Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932

Глава седьмая. УНТЕР-ДЕН-ЛИНДЕН, 7

С 1918 по 1941 год дипломатическое представительство (полпредство) РСФСР, а затем СССР в Берлине размещалось в одном и том же здании — так называемый Курляндский дворец — по адресу Унтер-ден-Линден, 7, в самом центре германской столицы. Вот как описывает это место К. Шлегель: «Посольство располагалось не только на южной стороне одного из самых изысканных берлинских бульваров, но и среди всех тех учреждений, которые в совокупности воплощали государственную власть в столице Германской империи. Из посольских окон открывался вид на Бранденбургские ворота и на купол Рейхстага. Дорога до посольств Соединенных Штатов, Франции и Соединенного Королевства на Парижской площади занимала не более пяти минут пешком. Бульвар Унтер-ден-Линден был обрамлен министерствами и имперскими[22] ведомствами. Почти напротив — военное министерство, но самое главное: за углом простиралась улица власти Вильгельмштрассе с министерством иностранных дел, резиденцией имперского президента и имперской канцелярией. Всего одна минута пути на дрожках отделяла посольство от вокзала Фридрихштрассе, где останавливались все важные поезда дальнего следования на направлении Восток — Запад и находились важнейшие отели города, такие как „Адлон“ и „Кайзерхоф“. Недалеко было и до квартала Тиргартен с его виллами и посольствами. Также поблизости располагались Опера, Государственная библиотека, университет и старинные столичные кафе. Лишь в немногих столицах можно найти на столь небольшом пространстве столь плотную концентрацию построенной истории, власти и культуры». Можно было, добавим мы сегодня, потому что Вторая мировая война в Европе, закончившаяся ожесточенными боями в центре Берлина, изменила город почти до неузнаваемости.

А вот как выглядело само здание — самое большое дипломатическое представительство в германской столице, ставшее российской собственностью еще в 1837 году, при Николае I, и перестроенное в 1841 году под руководством архитектора Эдуарда Кноблауха. «Особняк посольства, построенный в форме четырехугольника с внутренним двором, имел в общей сложности 101 комнату. Фасад был трехэтажным (высота этажа не менее 3,5 м) и выходил на Унтер-ден-Линден. Тыльная сторона имела четыре этажа. В этой части посольства находились жилые помещения, здесь размещались сотрудники. На первом этаже находились служебные помещения. Вход в посольство вел через арку с массивными чугунными воротами. Под аркой справа находилась широкая мраморная лестница, которая вела на второй этаж в парадные помещения посольства. Во всех залах во время больших приемов могло разместиться свыше 700 человек».

Это описание, основанное на исторических источниках, принадлежит видному дипломату Петру Абрасимову, который целых семнадцать лет был Чрезвычайным и Полномочным послом СССР в Германской демократической республике (в 1962–1971 и в 1975–1983 годах), но занимал другое здание, построенное на месте прежнего, которое было разрушено в конце Второй мировой войны. Вот еще несколько цитат из его красочно оформленной книги «Дом на Унтер-ден-Линден: из истории русского и советского посольства в Берлине», выпущенной в Дрездене на русском языке в 1978 году. Так выглядело посольство «при царе», так выглядело оно и большую часть советской эпохи:

«Пол, всегда натертый до блеска, привлекал взор букетами, вензелями и целыми клумбами мозаики разных расцветок благородного дерева. С высокого потолка свешивалась огромная хрустальная люстра с лампочками, оформленными под белые восковые свечи. Вечером блеск люстры отражался полированным мрамором стен, усиливая атмосферу торжественности. Сквозь высокие широко распахнутые белые двери с позолоченной резьбой гости могли пройти в зимний сад, наружная застекленная стена которого выходила во внутренний дворик. Экзотические растения так разрослись, что сквозь их листву дворик вовсе не просматривался, и даже днем здесь царил полумрак. Среди кадок с деревьями стояли столики и плетеные белые стулья. Здесь можно было отдохнуть, выпить чашечку кофе и спокойно побеседовать. Зимний сад, находившийся как бы в центре всего посольского комплекса, использовался также для проведения собраний советской колонии в Берлине.

Деловые беседы, — продолжает описание Абрасимов, — происходили обычно в приемной, примыкавшей к секретариату посла на первом этаже служебного крыла здания. Сюда, если того требовал протокол или если гостю надо было оказать особое внимание, повар посла Лакомов (чудесная фамилия для повара, лучше не придумаешь! — В. М.) приносил закуски, напитки, кофе, чай и сладости. Совещания узкого круга дипломатических работников посол обычно проводил в своем кабинете».

^{«Белый зал» советского полпредства}

Но мы не можем ограничиться географическими, архитектурными или бытовыми подробностями. Как верно пишет Шлегель, «представительство в Берлине не было заурядным посольством. Оно служило передовым постом, воротами в мир. В других столицах к Советскому Союзу относились презрительно, а в Берлине у него имелось свое представительство со всеми надлежащими протокольными почестями. На берлинскую общественность советские дипломаты всегда могли рассчитывать. Здесь возникал резонанс, с помощью которого они с минимальными усилиями могли добиться максимального эффекта. Для Советской России Берлин был своего рода испытательным полигоном. Здесь прощупывали почву: как далеко можно зайти в пренебрежении дипломатическими формами? И здесь же советские новички-дилетанты на поприще дипломатии учились понимать, что нельзя безнаказанно отказываться от традиций внешней политики».

Первым полпредом стал Адольф Иоффе, но он пробыл здесь недолго. Реальная работа началась при Викторе Коппе, но он не имел официального дипломатического статуса. Немногочисленные свидетельства о первых годах работы представительства красной России рисуют картину полного хаоса как в политике, так и в быту: «рабоче-крестьянские» представители не имели понятия ни о том, как должна функционировать дипломатическая миссия, ни о том, какие ценности им достались. Здание посольства простояло запертым все четыре года Первой мировой войны под наблюдением испанского посланника, который в 1918 году передал ключи советским официальным лицам. Один из сотрудников полпредства, позже ставший эмигрантом, вспоминал: «Оно было наполнено редчайшей мебелью, которая могла бы стать украшением любого музея, ценными коврами, историческими гобеленами, выдающимися произведениями живописи. Все это перетаскивалось из одной комнаты в другую, в зависимости от настроения „товарищей“. Не имея ни малейшего понятия о ценности этих предметов, они обращались с сокровищами самым варварским образом, разбазаривая собственность русского народа. Каждый захватывал себе квартиру, которая ему понравилась, набивал ее мебелью, которую он силой отнимал у своих же коллег, хаотично смешивая при этом все стили и не обращая ни малейшего внимания на художественный вкус».

Сказанное можно списать на разоблачительный настрой и сарказм эмигранта, но и другие источники показывают, что ценность полученного «наследства» первые советские дипломаты осознали далеко не сразу. Не сразу научились они и разбираться в людях, которые валом повалили в полпредство и торгпредство (адрес до 1935 года: Линденштрассе, 20/25), рассчитывая поживиться легкими деньгами на коммерческих сделках и оказании различных услуг, в которых нуждались советские учреждения и их еще неопытные руководители.

Больным вопросом оставалось то, насколько можно прибегать к услугам местных коммунистов и сочувствующих, используя их в качестве младших посольских и консульских служащих, переводчиков, шоферов, прислуги, которые были жизненно необходимы для нормальной повседневной работы. С одной стороны, с ними было проще — вроде как свои, которым к тому же нужно помогать. С другой стороны, не будет ли недопустимой «эксплуатацией человека человеком» то, что немецкая коммунистка моет пол в кабинете советского полпреда, своего «товарища по классу». Как быть с теми коммунистами, которые искали работу в советских учреждениях в намерении укрыться от преследования властей на территории, защищенной дипломатическим иммунитетом? Как быть с «товарищами», оказавшимися откровенными проходимцами? Вопросы, вопросы и вопросы…

В решении всех этих вопросов важную роль играл долгожитель здания на Унтер-ден-Линден, 7 — полпред Николай Николаевич Крестинский, занимавший этот пост с октября 1921 до лета 1930 года, когда его назначили заместителем наркома по иностранным делам, отвечавшим за западное направление, на смену Литвинову. Крестинский пал жертвой сталинского террора и на долгие годы оказался в списке «запрещенных людей», но даже после юридической реабилитации в 1963 году в советское время его предпочитали не вспоминать. Поэтому нам снова не обойтись без биографической справки.

^{Николай Крестинский. 1929}

Николай Крестинский родился в 1883 году в Могилеве, в семье учителя. В 1907 году окончил юридический факультет Петербургского университета и стал помощником присяжного поверенного (т. е. адвоката), а вскоре и присяжным поверенным. Помощников адвокатов среди большевистских лидеров было немало — вспомним хотя бы Ленина, но вот до адвокатуры дорастал мало кто из них. Крестинский дорос, успешно сочетая легальную деятельность адвоката и журналиста с нелегальной (с 1903 года он был большевиком), пока в 1914 году, с началом Первой мировой войны, правительство не выслало его из столицы на Урал. В 1917 году он стал одним из лидеров уральских большевиков, обеспечив мирный переход власти в Екатеринбурге к Советам, был избран в ЦК, а в конце года переведен на работу в Народный комиссариат финансов. Несмотря на выступление против Брестского мира, Крестинский в 1918 году был назначен наркомом финансов, а в марте 1919 года стал одним из членов первого Политбюро и Оргбюро, а также секретарем ЦК. Во время внутрипартийной дискуссии о профсоюзах Крестинский поддержал платформу Троцкого против большинства членов Политбюро, за что в марте 1921 года лишился наркомовского портфеля и постов в высших партийных органах. Боевое революционное прошлое спасало его от преследований и опалы, хотя он только весной 1928 года заявил об окончательном разрыве с троцкистской оппозицией.

Герберт фон Дирксен, хорошо знавший Крестинского и по Берлину, и по Москве (Николай Николаевич оставался заместителем наркома по иностранным делам до марта 1937 года), вспоминал: «Крестинский принадлежал к старой гвардии. Этими большевиками, которые оставались в России и страдали от тюрем и ссылок в Сибирь, восхищались как солдатами с передовой… Несмотря на свои прогерманские настроения и честность натуры, Крестинский не был человеком, с которым легко было иметь дело. У него был скорее склад ума юриста, нежели политика. Со своей козлиной бородкой, выпуклыми стеклами очков и резким, пронзительным голосом он больше походил на провинциального адвоката, чем на государственного деятеля. Ему так никогда и не удалось избавиться от склонности к юридическому теоретизированию».

В международных переговорах по конкретным вопросам, особенно экономическим, Николай Николаевич действительно был крепким орешком, считая избыток революционной бдительности менее опасным, чем ее недостаток. Будучи человеком умным и образованным, он понимал, что ему, особенно в первые годы работы за границей, не хватало дипломатического опыта. Кроме того, советское полпредство и торгпредство в Берлине сразу же привлекли внимание большого количества прожектеров, биржевых спекулянтов и аферистов всех мастей и национальностей. Далеко не все советские чиновники могли быстро разобраться в ситуации и порой заключали сделки на невыгодных условиях, что вело к финансовым потерям. Некоторые и вовсе оказались нечисты на руку. Одним из них был Савелий Литвинов, родной брат замнаркома Максима Литвинова: этот предприимчивый деятель, служа в берлинском торгпредстве, выдавал иностранцам необеспеченные векселя на крупные суммы, затем скрылся и «всплыл» во Франции, оказавшись под судом по обвинению в мошенничестве. Советское правительство объявило Литвинова невозвращенцем, а процесс против него — антисоветской провокацией. Любопытно, что на судьбе его старшего брата это никак не сказалось.

В новом, официальном статусе, который был закреплен Рапалльским договором, полпредство торжественно открылось пышным приемом 26 июля 1922 года. Гостей принимал сам нарком Чичерин, что подчеркивало особую важность мероприятия. В полпредство явилось все руководство германского министерства иностранных дел, Брокдорф-Ранцау, профессор Хетч, а также дипломат граф Гарри Кесслер, знаток политики и искусства, хозяин модного салона, автор насыщенного уникальной информацией дневника и несомненный друг России и русских. «Залы, обставленные Николаем I, — записывал граф, слывший зорким наблюдателем и хорошим стилистом, — сияли для большевистского праздника ярким светом. По традиции Чичерин принимал своих гостей при входе в первый зал и обменивался с каждым несколькими словами. Со мной он поговорил о пацифизме… Флоринский[23] в роли молодого коммунистического атташе, в безупречном фраке и с советской звездой в петлице, в наилучшей дипломатической манере заботился о гостях. Большинство гостей было одето менее торжественно, от смокингов до уличных костюмов».

«Невзирая на блеск по-имперски украшенных зал, — подытожил свои впечатления Кесслер, — все в целом производило скорее впечатление политического клуба с легким налетом заговорщичества». От этой атмосферы, по мнению многих наблюдателей, советское полпредство так и не избавилось. И это не просто впечатление — в его стенах и особенно в стенах торгпредства трудились не только дипломаты, но и разведчики, всеми способами собиравшие информацию, контрразведчики, следившие за своими, эмиссары Коминтерна, готовившие мировую революцию и помогавшие местным коммунистам. Еще одна невозвращенка Тамара Солоневич, жена известного публициста Ивана Солоневича, бежавшего из СССР в 1934 году, утверждала, что в особом флигеле полпредства находились «касса Коминтерна и военного атташе, радиостанция, химическая и фотолаборатория, бюро по выдаче фальшивых паспортов, склад оружия и ядовитых веществ», гостиница для секретных агентов, «чья регистрация в городе была нежелательной», и даже… камера пыток. Нечто подобное германские службы безопасности, согласно их отчетам, обнаружили в здании советского посольства в Париже, которое они захватили в конце июня 1941 года, после нападения Третьего рейха на Советский Союз. Можно ли этому верить? Думаю, что с оговорками все-таки можно, ибо полпредства и торгпредства в те годы служили необходимым прикрытием не только для пропагандистской работы, но и для спецопераций НКВД. Впрочем, спецоперациями под дипломатической крышей не брезгует ни одна крупная разведка мира.

Но главным в работе дипломатов все-таки была легальная деятельность, а не «склады оружия» и не «камеры пыток». Учитывая положение Берлина как «ворот в Европу», полпредство становилось временным пристанищем для всех видных официальных лиц, выезжавших за границу. Привычными фигурами в его залах и кабинетах были Чичерин и Литвинов, Красин и Луначарский, Радек и Маяковский, чиновники и ученые, журналисты и режиссеры. Маргарете Бубер-Нейман, жена одного из лидеров компартии Германии, пострадавшая и от Гитлера, и от Сталина, иронически писала в послевоенных мемуарах о вояжерах из Советской России: «Первая остановка была в Берлине. Они объявились в советском полпредстве, получили там деньги и полезные советы. Им был задан вопрос: хотят ли они удовлетворить свою жажду знаний ознакомлением с успехами коммунистического и рабочего движения или же предпочтут понаблюдать, как разлагается западный капитализм». Нетрудно догадаться, что многие выбирали и то, и другое: первое по обязанности, второе из любопытства.

Не все красные дипломаты сразу поняли, какое значение имеют официальные приемы и другие мероприятия подобного рода. Зато Крестинский и его правая рука — советник Стефан Братман-Бродовский — в полной мере оценили их значение не только для установления контактов, но и для максимального улучшения имиджа своей страны, вызывавшей далеко не однозначную реакцию. Германские коммунисты, приходившие в полпредство в нарочито простых и затрапезных костюмах, могли сколько угодно кривиться, глядя на фраки и смокинги «товарищей» и на изысканные туалеты посольских дам, но во многом именно внешний декор помог пробить брешь в стене непризнания и ледяного презрения, которым окружали советских дипломатов европейские «коллеги», прежде всего английские и французские. Особенно сильное впечатление на буржуазную публику произвела жена Луначарского актриса Наталья Розенель: в красной Москве эта записная модница могла покрасоваться разве что на приемах в иностранных посольствах.

В полпредстве было необычно и интересно, здесь часто и вкусно угощали, а прислуга не требовала на чай. Сначала сюда приходили «поглазеть на большевиков», потом — пообщаться с умными и образованными людьми. Завсегдатаями на Унтер-ден-Линден, 7 стали Отто Хетч и экономист-марксист Юрген Кучински, театральный режиссер Эрвин Пискатор и дирижер Отто Клемперер. На приемах, помимо официальных лиц, которым полагалось присутствовать здесь по протоколу, можно было видеть уже находившегося в отставке генерала Зекта и художника-экспрессиониста Георга Гросса, Альберта Эйнштейна и Максимилиана Гардена, левых востоковеда Августа Виттфогеля и эстетика Георга (Дьердя) Лукача, правых писателя Эрнста Юнгера и юриста Карла Шмитта, наконец, национал-большевиков Эрнста Никиша и графа Ревентлова, в которых сочетались все крайности. Не бывали здесь только ярые нацисты, которых, впрочем, и не приглашали.

Мало где в Берлине можно было одновременно увидеть столь пестрое и в то же время неординарное общество. Британский посол лорд д’Абернон, считавшийся в 1920-е годы серым кардиналом прозападных кругов Веймарской Германии, как бы вскользь заметил в дневнике уже после того, как правительство Его Величества короля Георга V признало «безбожную власть»: «Я все еще придерживаюсь мнения, что длительное сотрудничество между немецкими правыми и русскими левыми немыслимо. Но я вынужден признать, что на днях в русском посольстве я был потрясен, когда обнаружил, сколько там было мужчин с военной выправкой и с железными крестами на груди, которые бодро воздавали должное советскому шампанскому».

При Крестинском в полпредстве часто бывали «несоветские» русские из числа то ли «недоуехавших», то ли «полувернувшихся». С советскими организациями в Берлине сотрудничали высланный из России лидер народных социалистов Алексей Пешехонов, позднее перебравшийся в Ригу на должность консультанта торгпредства, историки-меньшевики Давид Далин и Борис Николаевский, сохранявший советское гражданство до 1932 года. Для Крестинского многие из них были товарищами по революционной борьбе, хоть и из других фракций: он мог воспринимать их как противников, но не как абсолютных врагов.

Назначение Литвинова наркомом по иностранным делам летом 1930 года повлекло за собой другие перемещения в высших эшелонах Наркоминдела. Крестинский занял прежнюю должность Литвинова — заместителя наркома по Западу. По словам Дирксена, это «продолжало приветствуемую нами консолидацию рядов тех, кто питал искреннюю симпатию к Германии». В Берлине, в ноябре 1930 года, его сменил Лев Михайлович Хинчук[24], личность менее известная и яркая, но тоже заслуживающая внимания.

^{Лев Хинчук. 1920-е}

В 1930 году Хинчуку было уже 62 года, из которых он сорок отдал революционному движению и советской работе, включая 12 лет тюрем и ссылок «при царе». В отличие от Крестинского, Хинчук был меньшевиком, принятым в большевистскую партию только в 1920 году. В 1917 году он возглавлял Моссовет, в годы гражданской войны активно проводил продразверстку, потом работал в потребительской кооперации и был главой Центросоюза[25]. Полпредом в Германии он был назначен с должности заместителя наркома торговли. Иными словами, на смену Крестинскому прибыл человек менее влиятельный и «сановный» в большевистской иерархии, но не менее опытный и искушенный. Учившийся в Швейцарии, Хинчук бывал в Германии еще в молодые годы и с равной легкостью находил общий язык с генералами и коммунистами, промышленниками и профсоюзными лидерами. Его назначение показывало, что в отношениях между нашими странами экономика и торговля будут значить не меньше, чем политика. Что же касается дипломатического блеска, то госпожа Хинчук успешно соперничала с женой французского посла Андрэ Франсуа-Понсэ за право называться первой дамой дипкорпуса.

Почти за год до посла, в январе 1930 года, в Берлин прибыл новый советский торгпред, сорокасемилетний Исидор Любимов. Двадцать восьмого января он сделал заявление для печати, многозначительно подчеркнув: «Германия занимает первое место в советском импорте. Это значение Германии объясняется тем, что она сравнительно хорошо знает СССР и сумела проявить надлежащую заинтересованность для завязывания и укрепления связи с нашими внешнеторговыми органами и накопила достаточный опыт в совместной работе. Это объясняется также и дружественными отношениями, существующими между Советским Союзом и Германией, которая одной из первых стран завязала с нами широкие хозяйственные отношения… Мы принимаем все меры к размещению возможно значительного количества наших заказов в Германии. Наряду с перспективами развития советско-германского товарооборота пятилетний план открывает более широкие возможности в области применения германской техники в самых разнообразных областях нашего хозяйства». Отмечу, что назначенный торгпредом в Берлине с должности председателя Центросоюза, Любимов стал по совместительству заместителем наркома внешней торговли, что подчеркивало важность порученной ему миссии.

В заявлении не обошлось и без традиционных для советской дипломатии жалоб на «затруднения по линии таможенной политики и различных законодательных и административных мероприятий». Причем «затруднения» относились не только к внешней торговле в целом, но и непосредственно к работе берлинского торгпредства. Еще в мае 1924 года двусторонние отношения существенно осложнились налетом столичной полиции на помещение торгпредства, сотрудники которого были обвинены в противозаконной деятельности. Уже к 29 июля полпредство и МИД урегулировали конфликт, причем немцам пришлось уступить: правительство объявило налет «самовольным выступлением германской полиции» и заявило о готовности возместить ущерб.

Тем не менее проблема оставалась, прежде всего с местными кадрами, набиравшимися из числа коммунистов и сочувствующих. Германская сторона не уставала напоминать об обмене нотами, которым сопровождалось подписание торгового договора 12 октября 1925 года. В них СССР и Германия заявили, что торгпредства «особенно обязаны воздерживаться от любой агитации и пропаганды, направленной против правительства или государственного строя другой договаривающейся стороны». «Буржуи» знали цену обещаниям большевиков, которые те соблюдали, лишь пока им это было выгодно. Несмотря на заявление Любимова, берлинское торгпредство занималось не только торговлей. Немцы протестовали, и 16 апреля 1930 года Крестинский вручил министру иностранных дел Юлиусу Курциусу памятную записку о том, что «торговое представительство не обязано следить за политической деятельностью его служащих — немецких граждан в неслужебное время и вне служебных помещений, не говоря уже о контролировании такой деятельности, тем более что попытка такого контроля со стороны торгового представительства означала бы злоупотребление служебной властью». Ответ германского МИД, полученный поверенным в делах Братманом-Бродовским 15 августа 1930 года, показывал, что на Вильгельмштрассе все понимали, но мириться со сложившимся положением не хотели.

В бытность Льва Хинчука хозяином дворца на Унтер-ден-Линден, 7 в отношениях между нашими странами произошло немало важных событий. В самом начале 1931 года он получил указание срочно организовать приезд в СССР группы первых лиц германской промышленности, которым сулили большие заказы с расчетом на несколько лет. Шестнадцатого января в полпредстве состоялся парадный обед для представителей деловой элиты, которых Москва хотела видеть своими гостями (список был уже передан германскому правительству). Поначалу немцы энтузиазма не проявили, видимо отдавая себе отчет в «пиаровском» характере акции, но советские дипломаты настойчиво говорили о значении «личных контактов» и «непосредственного знакомства с положением дел». И добились своего: представительная группа немецких промышленников прибыла в Москву 28 февраля и провела в нашей стране 9 дней. «Подготовка плана такой поездки, которой советское правительство придавало огромное значение, — писал Дирксен, — была проведена с крайней тщательностью и эффективностью. Советские инициативы ожидал полный успех, поскольку все важнейшие германские фирмы приняли приглашения».

^{Григорий Орджоникидзе. 1930-е}

Основные переговоры вел Григорий Орджоникидзе — председатель ВСНХ, выступавшего в роли главного и, как он выразился, «высококонцентрированного» заказчика. После обмена приветствиями он перешел к делу, сказав: «Многое в наших отношениях я считаю неудовлетворительным и требующим существенных изменений и улучшений». Деловое обсуждение спорных вопросов было закреплено обменом официальными письмами между Орджоникидзе и главой делегации Петером Клекнером, влиятельным промышленником из Рура. Гостям были показаны лучшие заводы Москвы и Ленинграда, которые произвели на них хорошее впечатление. Помимо встреч с Литвиновым и Крестинским, делегация в полном составе присутствовала на открытии VI съезда Советов. Выступая на нем с отчетным докладом, председатель Совнаркома Вячеслав Молотов высоко оценил существующие отношения с Германией. Девятнадцатого марта в Берлине Хинчук дал ужин для участников поездки, которые дружно благодарили не только за гостеприимство, но и за серьезный подход к делу. Главным итогом стало подписание двустороннего экономического соглашения 14 апреля того же года.

В это время подошел к концу пятилетний срок действия Берлинского договора 1926 года. Двадцать третьего марта Дирксен сообщил Литвинову, что немцы готовы продлить его без изменений и без указания срока. Через два дня нарком известил посла о согласии Москвы. Двадцать четвертого июня Крестинский и Дирксен подписали соответствующий протокол, причем на завтраке после официальной церемонии присутствовал Молотов, крайне редко общавшийся с иностранцами. Канцлер Генрих Брюнинг, лидер католической Партии центра, нехотя дал согласие на продление договора, а в последнюю минуту попытался утаить совершившееся от германской прессы, дабы не испортить впечатление о своем правительстве в Париже и в Лондоне. Сообщение, конечно, немедленно пошло в печать, но «мы спровоцировали, — с горечью вспоминал Дирксен, — вспышку глубокого недоверия и раздражения со стороны советских властей, которые, конечно же, перехватили наш телефонный разговор[26], и таким образом благотворный эффект самого факта пролонгации договора был сведен к нулю, а у договора оказалась плохая судьба. В результате потрясений и невероятной путаницы внутри Германии ратификация протокола тянулась почти два года. Он так и не был ратифицирован до тех пор, пока нацисты не пришли к власти». Невероятно, но факт: Гитлер уже 13 апреля 1933 года, через два с половиной месяца после назначения канцлером, сделал то, чего не удосуживались сделать Брюнинг и его преемники. ЦИК СССР терпеливо ждал, пока другая сторона сделает первый шаг, и ратифицировал протокол 4 мая того же года.

Когда речь заходила о сложных экономических вопросах, Москва бросала в бой первого заместителя председателя ВСНХ, а с 1932 года заместителя наркома тяжелой промышленности Георгия (Юрия) Леонидовича Пятакова, на обоих постах бывшего правой рукой Орджоникидзе. Имя Пятакова, павшего жертвой сталинского террора, вплоть до перестройки оставалось вычеркнутым из истории (реабилитирован только в 1988 году), поэтому он заслуживает особого рассказа.

^{Георгий Пятаков}

Сын управляющего сахарным заводом, Пятаков приобщился к революционному движению в 1905 году, когда ему было всего 15 лет. Сначала он был анархистом, а в двадцать лет стал большевиком и в том же году вылетел с экономического факультета Петербургского университета. В эмиграции сблизился с Лениным, в 1917 году работал на Украине, после революции возглавлял Государственный банк, но был снят с должности как противник Брестского мира. Пятакова снова отправляют на Украину, где он в возрасте 28 лет возглавил Временное рабоче-крестьянское правительство. В знаменитом «Письме к съезду» — политическом завещании, продиктованном Лениным в самом конце 1922 года и адресованном XII съезду партии, — Пятаков назван в числе шести виднейших большевиков наряду с Троцким, Сталиным, Каменевым, Зиновьевым и Бухариным. Досталось от вождя всем, в том числе и Пятакову: «…человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе».

В борьбе большинства Политбюро против Троцкого Георгий Леонидович принял сторону последнего, за что в 1927 году был выведен из ЦК и отправлен торгпредом во Францию, а затем на короткое время даже исключен из партии. Пятаков покаялся одним из первых среди троцкистов и уже в 1928 году был возвращен на службу в Государственный банк, который возглавлял с весны 1929 по осень 1930 года, а на XVI съезде ВКП(б) был снова избран членом ЦК. Именно Пятаков в апреле 1931 года подписал экономическое соглашение с Германией.

Десятого августа 1931 года член Политбюро Лазарь Каганович, заместитель Сталина в партийном руководстве, писал находившемуся в отпуске вождю: «В связи с кризисом в Германии учетная ставка Рейхсбанка (по кредитам, взятым для оплаты германских заказов. — В. М.) все время колеблется в сторону увеличения, в настоящее время она достигла 17 %. Для противодействия дальнейшему повышению учетной ставки решили: а) командировать Пятакова для переговоров с промышленниками о восстановлении твердой максимальной учетной ставки; б) предложить Пятакову, Любимову и Хинчуку выяснить обстановку в Германии на предмет постановки этого вопроса перед германским правительством». «Выяснилось, что эта скачущая ставка процентная, — пояснял Каганович днем позже, — захватывает не только те заказы, которые мы сейчас даем, но и большое количество прежних заказов. Пятаков не выезжает, пока не получим Ваш ответ».

Четырнадцатого августа Сталин ответил четко и решительно: «В отношении немецких фирм надо действовать смелее, вплоть до немедленного отказа от заказов. Без отказа от части заказов ничего не добьемся, обдерут нас как липку». Даже не выезжая в Берлин, Пятаков сделал немцам такое внушение, что они в течение недели скинули ставку до 10 % и заговорили о новом кредите. Пятнадцатого августа германскому правительству была вручена пространная записка по этому вопросу. Двадцатого августа Каганович бодро рапортовал генеральному секретарю, пояснив: «Как говорит Пятаков, они очень нуждаются в наших заказах».

^{Сталин в кремлевском кабинете}

Тринадцатого декабря 1931 года Сталин принял немецкого писателя Эмиля Людвига, «охотника за знаменитостями», придерживавшегося левой, но не коммунистической ориентации. Людвиг собирался писать биографию Сталина, поэтому большая часть беседы к нашей теме не относится, но несколько фраз из нее привести следует. Гость осторожно поинтересовался отношением хозяина к Польше в связи со слухами о том, что Советский Союз намерен заключить с ней некий пакт. Сталин ответил: «Что является с точки зрения немцев наиболее опасным из того, что может произойти? Изменение отношений к немцам, их ухудшение? Но для этого нет никаких оснований. Мы, точно так же, как и поляки, должны заявить в пакте, что не будем применять насилия, нападения для того, чтобы изменить границы Польши, СССР или нарушить их независимость. Без подобного пункта нельзя заключать пакт… Мы никогда не были гарантами Польши и никогда ими не станем, так же как Польша не была и не будет гарантом наших границ. Наши дружественные отношения к Германии остаются такими же, какими были до сих пор. Таково мое твердое убеждение. Таким образом, опасения, о которых Вы говорите, совершенно необоснованны. Опасения эти возникли на основании слухов, которые распространялись некоторыми поляками и французами». Аналогичное заявление Литвинов сделал в Берлине еще 28 августа, но слова Сталина, конечно, прозвучали более весомо.

Шестнадцатого апреля 1932 года Рапалльскому договору исполнилось 10 лет. Возник вопрос, как отмечать эту дату. В Москве Крестинский устроил обед для немецких дипломатов. Канцлер Брюнинг, находившийся в Женеве на конференции по разоружению во главе германской делегации, пригласил Литвинова на завтрак, но отказался от обмена речами или письменными приветствиями, «поскольку боялся, — по ехидному замечанию Дирксена, — что это могло произвести неблагоприятное впечатление на представителей западного мира. Брюнинг и Литвинов подняли бокалы и выпили за здоровье друг друга. На этом официальная часть закончилась». «Молчаливый завтрак» осторожного канцлера был раскритикован немецкой печатью, тем более что Литвинов в тот же день сделал пространное заявление для прессы. Максим Максимович не был «человеком Рапалло», но не мог поступить по-другому. Его слова стали последней значимой декларацией уходящей эпохи:

«Международное значение договора не исчерпывается отношениями между его участниками и сохраняется полностью до настоящего времени… Этот шаг был действительно новым словом в истории международных отношений, и поэтому смысл его не всеми был правильно понят. Договор, например, был лишен всякого острия, направленного против каких-либо других государств. Это было первое крупное политическое соглашение, обеспечивающее интересы его участников и не задевавшее интересы других государств…

Не обремененные никакими старыми претензиями, отношения между обоими государствами получили устойчивость и нормальное развитие. Договор разрубил гордиев узел прошлого полным аннулированием этих претензий. Насколько это было разумно, можно убедиться из того факта, что аналогичные претензии других государств к Советскому Союзу за 10 лет не были реализованы, и эти государства не извлекли никакой пользы от формального поддерживания претензий, а только лишились тех преимуществ и выгод, которые вытекали бы для них из своевременной полной нормализации отношений с Советским Союзом…

Рапалльский договор знаменателен еще и тем, что он был заключен в момент, когда особенно сильны были сомнения в возможности установления нормальных отношений и мирного сотрудничества между советским и капиталистическими государствами. Прошедшие 10 лет должны были полностью рассеять эти сомнения. Мне кажется, что Германия сейчас не могла бы желать ничего лучшего, чем если бы она могла констатировать, что с капиталистическими государствами у нее было так же мало недоразумений и взаимных претензий, как с Советским государством…

Советско-германские отношения, основанные на Рапалльском договоре, являются до сих пор одним из устоев европейского мира. Этих устоев было бы больше и мир был бы прочнее, если бы между всеми государствами существовали такие же отношения… Вот почему я считаю, что Рапалльский договор имеет значение не только двустороннего документа, но и международного акта, который должен служить уроком и образцом, достойным подражания».

К лету 1932 года положение с германскими кредитами и заказами снова потребовало вмешательства, хотя 3 мая Рейхсбанк и торгпредство подписали очередное платежное соглашение. На сей раз дело было не только в экономике, но и в политике: на посту канцлера Брюнинга сменил консервативный политик Франц фон Папен, землевладелец и обаятельный космополит, которому благоволил 85-летний президент Гинденбург. Кабинет Папена, который за обилие титулованных аристократов сразу же окрестили «кабинетом баронов», занял франкофильскую и антисоветскую позицию. «Судя по составу, новое правительство ярко враждебное нам, — писал Каганович Сталину 2 июня 1932 года, — необходимо быть сейчас особенно начеку».

^{Франц фон Папен и военный министр Курт фон Шлейхер}

Первого июня Политбюро решило командировать Пятакова в Берлин добиваться улучшения условий кредитного соглашения, имея в запасе набор возможных уступок. «Лучше, чтобы Пятаков сам прощупал обстановку, тем более сейчас, когда политическая обстановка осложнилась для нас», — суммировал Каганович. Пятого июня Сталин назвал командировку правильной мерой и высказался о «кабинете баронов»: «Наши газеты взяли неправильный тон в отношении нового германского правительства. Они ругают и поносят последнее. Это — фальшивая позиция, рассчитанная на „революционность“, а на деле выгодная для тех, кто добивается разрыва СССР с Германией. Эту ошибку надо исправить». Большевистский вождь продолжал надеяться, что не все потеряно и что на смену Папену может прийти правительство, которое возьмет более традиционный курс в отношениях с Москвой.

Девятого июня Каганович передал Сталину содержание первых телеграмм Пятакова с Унтер-ден-Линден, 7, где тот привычно разместился: «Немцы на некоторые уступки пошли, но не настолько, насколько нам хотелось. Однако, учитывая обстановку, нам, видимо, необходимо пойти на эти условия… Судя по всем сообщениям, не так уж легко Германию толкнуть против нас, уж больно много у них противоречий. Сегодня было сообщение, что даже такой национал-социалист, как Ревентлов, выступил с докладом, с заявлением, что „Германия не даст себя вовлечь в выступление против СССР“». Отношения нацистов с советскими представителями в Германии, по понятным причинам, были недружественными, но обе стороны нуждались в информации друг о друге. Поэтому публицист и депутат рейхстага граф Ревентлов, эволюционировавший от радикального национализма в сторону национал-социализма, был частым гостем в полпредстве.

Пятнадцатого июня соглашение об условиях кредитов и платежей, дополнявшее апрельское соглашение 1931 года, было подписано. Миссия Пятакова закончилась удачно, несколько разрядив обстановку. Двадцать пятого июня Хинчук успокаивающе писал из Берлина: «Правительство Папена до сих пор не предприняло никаких шагов и не делало никаких официальных заявлений, свидетельствующих о том, что оно занимает по отношению к СССР более враждебную позицию, чем правительство Брюнинга». Куда больше полпреда беспокоило усиление национал-социалистов, но отношение Москвы к ним — отдельная тема.

Символическим финалом «эры Рапалло» стал грандиозный прием в советском полпредстве по случаю пятнадцатой годовщины Октябрьской революции. Несмотря на внешнюю помпезность и обилие важных гостей, включая самого канцлера и членов его кабинета, присутствующих не покидало ощущение «последнего парада». «Машины, подъезжавшие к посольству, выстроились в длинный ряд, хвост которого достигал Бранденбургских ворот, — гласит официальная история. — На следующий день берлинские газеты описывали не только тост посла, но и громадный самовар в главном зале, обилие диковинных редких сортов рыбы и икры на приеме, утверждали, что в посольстве побывало свыше тысячи гостей».

Публика была многочисленной и пестрой. Папен и министр иностранных дел Константин фон Нейрат соседствовали с национал-революционным писателем Эрнстом Юнгером, прожившим более ста лет и популярным в нашей стране, генерал Хаммерштейн с праворадикальным публицистом Эрнстом фон Заломоном, причастным к убийству Ратенау в 1922 году и посаженным за это в тюрьму, чопорные немецкие дипломаты с бойкими американскими журналистами, присутствие которых было предметом особой гордости Хинчука, поскольку Соединенные Штаты еще официально не признали СССР. Заломон, посещавший полпредство и при нацистах, в мемуарах красочно и с юмором описал этот банкет, поэтому воспользуемся его свидетельством:

«Вокруг длинного стола в большом зале советского посольства, под насмешливым взглядом Ленина, толкались сотни гостей из числа блестящих представителей светского общества, иностранные дипломаты всех сортов и всех стран, деловые люди, заинтересованные в торговле с Советским Союзом, профессора всех факультетов, за исключением теологического, половина немецкого генералитета. Тесно прижатые друг к другу, они толпились вокруг стола, стараясь с помощью локтей и через головы стоящих впереди добраться до икры, которая была сервирована на льду, до длинных плоских блюд с заливной форелью, до копченой осетрины, до разнообразнейших бутербродов, а также до графинов с водкой и бутылок с красным крымским вином, в то время как вдоль стен рядами стояли офицеры Красной армии в чрезвычайно скромных темно-серых мундирах с простыми красными галунами и терпеливо, без всякого выражения созерцали суету. Я присоединился к Эрнсту Юнгеру, который был здесь впервые. Он долго и задумчиво рассматривал пеструю толпу, а затем произнес на своем медлительном нижнесаксонском диалекте: „Нет, в самом деле это же сборище лемуров! Куда ни глянь, везде рожи недочеловеков, особенно вон тот верзила с цепью на шее!“ „Тсс! — сказал я. — Это же Заам, берлинский обер-бургомистр!“»

Это, так сказать, взгляд справа. А вот взгляд слева, принадлежащий венгру Александру (Шандору) Радо, советскому разведчику (швейцарский резидент «Красной капеллы» под псевдонимом Дора), коммунисту и географу: он придумал немецкую аббревиатуру для СССР — UdSSR, в 1928 году составил первый путеводитель «нового типа» по нашей стране и написал статью о еще не запрещенной геополитике для первого издания Большой советской энциклопедии. «В 1932 году, — вспоминал он, — мы в последний раз перед фашистским затмением праздновали в Берлине 7 ноября. Празднование состоялось в советском посольстве. Лене (жена Радо. — В. М.) пришла раньше меня. Крестинский[27], который принимал гостей в вестибюле, прошептал мне на ухо: „Вы только посмотрите, в каком обществе развлекается ваша жена“. Я вошел в первый зал и застыл как вкопанный: Лене оживленно болтала с берлинским обер-бургомистром Заамом, рейхсканцлером фон Папеном и рейхсверминистром фон Шлейхером. Я едва дождался момента, чтобы спросить ее, что это значит. Загадка разрешалась очень просто: при входе в зал она перво-наперво заметила Заама, неуклюжего великана, чей портрет изо дня в день появлялся в „Вохеншау“ (хроника „Еженедельное обозрение“. — В. М.). Поэтому он показался Лене знакомым, и она ему приветливо кивнула. В ответ обер-бургомистр рьяно пустился в беседу со своей „почитательницей“, а потом к ним присоединились Папен и Шлейхер. Это был наш последний выход в берлинское общество перед приходом Гитлера к власти».

Так на Унтер-ден-Линден, 7 закончилась «эра Рапалло». Девятнадцатого ноября Хинчук и торгпред Израиль Вейцер (бывший, как и его предшественник Любимов, одновременно заместителем наркома внешней торговли) посетили Нейрата, заявив, что «ведущиеся сейчас переговоры оказались совершенно безрезультатными и не только не улучшили, но даже ухудшили условия нашей хозяйственной работы в Германии». Информация полпреда о следующей встрече с министром 24 ноября была столь же безрадостной: трезво оценивая глубину постигшего страну внутриполитического кризиса, Хинчук прямо писал, что «сейчас в Германии фактически нет правительства». Напоминания советских дипломатов о том, что протокол о продлении Берлинского договора до сих пор не ратифицирован, остались без внимания.

Назначение канцлером генерала Шлейхера ничего не изменило. Девятнадцатого декабря Литвинов встретился с ним и с Нейратом, вновь затронув все те же вопросы. Двадцать первого декабря Хинчук вручил главе правительства меморандум о состоянии торговли между нашими странами. Но Шлейхеру было явно не до того — надо было что-то делать с рвавшимися к власти нацистами. Тридцатого января 1933 года президент Гинденбург назначил сорокатрехлетнего Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Веймарская эпоха ушла в прошлое.

В заключение несколько слов о судьбе здания на Унтер-ден-Линден, 7. После нападения Третьего рейха на Советский Союз его, несмотря на протесты немецких же дипломатов, заняло министерство по делам восточных территорий Альфреда Розенберга, давая понять, что обратного пути нет. В конце войны здание было уничтожено бомбежками. В 1949 году на том же месте началось строительство нового советского посольства совсем в ином стиле, получившего в обиходе красноречивое название «Берлинский кремль».