, вырванная из рук буржуазии в Финляндии, осталась в руках рабочего класса и укрепилась. В этом мы видим залог единения рабочего класса всех стран...».

В апреле, после высадки в Финляндии немецких войск, наступил труднейший период для финляндской революции. Советские коммунисты старались оказать финским товарищам моральную поддержку. 4 апреля 1918 г. Северная областная конференция РКП (б) направила социалистам Финляндии и Украины следующую приветственную телеграмму: «В трудный для финских и украинских рабочих и крестьян момент конференция шлет свой братский привет социалистам Финляндии и Украины. Мы — с вами и все честные рабочие Европы и Америки — с вами». 5 апреля 1918 г. в Смольном на торжественно-траурном заседании, посвященном годовщине похорон жертв революции, был оказан теплый прием представителям красной Финляндии Э. Торниайнену, Ю. Сирола и О. Токою. Торниайнен произнес краткую приветственную речь. Он подчеркнул полное единодушие, которое существует и будет существовать между трудящимися обеих стран: пролетариат Финляндии, который тоже борется сейчас против своей буржуазии, всегда чувствует себя связанным братскими узами с пролетариатом России и других стран. Год назад, продолжал Торниайнен, в Финляндии тоже отмечали память павших за революцию и сейчас вместе с русскими товарищами помнят о благородном деле этих героев. С теплым ответным словом выступил председатель собрания Володарский.

В апреле на территорию Советской России стали переходить беженцы, финские трудящиеся, не желавшие остаться под властью буржуазии. Их принимали по-братски, они нашли здесь приют и работу; для многих Страна Советов стала второй родиной. Многие из них помогли оборонять ее от врагов, в частности от белофиннов.

Советская Россия сделала максимум возможного для поддержки революционной борьбы финляндского пролетариата, но эта поддержка не могла спасти финляндскую революцию от поражения, с одной стороны, потому, что сами возможности Советской России были в то время ограничены, а с другой стороны, потому, что на судьбу революции оказал решающее влияние такой фактор первостепенной важности, как германская интервенция.

III. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА ДО ГЕРМАНСКОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ

В Финляндии гражданская война была запланирована и подготовлена буржуазией еще в то время, когда не было известно, что революция произойдет. С началом революционного выступления рабочих на юге совпало заранее намеченное выступление контрреволюционных сил на севере. Революция родилась в момент, когда ее враги уже приступили к военным действиям, чтобы не дать ей родиться или тут же ее задушить. Сразу стало очевидно, что в северной части страны революция пока победить не сможет. Уже в первые дни определилась приблизительная граница между зонами господства белых и красных. Красная гвардия выдвинулась на этот северный рубеж революционной Финляндии, чтобы закрыть армии Маннергейма путь на юг.

Фронт длиной около полутысячи километров, хотя не сплошной и четко обозначенный только в районах дорог, протянулся через всю страну от Ботнического залива до Ладожского озера. Он начинался у Мерикарвиа (километрах в 50 севернее Бьёрнеборга), шел на восток до Икаалинен (примерно в 50 км к северо-западу от Таммерфорса), поворачивал к северу до ст. Виррат(около 50 км на запад от Хапамяки), затем продолжался приблизительно в юго-восточном направлении через Руовеси, Вильппула, Ямся до Луси, несколько отклонялся севернее к Мянтюхарью, затем опять южнее к Савитайпале и далее примерно в юго-восточном направлении через Йоутсено — Антреа — Хейпъйоки — Рауту до Ладожского озера. Таким образом, схематично можно считать основой линии фронта прямую от места несколько севернее Бьёрнеборга (Пори) на Рауту (ныне Сосново), но от этой прямой фронт в ряде мест несколько отклонялся к северу, а напротив Таммерфорса он сильно выгибался к северу почти в виде полукруга, центром которого был Таммерфорс.

У красных не хватило сил продвинуть таммерфорсский выступ фронта еще дальше к северу, до важного железнодорожного узла Хапамяки, и перерезать находившуюся в распоряжении белых железную дорогу, которая на восток от Хапамяки шла приблизительно параллельно линии фронта и имела важное страг тегическое значение, позволяя белым маневрировать резервами и обеспечить снабжение своих войск по всему фронту. Но и у белых не хватило сил в начале войны взять Таммерфорс, важный железнодорожный узел и пролетарский центр, и тем самым отрезать западный фронт красных от среднего и восточного. Между тем захват Таммерфорса был одним из важнейших пунктов военного плана Маннергейма. После этого он рассчитывал бросить крупные силы на Выборг, отрезать красных от России и добить в этом котле. Красная гвардия сорвала эти планы; ни один из этих важных пунктов Маннергейму не удалось осуществить до германской интервенции. Фронт в основном стабилизировался. Это свидетельствовало о силе сопротивления красных.

Белые стали наращивать силы. 18 февраля 1918 г. они ввели на занимаемой ими территории всеобщую воинскую повинность для мужчин в возрасте от 21 до 40 лет, объявив вступившим в силу закон 1878 г. о военнообязанных. Буржуазия насильственно мобилизовала трудящихся в белую армию. Отказавшихся вступать в их армию белофинны сажали в концлагеря или расстреливали. Однако в ряде мест население саботировало воинскую повинность. Так, в Раутъярви старики отказывались отдавать своих сыновей в армию Маннергейма, а сами сыновья — вступать в нее. Там же крестьяне отказывались давать белым хлеб. Бегство от воинской повинности стало в белой Финляндии обычным явлением. Так, в округе Йоэнсуу из 60 тыс. призванных не явилось на призыв около 15 тыс., в Ювяскюля из 20 тыс. призванных не явились около 6 тыс. Из пограничных районов северо-восточной Финляндии уклоняющиеся от мобилизации в белофинскую армию бежали в Восточную Карелию, т. е. на территорию Советской России. Нередко беглецы-призывники пробирались целыми группами в районы, занятые красными, и добровольно вступали в Красную гвардию. В прессе сообщалось, что только за один день 5 марта в Вильманстранд (Лаппеенранта) прибыло из Тайнионкоски около 300 трудящихся, бежавших от воинской повинности; все они добровольно записались в Красную гвардию. Любопытно, что даже помещики и купцы, ради интересов которых и вела войну армия Маннергейма, не горели желанием вступать в нее и нередко за солидные вознаграждения в 3 — 4 тыс. марок искали на свое место охотников[50].

Но наряду с насильно мобилизованными и не желавшими воевать в белой армии было достаточно и убежденных врагов революции из буржуазных классов, а также введенных в заблуждение крестьян. Буржуазия позаботилась о том, чтобы на подвластной белым территории внушить крестьянам страх перед революцией, которая якобы отберет у них землю, и ненависть к революционным рабочим и к русским солдатам. С этой целью совершались преступные провокации. Газета «Арбетет» (Або) сообщала: «В Карелии и Эстерботнии белая гвардия именует рабочих разбойниками. В местности, занятой белой гвардией, рабочих иначе и не называют. Это по меньшей мере смешно, ибо сама буржуазная гвардия совершает ограбления, а ее предводителем является известный во всей Карелии грабитель Матти Лахениеми». Газета рассказывала, что, например, «в деревне Мааселкя Раутуского прихода белогвардейцы, одетые в солдатскую форму и в масках... ограбили... два бедных двора, взяв в одном 150 марок, а в другом — 70. Грабителями объявили рабочих и русских солдат. Это грязное преступление имело целью вызвать у владельцев дворов желание мести в отношении рабочих и таким образом побудить их вступить в белую армию. Однако обман на этом не закончился. На следующий день было произведено следствие, и в качестве виновников этого преступления арестовали невинных рабочих». В другой деревне белогвардейцы явились к рабочему Васалайнену, который был дома с женой и братом, вызвали его на двор и смертельно ранили. Газета «Кякисалмен саномат» изобразила его не жертвой убийства, а жертвой столкновения между белофиннами и Красной гвардией. Не удивительно, что в белой армии нередкой фигурой был необразованный крестьянин, поверивший в то, что революционеры и безбожники несут его стране зло, что они хотят опять подчинить Финляндию России, а у него отобрать последний клочок земли. Под влиянием этой вбитой в него мысли он со всем крестьянским упорством и добросовестностью старался сокрушить «злые силы». Он напоминал ту набожную старушку, которая в убеждении, что вносит посильную лепту в борьбу со злом, принесла пучок соломы в костер, на котором сжигали Яна Гуса. Истинный смысл событий дошел до сознания такого крестьянина лишь позже. Корреспондент шведской газеты «Нюа даглит аллеханда» Вестберг засвидетельствовал этот процесс в сознании финляндских крестьян после поражения революции. Он приводил такие их высказывания: «Скоро мы все будем социалистами. Нас подло обманули. Не следовало поднимать оружие против революции». Вот что скрывается за большим процентом участия крестьян в борьбе на стороне контрреволюции.

Применяя насилие и дезинформацию, буржуазии удалось создать большую по финляндским масштабам армию, которая в начале апреля насчитывала 36 тыс. человек, а к концу войны — около 70 тыс. человек. У белых было много офицеров: 11 генералов, 480 выпускников кадетского корпуса, 403 офицера и 724 унтер-офицера из обучавшихся в Германии егерей; 118 унтер-офицеров белые получили из организованной в Веюри военной школы. Много офицеров прибыло к Маннергейму из Швеции. В рядах белофиннов сражалось также некоторое количество немецких, датских, норвежских и русских белогвардейских офицеров. Всего у белых было более 1700 офицеров. Большое количество квалифицированного командного состава составляло главное преимущество белой армии над Красной гвардией.

Белая армия была хорошо вооружена. Начиная с октября 1917 г., белофинны получили из Германии 147 тыс. винтовок, 82,5 млн. русских винтовочных патронов, 10,8 млн. немецких винтовочных патронов, 280 пулеметов, 505 тыс. ручных гранат, 32 орудия, 17400 снарядов, 8 минометов и 3 самолета. В результате неожиданного нападения на русские войска в северной Финляндии белофинны захватили русское военное имущество и оружие: 12 орудий, 10 пулеметов, 7880 винтовок и 1148 тыс. патронов. После взятия Таммерфорса (это произошло уже после высадки немцев) белофинны имели около 100 орудий. (В этот перечень не включено вооружение, которое имели прибывшие потом в Финляндию германские интервенты.) Таким образом, в оружии недостатка не было. У белофиннов было 15 самолетов; 8 из них были предоставлены шведской буржуазией, 3 — Германией, 4 были куплены у русских белогвардейцев. Из летчиков не было ни одного финна: 11 летчиков прибыли из Швеции, 2 — из Германии, 1 — из Дании; кроме того, летчиками у Маннергейма служили два русских белогвардейца.

В необходимых для войны денежных средствах у белофиннов подавно не было недостатка. Капиталисты Финляндии и других стран не жалели денег для Маннергейма, в котором они увидели «сильную руку», способную подавить революцию. На другой день после назначения Маннергейма главнокомандующим директор банка Эрнрут привел его на совещание банкиров. Маннергейм заявил, что ему нужны деньги, но у него нет времени ждать их от сената, так как он завтра должен уехать в Эстерботнию. Эрнрут обратился к присутствующим с кратким, но доходчивым призывом: «Если все будет хорошо, господа получат свои деньги обратно, а если нет, то все равно все будет потеряно». Толстосумы тут же достали чековые книжки и предоставили генералу кредит на 15 млн. марок, которые он мог получить в Ваасе. Когда сенатор Фрей спросил Маннергейма, какой суммой он располагает и сколько ему еще нужно денег, Маннергейм ответил, что у него есть 15 млн. марок и что для «установления порядка в стране» ему понадобится еще по крайней мере 25 млн. марок. Фрей заверил Маннергейма, что деньги сенат достанет. Действительно, у Маннергейма, по словам историка Шибергсона, в деньгах недостатка не было; генерал испытывал embarras de richesse в буквальном смысле, его засыпали деньгами и предложениями о кредите. Собравшиеся в Ваасе на совещание директора ряда банков — Финляндского банка, Национального акционерного банка, Объединенного банка, Северного акционерного банка выразили Маннергейму доверие и готовность употребить, «если это понадобится, все их средства для установления в стране законного порядка». Банкиры хорошо поняли дилемму, которую так выразительно сформулировал Эрнрут. Для нужд войны белофинны собирались использовать также капитал Финского пароходного акционерного общества, составлявший около 200 тыс. марок, но в этом не оказалось надобности.

Белофинны получали деньги и от буржуазии других стран. Скандинавское кредитное акционерное общество предоставило им кредит в 1 млн. крон по поручительству барона К. Лангеншельда. Шведские банкиры, относившиеся с большим сочувствием к борьбе белофиннов против революции, предложили заем на 10 млн. крон и, кроме того, заем на 12,5 млн. крон под вексельные обязательства, скрепленные поручительством фирм, заинтересованных в победе финляндской буржуазии; кроме этого, оставалась перспектива получить еще 10 млн. крон на тех же условиях. 7 февраля 1918 г. белофинское правительство сообщило своей миссии в Стокгольме о согласии гарантировать первый заем; позднее выяснилось, что шведские банкиры любезно увеличили его до 30 млн. крон. Норвежские банкиры предоставили белофиннам заем на 1,5 млн. крон. Германия также предоставила белофиннам кредит. На нужды контрреволюционной войны поступали крупные частные пожертвования от финских и иностранных капиталистов; акционерное общество «Гутцейт» подарило белофиннам 500 тыс. крон.

Всего белофинны получили в 1918 г. от своей и иностранной буржуазии для подавления революции свыше 800 млн. марок. Это позволило им с каждым месяцем увеличивать военные расходы втрое. В феврале эти расходы составили 10 млн. марок, в марте — 30 млн., в апреле — 87 млн.; в мае, хотя война была закончена, военные расходы составили 38 млн. марок. Сюда не включены расходы на оружие, составившие 40 млн. марок. Общие же издержки белофиннов в связи с войной составили около полумиллиарда марок. Денег на подавление революции было предоставлено так много, что сотни миллионов марок еще остались.

Военным действиям белых помогали их многочисленные агенты в красной Финляндии, ловко пользовавшиеся недостаточной бдительностью красных и отсутствием у них органов контрразведки. Эти агенты действовали подчас очень ловко и дерзко. Прежде всего белофинны, находившиеся в Гельсингсфорсе, наладили регулярную связь с белой Финляндией и даже со Швецией и Германией. Этому способствовала контрреволюционная позиция большинства телеграфных чиновников. Саботаж они прекратили, телеграф стал работать, но отчасти... на белых. Уже в первые дни революции буржуазия из Гельсингфорса поддерживала телеграфную связь с белой Финляндией посредством проведенного в частный дом отвода от железнодорожного телеграфа. Через несколько дней красные раскрыли это. Тогда белые установили телеграфную связь с Ваасой и штабом Маннергейма через Бьёрнеборг (Пори). Созданная буржуазией в красной Финляндии тайная информационная организация, с одной стороны, собирала сведения с мест о дислокации, действиях и приготовлениях Красной гвардии, которые регулярно передавались в штаб Маннергейма по телеграфу и даже по телефону; с другой стороны, эта организация рассылала директивы и информацию из центра своим членам на территории красной Финляндии. 12 марта красные раскрыли и эту связь с Маннергеймом, хотя и не нашли виновников. После этого те же сведения передавались Маннергейму через шведского курьера.

Белые предупредили немцев, чтобы они при занятии Таллина привели в порядок телеграфный кабель № 254, связывавший Таллине Гельсингфорсом. Красным не о чем было разговаривать с Таллином, занятым немцами, и они кабель не использовали. Белофинские же телеграфисты, переодевшись в русскую форму, средь бела дня сделали себе ответвление от этого кабеля и установили прямую связь с немцами. Эта связь с Германией дублировалась через Стокгольм. До Брестского мира немцев особенно интересовал план отхода русских войск в случае германского наступления в Прибалтике. Белофинским агентам удалось узнать этот план, и 17 февраля он был сообщен германским представителям в Стокгольме.

Революционные власти подозревали телеграфистов в нелояльности и хотели назначить финских комиссаров на телеграфные станции. Телеграфные чиновники решительно воспротивились, угрожая забастовкой: они заявили, что телеграф в Финляндии — русское государственное учреждение, не подлежащее контролю финских властей. Против русских контролеров чиновники не возражали; им нечего было опасаться контролеров из русских солдат и матросов, не знавших ни финского, ни шведского языка. Сочувствовавшие белым телеграфисты задерживали телеграммы революционных органов, передавали секретные сведения Маннергейму и за границу, используя фальшивые подписи Сирола и других членов правительства.

Белые издавали в Гельсингфорсе нелегальную газету «Свободное слово» на финском и шведском языках, печатавшуюся на машинке; в тайной типографии печатались воззвания белофинского правительства, а также листовки с обвинениями против революционных властей, выпущенные будто бы «рабочими Таммерфорса». Для закупки оружия у русских солдат белые создали особую организацию с русским названием «Ермак». В переносе оружия участвовали и женщины из буржуазных кругов, прятавшие винтовки под длинными платьями, а пистолеты и патроны — в детских колясках.

Белофинны осуществили целый ряд диверсий, нанесших красным серьезный ущерб. В ночь на 7 марта в Гельсингфорсе был взорван пороховой погреб. Буржуазные агенты подкупили командира русского ледокола «Тармо»; 2 марта на ледокол под видом русского инженера прибыл не кто иной, как скрывавшийся в Гельсингфорсе глава белофинского правительства Свинхувуд, а также министр Я. Кастрен и группа белогвардейцев. На следующий день, когда ледокол был выведен из гавани и оказался в море, белофинны овладели им и привели в Таллин, откуда Свинхувуд выехал в Германию хлопотать о германской интервенции. 29 марта белофинны под видом рабочих и лоцманов проникли на русский ледокол «Волынец», капитан которого был подкуплен, и овладели и им (ледокол «Сампо» белофинны захватили хитростью еще накануне революции, 26 января) [51].

Серьезное содействие реакции оказывала и церковь. В армии Маннергейма было немало попов, внушавших солдатам, что они ведут справедливую войну. «Духовенство... поставляло самых непримиримых белых лидеров в гражданской войне», — пишет буржуазный историк. На территории красных церковникам приходилось действовать осторожнее. Здесь они не рисковали обращаться к рабочим с прямой контрреволюционной пропагандой, а призывали не нарушать заповедь «не убий». Выходило, что не нужно воевать против белых.

В этом же духе руководство союза христианских рабочих Финляндии в феврале призвало членов рабочих христианских обществ, состоящих в красной или белой гвардиях, немедленно выйти оттуда. В белой гвардии рабочих было мало, так что практически это был призыв к уходу рабочих из Красной гвардии.

Маннергейм знал, что духовенство ему сочувствует, и старался его использовать. В феврале у пастора в с. Падасйоки, на территории красных, было найдено предписание Маннергейма священникам объявить в церквах, что 3 февраля в 3 часа дня белые овладели Таммерфорсом. (Осуществить это на самом деле Маннергейм смог только через два месяца с лишком — после прибытия в Финляндию германских войск.) Фактически духовенство представляло собой агентуру контрреволюции; моральный дух белых оно старалось поднять, а моральный дух красных подорвать.

Иностранные консулы и отдельные иностранцы, принадлежавшие к эксплуататорским классам и находившиеся на территории, где победила революция, тоже, как правило, не соблюдали нейтралитет, а старались помочь белофиннам. Еще до начала гражданской войны некоторые иностранные консулы, злоупотребляя своим положением, хранили в зданиях консульств оружие шюцкоров. С началом войны все консулы вдруг ощутили необходимость посылать курьеров с каждым пароходом. В качестве курьеров отправлялись финские буржуа. Многие из них были таким образом переправлены в Швецию. Позже революционные власти пресекли эту практику. Персидскому консулу было, например, заявлено, что вряд ли интересы самой Персии требуют столь оживленных и срочных сношений с западными странами. Французский консул занялся скупкой в революционной Финляндии платины. В ряде консульств печатались контрреволюционные листовки. Некоторые иностранцы (например, группа иностранцев в Бьёрнеборге) занимались шпионажем в пользу белофиннов. Революционное правительство, не желавшее обострять отношений с другими государствами, ограничивалось высылкой шпионов.

Таким образом, все, что было контрреволюционного на территории страны, либо открыто, либо тайно вело борьбу против пролетарской власти. Но на защиту последней решительно встали рабочие и деревенская беднота революционной Финляндии. Свидетельством их воодушевления и готовности отстоять свою революцию явился необычайно быстрый рост Красной гвардии, хотя она первое время комплектовалась только из добровольцев. Как потом отмечали финские коммунисты в открытом письме Ленину 3 сентября 1918 г., если «во время революции в течение нескольких недель все же была создана Красная армия, достигающая приблизительно 75 000 человек, на территории, на которой проживала едва половина из трехмиллионного населения страны, в стране, в которой в течение 15 лет не было никакого своего войска и в которой в распоряжении рабочего класса не было почти лиц, получивших военное образование или вообще знакомых с военной техникой, то это, безусловно, явилось большим доказательством развития общих организаторских способностей рабочего класса».

В начале гражданской войны Красная гвардия испытывала нехватку вооружения, но вскоре благодаря помощи Советской России она имела его в достаточном количестве. Это было важным материальным условием для успешной защиты революции.

Самой слабой стороной финской Красной гвардии было отсутствие командиров, имеющих военную подготовку. Ее рядовой состав и подавно не имел такой подготовки, но в этом отношении не лучше обстояло дело и в белой армии. Поскольку финляндские граждане с начала столетия не призывались на военную службу, они не были знакомы с военным делом. Некоторое количество финляндцев служило в царской армии офицерами, и все они оказались, естественно, на стороне белых. Небольшое число русских командиров, добровольно вступивших в Красную гвардию, было каплей в море и совершенно не разрешало проблемы. Из-за отсутствия квалифицированных командиров не могло быть обычной для армии централизации: сведения рот в батальоны, батальонов в полки, полков в дивизии. Красная гвардия состояла в основном из огромного количества рот, которыми и приходилось руководить штабу.

Отсутствие у красногвардейцев военной подготовки и грамотных в военном отношении командиров было причиной многих элементарных ошибок. Не зная специфики армии, рабочие недооценивали важность единоначалия, военной дисциплины. Они перенесли в армию демократические методы из практики рабочих организаций. Командиров выбирали и переизбирали, решения о военных действиях принимались на общих собраниях после прений путем голосования. О строгом соблюдении военной тайны при этом не могло быть и речи. Разведке, охранению и связи не придавали должного значения, поэтому представление о противнике часто не соответствовало действительности, а взаимодействие с соседними частями не было организовано. Оставлять часть войск в резерве не желали, поэтому резервов не было.

Однако избранные красногвардейцами командиры иногда неплохо выполняли непривычные для них обязанности, а некоторые обнаружили даже выдающиеся военные способности, не говоря о боевых и моральных качествах. Например, о командующем Западным фронтом Хуго Салмела, рабочем-металлисте без всякого военного образования, даже враждебный революции автор писал, что это был человек мужественный и решительный, с высоко развитым чувством долга, с ярко выраженными военными способностями и с «совершенно безупречным» поведением.

Член французской пропагандистской миссии в России Лапорт, который проезжал через Финляндию и наблюдал и красных, и белых, с иронией писал об отсутствии у красногвардейцев военной выправки, о том, что они с папироской в зубах обращаются к командующему и т. п., но и он вынужден был признать высокие боевые качества красногвардейских командиров. Он дал колоритное описание поведения одного из них, которого он полуиронически называет генералом, в момент опасности, когда красные войска дрогнули: «Но вот прибывает Лехтимяки. Всё вдруг преображается. У этого молодца явно нет никаких военных знаний — да и где ему было их получить? Но он обладает великолепным качеством увлекать людей, необходимым для настоящего, серьезного войскового офицера, и он на моих глазах продемонстрировал редкое мужество. Живо выскочив из своего автомобиля с красным флажком, генерал с самым спокойным видом направился к своим дрогнувшим войскам. Несколько коротких жестов, достойных настоящего командующего, — и он рассылает своих людей в указанные им места... Однако генерал считает, что этого недостаточно. Его люди снова обрели мужество, но им не хватает порыва, как хочется ему. Необходимо им ею вдохнуть и в то же время показать им истинный блеск, показать, что их генерал не трусит... Теперь мост обстреливается противником с трех сторон. И вот, зная это, Лехтимяки спокойно садится в автомобиль и что-то говорит шоферу. Автомобиль движется в направлении моста, проезжает его под градом пуль, быстро продолжает свой путь к вокзалу. Я слежу глазами за маленькой серой машиной, почти исчезающей вдали, и чувствую, что мое сердце бешено колотится. Вот машина останавливается, дает задний ход, поворачивает обратно. Шофер проделывает эти маневры самым спокойным образом. Лехтимяки рассмотрел, что ему было нужно, и сделал, что хотел. На приличной скорости он возвращается, проезжает мост все так же под огнем и, не остановившись перед своими восхищенными людьми, следует в штаб на своей машине, которая вся изрешечена пулями. Теперь пусть попробуют белые наступать, с ними тут поговорят как следует». Благодаря своему бестрепетному мужеству и умению увлечь людей на подвиги некоторые командиры Красной гвардии вполне стоили офицеров, имевших военную подготовку.

Следует отметить, что вообще красные сражались с замечательной храбростью. Даже реакционный автор пишет: «К чести этой Красной армии следует сказать, что она сражалась с мужеством и упорством... Под командой людей из народа, которые большей частью не имели военного образования, красные солдаты дали, однако, доказательства подлинной военной доблести». Сам начальник белофинского штаба признал, что «красные идут на смерть как герои».

Особенное упорство проявляли они в обороне даже против во много раз превосходящего противника. Примером может служить оборона Варкауса. Варкаус, расположенный севернее Ювяскюля, т. е. фактически в зоне белых, был взят белыми только 21 февраля после многодневных ожесточенных боев. Все вооружение местных красногвардейцев состояло из 80 винтовок с небольшим количеством патронов, наступало же на них 4 тыс. белогвардейцев с пулеметами и даже пушками. Рабочие сами изготовили пушку, но ее разорвало при первом же выстреле. Однако самодельные гранаты были эффективны. Патроны у оборонявшихся кончились в первый же день штурма. Они медленно с боем отступали и заняли здание фабрики. Место их работы стало их крепостью. Белые окружили его и повели ожесточенный обстрел. Защитники разместили женщин и детей, а также безоружных мужчин в подвале фабрики. Всю ночь рабочие точили и лили пули, изготовляли патроны и гранаты; это позволило им держаться весь следующий день. Вечером белые пошли в атаку, но были отогнаны самодельными гранатами. Белые подожгли расположенный рядом лесозавод и разрушили стенку водохранилища. Вода хлынула в подвал. Чтобы спасти женщин и детей, Красные вынуждены были сдаться. Белые расстреляли 450 сдавшихся — во много раз больше, чем было защитников, имеющих оружие.

Защита революции воспринималась рабочими и деревенской беднотой южной Финляндии как свое кровное дело, за которое в бой шли не только мужчины, но и женщины и даже дети. Напоминая о борьбе парижских коммунаров, в которой участвовали женщины и дети, Ленин пророчески писал: «Иначе не может быть и при грядущих битвах за низвержение буржуазии. Пролетарские женщины не будут смотреть пассивно, как хорошо вооруженная буржуазия будет расстреливать плохо вооруженных или невооруженных рабочих. Они возьмутся за оружие, как и в 1871 году». Это сбылось во время финляндской революции. Пролетарские женщины, в начале войны помогавшие в снабжении армии продовольствием, в уходе за ранеными, иногда в несении охраны, с конца февраля стали создавать женские отряды Красной гвардии. Сначала Главный Рабочий Совет попытался было не допустить создания боевых отрядов из женщин, считая, что быть бойцами — дело не женское. В своих указаниях главному командованию Красной гвардии от 1 марта он разъяснял, что женщин можно принимать в Красную гвардию только для ухода за ранеными, но оружия им не выдавать. Но слишком великой и важной была борьба, чтобы дочери рабочего класса могли пассивно ждать ее исхода. Возникали все новые женские отряды Красной гвардии. В боях они проявляли не меньшую храбрость и неустрашимость, чем мужские отряды. Женские отряды Красной гвардии нанесли большие потери белым и немцам при обороне Таммерфорса и Гельсингфорса, а под Котка даже несколько раз вынуждали к отступлению закаленные в боях немецкие войска. Буржуазная газета «Хувудстадсбладет», стараясь, разумеется, очернить пролетарских женщин за участие в гражданской войне, с высокомерной иронией писала: «В эти времена, когда ужас облачился в пурпурную мантию, красная женщина выполнила свою миссию и вписала себя в летописи как символ вечно неженственного». Иногда упреком врага можно гордиться. Пролетарская женщина действительно взяла на себя трудное бремя, которого потребовала суровая борьба.

Юноши и подростки — дети рабочих — тоже принимали участие в борьбе, которую вели их отцы и матери. Правда, до революции молодежь не воспитывалась в духе революционной борьбы. Руководство социал-демократического союза молодежи, как и руководство партии, этому не уделяло внимания. Однако тысячи юношей — членов союза — сражались в Красной гвардии, не дожидаясь указаний руководства союза. В атмосфере революции быстро потускнели иллюзии о возможности некровавой борьбы, громче заговорил классовый инстинкт. Вести о зверствах, творимых белыми, не запугивали, а мобилизовали на бой. Рабочая молодежь, писал Т. Антикайнен, «не осталась в стороне от этой борьбы. Она со всем воодушевлением молодости бросилась в гущу борьбы. Были созданы молодежные роты, которые честно выполнили свой долг на фронте. Все делали всё, чтобы добиться победы в борьбе». Лапорт, сочувствовавший белым, писал, не скрывая восхищения: «Право же, красные оказывают великолепное сопротивление». Упомянув, что в боях участвуют женщины и 12-летние дети, он добавлял: «Эта неистовая оборонительная борьба имеет в себе поистине что-то глубоко волнующее».

По данным, полученным от 157 секций Финляндского социал-демократического союза молодежи (всего в стране к концу 1917 г. было 470 секций этого союза с числом членов, значительно превышавшим 20 тыс.), 3398 человек, или 42,5% от общего числа состоявших в этих секциях юношей, принимали участие в гражданской войне на стороне красных. Следует учесть, что часть секций, представивших сведения, находилась на территории, занятой белыми, где члены союза молодежи не могли принимать участия в войне на стороне красных, так что на территории, занятой красными, процент участия членов союза молодежи в войне на стороне красных был еще выше. Из 631 члена этого союза, оказавшихся на территории белых и призванных в белую армию, 296 человек, т. е. почти половина, несмотря нарепрессии, отказалась служить у белых. Правда, недостаточное внимание социал-демократической партии к воспитанию рабочей молодежи в революционном духе имело и печальные для рабочего класса последствия: значительные слои трудящейся молодежи, говорящей на шведском языке, оказались под влиянием, шведской буржуазии, вступили в шюцкоры и сражались против своих братьев по классу.

Революционный порыв пролетариата, его героизм в борьбе, величие целей революции привлекли на ее сторону тесно связанную с народом часть интеллигенции; выше уже упоминалось о прогрессивном учительстве. Среди безоговорочно ставших на сторону революции был известный финский писатель Ирмари Рантамала (другие его псевдонимы — Майю Лассила и Ватанен, настоящее же имя — Алгот Тиетявяйнен). Он не был социал-демократом — принадлежал к буржуазной партии старофиннов, но революцию принял и поставил ей на слубжу свой талант. Еще накануне революции он писал: «Величайшим историческим вершителем событий нашего времени стал тот русский рабочий человек в сером, которого называют большевиком. Этот человек силой своих принципов разбил вдребезги то империалистическое здание лжи и угнетения, которое буржуазия возводила в течение веков». Рантамала стал Тиртеем финляндской революции — ее поэтом, звавшим революционеров на бескомпромиссную борьбу с врагом. Его пламенные статьи, звучавшие как стихотворения в прозе, — образец пропаганды в художественной форме. Не боевым ли воззванием были следующие строки: «Вперед! Ибо другого пути больше нет. Позади — крепко замурованные ворота. Дороги назад открываются в могилу. Позади — смерть. Поэтому не может быть другого приказа, кроме: вперед!.. Загрубевшие от работы руки все крепче сжимают оружие. Вперед! Никакого другого приказа больше нельзя слушать, ибо он несет гибель. Жены из дома обращают к вам с мольбой свои взоры. Ваши работящие сестры, обреченные на неволю, на несчастье улицы смотрят на вас глазами, полными слез, и умоляют вас спасти их. Пусть говорит кровь. Пусть приказывает сердце. И оно приказывает только одно: вперед!.. Еще крепче упри ноги в землю для борьбы. Ибо ухо поработителя внемлет лишь голосу меча невольника. Позади — лишь могила свободы. Свобода — впереди. К ней!».

Революционное правительство сначала не поняло того первостепенного значения, какое имел военный вопрос. Из крупнейших руководителей партии почти никто не занимался специально военным делом, их внимание было посвящено законодательной деятельности и организации управления. Вначале военное ведомство даже не было выделено: и внутренними, и военными делами должны были ведать народные уполномоченные Э. Хаапалайнен и Адольф Тайми. Главнокомандующим Красной гвардии являлся первый, но в его отсутствие роль эту выполнял и Тайми. Лишь 22 февраля Главный Рабочий Совет принял предложение об отделении военного ведомства от ведомства внутренних дел. Хаапалайнен и Тайми получили возможность сосредоточиться исключительно на военных делах. Примерно в это время Свечников (которого военный отдел Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии назначил командующим русскими добровольцами в Финляндии) был назначен финскими революционными органами помощником главнокомандующего Красной гвардией Э. Хаапалайнена. Позже, 20 марта, руководство всеми военными делами было поручено коллегии в составе А. Тайми, командира полка Северного фронта Э. Рахья и народного уполномоченного Э. Элоранта. Хаапалайнен оставался народным уполномоченным по военным делам. Пост начальника штаба Красной гвардии занимали последовательно А. Аалтонен, О. Каллио, Э. Хаузен, а с 22 февраля — А. Веслей.

Стратегический план Красной гвардии, составленный в самом начале войны исполнявшим тогда обязанности начальника штаба А. Аалтоненом и одобренный революционным правительством, предусматривал лишь оборонительные действия. Отчасти это объяснялось военной неподготовленностью и недостаточным тогда вооружением Красной гвардии. Но красные потом сами критиковали свою пассивность.

Зато белое командование великолепно понимало важность захвата территории и стремилось осуществить «бег к югу», пока красные не раскачались. На ряде участков белые сразу же взяли инициативу и захватили ту почти нейтральную полосу, которую при более решительном образе действий и красные могли бы захватить без серьезного сопротивления. Даже Маннергейм признавал: «Если бы противник в первые недели февраля энергично двинул свои силы против наших передовых позиций, нет сомнения, что положение (белых. — В. X.) стало бы критическим».

Но некоторые наступательные операции уже в феврале провели и красные — не только в районе Таммерфорса, где Красной гвардией и русскими добровольцами вначале командовал Свечников, но и в других местах. Так как к востоку от Лахти фронт проходил слишком близко от железной дороги, были предприняты небезуспешные попытки оттеснить белых в ряде мест к северу. 7 февраля красные взяли Йоутсено (примерно в 20 км к северо-востоку от Вильманстранда), 11 февраля — Кавантсаари и Ахвола, а 20 февраля — Хейнола (около 40 км севернее Лахти). Попытки белых взять обратно Хейнола были отбиты. 28 февраля Красная гвардия взяла расположенные западнее и севернее Вильманстранда (Лаппеенранты) населенные пункты Леми, Тайпалсаари и Савитайпале. 9 марта красные продвинулись к северу от Хейнола и взяли Дуси.

В марте Красная гвардия начала наступление на фронте в 400 км. Но противник заранее был предупрежден о нем своей агентурой и подготовился, Красная же гвардия не провела тщательной разведки, не выделила войск в резерв и вообще не подготовила наступление на должном военно-техническом уровне, поэтому наступление успеха не имело. Горький опыт послужил толчком для ряда улучшений в деятельности и организации войск.

Во всяком случае, Южную Финляндию красные удерживали прочно; Маннергейму не удалось в течение февраля взять там ни одного сколько-нибудь значительного города. В первой половине марта из страны были выведены и русские войска, изображавшиеся белофинской пропагандой главным противником, а положение все не менялось к лучшему для белых. Напротив, фронт красных все больше укреплялся.

Красногвардейцы, начавшие войну совершенно неопытными в военном деле, постепенно приобретали боевой опыт. Численность Красной гвардии все росла, и революционные власти принимали меры, чтобы еще больше ее увеличить. Издавались воззвания, в которых призывали вступать в Красную гвардию всех способных носить оружие. Так, в обращении Бьёрнеборгского штаба Красной гвардии «Ко всем рабочим, всем гражданам, любящим справедливость и свободу, к рабочим союзам, молодежным организациям и Красной гвардии», опубликованном в «Известиях СНУ», говорилось: «Вся наша страна должна быть очищена от врагов народа, истязаемые товарищи должны быть освобождены от оков. Это должно произойти как раз в эти дни, когда и распутица явится нашим союзником, стесняя действия лахтарей вдали от железных дорог и опорных пунктов... Для достижения решающего результата нам нужно мобилизовать все наши силы. Каждый мужчина — на борьбу! Стоящего в стороне нужно рассматривать как врага, так как не может быть нейтральных, когда решается вопрос жизни и смерти. О таком трусе нужно объявлять, что он потерял всякое уважение своих товарищей. Жена должна отречься от мужа, невеста — от жениха, дети — от отца и мать — от сына, если он в этот решающий момент проявит трусость, изменит нашему делу».

Красные были уверены в своей окончательной победе, так как до германской интервенции были все основания считать, что время будет работать на них. Распутица должна была крайне затруднить коммуникации, особенно в северной части страны, где мало железных дорог. С наступлением времени весенних полевых работ Маннергейм никакими силами не смог бы удержать крестьян в своей армии — они непременно должны были вернуться с лошадьми домой, чтобы обработать и засеять поля. Положение с продовольствием в революционной Финляндии стало улучшаться благодаря помощи со стороны Советской России. Оставался еще такой резерв увеличения Красной гвардии, как введение всеобщей воинской повинности.

«Западная Финляндия уже очищена от белой гвардии, — говорилось в одном революционном воззвании. — Рабочие, торппари, бобыли, — все, страдавшие от эксплуатации и несправедливости! С каждым днем крепнет организация нового общества, способствующая прогрессу и справедливости, выгодная угнетенным и бесправным. Все контрреволюционные мероприятия реакционной буржуазии и капиталистов терпят крах перед волей и мощью народа. Рабочий класс взял власть в свои руки и уж больше не выпустит ее!». В брошюре «Крестьяне и революция» перечислялись успехи революции, отмечалось, что саботаж чиновников был сломлен за неделю и теперь железные дороги, почта, телеграф работают. «Каждый день приносит нам новые доказательства окончательной победы революции. Великое революционное воодушевление приводит к нам ежедневно столько мужчин и женщин, что мы не можем принять их всех под наши красные знамена. Вооружение нашей армии быстро улучшается. Поэтому не может быть никаких опасений и сомнений, наш фронт стоит твердо, как скала». Представитель революционной Финляндии Э. Торниайнен, присутствовавший на VII съезде РСДРП (б), заявил: «Верьте: наши русские товарищи, сами теперь переживающие тяжелую борьбу за революцию, могут быть уверены, что финляндский пролетариат одержит, без сомнения, победу». Ленин в радиограмме 4 февраля тоже выражал уверенность в победе финляндской революции: «В Финляндии победа рабочего финляндского правительства быстро упрочивается и войска контрреволюционной белой гвардии оттеснены на север, победа рабочих над ними обеспечена. Даже противники революции понимали, что красные имели шансы на победу. Шведский генеральный консул в Гельсингфорсе Альстрем, горячо симпатизировавший белым и ратовавший за интервенцию Швеции, заявил, что «на стороне красных боролись не банды хулиганов, а весь рабочий класс, поднявшийся на восстание, и если бы немцы не вмешались, то красные вышли бы победителями в гражданской войне».

Напротив, белые все больше приходили к выводу, что без иностранной помощи они никогда не смогут ни одержать победу над красными, ни завоевать Восточную Карелию, ни даже взять Гельсингфорс. Шведский полковник Линдер, участвовавший в войне на стороне белых, считал, что положение последних является «каким угодно, только не блестящим» и что войска белофиннов «не могут рассматриваться как пригодные для наступления». Сам Маннергейм, вначале обещавший взять Гельсингфорс и Таммерфорс в течение двух недель, через пять недель уже заявил, что предсказать срок окончательной победы мог бы только пророк, а он таковым не является. Через несколько десятков лет в своих воспоминаниях Маннергейм исправил задним числом свои неудачные прогнозы; он написал, что еще до начала гражданской войны точно предсказал, что она продлится три с половиной месяца.

Без германской интервенции белые определенно не имели шансов одержать победу, если учесть, что силы были примерно равны (белая армия была численно меньше, но имела квалифицированный комсостав) и что при невероятном упорстве красных в обороне взять у них что-либо можно было только при многократном превосходстве сил. Весной же ввиду полевых работ соотношение сил должно было измениться в пользу красных.

Но тень предстоящей германской интервенции уже легла на Финляндию и до высадки немецких войск изменила обстановку в пользу белых. Уверенный в скором прибытии германских войск, Маннергейм собрал почти все свои силы и бросил их на Таммерфорс, создав здесь большой численный и качественный перевес. Красные не имели возможности сделать что-либо подобное, так как ввиду высадки немцев на Аландских островах 5 марта создалась опасность высадки их на материке; для отражения возможного немецкого десанта приходилось держать значительные силы на побережье. К прибытию германских войск Маннергейму удалось срезать таммерфорсский выступ фронта, дойти до стен города и начать штурм его. Но взять его до прибытия немцев он так и не смог.

Говоря о гражданской войне в Финляндии, нельзя не сказать об отвратительной особенности ведения войны белыми — об их невероятной жестокости и попрании всех человеческих норм. Одновременно с первыми воззваниями Маннергейма, полными славословий насчет борьбы за свободу, демократию, цивилизацию, Финляндию облетели и леденящие кровь подробности о зверствах над рабочими, попавшими в руки «борцов за цивилизацию». Белогвардейцы словно старались доказать справедливость данного им рабочими ужасного прозвища «лахтари» (мясники). Армия, защищавшая богачей, обогатила анналы финской истории такими зверствами, в возможность которых в XX в. до этого вряд ли кто в стране поверил бы. Об обращении с красногвардейцами как с комбатантами, согласно нормам международного права, в белой армии, где было столько его знатоков — всяких магистров права, философии и т. п., не было и речи. Буржуазия дала себе волю, показала свое истинное лицо. «Просто» убийством пленных обычно не ограничивались — их предварительно истязали. Расправой «только» с участниками вооруженной борьбы не ограничивались — месть распространялась на их родственников по крови и вообще на их братьев по классу. Характеризуя белый террор во время гражданской войны, адвокат Вяйне Хаккила, руководитель юридической консультации для рабочих в Гельсингфорсе, рассказывал: «Людей расстреливали просто за их убеждения, т. е. социал-демократов брали и расстреливали даже там, где никакого восстания не было!». В Борго белогвардейцы в начале гражданской войны арестовали около 200 безоружных рабочих и, требуя, чтобы они сдали оружие, морили их голодом и убивали. В деревне Юранге белогвардейцы расстреляли не только красногвардейцев, но даже двух стариков — ночных сторожей, из которых одному было больше 60 лет, а другому — больше 80. Красногвардейцев же не просто убивали, а истязали. «Одному была прибита ко лбу четырехдюймовыми гвоздями членская книжка рабочего общества. У другого была пробита голова, причем мозги вытекали из головы и лежали возле трупа на снегу. Третьему белые звери выкололи штыком глаза. Пишущий эти строки видел сам эти трупы» [52]. Убивали даже раненых красногвардейцев в госпиталях. Таких свидетельств множество.

Но, может быть, эти злодейства совершались рядовыми белой армии вопреки приказам командования? Ничего подобного.

В некоторых боевых приказах белой армии прямо указывалось: «пленных не брать»; если их брали, то тут же уничтожали. Когда белые 14 апреля взяли Або, их командир Эренсвэрд опубликовал объявление, где говорилось: «С каждым красногвардейцем, который будет найден в этой местности, надлежит обращаться, как с убийцей». Белофинское правительство и командование «обосновали» это и теоретически. В феврале 1918 г. сенатор Ренвалль заявил, что революционеры повинны в государственной измене и что вождей революции нужно повесить. Маннергейм заявил в начале марта, что каждый революционер должен быть осужден на смерть.

Сразу же после подписания белофиннами 7 марта 1918 г. договоров с Германией (подробнее об этом см. далее), когда уже не оставалось сомнения в германской интервенции, приободрившийся Маннергейм высказался подробнее, как он представляет себе будущее. Генерал, бывший верным слугою Николая Кровавого, когда тот душил его родину, обвинил всех революционеров... в измене родине! «Наказанием за это будет смерть, — сказал он корреспонденту шведских и датских газет Нильсу Хазагеру. — Я могу сказать, что все участники восстания будут наказаны. Они будут осуждены за измену родине». Все участники революции! Но только в Красной гвардии их было к концу войны около 75 тыс. человек, а сколько вне ее! Около ста тысяч «изменников родины» — не многовато ли для одной страны, да еще такой, где население — три миллиона! Вожди революции, продолжал Маннергейм, заслуживают «только одного наказания: повешения». Что до остальных, то «возможно, впоследствии некоторая часть будет амнистирована, но только при условии, что они будут лишены всех гражданских прав, чтобы они не могли больше участвовать в политической жизни страны. Они будут превращены в класс париев». Такова была каннибальская программа белофиннов. Показавший себя никудышным пророком, когда дело шло о предсказании хода и сроков войны, Маннергейм позаботился о том, чтобы его высказывание насчет наказания революционеров стало возможно более точным пророчеством.

А в это время те самые вожди революции, повешения которых желали белофинны, отменили смертную казнь, призывали к гуманному обращению с белыми, а в проекте конституции предусматривали равные демократические права для всех. Финский историк Яакко Пааволайнен в изданной в 1966 г. книге «Политические насилия в Финляндии в 1918 году. I. Красный террор» установил, что хотя в красной Финляндии были лишены жизни по политическим мотивам 1649 человек (надо иметь в виду, что белыми было расстреляно, по различным источникам, от 5 до 8 тысяч человек), «нет оснований говорить об организации террора. Такое обвинение должно быть снято с Совета Народных Уполномоченных и руководства Красной гвардии». Самовольные расправы были нарушением распоряжений высших органов; возможно, отчасти они были реакцией на зверства белых.

Белофинские поборники цивилизации совершали вопиющие нарушения международного права. Они употребляли отравленные пули, обстреливали пассажирские поезда, обстреливали и убивали персонал Красного креста, обстреляли сербского п бельгийского дипломатических курьеров, несмотря на национальные флаги и большой белый флаг, применяли систему заложников — если кто-нибудь стрелял в белых и виновного не находили, то расстреливали пленных красногвардейцев. Членам попавшей в их руки делегации из революционной Финляндии, присланной с важным поручением к рыбакам Суоменлахти, белые отрубили и отпилили пальцы, размозжили головы, а трупы разрубили и спустили под лед.

И все же именно белофинны были предметом трогательных забот со стороны представителей капиталистических государств. Против зверств белофиннов в отношении красногвардейцев эти представители и не думали протестовать. Но уже 1 февраля шведский, английский и итальянский консулы направили протест Рабочему исполнительному комитету по поводу «нарушения международного права» красногвардейцами в обращении с пленными белогвардейцами. И в дальнейшем эти представители недреманным оком следили за обращением красных с белыми пленными, но не замечали жестокостей, совершаемых в стане белых. Это они считали внутренним делом белой Финляндии и не собирались вмешиваться. Когда в Киркконумми сдалось 609 белофиннов на условиях, предложенных красногвардейцами, шведский консул контролировал соблюдение этих условий. Пленные были помещены в Гельсингфорсе в здании шведского реального училища. Список их был опубликован в информационном бюллетене СНУ от 2 марта со следующим объявлением:«Так как продовольственные запасы Красной гвардии не очень велики, публике разрешается приносить продовольствие для пленных белогвардейцев. Прием подношений производится в месте интернирования. Дальнейший прием постельных принадлежностей прекращен, так как потребность уже удовлетворена». Буржуазия понанесла этим пленным столько продуктов и вещей, что они находились в лучших условиях, чем красногвардейцы. Сдаваясь в плен, белофинны охотно вспоминали о международном праве. Шведский консул выступил посредником, когда шюцкоровцы, находившиеся на островах близ Борго, в Лильендале, в Ловисе и в других местах, пожелали сдаться, если им будет гарантировано обращение как с военнопленными. Им это было гарантировано: красногвардейцы привыкли воевать со сражающимся врагом, а не со сдавшимися в плен.

Какой же была война в Финляндии по своему политическому характеру? Красные называли ее классовой, гражданской. Белые рьяно отрицали то и другое, утверждая, что они, белые, ведут войну для освобождения Финляндии от власти России. Белофинское правительство официально заявило: «Война в Финляндии является борьбой между армией финляндских подданных и частями русских войск, включающих местных мятежников, и не является гражданской войной». В финляндской буржуазной историографии наименование войны как освободительной не исчезло окончательно и до сих пор, несмотря на всю его нелепость.

В самом деле, о какой освободительной войне могла идти речь, если уже почти за месяц до этого Финляндия получила полную независимость из рук Советского правительства? При чем тут борьба против русских войск, если самые упорные и кровопролитные сражения всей войны происходили в апреле, когда русских войск в Финляндии давно не было? Кто же, спрашивается, противостоял белым, ведущим якобы освободительную войну? Да их же соотечественники — 75-тысячная Красная гвардия финских рабочих и деревенской бедноты.

Изображение буржуазии поборницей, а революционеров — врагами независимости напоминало негатив, где черное изображается как белое и наоборот. Именно значительнейшая часть буржуазии шла в прошлом на сделки с царским и Временным правительством, в чем социал-демократов и рабочих никак нельзя было упрекнуть. Именно рабочие первыми выдвинули идею независимости Финляндии еще в 1905 г. Внезапный интерес буржуазии к независимости в 1917 г. был тесно связан со стремлением отгородиться от революции. Даже в буржуазной «Истории освободительной войны» признается, что «многие буржуа, которые не ударили бы палец о палец, пока дело шло о борьбе против русских за независимость Финляндии (это говорится о периоде до Октябрьской революции. — В. X.), увидели теперь, и особенно ясно после ноябрьской забастовки, что вопрос стоял уже не только о свободе Финляндии, но что дело шло об их собственности, может быть, об их жизни». Врагами, говорится там же, буржуазия считала не только «русских» (разумеется революционеров), но и «объединившихся с ними рабочих». А ведь рабочие составляли несравненно большую часть населения, чем она сама.

Войну, которую вели белофинны, кощунственно называть освободительной и потому, что победа белых в этой войне имела не положительные, а отрицательные последствия для свободы Финляндии. Перед этой войной Финляндия была независима и не была обременена никакими кабальными договорами, после же нее она была связана ими по рукам и ногам и стала вассалом Германии. Что же тут освободительного? Провал этой «освободительной» войны, т. е. поражение белых и победа красных, имели бы только благоприятные последствия для свободы Финляндии: она пользовалась бы благами равноправного и выгодного для Финляндии договора с Советской Россией от 1 марта 1918 г.

Бессмысленность названия войны как «освободительной войны против русских» особенно очевидна из того, что белофинны в этой войне сотрудничали или шли на сговор как раз с теми русскими, которые были врагами свободы Финляндии — с русскими контрреволюционерами. Напротив, финляндские революционеры находились в дружественных отношениях с теми русскими, которые издавна выступали в защиту свободы Финляндии и безоговорочно признали ее независимость — с русскими большевиками, с революционными солдатами и матросами. Воюя против финских же красногвардейцев, финляндская буржуазия весьма либерально относилась к русским белоэмигрантам, осевшим в Финляндии. Германский посланник Брюк в своем докладе от 17 апреля 1918 г. писал, что финляндское побережье Ладожского •озера «кишит» русскими дворянами и влиятельными реакционерами, которые уже обзавелись в Финляндии землей. Эти белоэмигранты, писал Брюк, мечтали о восстановлении в России «порядка» (т. е. буржуазных порядков) с помощью Германии и белой Финляндии и о присоединении Финляндии к России.

О попытках сговора финской буржуазии с русской говорят такие факты. Во время гражданской войны в Финляндии контрреволюционная русская организация в Петрограде установила связь с тайно существовавшей там же белофинской организацией и предложила свое сотрудничество. «Она желала, — излагает это предложение К. Энкель, — сотрудничать с финскими белыми как в борьбе против большевиков в Финляндии, так и в возможном освобождении Петрограда от власти большевистских войск». Русские белогвардейцы явно хотели использовать армию Маннергейма для восстановления буржуазной власти в России. Энкель не мог дать ответа на это предложение без консультации с правительством Свинхувуда. По тайным каналам, связывавшим белофинскую организацию в Петрограде с белой Финляндией, Энкель 13 марта 1918 г. направил Свинхувуду письмо, где на всякий случай изложил все в иносказательной форме. «Брат Санкари! — писал он. — ...С помощью друзей я смог позаботиться о подготовке для нашей весенней ярмарки. Напиши мне, собираешься ли ты послать скупщиков на восток, а также достаточно ли у тебя работников или же я должен воспользоваться предложением недавно образованного здесь посреднического бюро, каковое предложение тоже посылается твоему главному инженеру. Здешние жители, собственно, непригодны для новой стройки, где следует употреблять только собственных опытных рабочих. Однако их можно использовать на здешнем местном рынке». Под новой.стройкой здесь разумелось подавление финляндской революции, под отправлением скупщиков на восток — поход на Петроград, под главным инженером — Маннергейм. «В письме сообщалось, — поясняет и сам Энкель, — что русская контрреволюционная организация предложила свои услуги для участия в борьбе на финской территории. Я эту идею не поддерживал, но не была исключена возможность сотрудничества с этой организацией, в случае, если намечался поход на Петроград». 17 апреля Энкель получил от Свинхувуда ответ, датированный 14 апреля. Свинхувуд писал: «Работников у нас совсем мало, но когда фундамент будет заложен, большая часть их освободится для работы в другом месте. Мы весьма склонны послать скупщиков на восток и надеемся при этом на сотрудничество с тобой и твоими соседями... Что же касается в особенности предложения твоих соседей, то я лично, как и мои коллеги-директора, считаю предложение это вполне приемлемым. Я считаю, что мы должны им помочь, но поставить некоторые условия». Белофинны, уверявшие, будто ведут освободительную борьбу против русских за независимость Финляндии, собирались помочь русским белогвардейцам в восстановлении власти буржуазии в России!

Со своей стороны, русские контрреволюционеры были готовы даже кое-что «продать» финским «скупщикам», только бы те помогли им свалить большевиков. Энкель пишет, что русская контрреволюционная организация предлагала белофиннам своюпомощь «в случае, если финские войска приступят к действиям с целью освобождения Восточной Карелии и Петрограда и, таким образом, передвижения границы Финляндии на восток». Поборники «единой и неделимой России» готовы были помочь белофиннам захватить часть русской территории. Очутившись опять у власти, они наверняка заговорили бы с Финляндией другим языком.

Маннергейма, как и Свинхувуда, не смутила перспектива союза с русской реакцией. 15 апреля Маннергейм принял курьера, прибывшего из Петрограда с этим предложением, и ответил в том духе, что «первым условием является обязывающая гарантия со стороны влиятельных руководящих деятелей относительно удовлетворительного урегулирования вопроса о границе». О симпатиях Маннергейма к русским буржуазным элементам свидетельствуют записанные Брюком высказывания Маннергейма о том, что Германии следует с ними сотрудничать; позже, в 1919 г., Маннергейм и сам обнаруживал готовность сотрудничать с Юденичем и даже заключил с ним секретный договор, но он не был утвержден финляндским правительством. Маннергейм установил связь с бывшим царским министром Треповым и достал ему 500 тыс. марок для деятельности, имевшей целью восстановление в России монархии. Между тем именно русские монархисты были сторонниками единой и неделимой России, включающей и Финляндию. Таким образом, Маннергейм, ведший якобы освободительную войну против русских, симпатизировал и даже оказывал помощь русским реакционерам, победа которых была бы концом финляндской независимости.

Размежевание в Финляндии происходило вовсе не в зависимости от национальной принадлежности или отношения к свободе Финляндии, а в зависимости от классовой принадлежности и классовых интересов. Когда Маннергейм напал на русские войска в Эстерботнии, то в некоторых местах финские красногвардейцы вступились за них, а контрреволюционно настроенные русские офицеры, кое-где уцелевшие в русских войсках, переходили на сторону Маннергейма — не потому, конечно, что их увлек лозунг «освободительной войны», а потому, что они увидели в генерале душителя ненавистной и им революции.

Во время войны сами же буржуазные деятели, противореча версии, будто она ведется за освобождение Финляндии, подчеркивали ее антибольшевистский, т. е. классовый, характер и ее международное значение. В начале марта 1918 г. один буржуазный депутат финского сейма заявил, что «победа революции в Финляндии означала бы распространение чумы большевизма на Скандинавские страны и Западную Европу». Сам Маннергейм в интервью с Нильсом Хазагером, корреспондентом датской газеты «Политикен» и шведской «Дагенс нюхетер», подчеркнул: «Мы хотим создать плотину против волны большевизма, которая сейчас катится через нашу страну, вовлекая ее в волны революции... Мы с нетерпением ждем помощи, которую, мы верим, пришлет Европа. Ибо Европа должна понять, что ее выгоды самым тесным образом связаны с борьбой, которая идет в Финляндии. Если анархия прорвет плотину, которую мы пытаемся создать на ее пути, кровавый красный поток продолжит свой путь дальше на запад. Если наше противодействие анархии будет безуспешным, то сначала Швеция, а затем и другие страны испытают на себе большевистское восстание, какое сейчас бушует в Финляндии». Директор школы Э. Хорнборг на банкете в честь шведских добровольцев также заявил, что «это борьба не только за Финляндию, но и за Скандинавию и за Запад». Под Европой, Скандинавией и Западом подразумевался всего только буржуазный строй в этих странах. И надо сказать, что буржуазия других стран, и особенно соседних скандинавских, именно так и рассматривала классовую войну, которую вели белофинны.

Война в Финляндии была, разумеется, классовой, гражданской. Красным не было надобности это скрывать, они это признавали и подчеркивали. Буржуазии, напротив, было выгодно затушевать ее классовый характер и выдать ее за национальную, освободительную. Тогда революционеры автоматически превращались в изменников родины, а подавление революции — в патриотическое дело. Играя на национальных чувствах, которые у маленького народа, терпевшего в прошлом угнетение, особо обострены, не гнушаясь и разжиганием антирусского шовинизма (направляемого, впрочем, только против солдат и матросов, а отнюдь не против русских контрреволюционеров), размахивая национальным флагом, буржуазия смогла повести за собой политически неразвитые и дезинформированные ею слои крестьянства и даже небольшую часть рабочих. Объяви она прямо, что борется всего только за свои классовые интересы — кого бы из них она этим увлекла? Лозунг освободительной войны был ловким приемом буржуазии, ее формой борьбы за массы.

Буржуазные авторы всячески старались опровергнуть ту точку зрения, что война была классовой, а белая армия была армией буржуазии. Для доказательства якобы народного характера белой армии они ссылались на наличие в ней и представителей трудящихся классов, даже рабочих. Приводились, например, такие статистические данные. В 20 финских шюцкоровских отрядах Южной Эстерботнии 59% составляли землевладельцы и их сыновья, 8% — торппари, 6% — батраки, 21% — рабочие и 6% — чиновники, учащиеся и т. п. Среди павших белофиннов Ювяскюльского военного округа был 1 директор банка, 2 торговца, 3 приказчика, 4 канцелярских работника, 3 руководителя лесных разработок, 3 производителя работ, 9 военных, 1 писатель, 1 врач, 1 сыровар, 4 учителя, 13 студентов, 13 школьников, 7 лицеистов, 12 батраков, 12 бобылей, 30 торппарей, более 70 крестьян и землевладельцев, 59 рабочих, 1 каменщик, 1 сапожник, 1 сын кузнеца, 1 монтер и т. д.. Разумеется, нет уверенности в том, что эти данные точны и типичны. Но даже если поверить им, они отнюдь не опровергают того, что война была классовой. Они доказывают лишь то, что во время гражданской войны в Финляндии, как и в России, в белой армии большинство составляли не представители эксплуататорских классов, которые в обществе являются незначительным меньшинством, а введенные в заблуждение трудящиеся, боровшиеся против своих правильно понятых классовых интересов. (Часть трудящихся была мобилизована в белую армию насильственно). Ленин указывал, что «никогда не бывало в истории и не может быть в классовом обществе гражданской войны эксплуатируемой массы с эксплуататорским меньшинством без того, чтобы часть эксплуатируемых не шла за эксплуататорами, вместе с ними, против своих братьев».

Красная гвардия отличалась от белой армии высоким классовым сознанием своих членов и классовой однородностью. Здесь не было, разумеется, ни одного директора банка, ни одного крупного землевладельца, ни одного купца и т. п. Красная гвардия состояла сплошь из рабочих и деревенской бедноты. Это не могла отрицать и буржуазия. Бывший заместитель генерал-губернатора Финляндии Корф заявил, что «финляндская Красная гвардия рекрутируется почти целиком из класса промышленных рабочих...». Но вместе с рабочими на защиту революции выступило и обездоленное население деревни. Так, в Абосском округе в Красную гвардию вступило 3530 человек из деревенской бедноты, в том числе из селения Паймио — 150 человек, Перниэ — 300, Юляне — 300, Лойма — 300 и т. д..

Влияние красных в деревне поражало буржуазию. Позже буржуазная газета «Хувудстадсбладет», анализируя данные об участии крестьянства в революции, писала 3 июля 1918 г.: «Эта статистика знаменательна, поскольку она показывает, как глубоко проникла чумная зараза большевизма в часть сельских областей. В Юляне в мятеже участвовало 322 человека, тогда как все население этого прихода немногим более 3000 человек. Если включить женщин и детей, то каждый десятый житель Юляне участвовал в восстании. Иначе говоря, если считать, что каждая семья, как это обычно бывает, состоит из пяти человек, то выходит, что половина проживающих в приходе семей поддерживала мятежное движение. Но еще более удивительно то, что из 322 мятежников 120 принадлежат к той части населения, которая владеет землей; это либо хозяева, либо их сыновья. Таким образом, класс независимых землевладельцев (т. е. имеющих собственную землю. — В. X.) составлял добрую треть мятежников. Кроме того, в мятеже замешано некоторое число крупных хуторян и общинных доверенных лиц... Эта статистика еще не охватывает тех лиц, которым удалось сохранить так называемый нейтралитет, находясь всегда на стороне победителя, и которые, таким образом, в мятежное время одобрительно относились к восстанию».

Даже в Эстерботнии, которую белые избрали своей базой, положение их было не так уж прочно. «Социализм получил большое распространение прежде всего среди лесных рабочих, — свидетельствуют буржуазные историки. — Было значительное число отрядов красногвардейцев, тогда как шюцкоры были разобщены и слабы. Белые в северной Эстерботнии не были настолько сильны, чтобы могли освободить себя сами». Лишь сосредоточение в Эстерботнии шюцкоров чуть не со всей Финляндии изменило там соотношение классовых сил. «Таймс» писала 20 февраля 1918 г.: «В Финляндии, кажется, везде сочувствуют красным».

Концепция о якобы неклассовом и освободительном характере войны белофиннов настолько искусственна, что сами ее сторонники то и дело вступали с ней в противоречие. Например, историк Шибергсон, с одной стороны, повторял официальную версию, что «это была война русских, а красные были только их союзниками», а с другой, сам же признавал, что на стороне красных были «промышленные рабочие, крестьяне, работавшие на землевладельцев, и неоседлое население». В предисловии к книге буржуазных финских историков «Борьба за Финляндию» говорилось, что это борьба, в которой «земляк борется против земляка» и что Красная гвардия «представляла весь рабочий класс в занятых красными частях страны», она «составляла значительную часть народа Финляндии и наверняка в подавляющей части состояла из хороших элементов, представлявших собой в то же время превосходный солдатский материал». В этой же книге признается, что в некоторых местах, где бушевала эта якобы «освободительная война против русских», русских то почти и не было даже в начале войны: «В средней Финляндии и Саволаксе в начале освободительной войны не было сколько- нибудь достойных упоминания русских гарнизонов, зато красные имели в этих краях сильную позицию». Седерьельм, при всей своей ненависти к революции, которую он именует «мятежом», вынужден признать, что «рабочая партия, а с ней почти весь пролетариат были вовлечены в движение». Гуммерус, возмущаясь тем, что тогдашний министр иностранных дел Швеции Хельнер называл войну в Финляндии гражданской, а не освободительной, как белофинны, — все же и сам отмечал тот «прискорбный факт, что красная армия в большей своей части состояла из введенных в заблуждение финских мятежников». Буржуазная «Хувудстадсбладет» писала 18 октября 1921 г.: «Участие русских в кампании 1918 г. имело сравнительно второстепенное значение: они дали оружие, офицеров и инструкторов, причем после освобождения Эстерботнии лишь некоторые единичные части участвовали в войне. Красная армия на 90% состояла из финнов».

Таким образом, даже финские буржуазные авторы не отрицали, что противники белых — красные — представляли собой рабочих и беднейших крестьян Финляндии. Что же остается от мифа об освободительной войне?

Нефинские писатели и государственные деятели, даже буржуазные, давно признавали классовый характер гражданской войны в Финляндии. А. Лапорт так характеризовал войну в Финляндии: «С одной стороны — рабочие, подчиняющиеся большевистскому правительству (так он называет СНУ. — В. X.), под властью которого Гельсингфорс, Таммерфорс и весь юг Финляндии. С другой стороны — энергичная буржуазия, организующая сопротивление на севере страны с помощью крестьянской партии». «Это была война, — пишет буржуазный автор Т. Эчли, — между промышленными рабочими... и господствующими и имущими классами...». «Если мы хотим взглянуть на все в целом, — отмечала писательница Марика Шернштедт, — то по обе стороны баррикады стоят просто-напросто два лагеря: лагерь господствующего класса и лагерь рабочего класса, и между ними идет борьба за власть».

Прежде начисто отрицавшая эти бесспорные факты финляндская буржуазная историография сделала после второй мировой войны полшага вперед, к более объективному освещению событий 1918 г. Это объясняется отчасти повышением научного беспристрастия при рассмотрении прошлого, а отчасти и изменением обстановки в самой Финляндии, установлением дружественных отношений с СССР. Такая атмосфера не благоприятствовала появлению книг оголтело антисоветского содержания, зато стало, наконец, возможным опубликование в Финляндии работ, правдиво рассказывающих о революционных событиях 1917 — 1918 гг. Таковыми были, например, брошюра О. В. Куусинена «Уроки финляндского рабочего движения», работы коммунистического историка А. Хювёнена «Лекции по истории финляндского рабочего движения», «Годы великих событий 1917 — 1918», «История старой рабочей партии Финляндии», а также книга некоммунистического, но объективного историка Ю. Паасивирта «Финляндия в 1918 г.». С прежним безраздельным господством в финляндской историографии фальшивой концепции об «освободительной войне» было покончено. Современные буржуазные историки Финляндии вынуждены считаться с этим. Многие из них не отказались называть войну 1918 г. освободительной, но признают ее одновременно и гражданской. Этой концепции, которую, правда, выдвинул еще X. Седерьельм сразу после революции, придерживаются теперь финляндские историки Э. Хорнборг, Л. А. Пунтила, Т. Юннила, Э. Ютиккала и др. Такой же двойственный характер приписывается этой войне и в последнем издании Большой финляндской энциклопедии.

Некоторые финские буржуазные авторы уже избегают называть войну 1918 г. «освободительной». Но в школьных учебниках истории раздел о войне 1918 г. до сих пор носит заголовок «Освободительная война» — правда, она тут же называется и гражданской. Так же двойственно характеризуется она и в популярной книге по истории Финляндии, предназначенной для массового читателя. На торжествах по случаю 50-летия независимости Финляндии, как видно из разосланных финляндским школам рекомендательных материалов, также предполагается характеризовать войну 1918 г. как «освободительную». Такой изображалась она и в радиопередаче о Маннергейме.

Зарубежные историки обычно называют войну 1918 г. в Финляндии гражданской. Но, например, американский историк Дж. Вуоринен до сих пор именует ее «войной за независимость».

IV. ПОМОЩЬ ШВЕЦИИ БЕЛОФИННАМ

Финляндская буржуазия рассчитывала на помощь соседней капиталистической Швеции, откуда удобно было перебросить войска и вооружение в северную Финляндию, находившуюся под властью белофиннов. Правда, с октября 1917 г. в Швеции было «левое» правительство Нильса Эдена, включавшее и четырех правых социал-демократов. Еще до начала гражданской войны Свинхувуд заявил шведскому поверенному в делах, что в случае войны Швеция должна будет оказать помощь «Финляндии» (т. е финляндской буржуазии). 27 января 1918 г. на совещании членов финляндского правительства с частью депутатов сейма (которое фактически являлось совещанием буржуазии) раздавались голоса о необходимости немедленно предпринять шаги, чтобы добиться интервенции Швеции и Германии. В тот же день, т. е. 27 января, находившийся в Стокгольме ваасский губернатор Хейкель посетил министра иностранных дел Швеции Хельнера и заявил, что «финны» (т. е. белофинны) были бы рады шведской интервенции, а если таковая невозможна, то помощи в форме поставок им военных материалов (причем Хейкель подробно перечислил, что было нужно), а если и это невозможно, то белофинны просили бы Швецию разрешить транзит оружия и обеспечить бункеровку финских судов, направляющихся в Германию.

После начала в Финляндии революции просьбы к шведскому правительству о помощи поступали от белофиннов одна за другой. Скрывавшийся некоторое время в Гельсингфорсе Свинхувуд поручил белофинскому поверенному в делах в Стокгольме просить о военной помощи Швеции или Германии. 30 января в Стокгольм прибыла делегация белофинского правительства, повторившая просьбы, с которыми за три дня до этого Хейкель обращался к Хельнеру. 3 февраля шведский генеральный консул в Финляндии Альстрем, через которого белофинское правительство сносилось со своим представителем в Швеции Грипенбергом, передал в Стокгольм для последнего следующую телеграмму: «Должны быть приняты самые энергичные меры для интервенции Швеции и Германии» (Впоследствии Свинхувуд и другие члены белофинского правительства отрицали, что ими была отправлена такая телеграмма. Доннер считает, что она была отправлена не по поручению члена правительства, а какого-нибудь другого влиятельного лица.) На следующий День Грипенберг передал устно Хельнеру эту просьбу о совместной интервенции Швеции и Германии. 18 февраля Грипенберг направил ноту шведскому правительству с просьбой о вооруженной интервенции, не связывая ее на этот раз с германской интервенцией. В своей ноте Грипенберг подчеркивал крайнюю важность для белофинского правительства получить как можно скорее вооружение и снаряжение в достаточных количествах; каждый день промедления крайне опасен. Он повторил просьбу продать Финляндии из шведских государственных запасов военные материалы, разрешить поставки оружия и снаряжения из Швеции в Финляндию и осуществить вооруженную интервенцию в Финляндии не только для защиты жизни многих финнов, шведов и иностранных граждан (в действительности ни финнам, ни шведам, ни иностранным гражданам не угрожала никакая опасность от революционных властей, если эти граждане не занимались контрреволюционной деятельностью. — В. X.), но и якобы для защиты «культурных ценностей». «Нельзя скрывать от себя, — писал Грйпенберг, — что если в скором времени не будет получена помощь, положение может стать отчаянным... Без быстрой и энергичной помощи в непродолжительном времени судьба финляндских шюцкоров будет решена, а вместе с тем и будущее Финляндии».

19 февраля сам Свинхувуд направил шведскому королю письмо, в котором писал, что белофинское правительство, уже обратившееся за помощью к Германии, рассчитывает и на помощь Скандинавских стран, которым самим предоставляется решать вопрос о форме этой помощи. Убеждая короля помочь белофиннам, Свинхувуд ссылался на «близкое соседство», подчеркивал «политическую сторону вопроса» (что являлось намеком на опасность распространения революции и на Швецию в случае победы ее в Финляндии), напоминал, что в Финляндии проживает много шведов, а также указывал на экономические интересы Швеции в Финляндии. «Достаточно напомнить, — писал он, — сфера деятельности скольких шведских экономических предприятий распространяется и на Финляндию и сколько шведского капитала вложено в деловые предприятия в этой стране».

К интервенции в Финляндии пыталась склонить Швецию и Германия. Уже в один из первых дней после начала революции германский посланник в Швеции Люциус явился к Хельнеру и от имени германского правительства сделал предложение о совместной интервенции Швеции и Германии с целью подавления «мятежа» в Финляндии. Хельнер обещал доложить об этом предложении своему правительству. О большой заинтересованности Германии в шведской интервенции свидетельствовало то, что в течение ближайших дней Люциус еще не менее двух раз приходил к Хельнеру с тем же предложением. Кроме того, явно по поручению Германии турецкий посланник в Швеции Джевад-бей также пытался убедить Хельнера, что Швеция «в своих собственных интересах» должна осуществить интервенцию в Финляндии.

Любопытно, что французский посланник в Стокгольме тоже уговаривал шведское правительство послать войска на помощь белофиннам. Английский посланник рекомендовал своему правительству побудить Швецию оказать помощь белой Финляндии. Американский посланник заявил высокопоставленным лицам в Швеции, что финская белая гвардия «наносит за Германию удар по большевикам»; было ясно, что США приветствовали бы всякую помощь белофиннам со стороны Швеции. Таким образом, капиталистические державы, находившиеся в противоположных военных лагерях, были единодушны, рекомендуя Швеции помочь спасти буржуазный строй в Финляндии.

Как же относилась Швеция к просьбам белофиннов об интервенции?

Революцию в Финляндии шведская буржуазия воспринимала как пожар в соседнем доме, грозящий и ее собственному дому. Но несмотря на то, что она была заинтересована в подавлении финляндской революции и что белофинны и Германия прямо побуждали шведское правительство к открытой интервенции против революционной Финляндии, последнее не решалось на это, опасаясь внешнеполитических и внутриполитических осложнений.

Характеризуя внешнеполитические причины этой осторожности, тогдашний министр иностранных дел Швеции Хельнер писал: «Совместная с Германией интервенция была бы воспринята Антантой как противоречащая нейтралитету Швеции, тем более, что между Россией и Германией все еще существовало состояние войны и Россия фактически оказывала финским революционерам военную помощь. Это последнее обстоятельство было чревато для Швеции возможностью осложнений с Россией. Но если бы даже интервенция и не имела следствием войну (Швеции. — В. X.) с Антантой или Россией, то, как мне представлялось несомненным, результатом было бы немедленное прекращение переговоров о торговом договоре, которые Швеция начала с державами Антанты и осуществление которого шведское правительство считало одной из своих первейших целей».

Насколько болезненно воспринимала Антанта всякие переговоры между Германией и Швецией, видно из таких фактов. 24 января английский посланник в Стокгольме Эсме Говард посетил Хельнера и, сославшись на сообщение, будто Швеция приглашена в Брест-Литовск для переговоров об Аландских островах, между прочим заявил, что участие Швеции в этих переговорах произвело бы неблагоприятное впечатление в союзных странах и могло бы впоследствии помешать урегулированию вопроса об Аландских островах в интересах Швеции. Через несколько дней Говард повторил свой визит и свое представление по тому же вопросу и удовлетворился только после заявления Хельнера, что о приглашении Швеции в Брест-Литовск нет и речи.

В то же время Говард, как уже сказано, рекомендовал своему правительству побудить Швецию оказать поскорее помощь белофиннам, чтобы те не обратились за этим к Германии.

Но разве не могла Швеция осуществить интервенцию без Германии? Против этого Антанта не стала бы возражать. Однако в этом случае Швеция не могла помешать Германии сделать то же самое, и тогда возникло бы положение, чреватое осложнениями с Антантой, так как в Финляндии Швеция объективно выступала бы как союзник Германии.

Шведское министерство иностранных дел не могло отделаться от мысли, что сделанное Германией предложение о совместной интервенции — только ловушка и что истинная цель состоит в том, чтобы вовлечь Швецию в войну в качестве союзника Германии не только против революционной Финляндии, но и против революционной России, а возможно, и против Антанты (Германия уже не раз предпринимала попытки втянуть Швецию в войну). «...Можно было с уверенностью предвидеть, — писал Хельнер, — что Германия не даст Швеции в одиночку осуществлять интервенцию в Финляндии, но немедленно присоединится к шведской интервенции и тем самым создаст положение, как если бы обе стороны с самого начала осуществляли интервенцию вместе».

Шведский премьер-министр Эден также был того мнения, что если Швеция не желает быть втянутой в войну в Финляндии, а возможно — й в мировую войну, она должна воздержаться от интервенции. Ведь белая Финляндия возлагает главные надежды не на Швецию, а на Германию, и сама Германия отнюдь не склонна играть второстепенную роль и упускать сферу влияния, которая сама просится в руки. Словом, Швеция не хотела попасть в положение младшего партнера Германии, с которым та не стала бы считаться. К тому же после вступления в войну США исход войны в пользу Германии становился все более сомнительным, и Швеция не хотела ухудшать свои отношения с вероятными победителями.

Как видно из приведенных высказываний Хельнера, одним из соображений, удерживавших шведское правительство от интервенции в Финляндии, было и опасение вызвать осложнения в отношениях с Советской Россией. Таким образом, Советская Россия уже одной своей дружбой с революционной Финляндией оказывала сдерживающее влияние на шведских контрреволюционеров и косвенно облегчала положение последней.

Шведское правительство не обманывалось и насчет того, что интервенция Швеции вызвала бы негодование трудящихся Финляндии, т. е. большинства ее населения. Эден заявил, например, что обвинение по адресу правительства в том, что оно своей сдержанной позицией якобы вызвало разочарование и горечь финляндского народа, «основано на незнании фактического положения». А министр юстиции Лёфстрём прямо заявил, что шведская интервенция вызвала бы «враждебное чувство у населения самой Финляндии».

Но кроме внешнеполитических соображений, которых одних, по словам Хельнера, было бы достаточно, чтобы исключить возможность интервенции, существовали еще и причины внутриполитические, имевшие ничуть не меньшее значение. Это была позиция рабочего класса Швеции, который с большим сочувствием следил за революционной борьбой своих финляндских братьев по классу, несмотря на попытки правых шведских социалистов опорочить финляндскую революцию.

Правые лидеры шведской социал-демократии осуществили в это время целую серию активных мероприятий с целью развенчать финляндскую революцию, да и идею революции вообще, и не допустить революционизирования рабочего класса самой Швеции. В публичных выступлениях руководство шведской социал-демократии старалось внушить рабочему классу, что «в наше время» революция вообще нелепа, вредна и даже противоречит-де учению Маркса.

В подписанном председателем шведской социал-демократической партии Брантингом и ее секретарем Мёллером обращении к шведским рабочим в феврале 1918 г. утверждалось, что в эпоху всеобщего избирательного права революционные перевороты потеряли всякий смысл. Умышленно толкуя революцию как попытку меньшинства установить свою власть, хотя под такое толкование не подходила ни одна настоящая революция в истории, в том числе и финляндская, авторы обращения заявляли: «Между тем социалисты со времен Маркса противопоставляют этому (т. е. революционному образу действий. — В. X.) его учение о том, что новое общество должно быть делом не каких-то опекунов, а самого рабочего класса, просвещенного в социалистическом духе». Правосоциалистические фокусники пытались использовать авторитет Маркса для осуждения идеи революции, превращали Маркса в противника революции, в союзника оппортунистов.

В одном из докладов Мёллер заявил: «Социал-демократический путь нельзя сократить при помощи революции. Ближайшей стадией развития должно быть общество государственного капитализма, которое сосредоточивает в своих руках весь производственный аппарат, что мало-помалу приведет также к более справедливому распределению продуктов. Революция не может привести к изменению характера производства, и разговоры о социальной революции являются поэтому сущей чепухой... Всякая попытка в духе той, какую предприняли финны, обречена на неудачу». По Мёллеру выходило, что финские рабочие, уже начавшие умирать от голода, не должны были все же совершать революцию — ведь они еще не прошли через период госкапитализма. Надо было просто терпеливо ждать этого госкапитализма — тогда «мало-помалу» будет достигнуто более справедливое распределение продуктов.

В том же обращении решительно осуждался большевизм, который, якобы «злоупотребляя именем социальной революции, компрометирует социализм, попирает демократию и в соответствии со своей собственной сущностью может только выродиться в социальную анархию с последующей за этим реакцией». С видом людей, которым ведомы законы истории, правые лидеры предрекали большевизму гибель в качестве исторического возмездия за несоблюдение им этих законов (пятью месяцами позже их газета «Сосиаль-демократен» опять писала, что дни «максималистского режима» в России сочтены).

Впоследствии, в 1919 г., «министр» одного из русских белогвардейских правительств Маргулиес спросил у Брантинга, каким образом шведским лидерам «удалось удержать Швецию от большевизма». «Исключительно сообщением точных сведений об ужасах Москвы и Петрограда», — ответил Брантинг. О большевистской революции сообщались одни сплошные ужасы.

Шведские правые лидеры пытались создать у шведских рабочих самое отрицательное представление и о финляндской революции. В упомянутом февральском обращении руководства социал-демократической партии положение в Финляндии изображалось так, будто за подлинную демократию борются белые, а революционеры, направляемые кучкой злоумышленников, ведут борьбу за цели, чуждые рабочему классу, и за вмешательство русских в дела Финляндии. Как и буржуазия, правые умалчивали о классовом характере войны. «Вооруженное восстание против избранного на широчайшей народной основе парламента, — говорилось в обращении, — ...представляется нам отрицанием самого принципа демократии, провозглашением насилия меньшинства над большинством народа...». Финляндскую революцию правые социал-демократы объявили «изменой рабочему классу и демократии». 27 марта в докладе на собрании, организованном в Стокгольме рабочей коммуной в зале Аудиториум, Мёллер сказал: «Шведская социал-демократия выразила свое неодобрение финляндской революции потому, что это было преступление против демократии, т. е. нечто такое, что никогда нельзя защищать и всегда нужно осуждать». Дальше он намекнул на желательность поражения красных, заявив, что «революция в Финляндии является страшным несчастьем не только для страны в целом, но, может быть, еще в большей степени — для ее рабочего класса... Победа красных была бы для финской социал-демократии еще опаснее, чем поражение» (!). А ведь было уже очевидно, что поражение революции приведет к неслыханному белому террору.

И лишь когда эти продиктованные якобы благожелательностью к рабочему классу пожелания о поражении финляндской революции сбылись, когда началась вакханалия белого террора, правые социал-демократические лидеры стали выражать сожаление. Брантинг в интервью газете «Нью-Йорк геральд» заявил, что «Финляндия переживает очень большую трагедию», а в интервью газете «Тан» задним числом признал, что «красное правительство представляло все-таки дело народа». А ведь само же брантинговское руководство содействовало тому, чтобы это дело народа потерпело поражение. Газета финляндской буржуазии «Хувудстадсбладет» недаром отмечала, что шведские правые социал-демократы поддерживали не красных, а «скорее противоположную сторону». А шведская левая социалистическая газета «Политикен» писала, что в Швеции сложился «священный союз» — от лидера правых Трюггера до социал-демократа Пальмшерна — для борьбы против рабочего класса Финляндии.

Аналогичную позицию занимала и руководящая профсоюзная бюрократия. Так, доверенные лица шведского союза металлистов выразили солидарность с финляндским помещиком Энгельбертом, который устраивал в Швеции митинги, призывая к помощи белофиннам, и осудили «красный мятеж» в Финляндии, как якобы «означающий смерть для социализма».

Своей кампанией против финляндской революции правые лидеры шведского рабочего движения объективно оказывали услугу белофиннам и всей международной реакции. Буржуазные газеты охотно перепечатывали из правой социал-демократической прессы все плохое, что там говорилось о финляндской революции. В германском рейхстаге сторонники отправки войск в Финляндию при характеристике «ужасного режима красных» обычно ссылались на «рабочую» прессу Скандинавии.

Правые лидеры шведской социал-демократии попытались добиться прекращения гражданской войны в Финляндии. Прибывшая 28 февраля в Гельсингфорс делегация шведских правительственных социалистов во главе с Мёллером предложила свое посредничество в примирении красных с белыми. Однако примирения не хотели ни красные, ни белые: красные потому, что мирные средства уже до революции были исчерпаны, а ее победа представлялась во время визита шведской делегации вполне вероятной, так как о предстоящей интервенции Германии точно еще не было известно; белые же не хотели примирения потому, что уже получили от Германии твердое обещание о присылке войск и были теперь уверены в победе. Некоторые представители белофиннов считали желательным лишь временное перемирие, которое помогло бы белым накопить силы.

Делегация шведских правых социал-демократов сделала даже попытку совлечь правительство красной Финляндии с революционного пути. Присутствовавший 5 марта на заседании Совета Народных Уполномоченных Мёллер стал осуждать образ действий революционного правительства. Он утверждал, что финляндская революция наносит ущерб деятельности социалистов в других странах, что финские революционеры стремятся установить диктатуру олигархии, опирающуюся на штыки. В это время уже был опубликован проект конституции, абсолютно не оставлявший почвы для таких вздорных обвинений. С отповедью Мёллеру выступил Куусинен, защищавший революционную тактику.

А тем временем социал-демократический военно-морской министр Швеции барон Пальмшерна предпринимал практические действия другого рода. 4 февраля народный уполномоченный по иностранным делам Ю. Сирола обратился к нему с письмом, в котором просил его посоветоваться со своими коллегами о том, что можно сделать, чтобы рассеять подозрения относительно возможности вмешательства Швеции на стороне белофиннов. Пальмшерна ответил на это своеобразно: он внес в парламенте предложение об оказании помощи... белофиннам. 5 февраля Пальмшерна записал в своем дневнике: «Когда я внес предложение об оказании белым помощи оружием, Герман Линдквист, сидевший на председательском месте, побагровел как рак. «Как ты можешь думать о том, чтобы стрелять в финских рабочих?», — воскликнул он». Чтобы оказываемую белофиннам помощь сделать менее заметной для шведских рабочих, Пальмшерна считал, что военные грузы следует отправлять в Финляндию не по железной дороге, а морским путем. В дневнике Пальмшерна пишет, что король попросил его помочь уговорить члена кабинета, социал-демократа Турссона согласиться на поставки оружия белофиннам. Король и Пальмшерна принялись «обрабатывать» Турссона, и, когда тот уступил, король и Турссон «бросились друг другу в объятия»; «Тур похлопывал короля по спине, а у того на глазах блестели слезы», — описывает Пальмшерна эту умилительную сцену единения «рабочих» лидеров с королем в деле помощи врагам финляндской революции. У короля были не только идеологические счеты с последней, а самые материальные: победи она — и в самой Швеции мог бы рухнуть трон.

Социал-демократический морской министр Швеции имел к помощи белофиннам и еще более непосредственное отношение. Левая «Фолькетсдагблад политикен» писала об этом в июле того же года: «Левое правительство Швеции, в составе которого было четверо социал-демократов, в том числе морской министр, втайне использовало военные корабли шведского государства для помощи убийцам финских рабочих и разгрома Финляндской рабочей республики. Мы не удивляемся, что эти гнусные преступные и вдвойне предательские действия скрывались от шведского народа и шведских рабочих, так как если бы об этом деле узнали, то по стране пронеслась бы буря негодования, которая выбросила бы г-на Пальмшерну из седла. Теперь, наконец, правда вышла наружу. Но хотя и запоздала эта буря, которую питает теперь народный гнев, вызванный гнусными действиями, это преступление не будет забыто, и правый социалист, государственный советник Пальмшерна будет заклеймен на всю жизнь как шведский полковник белой гвардии... Когда будет написана трагическая история финляндской революции, то среди палачей революции рядом с Маннергеймом и Свинхувудом будет фигурировать и шведский аристократ Пальмшерна».

Характеристику Пальмшерны завершает такой штрих: помогая белофиннам, он в то же время записывал в дневнике: «Правительство Свинхувуда категорически отклонило предложение о перемирии и о посредничестве. Маннергейм хочет расстрелять всех красных! Ужасно!». О гуманность социал-демократа Пальмшерны!

Что же касается рабочих масс Швеции, то их симпатии сразу и безраздельно принадлежали их финским братьям по классу, поднявшимся на революцию. Помимо классового инстинкта, шведским рабочим помогла безошибочно разобраться в событиях и правдивая информация, которую благодаря свободе печати в Швеции имели возможность распространять левые социалисты, а отчасти и революционное правительство Финляндии. Ленин еще 6 февраля 1918 г. направил в Гельсингфорс телеграмму революционному правительству, в которой советовал: «Необходимо посылать почаще и поподробнее радио на шведском языке и телеграммы в Швецию от имени союзов шведских рабочих в Финляндии для опровержения крайне лживых сообщений шведской буржуазной печати о событиях в Финляндии».

Меры в этом направлении принимались. Так, в феврале финляндская социал-демократическая партия совместно с социал-демократической левой партией Швеции обратилась к шведским рабочим с воззванием, в котором опровергалась ложь, распространявшаяся буржуазной прессой о финляндской революции, приводились правдивые сведения о возникновении и развитии внутреннего конфликта в Финляндии, об эвакуации русских войск из Финляндии, о контрреволюционных планах Германии и т. д. «Везде, — говорилось в воззвании, — идет собирание сил буржуазии против революционного восстания, которое началось на востоке и охватывает всю Европу и которое имеет целью рассчитаться с системами и лицами, несущими ответственность за мировые ужасы. Поражение финляндской революции равнозначно уничтожению всех завоеваний революции: социального законодательства, 8-часового рабочего дня, республика некой формы правления и всех политических и экономических свобод». Воззвание заканчивалось призывами: «Не предавайте финских рабочих! Шведские рабочие и демократы! Не допустите, чтобы финская реакция получила людей и оружие для борьбы против финских товарищей! Нерушимая солидарность есть условие победы трудящегося народа во всех странах. Да здравствует финляндская революция! Да здравствует международное освобождение рабочего класса!».

В противовес кампании, направленной против финляндской революции, левые социалисты Швеции вели кампанию в ее защиту, организовывали доклады и митинги. Лидеры левых — 3. Хёглунд, О. Гримлунд и норвежец Э. Ниссен — в начале февраля побывали в революционной Финляндии, участвовали 9 февраля в заседании Совета Народных Уполномоченных, передали приветствие от шведского пролетариата рабочему классу Финляндии и по возвращении в свои страны рассказали правду о том, что там действительно происходит. По Швеции прошла волна митингов протеста против интервенционистских намерений шведских «активистов». В резолюциях, принятых после докладов, организованных левыми социалистами, шведские рабочие выражали солидарность с революционным финляндским пролетариатом и требовали от правительства невмешательства в дела Финляндии. Так, на большом митинге в Гётеборге 6 февраля после доклада «Рабочие Швеции и финляндская революция» было принято решение: энергично препятствовать вмешательству Швеции во внутренние дела Финляндии и призвать пролетариат Швеции в случае несоблюдения правительством нейтралитета начать всеобщую забастовку».

На большом рабочем митинге протеста против насилий белофиннов, состоявшемся в народном доме Стокгольма 28 апреля, после докладов 3. Хёглунда и Ф. Стрёма была принята резолюция, в которой говорилось: «Собрание выражает свою симпатию и полную солидарность с пролетариатом Финляндии и его героической борьбой за социальную революцию... Собрание клеймит зверские массовые казни пленных финских и русских рабочих, мужчин и женщин, как позорные действия, не имеющие параллели в истории северных стран и сравнимые лишь с массовыми повешениями русских революционеров Николаем Кровавым и массовыми убийствами французских коммунаров генералом Галифе. Собрание клеймит призвание в Финляндию германских войск как предательство в отношении независимости Финляндии и позорную продажу свободы страны палачу Европы. Собрание заявляет, что реакционные планы буржуазных классов Финляндии — относительно введения монархии, отмены всеобщего избирательного права, установления милитаристского режима, ликвидации свободы печати и превращения рабочего класса в бесправный класс париев — должны побудить демократию и рабочее движение всего мира на международную борьбу против бесстыдной финской буржуазии и ее тирании; и эта борьба не закончится до тех пор, пока Финляндия не будет освобождена от своих палачей и все права финляндского рабочего класса не будут целиком восстановлены. Да здравствует борющийся пролетариат Финляндии! Долой палачей и тиранов Финляндии!».

Но шведские рабочие не ограничивались резолюциями и словесными протестами. Они отказывались выполнять военные заказы для белофиннов, оказывали финским рабочим материальную помощь. Стокгольмские швейники отказались шить одежду, которая предназначалась для белофиннов. Газета левых социалистов «Политикен» призвала рабочих Швеции последовать примеру швейников столицы и сорвать попытки оказания помощи белофиннам. В середине февраля рабочие военных заводов в Вестерё, узнав о поступлении новых заказов, заподозрили, не от белофиннов ли они, и постановили выяснить, откуда поступили заказы. Созданный шведскими левыми с целью агитации Территориальный совет рабочих обратился к рабочим с призывом создавать местные советы и группы защиты, чтобы не допустить вмешательства Швеции в дела Финляндии. Шведская почта отказалась пересылать эти воззвания, так как они заканчивались словами: «Да здравствует революция!». А белофинская газета «Илкка» сообщала, что в Хапаранде и на крупных лесопильных заводах Северной Швеции велась агитация за создание отряда в 6 тыс. человек в помощь финским красногвардейцам. Предполагалось, что отряд вторгнется в северную Финляндию, чтобы оттянуть силы белых с юга». Шведские власти, сочувствовавшие белофиннам, естественно, сделали все, чтобы не допустить ничего подобного, но уже само намерение шведских рабочих показывает, как они были настроены.

В самом начале революции рабочие северной Финляндии через своего посланца обратились к шведскому пролетариату с просьбой о материальной помощи. В обращении говорилось, что белофинские власти считают всех рабочих «красными» и относятся к ним как к париям. Многие рабочие не имели работы и никаких других источников существования, так что им и их семьям грозила голодная смерть. 10 февраля левые социалисты и союз социалистической молодежи Швеции призвали рабочий класс страны оказать экономическую помощь рабочим северной Финляндии. «Мы знаем, — говорилось в воззвании, — что шведские рабочие не оставят финских рабочих в час беды и испытаний, как и финские рабочие не оставили нас во время всеобщей забастовки 1909 г.». В воззвании подчеркивалась необходимость противопоставить клеветнической кампании буржуазной прессы против финляндской революции пропаганду, основанную на правдивой информации о положении в Финляндии. Среди шведских рабочих немедленно начался сбор средств для бедствующих финских товарищей.

Сочувствие шведских рабочих финляндской революции и было главным внутриполитическим фактором, не позволившим шведскому правительству начать открытую интервенцию против финляндской революции. «Шведские рабочие, — пишет по этому поводу Хельнер, — рассматривали гражданскую войну в Финляндии как борьбу между буржуазией и рабочими, причем руководители последних были хорошо известны шведским рабочим. Ежедневно премьер-министр, а иногда и я, получал телеграммы, содержащие принятые собраниями рабочих резолюции против какой бы то ни было помощи белым. Социал-демократические лидеры, входившие в правительство, не могли, разумеется, игнорировать позицию шведского рабочего класса, и даже те члены правительства, которые не были связаны такими соображениями, должны были все же принимать во внимание, что решение либеральной группы государственного совета об интервенции привело бы к немедленному расколу правительства и вызвало бы смену правительства». «Интервенцией в Финляндии, — признавал и министр юстиции Лёфстрём, — мы рисковали вызвать восстание у себя дома». Подобные соображения, по словам Хельнера, сохраняли свою силу, независимо от того, стоял ли вопрос об интервенции одной Швеции или о совместной интервенции с Германией.

Эта. причина (если бы даже и не было другой, внешнеполитической) делала невозможной открытую интервенцию Швеции. Таким образом, та самая революция, борьбе против которой хотела бы помочь шведская буржуазия, выбивала у последней из рук наиболее грубое и сильное средство: финляндская революция вызвала такие симпатии у шведского пролетариата, что шведская буржуазия не могла бы бросить войска на подавление революции в Финляндии, не рискуя вызвать революцию в самой Швеции. Солидарность пролетариата сдерживала проявление солидарности буржуазии.

Но горячее сочувствие шведских рабочих финским революционерам исключало даже открытый экспорт оружия в белую Финляндию или транзит через Швецию оружия для белофиннов. Некоторые социал-демократические члены правительства опасались, по словам Хельнера, что «экспорт и транспортировка оружия не могли бы не привлечь внимания шведских рабочих, и последние постарались бы силой помешать этому; из-за этого могли бы возникнуть внутренние беспорядки, и во всяком случае положение социал-демократических членов правительства стало бы невыносимым».

По свидетельству Хельнера, на заседании тайного комитета, а затем и государственного совета один социал-демократ, Бернхард Эриксон, энергично выступал против предоставления белофиннам оружия из государственных запасов Швеции с той мотивировкой, что в Финляндии идет борьба между буржуазией и рабочим классом и Швеции не следует вмешиваться.

Нужно иметь в виду, что в атмосфере сочувствия рабочих финляндской революции некоторые правые «рабочие» лидеры вынуждены были казаться левее и избегать публичной поддержки предложений о помощи белофиннам. Когда финляндский активист Гуммерус упрекнул Брантинга в том, что шведское правительство и правые социал-демократические лидеры слишком трусят, нужно-де смелее оказывать помощь белофиннам, тот ответил: «Может быть, вы и правы (!), но если бы я настаивал на предоставлении помощи, я потерял бы всякое влияние в собственной партии». «Старая прискорбная история! — горестно восклицает Гуммерус. — Лидеры оказываются бессильными,когда приходят в движение инстинкты проникнутых фанатизмом масс».

Таким образом, сложилось оригинальное положение. Шведское правительство сочувствовало белофиннам и хотело им помочь. Хельнер, например, писал: «Что касается лично меня, то я хотел оказать ему (Маннергейму. — В. X.) и финскому (т. е. белофинскому. — В. X.) правительству как можно большую помощь... Будь я молодым человеком, я присоединился бы к добровольцам, которые направлялись в Финляндию, и сражался бы в армии Маннергейма». Но направить туда войска шведское правительство не могло по указанным внешнеполитическим и внутриполитическим соображениям. Даже экспортировать оружие в белую Финляндию оно открыто не могло, опасаясь революционных выступлений рабочих. Оставалось помогать белофиннам тайно, неофициально, маскировать свою помощь всевозможными способами. На заседании государственного совета, где из-за позиции социал-демократов Эден и Хельнер вынуждены были отказаться от предоставления белофиннам оружия из государственных запасов, Хельнер все же заявил, что он по крайней мере не собирается создавать препятствий продаже вооружения белофиннам фабрикантами оружия или торговцами оружием, ибо уж это-то с точки зрения международного права не противоречит нейтралитету.

Такова была в общем позиция шведского правительства в вопросе о помощи белой Финляндии. Поэтому, когда член руководства левой социалистической партии Ивар Веннерстрём в большой речи в парламенте подробно и объективно рассказал о причинах финляндской революции, выступил против какого бы то ни было вмешательства Швеции в эту внутреннюю борьбу и потребовал от главы правительства Эдена ясного ответа о позиции правительства в вопросе о вооруженной интервенции, поставках оружия и организации в Швеции вооруженных отрядов для отправки в Финляндию, тот вынужден был сказать, что правительство не собирается ни посылать вооруженные силы в Финляндию, ни предоставлять оружие, ни разрешать организацию отрядов, хотя его симпатии «на стороне законного правительства и порядка», т. е. белофиннов.

По этим-то соображениям на предложение Грипенберга шведскому правительству об интервенции Эден в тот же день, 4 февраля, ответил отрицательно, подробно объяснив причины такой позиции Швеции. Швеция, добавил Эден, хотела бы оказать Финляндии добрые услуги в другой форме — в форме посредничества между борющимися сторонами, а также в форме демарша перед русским правительством по вопросу о выводе русских войск из Финляндии.

Грипенберг направил через МИД Швеции следующую телеграмму белофинскому правительству в Ваасе и Маннергейму: «Шведское правительство отклоняет вооруженную интервенцию как по внутриполитическим причинам, так и потому, что это привело бы Швецию к войне с Россией. Вместо этого оно предлагает посредничество между борющимися сторонами, а также серьезное представление русскому правительству о выводе войск...

Прежде всего будет установлено перемирие, во время которого наше правительство будет иметь время организовать войска, собрать военные материалы, привлечь к себе добровольцев и принять другие необходимые меры. Здешнее правительство считает борьбу против непрерывно возрастающей массы русских бесперспективной».

В первоначальном тексте телеграммы Грипенберга говорилось, что он постарается обработать шведское общественное мнение при помощи прессы и принудить правительство либо осуществить интервенцию, либо уйти в отставку. Хельнер заявил, что в этой форме телеграмма не может быть послана, и Грипенберг вынужден был изменить ее конец. Таким образом, белофинны готовы были не останавливаться перед вмешательством во внутренние дела Швеции, чтобы вызвать интервенцию в свою пользу.

Как видно из телеграммы Грипенберга, посредничество с целью перемирия между белыми и красными, которое Швеция предлагала осуществить, рассматривалось не как шаг к окончательному прекращению военных действий, а лишь как временная передышка, чтобы «организовать войска, собрать военные материалы, привлечь добровольцев» (а также получить военную помощь от империалистических держав) с явной целью продолжить затем войну уже с лучшими шансами на победу. Перемирие должно было быть формой помощи белофиннам. Характерно, что Хельнер, потребовавший изменить конец телеграммы Грипенберга, не сделал никакого замечания относительно толкования предложенного им перемирия.

Белофинны отклонили предложение шведского правительства о посредничестве «прежде всего по принципиальным, но также и по техническим причинам». В частности, выражалось опасение, что «во время возможного перемирия красные будут иметь такую же возможность, как и мы, подтянуть подкрепления, достать оружие». Белофиннам нужна была более эффективная и непосредственная помощь войсками, и поскольку уже в середине февраля, как будет показано дальше, они заручились такой помощью у Германии, они не хотели думать ни о каком перемирии и жаждали скорейшего и сокрушительного разгрома рабочего класса своей страны.

Ответив на просьбы белофиннов об интервенции официальным отказом и сохранив, таким образом, видимость нейтралитета, Швеция в действительности оказывала активнейшую помощь белофиннам и сделала максимум того, чтобы на практике этот свой отказ, предназначенный для обмана рабочих, свести на нет.

Швеция оказала содействие доставке из Германии в белую Финляндию военных материалов и егерского батальона. Германские транспорты с оружием, следовавшие из Данцига и Либавы в Ваасу в середине и конце февраля, были проведены через территориальные воды Швеции с максимальной предупредительностью: судам был предоставлен уголь для бункеровки, путь им расчищал шведский ледокол, шведские военные суда двое суток специально ожидали их в море и затем конвоировали их, в то время как шведские самолеты производили для них разведку над Балтийским морем, а вдоль побережья были специально зажжены сигнальные огни.

Два первых парохода доставили в Ваасу 100 егерей, 35 тыс. винтовок, 1 млн. патронов, 12 орудий, а также пулеметы и другие военные материалы. На следующем пароходе были доставлены в белую Финляндию остальные финские егеря и большое количество вооружения. На четвертом пароходе — тяжелая артиллерия и другое военное имущество для белофиннов.

Государственный совет Швеции дал разрешение на экспорт в белую Финляндию двух тысяч винтовок «Маузер» и 100 тыс. патронов. Кроме того, шведское правительство разрешило офицерам и солдатам шведской армии, желающим сражаться на стороне белофиннов, уволиться из шведской армии и уехать в белую Финляндию, взяв с собой свое оружие. По официальным данным, до 20 апреля 1918 г. по таким разрешениям было вывезено из Швеции в белую Финляндию 625 винтовок с 366 180 патронами и 360 пистолетов и револьверов с 137 825 патронами.

Кроме того, шведские власти не чинили ни малейших препятствий контрабандной перевозке оружия из Швеции в белую Финляндию. Когда массовые протесты шведских рабочих сделали невозможной открытую помощь белофиннам, Пальмшерна, ярый сторонник такой помощи, с досадой записал в своем дневнике,что «рабочая солидарность заметно пробивается через все», и тут же пообещал, что он будет «смотреть сквозь пальцы, если будет иметь место контрабанда», т. е. доставка оружия белым. А о том, чтобы такая контрабанда имела место, позаботились и агенты белофиннов, и реакционные круги Швеции вообще. «Сколько оружия и другого необходимого снаряжения было... перевезено через границу в Хапаранде контрабандным путем, этого никто не знает и, вероятно, никогда не сможет узнать», — многозначительно отмечает Гуммерус. Шведские власти «одолжили» белофиннам ружья, которые были оставлены русскими солдатами в Торнео.

Находившиеся в Швеции белофинны отправляли из Хапаранды в Финляндию много закупленного ими в Швеции вооружения контрабандой или под видом вещей дипкурьеров. Энергичную работу по закупке и отправке в Финляндию необходимых для войны материалов развернула финляндская миссия в Стокгольме. Под видом вещей дипкурьеров она посылала в Финляндию оружие, полевые телефоны, бинокли, электрические фонари, карты, компасы, а также медицинские материалы, которые благодаря посредничеству генштаба удавалось приобретать по низкой цене и которые шведские власти, проявлявшие «понимание» нужд белофиннов, разрешали вывозить в гораздо большем количестве, чем это официально допускалось.

7 февраля в Стокгольме был создан «Комитет по организации помощи Финляндии», имевший семь отделов: бюро закупок (ведавшее закупкой оружия и боеприпасов, обучением и снаряжением добровольцев в Швеции и посылкой военных материалов на места военных действий), отдел по вопросам кредита, отдел по собиранию подписей гарантов займов, пресс-бюро, регистрационное бюро (ведавшее записью добровольцев, снабжением их необходимой информацией, урегулированием вопросов о паспортах и т. д.), санитарное бюро и финансовое бюро. Руководителем всей этой организации был фон Френкель, а его заместителем — А. Андерсон [53].

Кроме того, приблизительно в это же время в Швеции было создано общество «друзей Финляндии». Его целью было также снаряжение и отправление в Финляндию добровольцев, желающих сражаться на стороне белофиннов. Председателем этого общества был банкир барон Юхан Маннергейм; от своего брата, белофинского главнокомандующего генерала Маннергейма, он получал задания и при помощи организации «друзей Финляндии» выполнял их. В первую очередь генерал Маннергейм нуждался в высших офицерах — и меньше чем через полмесяца после возникновения общества «друзей Финляндии» он получил больше офицеров, чем то количество, в котором он, по его словам, в первую очередь нуждался. После этого от него поступило требование на 200 унтер-офицеров, 50 артиллеристов и 50 пулеметчиков, которое также было выполнено.

О помощи шведских банкиров Маннергейму уже говорилось выше. Можно добавить, что банкир Маннергейм также оказывал финансовую помощь своему брату-генералу. Шведские богачи жертвовали крупные суммы в пользу белофиннов; граф фон Розен подарил последним самолет. Шведские аристократы-военные — граф Гамильтон, граф Дуглас и прочие графы и бароны — устремились на помощь финляндской буржуазии. Война против необученных рабочих и деревенских бедняков казалась легкой и сулила быстрое повышение без большого риска. Эти господа ехали в Финляндию, где разыгрывалась величайшая народная трагедия, как на прогулку, цинично называя войну против трудящихся и расправу над ними «маннергеймовой охотой»!

Шведские высшие офицеры оказали большую помощь Маннергейму, взяв на себя руководство отделами его штаба (например, Тёрнгрен стал начальником оперативного отдела штаба), родами войск (например, Гамильтон организовал артиллерию белофиннов) или командование частями и подразделениями. Важная роль, которую сыграли шведские офицеры в белофинской армии, общепризнана. «Без большого числа офицеров шведского генерального штаба, которые через несколько дней после начала войны прибыли в Финляндию, где они немедленно начали важную работу по организации белой армии, война не могла быть доведена до благоприятного для Финляндии (т. е. для белофиннов. — В. X.) конца. До прибытия первых шведских офицеров именно недостаток обученного штабного персонала и командиров высших соединений был столь вопиющим, что все операции в собственном смысле слова, может.быть, были бы невозможны. Первой задачей шведских офицеров была организация генерального штаба белой армии и разделение имеющихся вооруженных сил на оперативные группы». Важную роль шведских офицеров в армии Маннергейма отмечал и фон дер Гольц. «Шведские офицеры генерального штаба, — писал он, — вошли в состав штаба Маннергейма и вместе с прежними русскими офицерами финляндской национальности обеспечили общее руководство».

Кроме 94 офицеров, из Швеции в помощь белофиннам прибыли 295 (по другим данным — около 600) унтер-офицеров, 21 офицер ландштурма, 78 человек медицинского персонала и большое число прочих добровольцев, среди которых многочисленную группу составляли разные преступные элементы, искавшие спасения от наказания за свои преступления. В расчетах «друзей Финляндии» такие элементы играли не последнюю роль: на аудиенции у короля Густава «друзья Финляндии» попросили для облегчения вербовки амнистировать всех военных, осужденных не только за военные, но и за гражданские преступления. Из шведских добровольцев была также сформирована бригада, которая за совершенные ею преступления в Финляндии получила прозвище «черной бригады». Всего из Швеции на помощь белофиннам прибыло около 1500 человек.

Одним из видов шведской помощи белофиннам была также посылка лазаретов с медицинским персоналом. Таких лазаретов было послано пять.

Швеция оказала белофиннам, кроме того, ряд разнообразных услуг. Финляндская миссия в Стокгольме сносилась со ставкой белофиннов при помощи шведских шифров и большей частью через шведское радио. Шведский дипкурьер использовался белофиннами Гельсингфорса для связи с белой Финляндией. Глава правительства Эден пытался добиться от Англии и Франции признания белофинского правительства. «Во время гражданской войны, — писал А. Андерсон (заместитель председателя «Комитета по организации помощи Финляндии»), — левое правительство оказывало нам много услуг, о которых было мало известно». «В интересах правдивости нужно признать, что мы (т. е. белофинские агенты в Швеции — В. X.) могли, не испытывая помех, проводить нашу деятельность в желаемом направлении». Дальше Андерсон рассказывает о предупредительности прессы и о «молчаливости властей, которые, само собой разумеется, могли бы воспрепятствовать всей работе по оказанию помощи белой Финляндии».

Знаменательно, что шведское правительство, оказывавшее такую всестороннюю помощь белофиннам, протестовало против помощи, оказываемой трудящимися Советской России революционной Финляндии. 13 февраля МИД Швеции поручил своему посланнику в Петрограде сделать представление русскому правительству о выводе из Финляндии русских войск в возможно более короткий срок. Одновременно шведское правительство поручило своим дипломатическим представителям сообщить об этом демарше правительствам Германии, Англии, Дании, Голландии и Норвегии и выразить надежду, что они поддержат его. (Так как шведский посланник не получил эту телеграмму, ему 26 февраля была послана другая, на которую он ответил, что требование об эвакуации русских войск вошло в советско-германские условия мира и что шведское представление было бы сделано post festum ).

16 февраля представитель Швеции сделал представление и русскому Областному комитету армии и флота Финляндии, требуя вывода русских войск из Финляндии и с Аландских островов. Областной комитет сообщил об этом Совету Народных Уполномоченных, который в открытом письме-протесте дал шведскому правительству достойный ответ. В письме указывалось, что независимость Финляндии, о которой шведское правительство проявило такую «заботу», предполагает невмешательство во внутренние дела Финляндии и в ее отношения с Россией. С последней в атмосфере доброго согласия ведутся переговоры об урегулировании всех вопросов, вытекающих из независимости Финляндии. Русские войска, еще находящиеся в Финляндии, не нарушают эту независимость; Областной комитет армии и флота всегда выступал за независимость Финляндии. А вот из Швеции, говорилось далее в письме, финские контрреволюционеры получают всевозможную помощь, что не свидетельствует о большой заботе Швеции о сохранении нейтралитета в отношении внутренней борьбы в Финляндии. Высадка же шведских войск на Аландских островах позволяет с гораздо большим правом обратить против самой Швеции обвинение, которое она выдвигает против русских войск, так как подобный акт противоречит уважению независимости Финляндии и является нарушением ее самостоятельности.

В белофинской литературе благожелательная позиция Швеции в отношении белофиннов расценивается все же как недостаточно дружественная и даже как недружелюбная. По мнению некоторых белофинских историков, если бы Швеция действительно благожелательно относилась к белофиннам, она не остановилась бы перед открытой интервенцией наподобие германской. В доказательство якобы враждебной позиции тогдашнего правительства Швеции ссылаются на так называемую Аландскую экспедицию Швеции, которую Маннергейм назвал «недружественным актом». Суть дела состояла в следующем.

В феврале 1918 г. шведское правительство направило на Аландские острова свои военные суда с войсками и оккупировало их, а находившиеся там русские войска, финские красногвардейцы и шюцкоровцы (шюцкоровцы бежали туда из южной Финляндии) были перевезены в Швецию. Шведское правительство утверждало, что эта миссия имеет чисто гуманный характер: Швеция не хотела распространения военных действий на Аландские острова. В действительности оккупацией Аландских островов Швеция явно хотела предопределить их будущую судьбу: великошведские круги давно мечтали о присоединении этих островов к Швеции.

СНУ опубликовал протест против высадки шведов на Аландских островах, являвшейся нарушением суверенитета Финляндии [54].

Шведы вывезли финских шюцкоровцев с Аландских островов, действительно, вопреки воле Маннергейма. Чтобы добиться этого, шведской дипломатии пришлось пойти на хитрость, несколько напоминавшую известный трюк Бисмарка с эмсской депешей. Пользуясь тем, что связь между Маннергеймом, белофинским посланником в Стокгольме Грипенбергом и шюцкором на Аландских островах осуществлялась не непосредственно, а через шведские каналы, шведы умышленно извратили распоряжение Маннергейма, чтобы добиться желательного для них результата. Дело происходило так. 17 февраля Грипенберг телеграфировал Маннергейму о высадке шведов на Аландских островах. Полученный им через шведов ответ не поддавался расшифровке. Было запрошено разъяснение, и снова от Маннергейма через шведов была получена какая-то абракадабра. Между тем шведы убеждали шюцкоровцев, что эвакуация их с Аландских островов соответствует воле Маннергейма. 18 февраля военно-морской министр Швеции Пальмшерна распорядился передать шюцкору на Аландские острова такое сообщение: «Генерал Маннергейм сам на прошлой неделе просил шведской помощи, чтобы перевезти морским путем шюцкор с Аландских островов через Швецию в Финляндию. Поэтому не может быть никакого сомнения, что он и теперь одобряет наше предложение. Грипенберг повторяет свой призыв шюцкору (последовать предложению шведов. — В. X.)». 19 февраля капитан шведского корабля «Тур» Старк писал командиру шюцкора на Аландских островах: «...шведское правительство в соответствии с желанием генерала Маннергейма предложило перевезти (шюцкор) в Финляндию с оружием и снаряжением... Я должен добавить, что если в ходе теперешних боев (имеются в виду бои на Аландских островах между шюцкором и красногвардейцами. — В. X.) шюцкор будет разбит, шведское правительство не сможет придерживаться своего предложения, но, если шюцкор будет тогда искать у нас убежища, его придется разоружить и интернировать в Швеции». Через несколько дней выяснилось, что в «не поддававшихся расшифровке» телеграммах Маннергейм требовал оставления шюцкора на Аландских островах. Пальмшерна рассказывает, что король посоветовал ему «положить телеграмму Маннергейма себе в карман и забыть о ней». «Если ты не хочешь этого сделать, — сказал король, — то у меня достаточно вместительный карман». Телеграмму Маннергейма действительно не передали шюцкору на Аландские острова; вместо нее дважды передали чепуху, не поддававшуюся расшифровке.

Но оккупация шведами Аландских островов не только не нанесла белой Финляндии какого-либо ущерба, но, напротив, была в конечном счете для нее лишь выгодна. На принадлежность островов Финляндии в дальнейшем это не оказало никакого влияния, зато шведы спасли находившихся на Аландских островах шюцкоровцев от уничтожения красногвардейцами, которые уже и так превосходили их численно и должны были в ближайшее время еще получить подкрепление. Шюцкоровцы же с Аландских островов были доставлены в Швецию, откуда они попали в северную Финляндию и смогли быть использованы в боях.

Из шведских планов в отношении Аландских островов ничего не вышло. Через неделю после высадки шведов на островах германский посланник в Швеции Люциус довел до сведения министра иностранных дел Хельнера, что германское правительство решило удовлетворить просьбу белофиннов об интервенции и использует Аландские острова в качестве базы для операций, поэтому Швеции во избежание осложнений и. несчастных случаев предлагается отвести свои суда из района Аландских островов.

Шведское правительство было шокировано резкой формой этого представления. Король заявил, что он «не примирится с подобным образом действий Германии», и направил Вильгельму II телеграмму, в которой выражал мнение, что Аландские острова должны остаться вне сферы военных действий. 25 февраля от кайзера был получен ответ, подтверждавший намерение Германии. Чтобы позолотить пилюлю, Люциусу было поручено заявить Хельнеру, что Германия поддержит претензии Швеции на Аландские острова и готова вести об этом переговоры со Швецией после установления мира или, если того желает Швеция, немедленно. Люциус заявил шведскому правительству, что,по мнению германского правительства, Аландские острова должны принадлежать Швеции. Однако верховное командование расходилось в этом вопросе с МИД. 5 марта легационный советник Лерснер телеграфировал из главной квартиры в МИД: «Генерал Людендорф поручает телеграфировать: из полученных из Швеции сообщений у меня сложилось твердое мнение, что Швеция верит, что мы при заключении мира предоставим ей Аландские острова, и что финны уже стали испытывать сильные подозрения. Этим мы сильно обманули бы Финляндию, которая доверчиво обратилась к нам, и в будущем мы не имели бы в Финляндии той опоры против России, в которой мы неизбежно будем нуждаться и которую Швеция никогда нам не даст. При выборе между Швецией и Финляндией нам по военным причинам следует принять решение в пользу Финляндии». Такое же мнение о будущей принадлежности Аландских островов выражали германский военный атташе в северных странах полковник Гизе и посол Гинце. Из высказывания Людендорфа ясно видны намерения немецкой военщины использовать белую Финляндию в войне против Советской России.

5 марта немецкие войска высадились на Аландских островах, а 15 марта было официально объявлено об эвакуации шведских войск с Аландских островов. Немцы стали готовить из населения островов добровольческий батальон, который вскоре был отправлен в Финляндию на помощь белофиннам. Занятие Аландских островов немцами было подготовкой к интервенции в Финляндии. В дополнение к шведской помощи белофиннам, которая оказалась недостаточной для их победы, на помощь им направлялись гораздо более крупные силы империалистической Германии, которые и должны были решить исход гражданской войны в Финляндии.